Дональд Каган

Пелопоннесская война

Переводчики Никита Белобородов, Максим Коробов

Научный редактор Святослав Смирнов, канд. ист. наук

Редактор Арсений Захаров

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Е. Барановская, Е. Рудницкая

Художественное оформление Д. Изотов

Компьютерная верстка А. Ларионов

Арт-директор Ю. Буга

Иллюстрация на обложке Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

This edition published by arrangement with Viking, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Donald Kagan, 2003

All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

СПИСОК КАРТ

Греция и западная часть Малой Азии

1. Спарта и Пелопоннес

2. Афины и их заморские владения (ок. 450 г. до н. э.)

3. Эгейское море

4. Аттика, Мегары, Беотия

5. Южная Италия и Сицилия

6. Самос и Милет

7. Эпидамн и Керкира

8. Битва при Сиботских островах

9. Халкидика и Фракия

10. Пелопоннес, Пилос, Сфактерия, Киферы

11. Северо-западная Греция

12. Коринфский залив

13. Сицилия и Южная Италия

14. Центральная Греция

15. Пилос и Сфактерия

16. Амфиполь и окрестности

17. Подступы к Аргосу, 418 г.

18. Аргивская равнина, 418 г.

19. Битва при Мантинее

20. Сицилия и Южная Италия

21. Битва на реке Анап

22. Осада Сиракуз

23. Эгеида и Малая Азия

24. Проливы

25. Битва при Кизике

26. Босфор и Мраморное море

27. Аргинусы

28. Битва при Аргинусах

29. Сражение при Эгоспотамах

БЛАГОДАРНОСТИ

Меня вдохновил на эту книгу старый друг и бывший ученик Джона Хейл из Университета Луисвилля. Во время долгого перелета он убедил меня в том, что кто-то должен написать историю Пелопоннесской войны в одном томе для непрофессионального читателя и что я могу стать ее автором. Я получил огромное удовольствие от написания этой книги и благодарю его за то, что он прочитал рукопись, за его талант, энтузиазм и дружбу. Я также благодарен моему редактору Рику Коту за необычайно внимательную редактуру, которая значительно улучшила книгу, и за многочисленные дружеские беседы. Благодарю своих сыновей Фреда и Боба, историков, которые многому научили меня. Наконец, я благодарю свою жену Мирну за то, что она вырастила таких мальчиков и не давала их отцу унывать.

ВВЕДЕНИЕ

На протяжении почти трех десятилетий в конце V в. до н. э. Афинская держава сражалась с Пелопоннесским союзом – это была страшная война, навсегда изменившая греческий мир и греческую цивилизацию. Всего за полвека до ее начала объединенные силы греков под предводительством Спарты и Афин отразили нападение могущественной Персидской империи и отстояли свою независимость, выдворив армию и флот персов с территории Европы и освободив греческие города на берегах Малой Азии от персидского господства.

С этой потрясающей победы в Греции началась славная эпоха роста, процветания и благополучия. Особенно расцвели Афины: население увеличилось, и афиняне построили державу, принесшую им богатство и почет. Молодая афинская демократия заматерела: участие в политической жизни, политические возможности и власть стали доступны даже низшим слоям граждан, и все новшества, введенные в Афинах, пустили корни в других греческих городах. Это также была пора невероятных культурных достижений, по своей оригинальности и насыщенности, вероятно, не имеющая аналогов в истории. Поэты-драматурги, такие как Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан, подняли трагедию и комедию на непревзойденный уровень. Архитекторы и скульпторы, создавшие Парфенон и другие строения на Афинском акрополе, в Олимпии и по всему греческому миру, заметно повлияли на развитие западного искусства и продолжают это делать по сей день. Философы, например Анаксагор и Демокрит, вооружившись лишь человеческим разумом, старались понять, как устроен физический мир, а такие первопроходцы моральной и политической философии, как Протагор и Сократ, делали то же самое в сфере человеческого бытия. Гиппократ и его школа добились огромных успехов в медицине, а Геродот изобрел историографию в том виде, в каком мы понимаем ее сегодня.

Пелопоннесская война не просто ознаменовала конец этого удивительного исторического периода – сами ее участники воспринимали ее как критическую поворотную точку. Великий историк Фукидид сообщает, что приступил к написанию своего труда, как только началась война:

предвидя, что война эта будет важной и наиболее достопримечательной из всех, бывших дотоле. А рассудил он так, потому что обе стороны взялись за оружие, будучи в расцвете сил и в полной боевой готовности; и кроме того, он видел, что и остальные эллинские города либо уже примкнули к одной из сторон сразу после начала войны, либо намеревались сделать это при первой возможности. И в самом деле война эта стала величайшим потрясением для эллинов и части варваров, и, можно сказать, для большей части человечества[1] (Фукидид, История I.1.1–2).

Греками V в. до н. э. Пелопоннесская война небезосновательно расценивалась как мировая война, ставшая причиной бесчисленных человеческих жертв и разрушений, усугубившая междоусобную и классовую вражду, разломившая греческие полисы изнутри и дестабилизировавшая их отношения друг с другом, что в конечном счете ослабило их способность противостоять внешним угрозам. Война также обратила вспять процесс роста демократии. Пока Афины были сильны и успешны, их демократические установления привлекали другие полисы, однако поражение Афин решительным образом повлияло на политическое развитие Греции, направив ее по пути олигархии.

Кроме того, Пелопоннесская война отметилась беспрецедентной жестокостью, выйдя за рамки и без того суровых правил, до той поры определявших греческое военное дело, и преступив тонкую грань, отделяющую цивилизацию от варварства. В ходе затянувшихся боевых действий росли злость, отчаяние и жажда мести; это множило зверства, выражавшиеся в том, что взятых в плен противников калечили и убивали, бросали в ямы умирать от жажды, голода и холода, скидывали в море, чтобы те утонули. Банды мародеров убивали невинных детей. Уничтожались целые города, мужчин убивали, а женщин и детей продавали в рабство. На острове Керкира, ныне известном как Корфу, группировка, победившая во внутриполисном конфликте, вызванном более масштабной внешней войной, резала своих сограждан целую неделю: «Отец убивал сына, молящих о защите силой отрывали от алтарей и убивали тут же» (Фукидид, История III.81.5).

Распространение насилия привело к краху обычаев, институтов, верований и ограничений, имеющих основополагающее значение для цивилизованной жизни. Слова изменили свой смысл, отражая воинственный контекст: «Безрассудная отвага, например, считалась храбростью, готовой на жертвы ради друзей, благоразумная осмотрительность – замаскированной трусостью, умеренность – личиной малодушия». Религия перестала быть сдерживающим фактором, «и те, кто совершал под прикрытием громких фраз какие-либо бесчестные деяния, слыли даже более доблестными». Исчезли истина и честь, и «повсюду противостояли друг другу охваченные подозрительностью враждующие партии» (Фукидид, История III.82.4, 8; III.83.1). Таков был военный конфликт, вдохновивший Фукидида на едкое замечание о характере войны: «…война, учитель насилия, лишив людей привычного жизненного уклада, соответственным образом настраивает помыслы и устремления большинства людей и в повседневной жизни» (III.82.2).

Хотя Пелопоннесская война закончилась уже более 2400 лет назад, она из века в век продолжает поражать читателей. Писатели ссылались на нее для освещения Первой мировой – чаще всего для объяснения причин войны. Но самое значительное влияние в качестве аналитического подспорья пример Пелопоннесской войны оказывал, пожалуй, во второй половине ХХ в., в годы холодной войны, похожим образом расколовшей мир на два силовых блока, каждый из которых был ведом могущественной страной-лидером. Генералы, дипломаты, чиновники и исследователи совпадали в сравнении условий, приведших к войне в Греции, с враждой между НАТО и Организацией Варшавского договора.

Однако нелегко осмыслить подлинный ход и глубинное значение событий, имевших место два с половиной тысячелетия назад. Бесспорно, важнейший источник наших знаний здесь – история, написанная современником и участником войны Фукидидом. Его работой по праву восхищаются как шедевром историографии, ее приветствуют за содержащуюся в ней мудрость в отношении войны, межгосударственных отношений и психологии масс. Она также признается краеугольным камнем исторического метода и политической философии. Тем не менее этот труд не вполне удовлетворяет нас в качестве хроники военных действий и всего того, чему война может нас научить. Наиболее очевидный его недостаток – это незавершенность, ведь он обрывается на полуслове за семь лет до окончания войны. Говоря о заключительном этапе конфликта, мы вынуждены полагаться на авторов, обладавших гораздо меньшим талантом и скудными или косвенными знаниями о событиях. В конце концов необходим современный подход к доступному объему данных, чтобы разобраться в обстоятельствах завершения войны.

Но даже период, рассмотренный Фукидидом, нуждается в дополнительном освещении, если современный читатель хочет достичь наиболее полного понимания во всей его военной, политической и социальной многогранности. Работы других античных авторов и записи современников, найденные и изученные за последние два века, отчасти заполнили пробелы, а некоторые из них породили вопросы к той версии истории, что рассказана Фукидидом. Наконец, всякая надлежащим образом написанная история Пелопоннесской войны требует критического взгляда и на труд Фукидида. Он обладал незаурядным и оригинальным умом и, как никто другой из античных историков, высоко ценил точность и объективность. Однако мы не должны забывать, что он также был человеком со свойственными ему эмоциями и слабостями. В оригинале на греческом языке его стиль часто весьма труден для восприятия, что неизбежно превращает любой перевод в интерпретацию. К тому же сам факт того, что он был участником событий, влиял на его суждения, и каждое из таких влияний необходимо тщательно взвешивать. Простое же принятие на веру его взгляда ограничивало бы нас так же, как если бы мы без вопросов принимали рассказы Уинстона Черчилля и его видение двух мировых войн, в которых он играл столь значимую роль.

В этой книге я предпринимаю попытку написать новую историю Пелопоннесской войны, призванную ответить на нужды читателей XXI века. Она основана на моем исследовании, представленном в четырех книгах об этой войне, нацеленных в основном на академическую аудиторию{1}. Здесь же моя цель – доступный рассказ, вмещенный в рамки одной книги для массового читателя, который читал бы ее для собственного удовольствия и для того, чтобы набраться мудрости, которую столь многие искали, изучая эту войну. Я избегал сравнения событий Пелопоннесской войны с таковыми в более поздней истории, хотя немало параллелей приходит на ум, – и надеюсь, что повествование позволит читателям сделать их собственные выводы.

Я берусь за этот труд после стольких лет, поскольку как никогда уверен, что Пелопоннесская война – сильная история, которая может быть прочитана как необычайная человеческая трагедия, рассказывающая о взлете и падении великой империи, о столкновении двух различных обществ и образов жизни, о расчете и случае в делах людей, а также о роли, которую как блестяще одаренные люди, так и народные массы играют в определении хода событий, несмотря на свою зависимость от препятствий, которые ставят перед ними природа и судьба и которые они сами ставят друг перед другом. Кроме того, я надеюсь продемонстрировать, что изучение Пелопоннесской войны является источником глубокого знания о поведении людей под тяжким гнетом войны, чумы и междоусобиц, знания о возможностях власти и неизбежных границах, в которых она действует.

ЧАСТЬ I

НА ПУТИ К ВОЙНЕ

Великая Пелопоннесская война, развязанная, как тогда заявлялось, с целью принести грекам свободу, началась не с формального объявления войны и не с гордого и открытого вторжения на исконные земли державных Афин, а с тайного и вероломного набега мощного полиса на более скромного соседа в мирное время. То был не блистательный парад могущественного войска Пелопоннесского союза во главе с величественной фалангой спартанцев в сверкающих под аттическим солнцем ярко-красных плащах: несколько сотен фиванцев под покровом ночи внезапно напали на крохотный городок Платеи, проникнув внутрь с помощью предателей. Начало войны показало, какой она будет: совершенно непохожей на традиционное военное дело греков, основанное на действиях граждан-воинов, сражавшихся как гоплиты – тяжеловооруженные пехотинцы, образовывавшие тесные построения, именуемые фалангами, – в соответствии с устоявшимися и хорошо понятными правилами, по которым греки воевали на протяжении более чем двух с половиной столетий. Единственным честным видом сражения, как считалось тогда, была дневная битва на открытом пространстве – фаланга против фаланги. Более храброе и сильное войско естественным образом одерживало победу, устанавливало на ее месте трофей, завладевало спорной территорией, а затем, как и поверженный противник, отправлялось домой. Таким образом, исход войны, как правило, решался в одном сражении за один день.

События, приведшие к конфликту на этот раз, произошли в удаленных регионах, вдали от центров греческой цивилизации, и представляли собой, как могли бы сказать спартанцы или афиняне, «ссору в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем»{2}. Лишь немногие греки, читавшие Фукидида, имели представление о том, где вообще находился город, с которого начались неприятности, и кто там жил; никто не мог предвидеть, что локальная стычка в этой отдаленной области на задворках эллинского мира приведет к чудовищной и разрушительной Пелопоннесской войне{3}.

ГЛАВА 1

ВЕЛИКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ

(479–439 ГГ. ДО Н.Э.)

Мир греков простирался от разрозненных городов на южном побережье Испании – самый запад Средиземноморья – до восточного побережья Черного моря на востоке. Плотная группа греческих городов господствовала на юге Апеннинского полуострова и в большей части прибрежных областей Сицилии, однако центром греческого мира было Эгейское море. Большинство греческих городов, включая наиболее значимые, располагались на юге Балкан, где теперь находится современная Греция, на восточном побережье Эгейского моря, в Анатолии (современная Турция), на островах Эгейского моря и на северных его берегах.

На момент начала войны некоторые города в этом регионе сохраняли нейтралитет, однако многие, в том числе наиболее важные из них, уже подчинились гегемонии либо Спарты, либо Афин – двух государств, имевших, пожалуй, не меньше различий, чем любая другая пара греческих полисов, и смотревших друг на друга с недоверием. Их противостояние определило устройство греческой системы международных отношений.

СПАРТА И ЕЕ СОЮЗНИКИ

Союз во главе со Спартой сформировался раньше, в VI в. до н. э. На своих землях в Лаконии спартанцы властвовали над подчиненными, которые были разделены на две категории. Илоты – нечто среднее между крепостными и рабами – возделывали землю и обеспечивали спартанцев пищей; периэки – лично свободные, но подчинявшиеся спартанской власти – занимались ремеслами и торговали, исходя из нужд спартанцев. Только спартанцы не испытывали необходимости добывать пропитание и потому целиком посвящали себя военному делу. Это позволило им создать лучшую армию во всем греческом мире – войско граждан-воинов, профессионально тренированное и обученное как ни одно другое.

Однако общественное устройство Спарты таило в себе потенциальную опасность. Илоты примерно в семь раз превосходили числом своих спартанских хозяев, и, как выразился один афинянин, хорошо знавший Спарту, «когда среди них заходит разговор о спартиатах, то никто не может скрыть, что он с удовольствием съел бы их живьем»[2] (Ксенофонт, Греческая история III.3.6). Для решения проблемы периодических восстаний илотов спартанцы создали уникальные для греческого мира свод законов и образ жизни, подчинявшие личность и семью нуждам государства. В живых оставляли лишь младенцев без каких-либо физических изъянов; в семилетнем возрасте мальчиков забирали из родительского дома, тренировали и закаляли в военном лагере, пока им не исполнялось двадцать лет. В возрасте от двадцати до тридцати лет они жили в казармах, и теперь уже наступал их черед помогать в обучении юных новобранцев. Им разрешалось жениться, однако посещать своих жен они могли только тайно. В тридцать лет спартанский мужчина становился полноправным гражданином – «равным» (homoios). Питался он в общей столовой вместе с четырнадцатью товарищами. Обед был простым, часто состоял из черной кровяной похлебки, приводившей в ужас других греков. Военная служба оставалась обязательной до шестидесяти лет. Вся система была направлена на производство воинов, чьи сила, выучка и дисциплина делали их лучшими в мире.

Несмотря на свое первенство в военном деле, спартанцы обычно не горели желанием идти на войну, прежде всего из-за опасений, что илоты могут воспользоваться длительным отсутствием войска и восстать. Фукидид отмечал, что «большинство лакедемонских[3] мероприятий искони было, в сущности, рассчитано на то, чтобы держать илотов в узде» (V.80.3), а Аристотель говорил, что илоты «словно подстерегают, когда у них [спартанцев] случится несчастье» (Аристотель, Политика II.6.2 1269a)[4].

В VI в. до н. э. спартанцы сформировали для защиты своей необычной общины сеть постоянных союзов. Современные исследователи обычно называют объединение вокруг Спарты Пелопоннесским союзом, однако в действительности это была шаткая организация, состоявшая, с одной стороны, из Спарты, а с другой – из группы союзников, связанных с ней сепаратными договорами. По призыву Спарты союзники воевали под командованием спартанцев. Каждый из полисов клялся следовать за Спартой в ее внешнеполитических делах в обмен на протекцию и на признание Спартой их целостности и самостоятельности.

Союзные обязательства толковались не в теоретическом, а в прагматическом ключе. Спартанцы помогали своим союзникам, когда это было выгодно для них самих или неизбежно, а других вынуждали вступать в конфликт всякий раз, когда это было необходимо и возможно. Все члены союза встречались в полном составе только по решению спартанцев, и нам известно лишь о нескольких таких встречах. Правила, с которыми считались в первую очередь, вводились под влиянием военных, политических или географических условий, и здесь обнаруживаются три неформальные категории союзников. К первой относились полисы, достаточно маленькие и территориально близкие к Спарте для того, чтобы та могла легко их контролировать, например Флиунт или Орнеи. Ко второй относились такие полисы, как Мегары, Элида и Мантинея, – они были сильнее или же находились дальше от Спарты, или и то и другое, но всё же не настолько, чтобы избежать сурового наказания, если бы заслужили его. В третью категорию союзников входили только Фивы и Коринф – полисы столь удаленные и могущественные сами по себе, что их внешняя политика редко подчинялась интересам Спарты (карта 1).

Аргос, крупный полис к северо-востоку от Спарты, был ее давним традиционным врагом и не входил в союз. Спартанцы всегда опасались объединения Аргоса с другими врагами Спарты, и в особенности его содействия восстаниям илотов. Все, что угрожало целостности Пелопоннесского союза или лояльности любого из его членов, расценивалось как потенциально смертельная угроза для самой Спарты.

Теоретики рассматривали политическое устройство Спарты в качестве «смешанного государственного строя», сочетавшего монархические, олигархические и демократические черты. Монархическая составляющая выражалась в наличии двух царей, каждый из которых происходил из отдельной царской династии. В герусии, совете из двадцати восьми мужчин старше шестидесяти лет, избиравшихся из малого числа привилегированных семей, воплощался олигархический принцип. Элементами демократии были народное собрание, в которое входили все спартанские мужчины, достигшие тридцати лет, и пятеро эфоров – высших должностных лиц, ежегодно избиравшихся гражданами.

Двое царей занимали свои должности пожизненно; они командовали спартанскими армиями, выполняли важные религиозные и судебные функции, пользовались огромным авторитетом и влиянием. Поскольку они часто не соглашались друг с другом, вокруг каждого из них формировались группировки с различными взглядами на тот или иной вопрос. Заседавшая вместе с царями герусия была высшим судом в государстве и могла судить самих царей. Авторитет, которым в силу своих семейных связей, возраста и опыта обладали ее члены в обществе, столь почитавшем все перечисленное, а также почет, связанный с их избранием, давали им значительное неформальное влияние.

Эфоры тоже были важной силой, особенно во внешних делах. Они принимали послов, вели переговоры и посылали экспедиции, когда война была объявлена. Кроме того, они созывали народное собрание и председательствовали на нем, заседали с герусией и были ее высшими должностными лицами, а также имели право выдвигать против царей обвинения в государственной измене.

Формальные решения по поводу договоров, внешних сношений, войны и мира были в ведении народного собрания, однако его реальные полномочия были ограничены. Собрания проходили только тогда, когда их созывали должностные лица. Там почти никогда не случалось споров, а в качестве ораторов выступали обычно цари, члены герусии или эфоры. Голосование, как правило, проходило путем аккламации – чего-то вроде устного голосования; сортировка и подсчет голосов были редки.

В течение трех веков эти порядки не менялись ни законами, ни переворотами, ни революциями. Несмотря на такую «конституционную стабильность», внешняя политика Спарты часто была непостоянной. Конфликты царей друг с другом, конфликты эфоров с царями и друг с другом, а также неизбежный разлад ввиду ежегодной смены списка эфоров могли ослаблять степень контроля Спартой ее союзников. Союзник мог следовать собственным интересам, используя внутренние разногласия в Спарте. Могущественная армия Спарты и ее лидерство в альянсе давали спартанцам огромную власть, однако если они пользовались этим против крепкого противника за пределами Пелопоннеса, то рисковали столкнуться с восстанием илотов или с нападением Аргоса. Если же они не использовали свою силу, будучи призванными своими наиболее важными союзниками, то рисковали лицезреть их переход на сторону противника и распад альянса, на котором покоилась их безопасность. В условиях кризиса, приведшего к войне, оба этих фактора определят решения спартанцев.

АФИНЫ И АФИНСКАЯ ДЕРЖАВА[5]

Афинская держава родилась из нового союза, сложившегося после победы греков в Персидских войнах. Будучи сначала предводителем, а затем и гегемоном союза, Афины обладали уникальной историей, сформировавшей их облик задолго до того, как они пришли к демократии и достигли господства. Они были главным городом региона, известного как Аттика, – небольшого треугольного полуострова, раскинувшегося к юго-востоку от Центральной Греции. Поскольку бóльшая часть региона примерно в 1000 квадратных миль покрыта горами и скалами и непригодна для земледелия, в древности Аттика была сравнительно бедной областью даже по греческим меркам. Однако ее географические условия оказались благословением, когда вторгшиеся с севера захватчики обрушились на более привлекательные земли Пелопоннеса и заняли их, посчитав, что Аттика не стоит хлопот, связанных с завоеванием. В противоположность спартанцам, афиняне утверждали, что взросли на своей же почве и жили на одной территории с начала времен. Таким образом, у них не было нужды бороться с бременем угнетенных, чужеродных и недовольных низших слоев.

Поскольку Афины объединили весь регион на довольно раннем этапе его истории, перед ними не стояла проблема стычек и войн с другими аттическими городами. Все они стали частью афинского города-государства, и все их свободные коренные жители были афинскими гражданами на равных основаниях. Отсутствием серьезного давления – как изнутри, так и снаружи – могут объясняться сравнительно безбедная и ненасильственная ранняя история Афин и установление в них в V в. до н. э. первой демократии в мировой истории.

Сила и процветание афинской демократии опирались прежде всего на лидерство могущественной морской империи, сосредоточенной в приморских городах и на островах Эгейского моря. Она зародилась как объединение «афинян и их союзников», которое современные исследователи именуют Делосским союзом, – это был добровольный альянс греческих полисов, призвавших Афины сыграть руководящую роль в продолжении освободительно-мстительной войны против Персии. Постепенно союз превратился в империю под управлением Афин, функционировавшую преимущественно на их благо (карта 2). С годами почти все члены союза отказались от своих флотов, предпочитая делать денежные взносы в общую казну. Афиняне использовали эти средства, чтобы расширять собственный флот, а также платить гребцам, чтобы те работали веслами по восемь месяцев в году, так что в конечном счете Афины обладали крупнейшим и лучшим флотом во всей Греции. К началу Пелопоннесской войны из всех 150 членов союза лишь два острова, Лесбос и Хиос, имели свои флотилии и относительную автономию. Однако даже они едва ли могли ослушаться приказов Афин.

Афиняне получали огромные прибыли от своих имперских владений и использовали их для собственных нужд, в особенности для масштабной строительной программы, украсившей и прославившей их город и обеспечившей работой его жителей, а также для накопления большого резервного фонда. Военный флот защищал корабли афинских купцов, успешно торговавших по всему Средиземноморью и за его пределами. Он также гарантировал афинянам доступ к пшеничным полям на территории современной Украины и к рыбе Черного моря, благодаря чему они могли пополнять недостаточные домашние запасы и – с помощью денег союза – даже полностью замещать их при необходимости оставить свои поля в ходе войны. Как только афиняне достроили стены вокруг города и вдобавок соединили их Длинными стенами с укрепленным портом Пирей (что было сделано в середине века), они стали практически неуязвимы.

В Афинах народное собрание принимало все решения, касающиеся внутренней и внешней политики, войны и мира. Совет пятисот, по жребию избиравшийся из афинских граждан, готовил законы для рассмотрения на собрании, но был полностью подчинен более крупному органу. Народное собрание созывалось не реже сорока раз в год под открытым небом на холме Пникс за Акрополем с видом на Агору, торговую площадь и центр гражданской жизни. Всем гражданам мужского пола было разрешено участвовать, голосовать, выдвигать предложения и дебатировать. На момент начала войны около 40 000 афинян имели такое право, однако число участников редко превышало 6000. Таким образом, стратегические решения обсуждались в присутствии тысяч людей, и требовалось, чтобы большинство из них утвердили конкретные детали каждой военной акции. Народное собрание голосовало по поводу каждой экспедиции, числа и характерных особенностей кораблей и людей, количества средств, которые надлежало потратить, того, какие командиры будут управлять войсками и какие в точности инструкции им следует дать.

Самыми важными в Афинском государстве, теми немногими, что вместо жребия подразумевали выборы, были должности десяти стратегов. Поскольку стратеги командовали подразделениями афинской армии и флотилиями кораблей в боях, им необходимо было быть военными; а поскольку избирались они всего на один год и могли переизбираться неограниченное число раз, им также необходимо было быть политиками. Вводить военную дисциплину этим лидерам позволялось только в военных походах, но не в городе. По меньшей мере десять раз в год они должны были принимать официальный доклад о любой жалобе относительно их действий на посту, а к концу службы представляли полный отчет о своем руководстве – военный и финансовый. Если против них выдвигались обвинения, они подвергались суду, а если вина подтверждалась – суровому наказанию.

Вместе десять стратегов не составляли никакого кабинета или правительства – роль последнего играло народное собрание. Иногда, однако, выдающийся стратег мог обладать столь обширной политической поддержкой и влиянием, что становился лидером афинян – если не де-юре, то де-факто. Таковым был Кимон с 479 по 462 г. до н. э., когда его, по всей видимости, из года в год избирали стратегом и он командовал всеми важными экспедициями и убеждал афинское народное собрание поддерживать его внутреннюю и внешнюю политику. После ухода Кимона того же успеха – и даже на более длительный период – достиг Перикл.

Фукидид вводит его в свою историю так: «Перикл, сын Ксантиппа, в то время – первый человек в Афинах, одинаково выдающийся как оратор и как государственный деятель»[6] (I.139.4). Читатели Фукидида знали гораздо больше о самом знаменитом и блистательном человеке, когда-либо возглавлявшем афинскую демократию. Он был аристократом самых что ни на есть голубых кровей, сыном победоносного полководца и героя Персидской войны. Среди его предков по материнской линии была племянница Клисфена, основоположника афинской демократии. Однако семейная традиция тяготела к народу, и Перикл уже в начале своей карьеры стал заметной фигурой в демократическом блоке. Примерно в возрасте тридцати пяти лет он стал лидером этой политической группы – это была неофициальная, но влиятельная позиция, которую он занимал до конца своей жизни.

На этой позиции он проявил необыкновенные способности к общению и мышлению. Он был главным оратором своего времени, чьи речи убеждали большинство поддержать его политику и чьи фразы звучали в памяти афинян десятилетиями, сохранившись и тысячи лет спустя. Редко кто из политических лидеров имел своим преимуществом столь серьезную интеллектуальную подготовку, связи и вкусы. С юности Перикл отождествлял себя с просвещением, преображавшим Афины, что вызывало восхищение у одних и недоверие у других. Говорили, что его учитель Анаксагор повлиял на манеру и стиль речи Перикла. Обучение дало Периклу «высокий образ мыслей и возвышенность речи, свободную от плоского, скверного фиглярства… серьезное выражение лица, недоступное смеху; спокойная походка, скромность в манере носить одежду, не нарушаемая ни при каком аффекте во время речи, ровный голос и тому подобные свойства Перикла производили на всех удивительно сильное впечатление»[7] (Плутарх, Сравнительные жизнеописания. Перикл 5).

Эти качества сделали его привлекательным для высших слоев, в то время как его демократическая политика и прочие риторические навыки принесли ему поддержку масс. Его неординарный характер помог ему выигрывать выборы за выборами на протяжении трех десятилетий и сделал его самым влиятельным политическим лидером в Афинах на пороге войны.

В течение этого периода он, по всей видимости, каждый год избирался стратегом. Однако важно отметить, что формально он никогда не обладал бóльшими полномочиями, чем другие стратеги, и никогда не пытался изменить демократические устои. Он по-прежнему находился под тщательным наблюдением, предусмотренным законом, и нуждался в проведении голосования на открытом и неподконтрольном народном собрании для совершения каких-либо действий. Перикл не всегда добивался поддержки своих идей, а в некоторых случаях его враги убеждали собрание действовать против его воли. Тем не менее власть в Афинах накануне войны с большой точностью можно назвать демократической властью, возглавляемой первым гражданином. Однако было бы неправильно вслед за Фукидидом утверждать, что Афины времен Перикла, хотя и были демократическими на словах, на деле управлялись первым гражданином, – они всегда оставались демократическими во всех отношениях. Но во время кризиса, приведшего к войне, при выработке военной стратегии и на второй год боевых действий афиняне неизменно следовали советам своего великого лидера.

АФИНЫ ПРОТИВ СПАРТЫ

В первые годы существования Делосского союза афиняне, судя по всему, успешно продолжали борьбу с персами за свободу всех греков, в то время как спартанцы зачастую были втянуты в войны на Пелопоннесе. Соперничество между двумя городами росло в течение десятилетий после войны с персами, по мере того как Делосский союз приумножал успех, богатство и власть и постепенно начинал проявлять имперские амбиции. Сразу же по окончании войны спартанцы продемонстрировали свою подозрительность и неприязнь к афинянам, выступив против восстановления афинских стен после бегства персов. Афиняне решительно отвергли их предложение, спартанцы же не выдвинули никаких формальных претензий, «впрочем, втайне лакедемоняне очень досадовали» (I.92.1). В 475 г. до н. э. идея начать войну, чтобы уничтожить новый Афинский союз и захватить контроль над морем, была отклонена после жарких споров, однако антиафинская фракция в Спарте никогда не исчезала и приходила к власти, когда события благоприятствовали ее целям.

В 465 г. до н. э. афиняне осадили остров Фасос в северной части Эгейского моря (карта 3), где встретили ожесточенное сопротивление. Спартанцы втайне пообещали фасосцам поддержку в виде вторжения в Аттику и, как говорит Фукидид, «уже готовились совершить вторжение» (I.101.2). Им помешало лишь жуткое землетрясение на Пелопоннесе, которое привело к крупному восстанию илотов. Афиняне, все еще формально связанные со спартанцами союзом греков против Персии 481 г. до н. э., пришли им на помощь. Но, не дав афинянам и шанса чего-то добиться, их одних из всех союзников Спарты попросили уйти на том сомнительном основании, что их помощь больше не требовалась. Фукидид сообщает истинный мотив: «Так как силой взять город оказалось невозможно, то лакедемоняне из опасения, что афиняне при их своевольной и неустойчивой политике могут, будучи к тому же иноплеменниками, при затянувшемся пребывании выступить против них вместе с мятежниками… отослали афинян обратно… Лишь после этого похода впервые обнаружились разногласия между лакедемонянами и афинянами» (I.102.3).

Этот инцидент, наглядно показавший подозрительность и враждебность многих спартанцев, вызвал политический переворот в Афинах и в конечном итоге дипломатический переворот в Греции. Оскорбительный отказ спартанцев от афинской армии привел к падению проспартанского режима Кимона. Теперь антиспартанская группа, выступавшая против отправки помощи на Пелопоннес, изгнала Кимона из Афин, вышла из союза со Спартой и заключила новый союз со старинным и злейшим врагом Спарты – Аргосом.

Когда осажденные илоты не могли больше держаться, спартанцы разрешили им покинуть Пелопоннес в рамках перемирия при условии, что они никогда не вернутся. Афиняне поселили их единой группой в стратегически важном месте на северном берегу Коринфского залива, в городе Навпакте, который незадолго до того отошел к Афинам, и сделали это «из ненависти к лакедемонянам» (I.103.3).

Затем два союзника Спарты – Коринф и Мегары – вступили в войну друг против друга из-за споров о границе между ними. В 459 г. до н. э. Мегары довольно скоро оказались в проигрышном положении, и, когда спартанцы решили не вмешиваться, мегарцы предложили в ответ на это выход из Пелопоннесского союза и присоединение к Афинам в обмен на помощь против Коринфа. Таким образом, разрыв между Афинами и Спартой привел к нестабильности в греческом мире. До тех пор, пока две державы-гегемона находились в хороших отношениях, каждая из них могла поступать со своими союзниками по своему усмотрению; недовольные члены каждого из союзов не имели средств для выражения своего недовольства. Однако теперь мятежные полисы могли искать поддержки у соперника своего лидера.

Мегары, расположенные у западной границы Афин, имели огромную стратегическую ценность (карта 4). Их западный порт, Паги, давал доступ к Коринфскому заливу, до которого иначе афиняне могли добраться только длинным и опасным путем, огибающим весь Пелопоннес. Нисея, восточный порт Мегар, находилась на берегу Саронического залива, откуда враг мог начать атаку на афинский порт. Еще важнее было то, что афинский контроль над горными перевалами Мегариды, возможный только при сотрудничестве с дружественными Мегарами, затруднил бы или даже сделал неосуществимым вторжение пелопоннесской армии в Аттику. Поэтому союз с Мегарами сулил Афинам небывалые преимущества, но он также привел бы к войне с Коринфом и, вероятно, со Спартой и всем Пелопоннесским союзом. Тем не менее афиняне приняли Мегары в союз, и «именно с этого времени коринфяне и стали ожесточенными ненавистниками афинян» (I.103.4).

Хотя спартанцы не принимали непосредственного участия в конфликте в течение нескольких лет, это событие дало начало Первой Пелопоннесской войне, как называют ее современные историки. Она продолжалась более пятнадцати лет, включая периоды перемирия и перерывы в военных действиях, и в то или иное время вовлекала афинян в сражения на территории от Египта до Сицилии. Она закончилась, когда мегарцы вышли из Афинского союза и вернулись в Пелопоннесский союз, открыв путь спартанскому царю Плистоанакту, который повел пелопоннесскую армию в Аттику. Решающее сражение казалось неизбежным, но в последний момент спартанцы повернули домой без боя. Древние авторы утверждают, что Перикл подкупил царя и его советника, чтобы отменить битву, и что спартанцы поначалу были разгневаны на командиров войска и сурово наказали обоих. Более вероятным объяснением является то, что Перикл предложил им приемлемые условия мира, так что военное столкновение стало излишним. И в самом деле, через несколько месяцев спартанцы и афиняне заключили договор.

ТРИДЦАТИЛЕТНИЙ МИР

Согласно положениям Тридцатилетнего мира, договора, вступившего в силу зимой 446/445 г. до н. э., афиняне соглашались сдать земли на Пелопоннесе, занятые ими в ходе войны, а спартанцы, по сути дела, официально признавали Афинскую державу, что следует из ратификационных клятв, которые и Спарта, и Афины принесли от имени своих союзников. Ключевой пункт формально разделял греческий мир на две части, запрещая членам любого из союзов менять сторону, как это сделали Мегары, начав недавнюю войну. Однако те, кто поддерживал нейтралитет, могли присоединиться к любой из сторон – безобидное и разумное на первый взгляд, это условие принесет необычайно много хлопот в последующие годы. Другое положение обязывало обе стороны в дальнейшем передавать свои претензии третейскому суду. Это, по-видимому, первая в истории попытка поддержания прочного мира с помощью такого механизма, и она дает основания полагать, что обе стороны были всерьез настроены на избежание вооруженных конфликтов в будущем.

Не все мирные договоры одинаковы. Одни завершают военные действия, в которых одна из сторон уничтожена или начисто разбита, как, например, в последней войне между Римом и Карфагеном (149–146 гг. до н. э.). Другие налагают суровые требования на врага, который был побежден, но не уничтожен, как, например, мир, который Пруссия навязала Франции в 1871 г., или тот, к которому, согласно общепринятому мнению, победители склонили Германию в Версале в 1919 г. Договоры такого типа нередко закладывают семена будущей войны, потому что унижают и злят проигравшую сторону, но не лишают ее возможностей для реванша. Договоры третьего типа, как правило, заканчивают длительный конфликт, в котором каждая сторона осознала цену и опасность затяжной войны и достоинства мира, независимо от того, выяснен ли на поле боя бесспорный победитель. Вестфальский мир 1648 г., положивший конец Тридцатилетней войне, и соглашение, которым Венский конгресс завершил Наполеоновские войны в 1815 г., – удачные примеры. Такой договор не ставит своей целью уничтожение или наказание, но ищет гарантий стабильности для невозобновления конфликта. Чтобы достичь этого, такой мир должен точно отражать реальную военную и политическую ситуацию и опираться на искреннее желание обеих сторон добиться успеха.

Тридцатилетний мир, заключенный в 446–445 гг. до н. э., относится к этой последней категории. В ходе длительной войны обе стороны понесли серьезные потери, и ни одна из них не смогла одержать решающей победы; морская держава не смогла закрепить свои успехи на суше, а сухопутная – подавить противника на море. Мирный договор был компромиссом, содержавшим в себе основные элементы, которые должны были гарантировать его успех, ведь он точно отражал баланс сил между двумя соперниками и союзами, сформированными вокруг них. Признавая гегемонию Спарты на материке и Афин в Эгейском море, он признавал и принимал разделение на две части греческих земель и тем самым давал надежду на прочный мир.

Однако, как и любой мирный договор, этот также содержал элементы потенциального разлада, и в каждом полисе были меньшинства, недовольные им. Некоторые афиняне выступали за расширение державы, а некоторые спартанцы возмущались дележом гегемонии с Афинами и были разочарованы тем, что не смогли добиться полной победы. Другие, включая ряд союзников Спарты, боялись территориальных амбиций афинян. Афиняне знали об этих подозрениях и, в свою очередь, опасались, что спартанцы и их союзники только и ждут благоприятного случая для возобновления войны. Коринфяне всё еще были злы на Афины за их покровительство мегарцам; в самих Мегарах теперь правили олигархи, которые расправились с афинским гарнизоном, чтобы заполучить контроль над своим городом: они стали ожесточенно враждовать с Афинами, как и афиняне с ними. Беотия, и особенно ее главный город, Фивы, также находилась под контролем олигархов, возмущенных тем, что афиняне установили на их земле демократический режим в ходе недавней войны.

Любой из этих факторов или все они разом могли в любой момент поставить мир под угрозу, но людей, принявших его, война утомила и сделала осторожными, и они намеревались сохранить его. Для этого каждой стороне необходимо было рассеять подозрения и укрепить доверие, обеспечить сохранение у власти друзей мира, а не их воинственных оппонентов и отслеживать всякую тенденцию своих союзников к нарушению стабильности. Когда мир был ратифицирован, появилась причина верить, что все это возможно.

УГРОЗЫ МИРУ: ФУРИИ

Как это всегда бывает, непредвиденные события вскоре подвергли испытанию договор 445 г. до н. э. и его создателей. В 444–443 гг. до н. э. Спарта и Афины получили прошения от нескольких бывших граждан недавно восстановленной колонии Сибарис на юге Италии. Обескровленные ссорами и гражданскими войнами, сибариты обратились к материковой Греции за помощью в основании новой колонии у местечка под названием Фурии (карта 5). Спарта не была заинтересована в этом, но афиняне согласились помочь необычным способом. Они разослали по всей Греции гонцов с объявлением о поиске поселенцев для новой колонии; однако это должна была быть не афинская, а панэллинская колония. Это была совершенно новая идея, не имевшая прецедента в истории. Зачем Перикл и афиняне задумали такое?

Некоторые ученые считают, что афиняне были экспансионистами, не ставившими себе никаких ограничений, и рассматривают основание Фурий лишь как часть непрерывного имперского роста Афин как на западе, так и на востоке. Однако, кроме Фурий, афиняне не искали ни земель, ни союзников в годы между Тридцатилетним миром и кризисом, приведшим к Пелопоннесской войне, так что подтверждением этой теории должны быть сами Фурии. Но и в этом случае афиняне были лишь одним из десяти народов, населявших город, а с учетом того, что самую многочисленную группу составляли пелопоннесцы, Афины не могли надеяться получить над ним власть. Более того, ранняя история Фурий показывает, что Афины никогда не собирались их контролировать. Как только Фурии были основаны, они вступили в войну с одной из немногих колоний Спарты, Тарентом. Фурии проиграли, и триумфаторы установили в Олимпии победный трофей и надпись, которую могли видеть все собравшиеся греки: «Тарентинцы поднесли Зевсу Олимпийскому десятую часть добычи, которую они отняли у фурийцев». Если бы афиняне хотели, чтобы Фурии стали центром афинской державы на западе, они должны были бы принять какие-то меры для их защиты, но они ничего не сделали, позволив спартанской колонии щеголять своим триумфом в самом людном месте Греции.

Спустя десятилетие, в разгар кризиса, повлекшего за собой войну, в Фуриях возник спор о том, чьей колонией они являются. Жрецы в Дельфах решили этот вопрос, объявив, что ее основателем был Аполлон, и тем самым подтвердили ее панэллинский статус. Несмотря на опровержение связи с Афинами, те снова ничего не предприняли, даже учитывая, что дельфийский Аполлон был дружелюбен к Спарте и колония могла принести пользу спартанцам в случае войны. Афиняне явно рассматривали Фурии как панэллинскую колонию и последовательно обращались с ней как с таковой.

Афиняне могли просто отказаться принимать участие в создании Фурий. Такое бездействие не привлекло бы особого внимания, но, наметив проект панэллинской колонии и расположив ее за пределами сферы влияния Афин, Перикл и афиняне могли послать дипломатический сигнал. Фурии стали бы вещественным доказательством того, что Афины, отказавшиеся от возможности основать собственную колонию, не имели имперских амбиций на западе и проводили политику мирного панэллинизма.

САМОССКОЕ ВОССТАНИЕ

Летом 440 г. до н. э. между Самосом и Милетом вспыхнула война за контроль над расположенным между ними городом Приеной (карта 6). Остров Самос был автономным, являлся одним из основателей Делосского союза и был самым могущественным из трех союзников, которые не вносили плату в казну и имели собственный флот. Милет также был одним из первых членов союза, но он дважды восставал, за что его подчинили, лишили флота, вынудили платить дань и принять демократический строй. Когда милетцы обратились за помощью, афиняне не могли остаться в стороне и позволить могущественному члену союза навязать свою волю беззащитному. Самосцы, однако, отказались от третейского суда со стороны афинян, которые, в свою очередь, не могли проигнорировать этот вызов их лидерству и авторитету. Перикл сам повел флот против Самоса, заменил правившую там олигархию демократическим правительством, стребовал внушительную компенсацию убытков, взял заложников как гарант хорошего поведения и оставил афинский гарнизон для охраны острова.

В ответ самосские лидеры перешли от неповиновения к перевороту, уговорив Писсуфна, персидского сатрапа в Малой Азии, помочь им в борьбе с Афинами. Он позволил им собрать армию наемников на своей территории и вызволил заложников с острова, где их держали афиняне, тем самым развязав мятежникам руки. Они разгромили демократическое правительство и отправили захваченный гарнизон и других афинских служащих к персидскому сатрапу.

После вестей о мятеже вспыхнуло восстание в Византии, важном городе, расположенном в ключевой точке афинского маршрута для подвоза зерна к Черному морю. Митилена, главный город острова Лесбос и еще один автономный союзник с флотом, ждала только спартанской поддержки, чтобы присоединиться к мятежникам. Два фактора, которые позже принесут поражение Афинам в великой Пелопоннесской войне, теперь были налицо: раздор в державе и вмешательство Персии. Однако без участия спартанцев восстание было бы подавлено, а персы бы отступили. В свою очередь, на решение Спарты о том, участвовать ли в войне, наверняка повлиял Коринф, поскольку в случае войны с Афинами коринфяне были бы самым принципиальным союзником, который располагал флотом.

Реакция Спарты должна была стать оселком и для мирного договора, и для афинской политики после его заключения. Если бы эта политика, особенно на западе, показалась Спарте и Коринфу агрессивной и притязательной, то теперь было самое время напасть на Афины, пока их морские силы были заняты в других местах. Спартанцы созвали собрание Пелопоннесского союза, тем самым доказав, по крайней мере, что серьезно смотрят на дело. Позже коринфяне заявили Афинам, что вмешались в решение вопроса, сказав: «…мы не голосовали против вас после отпадения Самоса, когда мнения прочих пелопоннесцев разделились» (I.40.5). Было решено не нападать на Афины, которые могли подавить восстание самосцев и предотвратить всеобщий мятеж, поддержанный Персией, за которым последовала бы война, способная уничтожить Афинскую державу.

Почему коринфяне, чья ненависть к Афинам длилась два десятилетия, коринфяне, которые больше других будут призывать к войне в период финального кризиса, вмешались, чтобы сохранить мир в 440 г. до н. э.? Наиболее правдоподобное объяснение заключается в том, что они поняли сигнал, поданный афинскими действиями в Фуриях, и, вероятно, были достаточно успокоены созданием панэллинской колонии и последующей сдержанностью Афин. Завершение самосского кризиса послужило укреплению перспектив мира. После заключения соглашения 446–445 гг. до н. э. обе стороны проявили самообладание и отказались от поиска выгод, которые могли бы поставить договор под угрозу. Взгляд на будущее был позитивным, когда стычка, возникшая в Эпидамне, создала новые и неожиданные проблемы.

ГЛАВА 2

ССОРА В ДАЛЕКОЙ СТРАНЕ

(436–433 ГГ. ДО Н.Э.)

ЭПИДАМН

«Есть по правую руку при входе в Ионический залив город Эпидамн. В соседней области живут тавлантии – варвары иллирийского племени» (I.24.1; карта 7). Фукидид начинает свое повествование о событиях, которые привели к войне, с этого разъяснения, поскольку мало кто из его соотечественников-греков мог знать, где находится Эпидамн или хоть что-нибудь еще о нем. В 436 г. до н. э. гражданская война привела к изгнанию из Эпидамна партии аристократов, после чего те объединились с соседними племенами иллирийцев, которые не были греками, и напали на родной город. Находясь в осаде, демократы Эпидамна послали за помощью в Керкиру, так как именно керкиряне основали Эпидамн, а Керкира была первоначально основана коринфянами. Керкиряне, проводившие политику изоляции от братства коринфских колонистов, а также от других союзов, отказались. Тогда эпидамнские демократы обратились к Коринфу с предложением стать коринфской колонией в обмен на помощь. По обычаю, Коринф предоставил Эпидамну основателя, когда этот город был основан дочерним городом Коринфа, Керкирой. Но отношения между Коринфом и Керкирой были чрезвычайно плохими. Эти два города веками конфликтовали и вели ряд войн, часто за контроль над какой-нибудь колонией, на которую оба претендовали.

Коринфяне тем не менее с энтузиазмом приняли приглашение Эпидамна, прекрасно понимая, что их участие будет раздражать керкирян и, возможно, даже приведет к войне. Они отправили большой гарнизон для усиления позиций демократов в городе, сопровождаемый множеством поселенцев для восстановленной колонии, и эти силы шли более трудным путем по суше «из опасения, как бы керкиряне не помешали им переправиться морем» (I.26.2). Исследователям не удалось найти осязаемую, практическую, материальную причину того, почему Коринф решил вступить в схватку, но Фукидид в своем объяснении исходит из другого: коринфяне действовали главным образом из ненависти к своей дерзновенной колонии. «Керкиряне на всенародных празднествах не предоставляли коринфянам установленных обычаем почестей и не давали ни одному коринфянину (как это было принято в прочих колониях) права первенства при жертвоприношениях» (I.25.4).

Несомненно, решение коринфян также было частью продолжающегося соперничества за спорные колонии – формы имперской конкуренции, знакомой европейским государствам конца XIX в. Уже давно было ясно, что многие европейские империи являлись невыгодными с материальной точки зрения, а практические причины, приводившиеся как основания для колонизации, были скорее отговорками, чем убедительными доводами. Настоящие мотивы часто были психологическими и иррациональными, а не экономическими и практическими, т. е. происходили из вопросов чести и престижа.

Так вышло и с коринфянами, которые были полны решимости выстроить сферу влияния на северо-западе греческих земель. Это привело их к конфликту с Керкирой, могущество которой росло, в то время как власть Коринфа ослабевала. Керкиряне приобрели флот из 120 военных кораблей, уступавший по размерам лишь афинскому, и в течение многих лет оспаривали гегемонию Коринфа в регионе. Публичные оскорбления, которым коринфяне подвергались во время празднований, должно быть, стали для них последней каплей, и они воспользовались предлогом, подвернувшимся им в виде призыва от эпидамнян.

Вмешательство Коринфа положило конец безразличию керкирян к событиям в Эпидамне, и их флот незамедлительно и дерзко выдвинул городу ультиматум: демократы должны вывести гарнизон и колонистов, присланных Коринфом, и вернуть изгнанных аристократов. Коринф не мог пойти на такие условия без позора, а демократы в Эпидамне не могли спокойно принять потерю своего подкрепления.

Самоуверенная надменность Керкиры зиждилась на ее актуальной морской мощи, в то время как у Коринфа не было ни одного военного корабля. Керкиряне отправили на осаду Эпидамна сорок кораблей, а аристократические изгнанники и их союзники из Иллирии обступили его на суше. Но убежденность керкирян была ложной, ведь они проигнорировали тот факт, что Коринф был богат, зол, являлся союзником Спарты и членом Пелопоннесского союза. В прошлом коринфянам удавалось использовать эти связи в своих интересах, и они рассчитывали сделать это снова в борьбе против Керкиры.

Таким образом, Коринф объявил об основании совершенно новой колонии в Эпидамне и пригласил поселенцев со всей Греции, которые были отправлены туда в сопровождении тридцати коринфских кораблей и 3000 солдат. Дополнительные корабли и средства предоставили еще несколько городов, в том числе крупные полисы Мегары и Фивы, члены Пелопоннесского союза. Хотя даже символические силы спартанцев могли бы напугать керкирян, Спарта не оказала никакой помощи, возможно уже осознав опасность, которую таила в себе коринфская экспедиция.

Потрясенные таким ответом, керкиряне отправили в Коринф переговорщиков «вместе с послами лакедемонян и сикионян (которых они взяли с собой)» (I.28.1). Готовность спартанцев принять участие в переговорах ясно продемонстрировала их желание добиться мирного исхода. На переговорах керкиряне повторили свои требования о выводе коринфских войск; в противном случае Керкира была готова передать спор третейскому суду в любой приемлемый для обеих сторон пелопоннесский полис или, если так предпочтут коринфяне, дельфийскому оракулу. Керкиряне искренне стремились к урегулированию, прекрасно понимая, что недооценили скрытую силу Коринфа. У них также почти не было причин опасаться третейского суда, поскольку все предполагаемые участники процесса находились под влиянием Спарты и обязательно потребовали бы от коринфян вывода их войск и колонистов, а это те условия, которые полностью устроили бы керкирян. Однако, если бы коринфяне отказались и настояли на войне, Керкире пришлось бы просить помощи в других землях. Угроза была несомненной: при необходимости керкиряне искали бы союза с Афинами.

КОРИНФ

Незначительный инцидент в отдаленном уголке привел к кризису, который теперь угрожал стабильности всего греческого мира. Пока проблема касалась лишь Эпидамна и Керкиры, она оставалась исключительно локальной, поскольку ни тот ни другой не принадлежали ни к одному из двух межгосударственных союзов, доминировавших в Греции. Но когда в дело вмешался Коринф и начал вовлекать в него членов Пелопоннесского союза, чем сподвиг Керкиру обратиться за помощью к Афинам, стала возможна широкомасштабная война. Именно осознание этой опасности побудило спартанцев присоединиться к керкирским переговорщикам и оказать поддержку в урегулировании ссоры.

Однако коринфяне не сдали позиций. Поскольку категорический отказ на виду у спартанцев был бы постыдным, они сделали встречное предложение: если керкиряне отведут свои корабли от Эпидамна, а иллирийцы отступят, коринфяне рассмотрят предложение Керкиры.

Этот замысел позволил бы коринфским войскам получить стратегическое преимущество в Эпидамне, укрепив свои позиции в городе, создав запасы провизии и приготовившись к осаде. Попытка коринфян, очевидно, была несерьезной, но керкиряне и здесь не прервали переговоры, а предложили взаимный отвод войск или перемирие на время ведения переговоров на месте. Коринфяне снова отказались, на этот раз объявив в ответ войну и отправив к Эпидамну флот из семидесяти пяти кораблей с 2000 пехотинцев. По пути они были перехвачены керкирским отрядом из восьмидесяти кораблей и потерпели сокрушительное поражение в битве при Левкимме. В тот же день Эпидамн сдался осаждавшим его керкирянам. Теперь Керкира властвовала на море и в спорном городе.

Горя желанием отомстить, коринфяне в течение следующих двух лет строили самый крупный в своей истории флот, нанимая опытных гребцов со всей Греции, включая города Афинской державы. Афиняне, по-прежнему стремившиеся не вмешиваться в конфликт, не возражали, что, возможно, укрепило веру коринфян в необоснованность заявлений керкирян о получении афинской помощи. В конце концов керкиряне отправили в Афины посольство, чтобы просить союза против Коринфа, и тем самым раскрыли все карты. Когда коринфяне узнали об этой миссии, они тоже отправили послов в Афины, «опасаясь, что объединение морских сил афинян и керкирян не позволит закончить войну на желательных для коринфян условиях» (I.31.3). Первоначальный кризис, казавшийся маленьким облачком на голубом небе, не выходивший за пределы крайнего северо-запада, всего лишь один из многих в длинной череде ссор между колонистами из Керкиры и их коринфской метрополией, теперь грозил выйти на более опасный уровень, вовлекая по крайней мере одну из великих держав греческого мира.

ГЛАВА 3

ВСТУПАЮТ АФИНЫ

(433–432 ГГ. ДО Н.Э.)

В сентябре 433 г. до н. э. афинское народное собрание сошлось на холме Пникс, чтобы выслушать послов из Керкиры и Коринфа. Каждый довод был высказан, услышан и обсужден в присутствии всего собрания. Те же люди, которым предстояло сражаться на любой потенциальной войне, обсуждали вопросы и определяли своими голосами курс, который следует выбрать.

Перед керкирянами стояла сложная задача. Между ними и Афинами не было прежней дружбы, а конфликт затрагивал материальные интересы Афин. Зачем афинянам заключать договор, который втянет их в войну как минимум против Коринфа, а возможно, и против всего Пелопоннесского союза? Керкиряне отстаивали моральную справедливость своего дела и законность предложенного ими соглашения, ведь Тридцатилетний мир прямо разрешал союз с нейтральной стороной. Но, как и большинство людей, афинян больше волновали вопросы безопасности и выгоды – вопросы, в которых керкиряне были готовы их удовлетворить: «Мы обладаем сильнейшим после вашего флотом» (I.33.1–2), другими словами, силой, которую можно присоединить для укрепления афинского могущества.

Однако самым мощным из доводов керкирян было воззвание к страху. Они утверждали, что Афины нуждаются в объединении, потому что война между Афинами и Пелопоннесским союзом кажется теперь неизбежной: «Лакедемоняне стремятся к войне из страха перед вами… коринфяне – ваши враги, столь влиятельные у них» (I.33.3). Поэтому Афины должны были принять союз с Керкирой из вполне практических соображений: «У эллинов есть только три значительных флота: ваш, наш и коринфский. Если вы допустите объединение двух последних флотов и если коринфяне нас покорят, то вам придется потом одновременно сражаться на море с керкирянами и пелопоннесцами. Если же вы примете нас в союз, то сможете, усилив свой флот нашими кораблями, успешно вести войну с ними» (I.36.3).

Послу коринфян было еще сложнее представить дело. Все-таки Коринф был агрессором в Эпидамне и отверг все предложения о мирном решении, идя наперекор даже рекомендациям своих союзников. Самым веским аргументом коринфян было оспаривание законности афинского договора с Керкирой. Формально Тридцатилетний мир разрешал такой союз, поскольку Керкира не принадлежала ни к одному из блоков, но коринфяне утверждали, что он нарушает дух договора, как и здравый смысл: «Если договор гласит, что каждый город, не включенный в список союзников, может по желанию присоединиться к любому союзу, то этот пункт договора не имеет в виду тех, кто вступает в союз во вред другому, а лишь тех, кто ищет защиты, не уклоняясь от своих обязательств» (I.40.2). Никто из ведших переговоры или присягавших первоначальному соглашению не мог представить себе, чтобы одна сторона одобрила союз с нейтральной стороной, находящейся в состоянии войны с другой. Коринфяне подчеркнули этот тезис простой угрозой: «Если вы пойдете с ними, то нам, разумеется, предстоит неизбежно сражаться и с вами, и с ними» (I.40.3).

Затем коринфяне опровергли утверждение керкирян о неизбежности войны. Они также напомнили афинянам о прошлых заслугах, особенно о своих действиях во время Самосского восстания, когда они помогли отговорить Спарту и Пелопоннесский союз от нападения на Афины в момент их крайней уязвимости. Они полагали, что в тот раз утвердили ключевой принцип, определяющий отношения между двумя союзами, жизненно важный для поддержания мира: невмешательство каждой стороны в сферу влияния другой. «Не принимайте же в союз керкирян наперекор нам и не защищайте их бесчинств. Такое решение будет справедливо и наиболее выгодно для вас самих» (I.43.3–4).

Однако довод коринфян был не вполне логичным. В отличие от Самоса, который являлся союзником Афин, Керкира в союзе с Коринфом не состояла, и даже самое широкое толкование договора не помешало бы афинянам помочь нейтральной стороне, подвергшейся нападению Коринфа. Приняв предложение Керкиры, Афины имели бы на это твердые законные основания. Но коринфяне были правы в более глубоком смысле: долгий мир невозможен, если одна из сторон решает содействовать нейтральным полисам в их войнах с другой стороной.

Поведение афинян с 445 г. до н. э. и на протяжении всего периода кризиса ясно показывает, что они хотели избежать войны, но Керкира представляла собой уникальную проблему. Ее поражение и выдача ее кораблей противнику привели бы к созданию пелопоннесского флота, достаточно сильного, чтобы посягнуть на афинское военно-морское превосходство, от которого зависело могущество, процветание и, более того, само выживание Афин и их державы. Хотя афинянам угрожало смертельное изменение баланса сил в результате одного почти мгновенного удара, коринфяне, похоже, были уверены, что Афины откажутся от союза с Керкирой и, как они имели смелость предположить, возможно, даже объединятся с коринфянами против Керкиры. Почему же коринфяне так просчитались? Для них Эпидамн был всего лишь локальным дельцем. Преследуя свои узкие интересы, разгоряченные давним раздражением и злобой на издевательства со стороны меньшего полиса, они недооценили значение своих действий для баланса сил в системе межгосударственных отношений. Они не предприняли никаких усилий, чтобы убедиться, что афиняне останутся в стороне, пока они будут вести войну на Керкире. Вместо этого они проигнорировали опасность и бросились вперед, надеясь, что все сложится в их пользу.

Собравшиеся на склоне холма афиняне теперь стояли перед тяжелейшим выбором. Почти все дебаты на собрании закончились в течение одного дня, но спор о союзе с Керкирой длился так долго, что потребовалось второе заседание. В первый день мнения склонялись к тому, чтобы отвергнуть эту идею. Можно предположить, что в течение ночи шли бурные обсуждения, а на второй день возник новый план. Вместо обычных для греческого союза наступательных и оборонительных обязательств (симмахия) было предложено заключить только оборонительный союз (эпимахия) – первое подобное соглашение в истории Греции, о котором мы знаем. Велика вероятность того, что его автором был новатор Перикл. На протяжении всего кризиса он демонстрировал способность формировать афинскую политику, а Плутарх сообщает, что именно Перикл «уговорил народ послать помощь Керкире, которая подверглась нападению со стороны Коринфа, и присоединить к себе остров, сильный своим флотом» (Перикл 29.1).

Фукидид утверждает, что афиняне проголосовали за договор, потому что считали войну с пелопоннесцами неизбежной, однако многие из тех, кто выступил против, не могли согласиться с такой оценкой. Зачем, спрашивали они, идти на риск войны в союзе с Керкирой, если опасность для самих Афин все еще далека и сомнительна? Действия афинян свидетельствуют о принятии политики, направленной скорее не на подготовку к войне, а на ее сдерживание. Это был промежуточный выбор из двух зол: отказать керкирянам, рискуя допустить отход их флота пелопоннесцам, или согласиться на наступательный союз, что, скорее всего, повлекло бы за собой нежелательный конфликт.

Таким образом, оборонительный союз был точно рассчитанным дипломатическим приемом, призванным привести коринфян в чувство. Для выполнения своих новых обязательств афиняне отправили на Керкиру эскадру из десяти боевых кораблей. Если бы они намеревались сражаться с коринфянами и победить их, то легко могли бы послать до 200 кораблей из своего солидного флота. Вместе с кораблями керкирян силы такого размера либо заставили бы коринфян свернуть свои военные планы, либо гарантировали бы безоговорочную победу, уничтожение вражеского флота и конец любым угрозам со стороны Коринфа. Поэтому небольшое число реально отправленного контингента имело скорее символический, чем военный смысл и было призвано показать, что Афины всерьез обязались сдерживать коринфян. Назначение Лакедемония, сына Кимона, в качестве одного из флотоводцев также не было случайным, поскольку явно имело целью рассеять подозрения спартанцев относительно его миссии. Он был выдающимся кавалеристом, но мы ничего не знаем о его военно-морском опыте. Само его имя, которое означает «спартанец», свидетельствует о тесных связях его отца с лидерами Пелопоннесского союза.

Куда более поразительными были указания, полученные афинскими командирами. Им не позволялось сражаться, пока коринфский флот не пойдет против самой Керкиры или одного из ее владений с намерением высадиться на берег. «Эти указания были даны, чтобы не нарушать мирного договора» (I.45.2). Такие директивы – кошмар для любого морского офицера. Как можно быть уверенным в намерениях противника в ближнем бою? Осторожность и выдержка воспрепятствуют своевременному вмешательству; скорая реакция на то, что может оказаться отвлекающим или неправильно понятым маневром, приведет к ненужному сражению.

Говоря современным языком, это была политика «минимального сдерживания». Присутствие афинской флотилии демонстрировало решимость Афин в сохранении баланса сил на море; ее небольшой размер показывал, что афиняне не собираются ослаблять или уничтожать потенциал Коринфа. Если бы план сработал, коринфяне просто отошли бы домой и кризис миновал бы. В случае же, если бы коринфяне все-таки решили сражаться, афиняне могли бы рассчитывать на то, чтобы остаться в стороне от битвы. Возможно, керкиряне сумели бы победить без помощи афинян, как это было при Левкимме. Некоторые афиняне также надеялись «по возможности перессорить их между собой для того, чтобы в войне с Коринфом или с другой морской державой во всяком случае иметь дело с уже ослабленным противником» (I.44.2). В любом случае афиняне имели возможность избежать любого вовлечения в боевые действия.

БИТВА ПРИ СИБОТСКИХ ОСТРОВАХ

Когда коринфский и керкирский флоты наконец встретились в битве при Сиботских островах в сентябре 433 г. до н. э., небольшая афинская эскадра не сдержала коринфян, как это мог бы сделать более многочисленный контингент. Есть существенная разница между убеждением, что некоторые действия, быть может, обернутся неприятностями когда-то в будущем, и зримым присутствием подавляющих сил, сулящих немедленное уничтожение. Восемь городов-союзников оказали помощь Коринфу в предыдущей битве при Левкимме; только два, Элида и Мегары, присоединились к нему при Сиботах (карта 8). Остальных могло отпугнуть предыдущее поражение Коринфа или же новый союз Керкиры с Афинами. Возможно также, что Спарта предприняла шаги, чтобы убедить своих союзников не ввязываться в конфликт. Имея 150 кораблей – 90 собственных и еще 60 предоставленных колониями и союзниками, коринфяне атаковали 110 керкирских судов, афиняне же не вмешались.

Вскоре, однако, стало очевидно, что керкиряне разбиты, и афиняне больше не могли оставаться в стороне: «…все уже без разбора ринулись в бой, и в пылу сражения афиняне сошлись с коринфянами врукопашную» (I.49.7).

Когда керкиряне и афиняне приготовились защищать Керкиру, коринфяне, уже развертывавшие свою финальную атаку, внезапно отступили. На горизонте неожиданно показалась еще одна афинская флотилия. В пылу сражения коринфянам было легко поверить, что эти корабли составляют часть гигантской армады, которая значительно превосходит их числом и сокрушит их, поэтому они прервали бой, и Керкира была спасена.

На самом деле коринфяне видели лишь резерв из двадцати афинских кораблей, отправленный всего несколькими днями ранее для усиления первоначального контингента. После отплытия первых десяти кораблей, рассказывает Плутарх, противники Перикла раскритиковали его план: «…говорили, что он оказал мало помощи керкирянам, нуждавшимся в ней, но зато дал своим противникам веский довод для обвинений» (Перикл 29.3). Лучшее, чего можно было добиться при такой тактике, – это неудовлетворительный компромисс. Но боги войны капризны, и смелость часто приносит бóльшие результаты, чем способен предсказать разум. Кто бы мог подумать, что двадцать кораблей эскадры подкрепления после нескольких дней в море и безо всяких средств связи с силами у Керкиры прибудут в тот самый момент, когда обстоятельства позволят им спасти остров от коринфского завоевания?

На следующий день, ободренные присутствием тридцати целых и невредимых афинских кораблей, керкиряне предложили сражение, но коринфяне отказались, опасаясь, что афиняне могли расценить стычку первого дня как начало войны против Коринфа и теперь воспользуются шансом уничтожить коринфский флот. Афиняне, однако, позволили им уплыть, и каждая из сторон тщательно уклонялась от ответственности за нарушение договора. С одной стороны, Коринф понимал, что не сумеет выиграть войну с Афинами, не заручившись поддержкой Спарты и ее союзников. Но поскольку спартанцы уже пытались усмирить Коринф, коринфяне не могли рассчитывать на их помощь, если из-за нее можно было бы обвинить спартанцев в нарушении договора. С другой стороны, афиняне старались не давать Спарте повода для ссоры.

В оперативном плане усилия афинян увенчались успехом: Керкира и их флот были спасены. Но политика «минимального сдерживания» оказалась стратегической неудачей, так как прибытие афинян не удержало коринфян от битвы. Разочарованные и еще более злые, они были полны решимости вовлечь в войну спартанцев и их союзников, чтобы достичь собственных целей и отомстить своим врагам.

ПОТИДЕЯ

Теперь афиняне понимали, что готовиться к войне необходимо – по крайней мере, против Коринфа, при этом они по-прежнему пытались избежать втягивания Пелопоннесского союза. Еще до битвы при Сиботах афиняне прервали свою грандиозную строительную программу, чтобы сохранить финансы на случай начала военных действий. После Сибот они занялись укреплением своих позиций в северо-западной Греции, Италии и Сицилии, а следующей зимой послали ультиматум в Потидею, город на севере Эгейского моря (карта 9). Потидея входила в Афинский морской союз и в то же время являлась колонией Коринфа, необычайно близкой к городу-основателю. Зная, что коринфяне планируют отомстить, афиняне опасались, что они могут объединиться с враждебным царем соседней Македонии и поднять восстание в Потидее. Оттуда оно могло перекинуться на другие полисы и вызвать серьезные проблемы в державе.

Без каких-либо дополнительных провокаций афиняне приказали потидейцам снести стены, защищавшие их со стороны моря, выслать чиновников, которых ежегодно присылали из Коринфа, и доставить в Афины несколько заложников. Целью этого было вывести город из-под влияния Коринфа, чтобы он оказался во власти Афин. Вновь афинскую стратегию следует понимать как дипломатический ответ на назревающую проблему, промежуточный выбор из нежелательных крайностей. Бездействие могло привести к восстанию, в то время как отправка военных сил для установления физического контроля над Потидеей сделала бы город неопасным для Афин, но имела шанс сработать как провокация. Ультиматум же стал мощным сигналом для потенциальных мятежников в Потидее, оставаясь при этом вопросом державного регулирования, четко дозволенного Тридцатилетним миром.

Неудивительно, что потидейцы выступили против таких требований, и дискуссии продолжались всю зиму, пока в конечном счете афиняне не приказали командиру экспедиции, которую они ранее отправили в Македонию, «взять в Потидее заложников, заставить срыть городскую стену и зорко следить за соседними городами, чтобы те не восстали» (I.57.6). Подозрения афинян подтвердились: поддержанные коринфянами, потидейцы уже тайно обратились к Спарте с просьбой помочь им в восстании. В ответ на это спартанские эфоры пообещали вторгнуться в Аттику, если потидейцы восстанут. Что стало причиной такого переворота в политике Спарты?

МЕГАРСКОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ[8]

В ту же зиму 433/432 г. до н. э. (в непосредственной хронологической близости от ультиматума Потидее, но до или после – неясно) афиняне приняли постановление, преграждавшее мегарцам путь в гавани Афинской державы и на афинскую Агору. Экономическое эмбарго порой используется в современном мире как орудие дипломатии, как средство принуждения, не требующее военных действий. Однако в Древнем мире мы не знаем ни одного более раннего случая применения эмбарго в мирное время.

Это, безусловно, было еще одним нововведением Перикла, поскольку современники винили в войне этот указ и лично Перикла как человека, издавшего его, но сам он упорно отстаивал постановление до конца, даже когда оно, казалось, стало единственным фактором войны и мира. Почему афинский лидер ввел эмбарго и почему он и большинство афинских граждан одобряли и придерживались его? Исследователи по-разному толкуют это решение: как акт экономического империализма; как механизм, служащий для преднамеренной провокации войны; как манифест о неповиновении Пелопоннесскому союзу; как попытку разозлить спартанцев, чтобы те нарушили договор; даже как первое мероприятие в рамках реальной войны. Официальное объяснение указа гласило, что его появление было вызвано мегарцами, которые возделывали священные земли, оспариваемые афинянами, незаконно вторгались на пограничные территории и укрывали беглых рабов.

Однако при внимательном рассмотрении современные теории не выдерживают критики, а претензии древних можно отбросить как простой предлог. Истинная цель мегарского указа заключалась в умеренном наращивании дипломатического давления, которое бы помогло предотвратить распространение войны на союзников Коринфа, наказав Мегары за их действия при Левкимме и Сиботах. Коринфяне могли добиться успеха лишь в том случае, если бы им удалось убедить других пелопоннесцев, в особенности Спарту, присоединиться к борьбе. Ранее Мегары не только досадили Афинам, но и бросили вызов спартанцам, послав помощь Коринфу при Левкимме и Сиботских островах, даже когда большинство союзников-пелопоннесцев высказались против. Со временем эти полисы могли бы примкнуть к коринфянам в очередной схватке с Афинами; если бы достаточное их число решилось на такой шаг, сами спартанцы могли бы остаться в стороне, лишь рискуя своим лидерством в союзе и собственной безопасностью.

И опять решение афинян следует рассматривать как срединный путь. Бездействие могло побудить Мегары и другие полисы помочь Коринфу. Нападение на город военными силами нарушило бы договор и втянуло бы Спарту в войну против Афин. Эмбарго, напротив, не ставило Мегары на колени и не причиняло им серьезного вреда. Оно должно было создать неудобства большинству мегарцев и нанести значительный ущерб тем, чье процветание зависело от торговли с Афинами и их державой, – некоторые из них, без сомнения, были членами олигархического совета, управлявшего городом. Наказание также могло убедить Мегары не ввязываться в будущие неприятности и послужить предупреждением для других торговых государств, что они не застрахованы от афинского возмездия даже в период официального мира.

Однако мегарское постановление не было лишено рисков. Мегарцы наверняка обратились бы с жалобами к спартанцам, которые, возможно, сочли бы себя обязанными прийти на помощь. Но спартанцы также легко могли отказаться, ведь постановление не нарушало договор, никак не затрагивающий торговые или экономические отношения. Кроме того, Перикл был близким другом Архидама, на тот момент единственного царя в Спарте (Плистоанакт был отправлен в изгнание в 445 г. до н. э.). Он знал, что Архидам выступает за мир, и мог рассчитывать, что спартанский лидер поймет его собственные мирные намерения и сдержанные цели постановления и, в свою очередь, поможет другим спартанцам понять их. Хотя Перикл был прав в своей оценке Архидама, он недооценил пыл некоторых спартанцев, пробужденный в них чередой событий, произошедших после заключения союза с Керкирой.

ГЛАВА 4

РЕШЕНИЯ О ВОЙНЕ

(432 Г. ДО Н.Э.)

СПАРТА ВЫБИРАЕТ ВОЙНУ

Обещание спартанских эфоров потидейцам вторгнуться в Аттику было тайным, оно не было одобрено спартанским народным собранием, и Спарта не сдержала его, когда весной 432 г. до н. э. потидейцы подняли мятеж. Ни царь, ни большинство соплеменников еще не были готовы к войне, но влиятельная фракция стремилась изменить их настрой.

Афинских войск, отправленных для предотвращения мятежа в Потидее, оказалось недостаточно, и прибыли они слишком поздно, чтобы принести пользу. Коринфяне не осмелились послать официальную экспедицию на помощь восставшим, что было бы формальным нарушением договора. Вместо этого они организовали корпус «добровольцев» под командованием коринфского стратега, который возглавил отряд из коринфян и наемников-пелопоннесцев. Афиняне тем временем заключили мир с Македонией, чтобы освободить свои силы, задействованные там, и использовать их против Потидеи, а также направили дополнительные подкрепления из Афин. К лету 432 г. до н. э. крупный контингент воинов и кораблей окружил город и начал осаду, которая продолжалась более двух лет и стоила колоссальных денег.

После осады Потидеи и ожесточенного протеста мегарцев против афинского эмбарго коринфяне перестали быть единственной стороной, имеющей счеты с Афинами{4}. Поэтому они призвали все полисы, имевшие какие-либо претензии к Афинам, оказать давление на спартанцев. Наконец, в июле 432 г. до н. э. эфоры созвали в Спарте народное собрание, объявив, что приглашают всякий союзный полис, недовольный Афинами, прибыть в Спарту и высказаться. Это был единственный известный случай, когда союзников пригласили выступить на спартанском народном собрании, а не на собрании Пелопоннесского союза. То, что спартанцы прибегли к этой необычной процедуре, показывает, сколь по-прежнему малым было летом 432 г. до н. э. их желание воевать.

Хотя из всех участников мегарцы были самыми обозленными, наибольший эффект произвели коринфяне. Они пытались убедить спартанцев в том, что их традиционная политика благоразумия и избежания войны губительна перед лицом растущей мощи Афин, и подчеркивали свои аргументы, проводя резкое различие между характерами двух народов.

Ведь они сторонники новшеств, скоры на выдумки и умеют быстро осуществить свои планы. Вы же, напротив, держитесь за старое, не признаете перемен, и даже необходимых. Они отважны свыше сил, способны рисковать свыше меры благоразумия, не теряют надежды в опасностях. А вы всегда отстаете от ваших возможностей, не доверяете надежным доводам рассудка и, попав в трудное положение, не усматриваете выхода. Они подвижны, вы – медлительны. Они странники, вы – домоседы. Они рассчитывают в отъезде что-то приобрести, вы же опасаетесь потерять и то, что у вас есть. Победив врага, они идут далеко вперед, а в случае поражения не падают духом. Жизни своей для родного города афиняне не щадят, а свои духовные силы отдают всецело на его защиту. Всякий неудавшийся замысел они рассматривают как потерю собственного достояния, а каждое удачное предприятие для них – лишь первый шаг к новым, еще бóльшим успехам.

Если их постигнет какая-либо неудача, то они изменят свои планы и наверстают потерю. Только для них одних надеяться достичь чего-нибудь значит уже обладать этим, потому что исполнение у них следует непосредственно за желанием. Вот почему они, проводя всю жизнь в трудах и опасностях, очень мало наслаждаются своим достоянием, так как желают еще большего. ‹…› …Праздное бездействие столь же неприятно им, как самая утомительная работа. Одним словом, можно сказать, сама природа предназначила афинян к тому, чтобы и самим не иметь покоя, и другим людям не давать его (I.70.2–8).

Как это ни эффективно в полемике, характеристики обеих сторон в данном сравнении были преувеличены. Спартанцы никогда не смогли бы создать свой великий союз – союз, который привел греков к победе над персами, если бы были настолько неповоротливы, как их изобразили. Аналогичным образом Афины действовали в полном соответствии с буквой и духом Тридцатилетнего мира, что косвенно признали и сами коринфяне, сдержав своих союзников в период Самосского восстания. Настораживающее поведение Афин в течение предыдущего года, очевидно, было реакцией на недавние действия, инициированные Коринфом, – действия, о которых теперь коринфяне старались говорить как можно меньше.

Коринфяне завершили свое выступление угрозой: спартанцы обязаны прийти на помощь Потидее и другим своим союзникам и вторгнуться в Аттику, «чтобы не отдать ваших друзей и соплеменников в руки злейших врагов и не заставить нас остальных в отчаянии подумать о другом союзе» (I.71.4). Это была пустая угроза, ведь не было никакого другого союза, к которому коринфяне могли бы обратиться, но, поскольку безопасность Спарты и ее образ жизни зависели от целостности союза, даже гипотетическое отступничество вызывало тревогу.

Следующим выступающим был член афинского посольства, которое, по словам Фукидида, «случайно… уже перед тем прибыло… из Афин» (I.72.1). Мы не знаем, по какому делу оно прибыло, но кажется очевидным, что это был просто предлог, позволявший Афинам изложить свою позицию. Перикл и афиняне не хотели посылать официального представителя на спартанское собрание для ответа на жалобы – этот жест уступил бы Спарте право судить о поведении афинян, а не обязал бы ее передать разногласия третейскому суду, как того требовал договор. Однако они хотели не дать Спарте уступить доводам своих союзников, доказать, что Афины получили свою власть законным путем, и продемонстрировать, что власть эта пугающе велика. Посол объяснял рост Афинской державы необходимостью, вызванной требованиями страха, чести и разумной корысти, которые спартанцы должны были хорошо понимать. Его тон был не примирительным, но деловым, а в заключение он настаивал на том, чтобы стороны придерживались строгой буквы договора: все споры следует передавать третейскому суду. Если же спартанцы откажутся, то «мы… последуем вашему примеру и попытаемся дать отпор с оружием в руках» (I.78.5).

Была ли эта речь намеренно провокационной, была ли она направлена на то, чтобы восстановить спартанцев против Афин, вынудить их нарушить свои клятвы и начать войну? Такая точка зрения предполагает, что единственный метод достижения мира состоит в попытках усмирить гнев, милостиво объяснить разногласия и пойти на уступки. Но иногда лучший способ предотвратить войну – это сдерживание, выраженное через силу, уверенность и решимость. Эта тактика может быть особенно действенной, когда она оставляет другой стороне достойный путь отхода, как это было с положением о третейском суде, предусмотренным для спартанцев. Во всяком случае, в лучшем свидетельстве, оставшемся c тех времен, говорится, что война все же не была целью афинян: «Они желали дать лакедемонянам представление о мощи своего города, старикам напомнить о прошлом, а молодым рассказать о том, чего те еще не знали. Послы рассчитывали своей речью побудить лакедемонян скорее к миру, чем к войне» (I.72.1).

Стратегия афинян казалась особенно разумной с учетом того, что спартанские цари традиционно влияли на принятие решений о войне и мире; в 432 г. до н. э. единственным действующим царем в Спарте был Архидам, личный друг Перикла, «слывший благоразумным и рассудительным человеком» (I.79.2), который вскоре продемонстрировал свое неприятие вооруженного конфликта.

После выступления чужеземца все спартанцы удалились, чтобы посовещаться между собой. Хотя собравшиеся были настроены враждебно и уверены, что Афины можно легко победить в короткой войне, царь Архидам утверждал обратное. Афинская мощь, настаивал он, превосходила ту, с которой привыкла сталкиваться Спарта, и была мощью совсем иного рода. Укрепленный город, опирающийся на морской союз, обладающий значительными финансовыми ресурсами и мощным флотом, способен был вести такую войну, какую спартанцы никогда не вели. Архидам опасался, «как бы эта война не осталась в наследство нашим детям» (I.81.6).

Однако настроение народного собрания было столь противоречивым, что Архидам не мог прямо рекомендовать принять предложение афинян, поэтому он выступил с умеренной альтернативой: спартанцам следует ограничиться официальной претензией; в то же время они должны подготовиться к войне, с которой им действительно придется столкнуться в случае провала переговоров, путем поиска кораблей у варваров (в первую очередь у персов) и у других греков. Если афиняне уступят, то никаких шагов предпринимать не понадобится. Если нет, то у спартанцев будет достаточно времени для того, чтобы сразиться, уже будучи лучше подготовленными, через два или три года.

Неудивительно, что план царя не понравился коринфянам и другим ропщущим сторонам, а также тем в Спарте, кто жаждал действий. Даже маленький шанс спасти Потидею, по их мнению, требовал принятия стремительных мер. Коринфяне, в частности, желали не урегулировать претензии, а развязать себе руки, чтобы раз и навсегда сокрушить Керкиру; они также хотели отомстить афинянам и, более того, уничтожить Афинскую державу – с этой позицией были согласны и сторонники войны внутри Спарты. Вкупе с выборочным изложением истории последних пятидесяти лет случаи Керкиры, Потидеи и Мегар, казалось, подтверждали для большинства спартанцев представленную коринфянами картину высокомерия афинян и опасности, которую представляло их растущее могущество.

Типичен был короткий и прямой ответ воинственного эфора Сфенелаида:

Долгие речи афинян мне непонятны: в самом деле, сначала они выступили с пространным самовосхвалением, а потом – ни слова в оправдание зла, причиненного нашим пелопоннесским союзникам. Если тогда в борьбе против мидян они показали свою доблесть, а теперь ведут себя с нами как враги, то вдвойне заслуживают кары за то, что из доблестных людей стали злыми. А мы и поныне остались теми же, что и тогда. Мы не оставим союзников и не будем медлить с помощью, так как и они ведь не могут отложить свои невзгоды. Пусть у других много денег, кораблей и коней, зато у нас – доблестные союзники, и их не следует выдавать афинянам. Третейскими судами и речами нечего решать дело, так как враг грозит нам не речами, а оружием, и нужно как можно скорее и всей нашей военной силой помочь союзникам. И пусть никто не уверяет вас, что, несмотря на причиненные обиды, нам подобает еще долго совещаться и обсуждать дело. Нет! Подумать хорошенько следовало бы скорее тем, кто собирается нарушить договор. Поэтому, лакедемоняне, выносите решение о войне, как это и подобает Спарте. Не позволяйте афинянам слишком усилиться и не выдавайте им наших союзников. Итак, с помощью богов пойдем на обидчиков! (I.86.1–5).

Заявив, что он «не может разобрать, чей крик громче (ведь спартанцы выносят решение, голосуя криком, а не камешками)… [и] желая открытым голосованием вернее склонить спартанцев к войне» (I.87.2), эфор призвал спорящих разделиться на две группы и разойтись в стороны. Когда был произведен подсчет, оказалось, что подавляющее большинство проголосовало за то, чтобы афиняне нарушили мир; по сути, большинство проголосовало за войну.

Почему спартанцы решили вступить в длительный и тяжелый конфликт с беспрецедентно сильным противником, притом что они не столкнулись с непосредственной угрозой, не могли извлечь из войны никакой ощутимой выгоды и не были спровоцированы прямым вредом для себя? Что подорвало по обыкновению консервативное спартанское большинство, выступавшее за мир, во главе с благоразумным и уважаемым царем Архидамом? Фукидид считал, что спартанцы проголосовали за войну не потому, что их убедили доводы союзников, а «из страха перед растущим могуществом афинян, которые уже тогда подчинили себе большую часть Эллады» (I.88). Его общее объяснение причин войны было следующим: «Истинным поводом к войне (хотя и самым скрытым), по моему убеждению, был страх лакедемонян перед растущим могуществом Афин, что и вынудило их воевать» (I.23.6).

Однако факт остается фактом: за дюжину лет, прошедших c момента заключения мира до битвы у Сиботских островов, могущество Афин не выросло, а внешняя политика Афин не была агрессивной, что признали даже коринфяне еще в 440 г. до н. э. Единственное увеличение афинской мощи произошло в результате союза с Керкирой в 433 г. до н. э., заключенного в ответ на инициативу коринфян, которую те предприняли вопреки совету спартанцев, и свидетельства ясно показывают: в том случае афиняне действовали вынужденно и оборонительно, стремясь лишь не допустить, чтобы коринфяне вызвали серьезные изменения в балансе сил.

Но людьми, переживающими кризис, также движет страх перед будущими угрозами. Так было и со спартанцами, которые встревожились, когда им показалось, что «Афины достигли явного преобладания и стали даже нападать на союзников лакедемонян»; «[лакедемоняне] сочли подобное положение недопустимым. Они решили теперь со всем усердием взяться за дело и по возможности сокрушить могущественного врага силой оружия» (I.118.2). Все три версии объяснения, приведенные Фукидидом, подтверждают предпринятый им анализ фундаментальных мотивов, управлявших отношениями между полисами: страх, честь и выгода. Глубочайший корыстный интерес спартанцев требовал от них сохранения целостности Пелопоннесского союза и собственного лидерства в нем. Их беспокоило, что растущие сила и влияние афинян позволят им и дальше досаждать союзникам Спарты, вплоть до того, что эти союзники покинут Пелопоннесский союз, чтобы защитить себя, что приведет к распаду альянса и утрате Спартой гегемонии. Честь спартанцев, их самовосприятие зависели не только от признания этого лидерства, но и от сохранения их уникального политического устройства, безопасность которого в свою очередь зависела от тех же факторов. Поэтому спартанцы были готовы подвергнуть себя великому риску войны, чтобы сохранить союз, который они создали как раз для того, чтобы избежать рисков. Действовать так означало служить интересам своих союзников, даже если эти интересы угрожали их собственной безопасности. Это был не последний случай в истории, когда лидер альянса оказывался побуждаем младшими союзниками к проведению политики, которую он не избрал бы самостоятельно.

Вслед за решением народного собрания эфоры созвали на встречу союзников Спарты для официального голосования по вопросу о войне. Союзники собрались лишь в августе, и не все из них явились на встречу; предположительно, те, кто остался дома, не одобряли целей собрания. Из тех, кто присутствовал, большинство (хотя и не такое значительное большинство, как, по сообщению Фукидида, было на внутреннем спартанском собрании) проголосовало за войну. Таким образом, не все союзники пришли к выводу, что война неизбежна; не все они считали ее справедливой; не все они видели это предприятие легким или безусловно успешным; не все они полагали, что война необходима.

Спартанцы и их союзники могли бы начать вторжение сразу же и выполнить обещание, данное потидейцам, с опозданием всего на несколько месяцев. Подготовка ко вторжению такого рода была простой и заняла бы не более пары недель, а сентябрь и октябрь обеспечили бы благоприятную погоду либо для битвы, либо для разрушений, если бы афиняне отказались сражаться. Хотя урожай зерна в Афинах уже давно был собран, еще оставалось время, чтобы нанести значительный ущерб виноградным лозам и оливковым деревьям, а также крестьянским хозяйствам за пределами городских стен. Если бы афиняне жаждали битвы, как того ожидали спартанцы, сентябрьское вторжение дало бы им массу стимулов.

Однако спартанцы и их союзники не предпринимали никаких военных действий почти год. За это время спартанцы отправили в Афины три посольства, из которых по крайней мере одно, похоже, было искренней попыткой избежать войны. Длительная задержка перед началом боевых действий и продолжающиеся попытки переговоров позволяют предположить, что, после того как эмоции от дебатов улеглись, осторожные и трезвые доводы Архидама возымели эффект и вернули настрой спартанцев к привычному для них консерватизму. Возможно, войну еще можно было предотвратить.

РЕШЕНИЕ АФИНЯН О ВОЙНЕ

Первое спартанское посольство в Афины, вероятно, состоялось в конце августа; оно потребовало от афинян «очистить город от осквернения, причиненного храму Богини» (I.126.2–3), ссылаясь на акт святотатства, совершенный двумя веками ранее членом семьи матери Перикла, с чем у многих ассоциировался сам Перикл. Спартанцы надеялись, что в результате этого инцидента он будет обвинен во всех бедах Афин и дискредитирован, поскольку он «был в то время самым влиятельным человеком и, пока стоял во главе государства, всегда был врагом лакедемонян. Он не только не допускал уступчивость, но, напротив, побуждал афинян к войне» (I.127.3). Перикл действительно всегда выступал против уступок, не предписанных третейским судом; как только спартанцы и их союзники проголосовали за войну, он отверг дальнейшие переговоры как тактическую уловку, призванную подорвать решимость афинян.

Перикл подготовил ответ Афин, который, в свою очередь, требовал, чтобы спартанцы искупили не одно, а два давних религиозных кощунства и изгнали виновных. Первое заключалось в убийстве илотов, укрывшихся в храме, и упор здесь делался на то, что спартанцы, готовые воевать под лозунгом «Свободу грекам!», деспотично господствовали над огромным числом греков на своей собственной земле. В качестве второго вспоминались деяния спартанского царя, тиранившего своих соотечественников-греков, а затем предательски перешедшего на сторону персов.

Спартанцы отправляли других послов с различными требованиями, но в конце концов остановились на одном: «Прежде всего и совершенно определенно лакедемоняне заявляли, что войны не будет, если афиняне отменят постановление о мегарцах» (I.139.1). Этот отход от своей прежней позиции явно указывает на изменение политического климата в Спарте после голосования за войну. Плутарх сообщает, что Архидам «старался решить бóльшую часть жалоб мирным путем и успокаивал союзников» (Перикл 29.5), но ни царь, ни его оппоненты не были тверды в своем решении. Архидам, по-видимому, был достаточно силен, чтобы инспирировать продолжение переговоров, но его противники все еще могли требовать послаблений без участия третейского суда. Поэтому компромиссный вариант по-прежнему отвергал передачу спора в третейский суд, но сокращал перечень требований до одного.

Эта уступка была равносильна предательству интересов Коринфа, и, поддержав мегарцев без третейского суда, спартанцы продемонстрировали свою силу и надежность в качестве лидеров альянса, при этом изолировав Коринф. Если бы в тех условиях коринфяне пригрозили выходом из союза, Архидам и большинство спартанцев были бы готовы дать им такую возможность. С некоторым риском для себя спартанцы приложили серьезные усилия, чтобы избежать войны; теперь решение оставалось за Афинами.

Предложение спартанцев убедило многих афинян, сомневавшихся в разумности решения о вступлении полиса в войну только из-за мегарского указа, который изначально был все же лишь тактическим маневром и сам по себе, конечно, не стоил того, чтобы из-за него воевать. Но Перикл оставался непреклонен, настаивая на третейском суде, предусмотренном договором, хотя и не мог игнорировать давление тех, кто ждал ответа. Это вылилось в постановление с официальными обвинениями в событиях, якобы спровоцировавших эмбарго; оно было направлено в Мегары и Спарту в защиту афинских действий. «Это постановление составлено Периклом; оно имело целью справедливое и мягкое решение спора», – говорит Плутарх (Перикл 30.3). Перикл объяснил свой отказ отменить эмбарго ссылкой на неясный афинский закон, запрещавший ему снимать табличку, на которой был начертан указ. Спартанцы возразили: «А ты не уничтожай доску, а только переверни ее: ведь нет закона, запрещающего это» (Перикл 30.1–3), но Перикл держался твердо, и большинство было с ним.

Наконец спартанцы прислали ультиматум: «Лакедемоняне желают мира, и мир будет, если вы признаете независимость эллинов» (I.139.3). Это было равносильно требованию роспуска Афинской державы, и Перикл предпочел бы, чтобы спор в афинском народном собрании сосредоточился на этом явно неприемлемом предписании, но его оппонентам удалось определить условия дебатов. «Тогда афиняне созвали по этому вопросу народное собрание, и было решено, обсудив все обстоятельства, дать лакедемонянам окончательный ответ. Мнения многочисленных ораторов, выступавших на собрании, разделились: одни были за войну, между тем как другие считали, что мегарское постановление не должно быть помехой миру и его следует отменить» (I.139.3–4).

Защита Периклом своей политики, публично опиравшаяся на нечто такое, что может показаться юридической формальностью, на самом деле имела гораздо более фундаментальное основание. Спартанцы последовательно отказывались подчиниться третейскому суду, как того требовал договор, и вместо этого пытались добиться своего угрозами или силой. «Они предпочитали решать споры силой оружия, нежели путем переговоров. И вот ныне они выступают уже не с жалобами, как прежде, а с повелениями. ‹…› Если же вы решительно отвергнете их требования, то ясно докажете, что с вами следует обращаться как с равными» (I.140.3, 6). Перикл был готов уступить по любому конкретному вопросу; если бы спартанцы обратились в третейский суд, он был бы вынужден согласиться с его решением. Однако он не мог смириться с прямым вмешательством спартанцев в дела Афинской державы в Потидее и на Эгине или в афинскую торговую и державную политику, представленную в мегарском постановлении. Эта уступка фактически означала бы, что гегемония Афин в Эгейском море и их контроль над собственным государством невозможны без разрешения спартанцев. Если бы афиняне поддались нынешним угрозам, они отказались бы от своих претензий на равенство и стали бы объектом шантажа в будущем. Перикл отчетливо сформулировал эту опасность в своей речи к народному собранию:

Нe думайте, что война начнется из-за мелочей, если мы не отменим мегарского постановления. Именно это они чаще всего и выставляют доводом и постоянно твердят: отмените мегарское постановление, и войны не будет. Пусть нас не тревожит мысль, что вы начали войну из-за пустяков. Ведь эти пустяки предоставляют вам удобный случай проявить и испытать вашу силу и решимость. Если вы уступите лакедемонянам в этом пункте, то они тотчас же потребуют новых, еще бóльших уступок, полагая, что вы и на этот раз также уступите из страха (I.140.5–6).

Многим спартанцам, да и некоторым афинянам, наверное, было трудно понять, почему это пустячное постановление заслуживает боевых действий. Оправдана ли была позиция Афин? Рассматриваемые претензии на самом деле были важны лишь постольку, поскольку они относились к ссоре между Афинами и Спартой; единственное неоспоримое требование Спарты не содержало ничего существенного или стратегически значимого. Если бы афиняне отозвали мегарское постановление, кризис, вероятно, был бы предотвращен, а впоследствии ряд обстоятельств мог бы способствовать поддержанию мира. Предательство Спарты в отношении Коринфа, несомненно, привело бы к охлаждению между этими двумя полисами и, возможно, даже к разрыву, достаточно серьезному для того, чтобы отвлечь спартанцев от конфликта с Афинами. На Пелопоннесе могли также возникнуть и другие проблемы, как это уже случалось в прошлом. Чем дольше сохранялся мир, тем больше было шансов, что все примирятся со сложившимся статус-кво.

В то же время одна из спартанских фракций, существовавшая по меньшей мере полвека, оставалась ревнивой и подозрительной по отношению к афинянам и неумолимо враждебной к их державе. Сговорчивость Афин могла бы на некоторое время успокоить страхи большинства спартанцев, но враги Афин не перестали бы выполнять роль подрывных сил. Уступка в 431 г. до н. э. могла лишь поощрить еще бóльшую неуступчивость спартанцев и сделать войну еще более вероятной.

Эти соображения были главными для Перикла, но его решение также зависело от стратегии, которую он избрал для ведения войны. Стратегия – это не просто дело военного планирования, как, например, тактика. Народы и их лидеры обращаются к войне для достижения своих целей, когда другие средства не помогают, и формулируют стратегию, которая, по их мнению, позволит достичь этих целей силой оружия. Однако до начала войны различные стратегии могут иметь разное влияние на принятие как раз тех решений, которые приведут к войне или позволят ее избежать. Во время кризиса 432–431 гг. до н. э. и Спарта, и Афины выбрали стратегии, которые невольно способствовали войне.

Привычная манера ведения боевых действий между греческими полисами заключалась в том, что одна фаланга вступала на вражескую территорию, где ее встречала фаланга противника. Две армии сталкивались, и в течение одного дня решался вопрос, из-за которого разгорелся конфликт. Поскольку силы Спарты значительно превосходили силы афинян, у спартанцев были все основания верить в победу, если афиняне вступят с ними в обычную схватку, а большинство спартанцев не сомневались, что так и будет. В случае же, если бы афиняне избрали другой план действий, спартанцы рассчитывали, что один, два, три года разорения афинской территории приведут либо к решающему сражению, которого они добивались, либо к капитуляции афинян. В начале войны спартанцы, как и остальные греки, были убеждены, что эта простая наступательная стратегия гарантирует быструю и решительную победу. Если бы они полагали, что им придется вести долгую, трудную, дорогостоящую войну с неопределенным исходом, в чем их пытались убедить афиняне и Архидам, они, возможно, действовали бы иначе.

Однако Перикл разработал новую стратегию, которая стала возможной благодаря уникальному характеру и масштабам афинского могущества. Флот афинян позволял им править державой, приносившей доход, с помощью которого они могли как поддерживать свое превосходство на море, так и обменивать и приобретать необходимые товары. Хотя земли и посевы Аттики были уязвимы для нападений, Перикл практически превратил сами Афины в остров, построив Длинные стены, которые соединили город с портом и военно-морской базой в Пирее. Учитывая состояние осадного дела в Греции тех лет, взять эти стены было невозможно, так что, если бы афиняне решили отойти за них, они могли бы оставаться там в безопасности и спартанцы не сумели бы ни подобраться к ним, ни победить их.

Стратегия Перикла, которую Афины применяли, пока он был жив, была в основном оборонительной, хотя и содержала некоторые сдержанно-наступательные элементы. Он «предсказывал афинянам победу, если они не вступят в бой с врагом в открытом поле, а вместо этого будут укреплять свое морское могущество и во время войны не станут расширять своих владений, подвергая опасности самое существование родного города» (II.65.7). Поэтому они должны были отказаться от сражения на суше, покинуть сельскую местность и отступить за свои стены, пока спартанцы безрезультатно опустошают их поля. Тем временем афинский флот предпринял бы серию рейдов к побережью Пелопоннеса, но не для того, чтобы всерьез навредить, а просто чтобы досадить врагу и дать ему понять, какой ущерб могут нанести афиняне, если захотят. Замысел состоял в том, чтобы продемонстрировать спартанцам и их союзникам, что те бессильны победить Афины, и истощить их психологически, а не физически или материально. Естественные разногласия в шаткой организации Пелопоннесского союза, например между более уязвимыми прибрежными полисами и более защищенными внутренними, проявились бы в разорительных стычках. Вскоре стало бы очевидно, что пелопоннесцы не смогут победить, и был бы заключен мир. Полностью дискредитированная спартанская военная фракция уступила бы власть благоразумной стороне, которая оберегала мир с 446–445 гг. до н. э. И тогда Афины могли бы с нетерпением ждать наступления эпохи мира, куда более прочного, основанного на осознании противником своей неспособности одержать победу.

Этот план гораздо больше подходил для Афин, чем традиционное противостояние пехотных фаланг, но он имел серьезные огрехи, и упование на него стало причиной провала Перикловой дипломатической стратегии сдерживания. Первым уязвимым местом этого плана был базовый недостаток доверия. События показали, что Периклу действительно удалось убедить афинян принять его схему и придерживаться ее до тех пор, пока он был их лидером, но мало кто из спартанцев, да и вообще из греков поверил бы в ее осуществимость, пока не увидел бы ее воплощенной на практике. Афинянам, к примеру, пришлось бы терпеть оскорбления и обвинения в трусости, которыми враг бросался бы в их адрес из-под их стен. Это было бы попранием всего культурного опыта греков, их героической традиции, которая ставила воинскую храбрость на вершину греческих добродетелей. Кроме того, большинство афинян жили в сельской местности, и им бы пало на долю, спрятавшись за городскими стенами, пассивно наблюдать за тем, как враг уничтожает их урожай, повреждает деревья и виноградники, грабит и сжигает их дома. Ни один грек, имея хоть какой-то шанс на сопротивление, не пошел бы на это, и всего десять с небольшим лет назад афиняне уже принимали бой, чтобы не допустить такого опустошения.

Вторая слабость Периклова плана заключалась в том, что было трудно убедить афинян вступить в войну с такой стратегией и еще труднее удержать их в приверженности этой стратегии после начала боевых действий. Когда спартанцы вторглись в страну, афиняне «с грустью покидали домашние очаги и святыни, которые всегда привыкли почитать еще со времен древних порядков как наследие предков. И для всех них – деревенских жителей – предстоящая перемена в образе жизни была равносильна расставанию с родным городом» (II.16). Когда захватчики приблизились к городу, многие афиняне, особенно молодые, настаивали на том, чтобы выйти на битву, и яростно ополчились на Перикла «за то, что он, будучи стратегом, не ведет их на врага, и винили во всех своих бедствиях» (II.21.3). Наконец, Перикл был вынужден использовать свое исключительное влияние, чтобы предотвратить созыв народного собрания, «опасаясь, что афиняне, не взвесив разумно положения дел, в раздражении могут наделать ошибок» (II.22.1).

Никто, кроме Перикла, не смог бы убедить афинян принять такой план и придерживаться его. Однако ему уже было за шестьдесят, и, если бы кризис быстро прошел, но после его смерти разгорелся вновь, воплощение стратегии стало бы неисполнимым, а альтернативой было бы почти неминуемое поражение. Возможно, подобные размышления и сделали дипломатию Перикла столь бескомпромиссной.

У афинской схемы был еще один недостаток. На первый взгляд может показаться, что использованный в ней подход был абсолютно логичен: поскольку Афины преследовали оборонительные цели, они должны были принять и оборонительную стратегию. Но так как самой желанной целью было избежание войны путем сдерживания, оборонительный план не был уместен. Задача сдерживания – вызвать у врага такой страх, чтобы он решил отступиться от войны, а стратегия Перикла в действительности давала спартанцам мало оснований для страха. К примеру, если бы афиняне отказались воевать, то спартанцы заплатили бы за это лишь кое-какими усилиями, потраченными на то, чтобы в течение месяца или около того совершить поход в Аттику и посеять там хаос. Если бы афиняне высадили войска на Пелопоннесе, они не смогли бы причинить большого вреда, не возведя крепостей и не обосновавшись там на долгое время. Если бы они построили крепости вдали от побережья, их можно было бы окружить и заморить голодом; если бы они построили их на побережье, их можно было бы изолировать и лишить возможности сеять какие-либо разрушения. Ничто из этого не потребовало бы от спартанцев слишком болезненного или дорогостоящего тщания. Более проницательные люди могли бы увидеть, что со временем афиняне сумели бы нанести ущерб по крайней мере прибрежным полисам путем набегов и вмешательства в их торговлю, в то время как неспособность Спарты защитить их могла бы подорвать ее лидерство в альянсе и привести к опасному отходу союзников. Но мало у кого хватило бы воображения представить такую перспективу в туманном будущем.

Если бы афиняне могли предвидеть такой исход и разработать соответствующий наступательный план, им, может быть, и не пришлось бы воевать, но этому варианту не нашлось места в плане Перикла. Без очевидной, достоверной, пугающей наступательной угрозы его дипломатическая стратегия сдерживания была неполноценна и обречена на провал.

Подумай Перикл о том, что для сдерживания войны ему необходим более мощный атакующий потенциал, он мог бы не вводить мегарское постановление или отозвать его, как просили спартанцы, взяв на себя риск будущих неприятностей. Но Перикл был уверен в успехе собственной оборонительной стратегии и потому остался тверд. Он убедил афинян принять его формулировку окончательного ответа спартанцам: «[Они] отказываются что-либо делать по приказу, но готовы, согласно договору, улаживать споры третейским судом под условием полного равенства» (II.145.1).

ЧАСТЬ II

ПЕРИКЛОВА ВОЙНА

Первые десять лет войны принято обозначать как «Архидамову войну», по имени спартанского царя, возглавлявшего ранние вторжения в Аттику. Но Архидам играл роль второго плана как с точки зрения своего происхождения, так и с позиции методов управления. Более точным термином была бы «Десятилетняя война», а ее первую часть с полным основанием можно назвать «Перикловой войной», поскольку именно афинский лидер определил ее сущность и направление в самом начале. Хотя дипломатия Перикла была нацелена на то, чтобы избежать войны со Спартой и ее союзниками, конфликт, разразившийся в 431 г. до н. э., заслуживает того, чтобы носить его имя. Провал его плана сдерживания привел к войне, а стратегия, которую он изложил и на которой настаивал, сформировала ее курс в первые годы. Только через несколько лет после его смерти афиняне отошли от его стратегии и стали искать новый путь к победе. Даже после его кончины тень его влияла на ход войны и на поведение многих из ее основных действующих лиц.

ГЛАВА 5

ЦЕЛИ И РЕСУРСЫ ВОЙНЫ

(432–431 ГГ. ДО Н.Э.)

СПАРТА

Лозунгом Спарты во время войны было «освобождение Эллады» (II.8.4), что означало разрушение Афинской державы и дарование свободы полисам, над которыми она господствовала. Проникая вглубь пропаганды, призванной повлиять на общественное мнение, Фукидид сообщает нам, что истинным мотивом спартанцев был страх перед растущим могуществом Афин, и спартанцы «решили теперь со всем усердием взяться за дело и по возможности сокрушить могущественного врага силой оружия» (I.118.2). Некоторые спартанцы также стремились восстановить свое прежнее положение единственного полиса-гегемона в греческом мире и вернуть причитающиеся честь и славу.

Для достижения любой из этих целей требовалось уничтожить ключевые военные ресурсы Афин: стены, которые защищали город от мощи спартанской армии; флот, который обеспечивал господство на море; державу, которая давала деньги на содержание флота. Невелика была бы ценность победы, в результате которой ничто из этого бы не пострадало, и потому Спарте предстояло перейти в наступление.

В Пелопоннесский союз входило большинство полисов Пелопоннеса, мегарцы на северо-восточных рубежах, беотийцы, северные локрийцы и фокийцы в Центральной Греции, а на западе – коринфские колонии Амбракия, Левка и Анакторий (карты 10 и 11). На Сицилии спартанцы союзничали с Сиракузами и всеми дорийскими городами, кроме Камарины, а в Италии – с Локрами и собственной колонией Тарентом. Однако сердцем альянса была великолепная, изрядно вооруженная пехота, состоявшая из пелопоннесцев и беотийцев. Она в два-три раза превосходила афинскую гоплитскую фалангу и широко признавалась лучшей в мире. Стратегия спартанцев основывалась на их уверенности в непобедимости этой грозной силы перед лицом любого противника.

В начале войны Перикл признавал, что в отдельном сражении армия Пелопоннесского союза может сравниться со всей остальной Грецией. В 446 г. до н. э., когда войска Спарты вторглись в Аттику, афиняне решили не воевать, а заключить мир, отказавшись от своих сухопутных владений в Центральной Греции и уступив спартанцам господство на материке. Эта история объясняет, почему спартанскую военную партию не убедили доводы царя Архидама в пользу осторожности. По их мнению, традиционный подход должен был увенчаться успехом: спартанцам нужно было лишь вторгнуться в Аттику во время сельскохозяйственного сезона. Афиняне либо сдадутся, как это было в 446 г. до н. э., либо, если им хватит мужества, выйдут на бой и будут разбиты. В любом случае война была бы короткой, а победа спартанцев – несомненной.

Но самоуверенность Спарты опиралась на устаревшие представления и не учитывала тот факт, что создание Афинской державы с ее доходами, ее огромным и хорошо обученным флотом, а также возведение городских стен в Афинах и Длинных стен, соединявших город с укрепленным портом Пирей, было тем, что сегодня назвали бы революцией в военном деле. Все эти факторы сделали возможным появление нового стиля ведения войны, против которого традиционные методы были бы неэффективны, однако спартанцы не смогли или не захотели приспособиться к изменившимся военным реалиям.

Некоторые спартанцы полагали, что Афины, в отличие от любого другого греческого города, могут решить не сражаться, но и не сдаваться сразу, однако большинство было уверено, что даже афиняне не выдержат долгой осады. Когда началась война, спартанцы рассчитывали, что «смогут за несколько лет сокрушить афинскую мощь, опустошив вражескую землю» (V.14.3). Большинство греков были согласны с этим: «в начале этой войны одни считали, что она продлится год, другие – два, третьи – три года; но никто не мог думать, что афиняне продержатся дольше в случае вторжения пелопоннесцев в их страну» (VII.28.3).

По крайней мере, один царь Архидам знал, что Афины могут стоять бесконечно долго, не вступая в бой и не сдаваясь, так что превосходство в численности гоплитов не гарантировало победы. Впрочем, альтернативная стратегия подстрекательства к восстанию в державе требовала наличия флота, способного победить афинян на море, а для этого была необходима обеспеченность в средствах. Архидам же отмечал, что у пелопоннесцев «казна пуста, а собрать частные средства будет нелегко» (I.80.4). К началу войны у пелопоннесцев было около сотни трирем[9], но им не хватало гребцов, рулевых и капитанов, владеющих маневрами современного морского боя, которые были в совершенстве отточены афинянами. В любом морском сражении пелопоннесцы уступали бы в числе кораблей и моряков, а также в тактике.

Коринфяне пытались возразить пессимистичной, но правдивой оценке Архидама, однако бóльшая часть их предложений была невыполнима. Они сводились к выдаче желаемого за действительное, так как в конечном итоге коринфяне полагались на множество «других средств и способов, которые в частностях заранее нельзя предвидеть» (I.122.1) и на непредсказуемость войны, которая «сама выбирает пути и средства в зависимости от обстоятельств» (I.121.1).

АФИНЫ

Никогда ранее в истории Греции план оборонительной войны, подобный тому, что предложил Перикл, опробован не был, поскольку ни один полис вплоть до прихода Афинской державной демократии не имел средств для его реализации. Однако, несмотря на все трудности, такой план был лучше, чем традиционный метод ведения войны. Любая мысль о встрече с врагом в сухопутном сражении была бы глупостью ввиду огромного преимущества в численности, которым обладали пелопоннесцы. В начале войны афиняне располагали армией из 13 000 пехотинцев в возрасте (от двадцати до сорока пяти лет) и в форме, позволявших сражаться, и еще 16 000 старше и младше этого возраста, которые могли выступить в фалангах, отправленных в пограничные форты и к стенам, окружавшим Афины и Пирей, а также соединявшим их между собой. Плутарх сообщает нам, что спартанская армия, вторгшаяся в Аттику в 431 г. до н. э., насчитывала 60 000 человек (Плутарх, Перикл 33.4). Это число преувеличено, но спартанские войска должны были превосходить афинских гоплитов в соотношении два-три к одному.

Мощь и надежды Афин зиждились на их потрясающем флоте. В их верфях находилось не менее трехсот пригодных к плаванию военных кораблей и имелись также другие, которые можно было отремонтировать и использовать при необходимости. Их свободные союзники – Лесбос, Хиос и Керкира – также могли предоставить корабли, возможно более сотни. Против такой армады пелопоннесцы могли выставить лишь около ста кораблей, а мастерство и опыт их экипажей не шли ни в какое сравнение с афинскими, что еще не раз докажет первое десятилетие войны.

Перикл знал, что ключом к ведению войны на море является достаточное количество денег для строительства и содержания флота, а также для оплаты экипажей, и здесь у Афин было огромное преимущество. Годовой доход Афин в 431 г. до н. э. составлял около 1000 талантов серебра, из которых 400 поступало из внутренней прибыли, а 600 – из фороса и других державных источников{5}. Хотя на военные нужды ежегодно выделялось около 600 талантов, этой суммы было бы недостаточно для воплощения плана Перикла. Афинам также предстояло опереться на свой капитал, и в этом отношении они были беспрецедентно богаты. К началу войны в афинской казне числилось 6000 талантов чеканного серебра, 500 талантов нечеканного золота и серебра, а также 40 талантов позолоты, которой была покрыта статуя Афины на Акрополе и которую в крайнем случае можно было снять и переплавить. Пелопоннесцы не могли тягаться с таким необыкновенным благосостоянием. Перикл не лгал, когда говорил афинянам, что «ни в частных руках, ни в казне денег у них [пелопоннесцев] нет» (I.141.3). То же можно было отнести к большинству союзников Спарты, и, хотя коринфяне находились в лучшем положении, чем другие, у них не было никаких резервов.

Чтобы взвесить финансовую осуществимость плана Перикла, нам необходимо знать, как долго, по его расчетам, спартанцы должны были продержаться. Немногие ученые исследовали этот вопрос, полагая, что десятилетняя война не выходила за рамки его ожиданий. Эта идея частично основывается на речи Перикла перед афинянами накануне войны, где он настаивал, что пелопоннесцы «на долгие войны, да еще и в заморских странах, не решаются, но по бедности ведут войны только между собой – и то лишь кратковременно» (I.141.3). Перикл справедливо утверждал, что у них нет ресурсов для начала такой кампании, которая могла бы угрожать Афинской державе, хотя ничто не мешало им ежегодно предпринимать вторжение в Аттику. Эти походы длились бы не более месяца, и единственной статьей расходов было бы питание солдат.

Вынести некоторую оценку среднегодовой стоимости стратегии Перикла можно, изучив первый год войны, когда Перикл уверенно контролировал ситуацию, а его план в точности исполнялся. Этот год был настолько неубыточным, насколько это вообще возможно, и притом Афины находились в отличной боевой форме. Когда в 431 г. до н. э. пелопоннесцы вторглись в Аттику, афиняне послали 100 кораблей для окружения Пелопоннеса. Кроме того, эскадра из 30 кораблей была направлена на защиту важного острова Эвбея, а еще 70 кораблей блокировали Потидею. В общей сложности 200 афинских кораблей несли службу в течение года. Месяц пребывания корабля в море стоил один талант, а обычный срок, в течение которого суда могли находиться в море, составлял восемь месяцев. (Блокада же, вероятно, требовала, чтобы в Потидее корабли оставались круглый год.) Согласно этим подсчетам, ежегодные расходы на военно-морские силы составляли 1600 талантов. К этой сумме необходимо прибавить затраты на армию, бóльшая часть которых приходилась на Потидею. В осаде все время участвовало не менее 3000 пехотинцев, а иногда и больше; в среднем, по самым скромным оценкам, 3500. Солдатам платили по драхме в день и еще по одной драхме на содержание, так что ежедневные расходы на армию составляли не менее 7000 драхм, или 1 1/6 таланта. Если мы умножим эту сумму на 360, округленное число дней в году, то получим 420 талантов. Несомненно, были и другие военные издержки, углубляться в которые нет необходимости, но, даже если учесть только морские расходы и расходы на содержание войск в Потидее, годовая сумма превысит 2000 талантов. (Два других расчета, основанные на разных данных, приводят к аналогичной цифре.)

Таким образом, Перикл, должно быть, рассчитывал потратить около 6000 талантов на войну, которая будет длиться три года.

На второй год афиняне проголосовали за то, чтобы отложить 1000 талантов из резерва в 6000 талантов, которые надлежало бы «использовать для защиты города от нападения вражеского флота» (II.24.1). Тому, кто выступил бы с предложением употребить эти средства на другие цели, грозила смертная казнь. Итак, в казне оставался активный резервный фонд в 5000 талантов. Если мы включим в него дополнительные доходы державы за три года в размере 1800 талантов, то получим общий потенциальный военный бюджет в 6800 талантов. Такая сумма позволила бы Периклу придерживаться своей стратегии в течение трех лет, однако не на четвертый год.

Перикл знал об этих ограничениях, поэтому не мог рассчитывать на войну протяженностью в десять, а тем более в двадцать семь лет, которые она в итоге продлилась. Его конечной целью было добиться изменения общественных настроений в Спарте, задававшей тон всем решениям в Пелопоннесском союзе. Чтобы убедить спартанцев рассмотреть перспективу мира, требовались голоса всего троих из пяти эфоров. Чтобы заставить их и народное собрание Спарты согласиться на мир, афиняне должны были лишь помочь в восстановлении естественного большинства, которое в целом удерживало Спарту в рамках мирного консерватизма на Пелопоннесе.

В этом свете план Перикла приобретал особый смысл. Ранее спартанский царь Архидам уже безуспешно предостерегал свой народ, что его ожидания относительно характера будущей войны ошибочны: афиняне не станут сражаться на суше, где их легко разбить; у спартанцев же нет иной стратегии, чтобы ответить на такой вызов. Тактика Перикла была призвана показать спартанцам, что их царь был прав.

Главная проблема, с которой Перикл столкнулся среди собственных соплеменников, состояла в том, чтобы удержать их от идеи сражаться в Аттике, поскольку любые крупные наступательные действия противоречили бы его стратегии. Такая агрессия не только не принесла бы победы, но могла бы спровоцировать врага и помешать здравому политическому курсу Архидама одержать верх. Политика сдерживания на своих территориях и за границей, наоборот, рано или поздно, скорее всего, привела бы к власти в Спарте сторонников мира.

Перикл мог ожидать, что такое изменение в воззрениях спартанцев произойдет сравнительно быстро, и наверняка не более чем через три года кампании, поскольку со стороны Спарты было бы крайне неразумно продолжать бесплодно биться головой о каменную стену афинской оборонительной стратегии. Но разум редко преобладает, когда государства и их народы вступают в войну, а объективных сопоставлений ресурсов редко бывает достаточно, чтобы предсказать ход затяжного конфликта.

ГЛАВА 6

НАПАДЕНИЕ ФИВАНЦЕВ НА ПЛАТЕИ

(431 Г. ДО Н.Э.)

После провала трех спартанских посольств боевые действия наконец начались в Беотии в марте 431 г. до н. э., через семь месяцев после объявления войны. Однако начала их не Спарта, а ее могущественный союзник Фивы. Фиванцы веками ссорились и воевали со своими афинскими соседями на юге. Они давно стремились к объединению под своим началом всей Беотии, но им мешало сопротивление некоторых беотийских полисов, которым время от времени помогали Афины.

В ходе Первой Пелопоннесской войны Афины разгромили Фивы на поле боя, учредили демократические правительства в большинстве беотийских полисов и несколько лет господствовали на землях фиванцев. Фивы имели протяженную общую границу с Афинами и в случае войны намеревались завладеть Платеями, небольшим городом с населением менее тысячи жителей, который, однако, заключал в себе как риски, так и перспективы. Его демократическое правительство всегда сопротивлялось вступлению в Беотийский союз под эгидой олигархических Фив, и с VI в. до н. э. платейцы были верными союзниками Афин. Город занимал стратегическое положение, находясь менее чем в восьми милях от Фив и непосредственно примыкая к лучшим дорогам, ведущим из Фив в Афины (см. карту 5). Под контролем афинян Платеи могли служить базой для нападения на Фивы и Беотию и угрозой для любой фиванской армии, пытающейся вступить в Аттику. Еще важнее было, пожалуй, то, что Платеи также прикрывали единственную дорогу, соединяющую Фивы с Мегарами и Пелопоннесом и не проходящую при этом через афинскую территорию. Если бы Платеи перешли под контроль афинян, то любое сотрудничество между врагами Афин в Центральной Греции и на Пелопоннесе было бы затруднено. Начало войны также представляло идеальную возможность для Фив захватить земли своего старого врага, пока афиняне были отвлечены пелопоннесцами. По всем этим причинам фиванцы задумали застать Платеи врасплох.

В пасмурную ночь в начале марта 431 г. до н. э. более трехсот фиванцев пробрались в Платеи под предводительством Навклида, лидера олигархической фракции Платей, который со своими сторонниками-предателями намеревался погубить находившихся у власти демократов, а затем передать город Фивам. Фиванцы ожидали, что неподготовленные платейцы сдадутся мирно, и, не угрожая никакой расправой, пригласили всех жителей города присоединиться к ним. Они хотели видеть Платеи под управлением дружественного олигархического правительства, союзного Фивам, а не истребленные казнями и обремененные ссыльными, ожидающими мести. Однако предатели среди платейцев, уверенные, что их сограждане будут сопротивляться, пожелали немедленно убить своих противников-демократов, фиванцы же проигнорировали их. И действительно, как только шок от переворота прошел, платейцы начали развертывать сопротивление, подкапываясь под стены, разделявшие их дома, и собираясь для планирования контратаки. Перед самым рассветом они напали на фиванцев, которые оказались внезапно застигнуты в темноте в незнакомом городе.

К этому времени начался сильный дождь, а женщины и городские рабы Платей, крича от жажды крови, забрались на крыши и забросали захватчиков камнями и черепицей. Дезориентированные фиванцы спасались бегством, преследуемые местными жителями, которые знали каждый закоулок Платей. Многие были пойманы и убиты, и вскоре оставшиеся в живых были вынуждены сдаться.

Фиванская армия намеревалась прийти на помощь тремстам воинам в Платеях в случае неприятностей, но их план провалился. Из-за дождей река Асоп, разделявшая территории Фив и Платей, разлилась, и к моменту прибытия армии захватчики были взяты в плен. Однако многие платейцы все еще не были в безопасности, так как находились на своих хозяйствах в сельской местности. Фиванцы планировали захватить их в заложники, чтобы обменять на своих людей в городе, но платейцы пригрозили предать пленников смерти, если армия немедленно не покинет их земли. Хотя войска отступили, платейцы все равно казнили 180 пленников. С точки зрения традиционных для греков военных обычаев это было зверство – лишь первое из многих зверств, ужас которых только возрастал с каждым годом войны. Но подлое ночное нападение без объявления войны также выходило за рамки кодекса чести воина-гоплита и, следовательно, не сулило никакой пощады совершившим такое.

Между тем, узнав от платейцев о нападении и захвате заложников, афиняне быстро осознали ценность пленных из Фив. Греческие города никогда не относились легкомысленно к потере своих граждан; к тому же одним из пленников был Евримах, ведущий политик, влиятельный человек в фиванской правящей фракции. Находясь в плену, фиванцы могли послужить сдерживающим фактором для любого вторжения беотийцев в Аттику, подобно тому как впоследствии захват аналогичного числа спартанцев в 425 г. до н. э. сдерживал любое дальнейшее вторжение Спарты в Аттику. Но афинское послание в Платеи с просьбой пощадить пленников пришло слишком поздно: страсть победила расчет. Теперь фиванцы были готовы мстить, и афиняне предоставили продовольствие и восемьдесят афинских гоплитов, чтобы помочь гарнизону города при неизбежном нападении фиванцев. В ходе подготовки они вывели большинство женщин, детей и всех мужчин, кроме гоплитов, оставив гарнизон из 480 мужчин, а также 110 женщин для выпечки хлеба.

ВТОРЖЕНИЕ СПАРТЫ В АТТИКУ

Поскольку нападение на Платеи было явным нарушением мира, спартанцы приказали своим союзникам выслать две трети их боевых сил, чтобы собраться на Коринфском перешейке для вторжения в Аттику. Оставшуюся треть держали дома для защиты от афинских десантов. Великую армию должен был возглавить царь Архидам, чьи патриотизм и честь побуждали сделать все возможное для победы.

Даже в военном походе действия царя свидетельствовали о том, что он еще не оставил надежды избежать конфликта. Он отправил посла, чтобы выяснить, уступят ли афиняне теперь, когда увидели на пути в Аттику огромную пелопоннесскую армию. Но ранее Перикл выступил с указом, запрещающим принимать любого глашатая или посольство от пелопоннесцев, пока их армия находится в поле, так что афиняне прогнали спартанского посланника. Пересекая границу, он с несвойственным спартанцам драматизмом сказал: «Сегодняшний день станет началом великих бедствий для эллинов» (II.12.3).

Теперь у Архидама не было другого выбора, кроме как действовать. Самый быстрый путь от перешейка пролегал по прибрежной дороге через Мегары, в Элевсин, мимо горы Эгалей, на плодородную аттическую равнину. Вместо этого Архидам задержался на перешейке, шел не спеша и, пройдя Мегары, не повернул на юг к Афинам, а направился на север, чтобы осадить город Эною, афинскую крепость у границы с Беотией (см. карту 4). Эноя была небольшим крепким постом, защищенным каменными стенами с башнями, однако она не представляла никакой угрозы для столь внушительной армии и вряд ли могла бы помешать каким-либо планам пелопоннесцев в ближайшей перспективе. При этом взять город было непросто, потребовалась бы длительная осада и отказ от главной цели экспедиции – опустошения Аттики.

Нападение на Эною не имело стратегического смысла; мотивы Архидама были политическими, поскольку он все еще надеялся предотвратить войну. Годом ранее он утверждал, что спартанцам следует очень медленно разорять земли Аттики: «Считайте их землю только залогом, тем более ценным, чем лучше она обработана» (I.82.4). Спартанцы, которые уже обвиняли его в задержке, давшей афинянам время подготовиться ко вторжению и вывезти свой скот и имущество в безопасное место, заподозрили в этом отклонении от курса его истинные намерения.

В конце концов Архидам был вынужден отказаться от осады Энои и обратиться к главной цели пелопоннесского вторжения – сокрушению Аттики. Через 80 дней после нападения фиванцев на Платеи, в конце мая, когда в Аттике созрело зерно, пелопоннесская армия двинулась на юг и начала опустошать Элевсин и Фриасийскую равнину, уничтожая посевы зерновых, повреждая виноградники и оливковые деревья.

Затем Архидам отправился на восток, к Ахарнам, а не к очевидной цели – плодородной равнине Афин, землям городской знати, где можно было нанести наибольший ущерб. Поход в области, лежавшие непосредственно перед городом, был бы самой вызывающей тактикой и оказал бы максимально возможное давление на Периклову политику сдерживания. Архидам продолжал надеяться, что афиняне в последний момент всё же образумятся. Ему хотелось как можно дольше «держать как залог» ценнейшие поля Аттики, не сокращая посевы.

Тем временем афиняне, следуя плану Перикла, покидали излюбленные сельские районы. Женщины и дети переселялись в город, а овец и волов отправляли на остров Эвбея, расположенный недалеко от восточного побережья Аттики. Поскольку в живых осталось мало афинян, видевших, как в 480 г. до н. э. армия Ксеркса разорила их землю, многие возмущались выселением. Сначала все они теснились непосредственно в Афинах. В городе яблоку было негде упасть: даже в святилищах богов были люди, в том числе и в Пеларгике у подножия Акрополя, вопреки тому, что оракул из храма Аполлона запрещал там селиться, и это, несомненно, возмущало богобоязненных граждан. В дальнейшем переехавших афинян расселили в Пирее и между Длинными стенами, но на тот момент они сталкивались с большими неудобствами.

НАПАДКИ НА ПЕРИКЛА

Поначалу многие афиняне надеялись, что пелопоннесцы уйдут быстро и без войны, как это было в 445 г. до н. э., но, когда враг начал зачищать земли Ахарн, расположенных менее чем в семи милях от Акрополя, упования в Афинах сменились на ярость, направленную на Перикла не меньше, чем на спартанцев. Его обвиняли в трусости за то, что он не повел армию навстречу неприятелю.

Самым известным из нападавших был Клеон, противостоявший Периклу в течение нескольких лет. Клеон принадлежал к новому типу афинских политиков, что были не аристократами, но богачами, сколотившими состояние на торговле и производстве, а не на земле, традиционном источнике богатств. Такие занятия считались низменными и недостойными аристократа, согласно кодексу чести, который все еще определял политику Афин – демократическую, но в то же время искавшую опоры в авторитетах. Аристофан высмеивал Клеона как дубильщика и торговца кожами, вора и драчуна, чей голос «ревел, как ливень» и звучал как визг ошпаренной свиньи. Клеон неизбежно появляется в его комедиях в состоянии гнева, любящим войну, постоянно разжигающим ненависть. Фукидид называет его «самым неистовым из граждан» (III.36.6), а также описывает его стиль речи как резкий и задиристый. Аристотель отмечает, что Клеон, «кажется, более всех развратил народ своей горячностью. Он первый стал кричать на трибуне и ругаться и говорить перед народом, подвязав гиматий, тогда как остальные говорили благопристойно»[10] (Аристотель, Афинская полития 28.3). В комедии «Судьбы», написанной, вероятно, весной 430 г. до н. э., поэт Гермипп говорит Периклу:

«Эй, сатиров царь! Почему же ты

Не поднимешь копье? Лишь одни слова

Сыплешь ты про войну, все грозней и грозней,

А душа у тебя Телета!

И, когда острят лезвие меча,

То, в страхе дрожа, ты зубами стучишь

От укусов смелых Клеона» (Плутарх, Перикл 33.8).

Все эти насмешливые характеристики были даны его врагами. На самом же деле Клеон был влиятельной фигурой в собрании и сыграл важную роль в ходе войны. Он был лишь одним из многих недругов, напавших на Перикла: даже некоторые из друзей стратега призывали его покинуть город и сражаться.

Однако к 431 г. до н. э. престиж Перикла вырос настолько, что, по Фукидиду, это был «первый человек в Афинах, одинаково выдающийся как оратор и как государственный деятель» (I.139.4), а о самих Афинах Фукидид утверждал, что «по названию это было правление народа, а на деле власть первого гражданина» (II.65.9). Перикл добился такого положения не только благодаря своей мудрости и риторическому мастерству, патриотизму и неподкупности. Он также был дальновидным политиком и с годами сколотил целую группу солдат, администраторов, политиков – единомышленников с общими политическими взглядами, служивших вместе с Периклом в качестве стратегов и признававших за ним неформальное лидерство.

Поддержка таких людей позволила Периклу вынести шквал критики, свалившейся на него, и сдержать многих афинян, призывавших его напасть на войско пелопоннесцев. Фукидид пишет, что Перикл отказывался созывать народное собрание или хотя бы какую-нибудь неофициальную встречу, опасаясь, что такие сборища «в раздражении могут наделать ошибок» (II.22.1). Никто не имел законного права препятствовать проведению собрания, так что, видимо, авторитет Перикла, подкрепленный его влиянием на других стратегов, убедил пританов – сменяющихся председателей собрания – не созывать его.

Не встречая удачного противодействия своей стратегии, Перикл мог свободно придерживаться ее, реагируя на разрушения, учиняемые спартанцами, лишь отправкой конных отрядов для удержания пелопоннесцев на удалении от города. Армия вторжения находилась в Аттике уже месяц, и ее провиант был на исходе. Архидам, понимая, что афиняне не будут ни сражаться, ни уступать, оставил свой лагерь и двинулся на восток, чтобы обобрать земли между горами Парнес и Пентеликон, а затем вернулся домой через Беотию. Он снова избежал уничтожения плодородной аттической равнины, продолжая придерживаться своего плана занимать ее в качестве залога как можно дольше. У спартанцев было мало поводов для радости, так как стратегия, с которой они вступили в войну, пока оказывалась бесполезной. Афиняне практически не пострадали и даже принялись мстить за нанесенный ущерб.

ОТВЕТ АФИН

Пока пелопоннесцы находились в Аттике, афиняне начали укреплять оборону своего города, выставив постоянную стражу для отслеживания внезапных вылазок на суше и на море. Они также отправили флотилию из 100 кораблей с 1000 гоплитов и четырьмя сотнями лучников, дополненную пятьюдесятью кораблями Керкиры и других западных союзников. Этот крупный контингент легко мог разгромить или вытеснить с моря любой вражеский флот, высадить десант, превратить в прах вражескую территорию и даже захватить и разграбить небольшие города. Целью экспедиции было отомстить за вторжение в Аттику и показать пелопоннесцам цену той войны, что те решили вести.

Афиняне высадились на побережье Пелопоннеса, вероятно, в районе Эпидавра и Гермионы. Затем – в Мефоне в Лаконии (см. карту 1). Мефону они разбили, напав на плохо защищенный город, обнесенный стеной, и, возможно, его разграбили. Город был спасен только благодаря предприимчивости и храбрости Брасида, спартанского военачальника, который воспользовался разрозненным расположением афинских войск, чтобы ворваться в город и укрепить его гарнизон. Спартанцы удостоили его своей благодарности. Ход войны показал, что он был величайшим из спартанских командиров, возможно, во всей спартанской истории – мужественным, смелым – блестящим солдатом; кроме того, умным, искусным и убедительным оратором; проницательным и уважаемым дипломатом.

После Мефоны афиняне отплыли в Фею в Элиде на западном побережье Пелопоннеса (см. карту 1). Один из отрядов захватил город Фею, однако воины оставили его и двинулись дальше, «так как главные силы элейцев уже подошли на помощь» (II.25.5). Афинские войска были не в состоянии удержать даже прибрежный город на Пелопоннесе при полноценном штурме.

Затем армада отплыла на север, в Акарнанию (см. карту 11). Это была уже не пелопоннесская территория, а сфера интересов Коринфа, и потому с ней обошлись иначе. Афиняне взяли Соллий, город, принадлежавший Коринфу, и удерживали его до конца войны, вверив его дружественным акарнанцам. Город Астак был взят штурмом и присоединен к Афинскому союзу. Наконец, без боя был занят остров Кефалления, имевший выгодное стратегическое расположение по отношению к Акарнании, Керкире и коринфскому острову Лефкаде. Выполнив эту ограниченную и тщательно контролируемую миссию, флотилия ушла восвояси.

Тем временем эскадра поменьше – из тридцати кораблей – отправилась в Локриду в Центральной Греции для защиты Эвбеи – жизненно важного для Афин острова. Афиняне опустошили часть территории, разбили в бою локрийцев и взяли город Фроний, удачно расположенный относительно Эвбеи, земли которой теперь давали афинянам пропитание и убежище.

Чтобы еще больше обезопасить себя, афиняне направились на Эгину – «гной на глазах Пирея»[11], как назвал ее Перикл (Аристотель, Риторика 1411a, 15), – бывшую давним врагом Афин. Эгина, остров в Сароническом заливе, находится недалеко от побережья Пелопоннеса и занимает позицию, позволяющую доминировать на подступах к Пирею. Поскольку пелопоннесский флот, базирующийся на Эгине, мог препятствовать афинской торговле, угрожать Пирею и блокировать крупную оборонительную флотилию Афин, афиняне изгнали все население Эгины и заселили остров своими колонистами. Спартанцы, в свою очередь, поместили изгнанников в Фирее, пограничной области между Лаконией и Арголидой, где, по расчетам спартанцев, они могли бы внимательно следить за демократическим Аргосом и противостоять любой высадке афинян в этом регионе.

Афиняне также упрочили безопасность в значимых северо-восточных пределах своей державы тем, что привлекли на свою сторону ранее враждебного правителя Нимфодора из Абдер, города на северном берегу Эгейского моря (см. карту 9). Он был назначен дипломатическим агентом Афин в этих землях и в этом качестве творил чудеса. Он заключил для Афин союз со своим шурином, могущественным фракийским царем Ситалком. Главной проблемой Афин в регионе была истощавшая казну осада Потидеи. Нимфодор пообещал, что Ситалк предоставит афинянам конницу и легковооруженную пехоту и положит конец осаде. Он также примирил афинян с Пердиккой, царем Македонии, который немедленно присоединился к афинской армии для нападения на местных союзников Потидеи.

С наступлением осени 431 г. до н. э. Перикл собрал 10 000 афинских гоплитов, 3000 гоплитов-метеков (чужеземцев-резидентов) и большое число легковооруженных войск – самую крупную афинскую армию, когда-либо сведенную вместе, – для разорения Мегариды. Афиняне планировали опустошить поля Мегар и надеялись, что вместе с наложенным на торговлю эмбарго вторжение заставит мегарцев сдаться. И меньшее войско могло бы добиться тех же результатов, но Перикл, прекрасно понимая, какую цену афиняне платят своим боевым духом за его оборонительную стратегию, начал вторжение в широких масштабах, чтобы устранить отчаяние и наглядно продемонстрировать мощь Афин.

НАДГРОБНАЯ РЕЧЬ ПЕРИКЛА

Эта кампания возмездия вновь подтвердила статус Перикла в глазах афинян, и, когда в первый год войны проводились похороны павших, он, как «человек, занимающий в городе, по всеобщему признанию, первенствующее положение за свой высокий ум и выдающиеся заслуги» (II.34.6), был избран для произнесения панегирика. Эта речь, сохранившая у Фукидида свое основное содержание и в какой-то мере форму, показывает, как дар убеждения Перикла склонил афинян к поддержке его мучительной стратегии.

Обращение Перикла так же не похоже на стандартную афинскую надгробную речь, как Геттисбергская речь Линкольна не похожа на утомительную риторику Эдварда Эверетта в тот же день. Как и у Линкольна, намерением Перикла было объяснить живым в разгар тяжелой войны, почему их страдания оправданны и почему их дальнейшая самоотверженность необходима. В процессе он нарисовал необычайно славную и привлекательную картину афинской демократии и ее превосходства над спартанским образом жизни. Он также призвал афинян к самой твердой преданности своему городу:

Пусть вашим взорам повседневно предстают мощь и краса нашего города и его достижения и успехи, и вы станете его восторженными почитателями. И, радуясь величию нашего города, не забывайте, что его создали доблестные, вдохновленные чувством чести люди, которые знали, что такое долг, и выполняли его. При неудаче в каком-либо испытании они все же не могли допустить, чтобы город из-за этого лишился их доблести, и добровольно принесли в жертву родине прекраснейший дар – собственную жизнь (II.43.1).

Взамен он пообещал им своего рода бессмертие. О людях, которые погибли, сражаясь за Афины, он сказал так:

Действительно, отдавая жизнь за родину, они обрели себе непреходящую славу и самую почетную гробницу не только здесь, мне думается, где они погребены, но и повсюду, где есть повод вечно прославлять их хвалебным словом или славными подвигами. Ведь гробница доблестных – вся земля, и не только в родной земле надписями на надгробных стелах запечатлена память об их славе, но и на чужбине также сохраняются в живой памяти людей если не сами подвиги, то их мужество. Подобных людей примите ныне за образец, считайте за счастье свободу, а за свободу – мужество и смотрите в лицо военным опасностям (II.43.2–4).

ПЕРВЫЙ ГОД ВОЙНЫ: ПОДСЧЕТЫ

Надгробной речью завершился первый год войны. Вдохновленные ее силой и блеском, афиняне укрепили свою решимость продолжать войну. Многим, вероятно, казалось, что все идет хорошо, но истинная картина была не столь радужной.

В войне на истощение в конечном итоге побеждает та сторона, которая наносит наибольший ущерб. Афинские атаки на пелопоннесцев, кроме находящихся за пределами Пелопоннеса Мегар, были лишь условными уколами, раздражающими, но не причиняющими реального вреда. Сама Спарта осталась нетронутой; на всей ее территории в Лаконии и Мессении только Мефона подверглась кратковременному нападению. Коринфяне потеряли небольшой город в Акарнании, и, хотя они были исключены из торговли в Эгейском море, их основные торговые районы находились на непотревоженном западе. Мегарцам по-прежнему был закрыт доступ в эгейские порты, а их земли были заметно попорчены, но не пострадали настолько, чтобы искать мира даже спустя десять лет войны.

Для Афин же первый год войны обошелся очень дорого. Афиняне столкнулись с уничтожением их урожаев, повреждением виноградников и оливковых деревьев, разрушением или сожжением жилищ. Экспорт, обычно используемый для поддержания торгового баланса, – оливковое масло и вино – сократился, и в результате импорт продовольствия уменьшил как ресурсы Афинского содружества, так и способность города к выживанию. Продолжающаяся осада Потидеи выкачала 2000 талантов из резервного фонда, т. е. более четверти всего запаса на войну.

Хуже всего было то, что пелопоннесцы не проявляли никаких признаков уныния, а на следующий год с энтузиазмом взялись за уничтожение большей части Аттики, которую ранее оставили нетронутой. Не наблюдалось никаких признаков раскола в Пелопоннесском союзе, равно как и роста влияния сторонников мира в Спарте. В Афинах, напротив, напряженность уже была очевидной. Жалобы Клеона на неэффективность стратегии Перикла все еще могли становиться темой для комедиографов, и все же они свидетельствовали о несогласии, которое неизбежно должно было расти по мере продолжения страданий. На тот момент оккупация Эгины, нападение на Мегариду и красноречие Перикла успокоили оппозицию, однако она непременно грозилась вспыхнуть, если ситуация не улучшится.

ГЛАВА 7

ЧУМА

К началу мая 430 г. до н. э. Архидам снова привел в Аттику пелопоннесскую армию вторжения, чтобы продолжить разрушения, начатые в первый год войны. На этот раз пелопоннесцы разорили гигантскую равнину перед Афинами, а затем двинулись в прибрежные районы Аттики, как на восток, так и на запад. Больше не было смысла блюсти стратегию удержания Аттики в качестве залога, так как афиняне явно не планировали уступать или сражаться. Армия захватчиков оставалась в Аттике сорок дней – самое долгое пребывание за всю войну – и ушла только тогда, когда иссякли запасы провизии.

ЭПИДАВР

В конце мая сам Перикл возглавил флот из ста афинских трирем, к которым присоединились пятьдесят с Хиоса и Лесбоса. В кампании участвовали 4000 гоплитов и 300 всадников – силы столь же многочисленные, как и в более поздней великой Сицилийской экспедиции 415 г. до н. э., – один из наиболее значительных контингентов, когда-либо собранных афинянами на кораблях. Некоторые исследователи полагают, что размеры войска свидетельствуют о коренном переходе от оборонительной стратегии к наступательной. По их мнению, целью похода было взять город Эпидавр, разместить в нем гарнизон и удержать его. Это дало бы Афинам опорный пункт на Пелопоннесе, удобный для преследования и запугивания Коринфа и побуждения Аргоса вступить в войну против спартанцев.

И хотя такие устремления, безусловно, означали бы резкое изменение стратегии Перикла, есть веские причины не считать их целью кампании. Во-первых, Фукидид не упоминает о пересмотре стратегии и до самой смерти Перикла продолжает описывать ее в тех же выражениях: «Он предсказывал афинянам победу, если они не вступят в бой с врагом в открытом поле, а вместо этого будут укреплять свое морское могущество и во время войны не станут расширять своих владений, подвергая опасности самое существование родного города» (II.65.7). Если афиняне действительно намеревались захватить и удержать Эпидавр, то подошли к этому крайне небрежно, поскольку опустошение земель эпидаврийцев послужило ясным сигналом о приближении афинян.

Эту экспедицию следует понимать как наиболее полное осуществление политики, лежавшей в основе всех морских рейдов афинян в течение первых двух лет войны, которые включали в себя Мефону, Фею в Элиде, Трезен, Гермиону, Галикии и Прасии (см. карту 1). Каждый раз афиняне начинали с разрушения прилегающей территории, а иногда пробовали разграбить город, если тот был слабо защищен. Нападение на Эпидавр было лишь попыткой обострить тот же план, мотивированный, вероятно, наблюдавшимся среди афинского населения желанием нанести врагу более ощутимый урон.

Разграбление Эпидавра подняло бы моральный дух афинян и помогло бы Периклу в его непрекращающейся политической борьбе. Оно также могло отбить у сопредельных городов Пелопоннеса желание посылать своих солдат в помощь армии Пелопоннесского союза, вторгшейся в Аттику. Еще оно могло заставить некоторые прибрежные пелопоннесские города выйти из союза со Спартой, но в итоге этого не произошло.

Факт принятия решения о второй морской экспедиции Афин говорит о том, что Перикл сам начал понимать: его первоначальная стратегия не работает. Спартанцы продолжали терзать Аттику, в то время как афинская казна истощалась из-за неожиданного упорства Потидеи. Перикл понял, что должен предпринять более агрессивные шаги, чтобы убедить врага заключить мир, хотя и не отказывался от основополагающей стратегии оборонительной войны.

За 430 г. до н. э. афинские войска не продвинулись дальше Прасий на восточном побережье огромного полуострова и повернули назад. Несомненно, к тому времени они уже получили известие о возвращении из Аттики пелопоннесской армии, которой надлежало вытеснить афинян с полуострова, где их высадки теперь могли быть встречены превосходящими силами противника. Однако они имели возможность, как и годом ранее, двинуться на северо-запад, где такое мощное войско могло бы нанести нешуточный ущерб Коринфу и его колониям на западе. Почему же могучая армада скрылась, добившись столь малого?

ЧУМА В АФИНАХ

Должно быть, Перикл прервал свой поход, узнав о последствиях чумы, вспыхнувшей в Афинах в начале кампании. Считается, что очаг чумы находился в Эфиопии, затем она перекинулась на Египет, Ливию и бóльшую часть Персидской империи, а уже затем пришла в Афины. Фукидид, сам переболевший чумой, тщательно описал ее симптомы, схожие с симптомами легочной чумы, кори, тифа и многих других болезней, но не совпадающие в точности ни с одним известным заболеванием. К 427 г. до н. э., прежде чем эпидемия окончательно миновала, она унесла жизни 4400 гоплитов, 300 всадников и несметного числа представителей низших классов. Судя по всему, недуг извел около трети населения города.

Войско вернулось домой примерно во второй половине июня, когда чума уже более месяца свирепствовала в Афинах. Афиняне, теснившиеся в городе вследствие политики Перикла, были особенно уязвимы для заразы, которая оказалась смертельной для некоторых, но деморализовала абсолютно всех. Паника, страх и упадок священнейших скреп цивилизации были настолько сильны, что многие перестали должным образом хоронить умерших, а ведь это был самый торжественный обряд в греческой религии. Афиняне с трудом перенесли страдания первого года, но «после второго вторжения пелопоннесцев, когда аттическая земля подверглась новому разорению да к тому же вспыхнула чума, настроение афинян резко изменилось» (II.59.1).

В этой-то обстановке афиняне отправили в новую экспедицию войско, только недавно вернувшееся с Пелопоннеса, под командованием соратников Перикла – Агнона и Клеопомпа, с заданием положить конец сопротивлению Потидеи и подавить халкидское восстание в целом. Потидея все еще держалась, и войска Агнона заразили осаждавшую ее афинскую армию, которая чумой не болела. Спустя сорок дней Агнон отвел остатки своих войск обратно в Афины, потеряв 1050 человек из первоначальных 4000.

Перикл, атакуемый с двух сторон, решился на эту губительную кампанию в основном из-за давления афинских политических сил. Любой термин, используемый для описания политических групп в греческих городах, является лишь удобной условностью и не соответствует ничему, что напоминало бы современную политическую партию. Афинская политика обычно подразумевала наличие переменчивых групп, которые часто объединялись вокруг человека, иногда вокруг вопроса, а порой вокруг того и другого. Партийной дисциплины в современном понимании практически не существовало, и, хотя группы имели лишь ограниченную преемственность, на протяжении первых лет Десятилетней войны народное мнение, видимо, разделилось на три различимые категории: 1) те, кто желал немедленного мира со Спартой; их сторонников мы будем называть партией мира; 2) те, кто был настроен на ведение агрессивной войны, на рискованные действия в попытках победить, а не просто измотать Спарту; эту группу мы можем назвать партией агрессивной войны; 3) те, кто был готов поддержать политику Перикла, избегая рисков, изнуряя спартанцев и добиваясь мира путем переговоров на основе status quo ante bellum[12]; этих людей мы назовем умеренными. Сторонники мира, бездействовавшие со времени первого спартанского вторжения, вновь выступили с призывами пойти на соглашение с врагом. Приверженцы более агрессивного ведения войны могли указывать на серьезный урон, нанесенный Аттике, и скудные результаты нападения на Пелопоннес. Война не могла продолжаться при текущих расходах, поскольку осада Потидеи оставалась основной статьей бюджета. Афинам нужна была знаменательная победа, которая позволила бы сохранить деньги и укрепить моральный дух афинян. Вместо этого они потерпели болезненное поражение.

ПЕРИКЛ ПОД УДАРОМ

Поздним летом 430 г. до н. э., когда в городе бушевала чума, афиняне ополчились против своего лидера. Они никогда не испытывали ничего подобного этой эпидемии, и ее сокрушительное воздействие на город к тому времени сильно подорвало позиции Перикла, доверие населения к его стратегии, а также желание продолжать войну, причиной которой видели его упрямство.

Важную роль в перемене общественных настроений сыграла и традиционная религия. Греки всегда верили, что чума – это небесная кара за поступки людей, разгневавшие богов. Самым известным примером является описанный в начале «Илиады» Гомера мор, посланный Аполлоном, чтобы отомстить Агамемнону за оскорбление, нанесенное его жрецу. Но нередко такие бедствия связывались с нежеланием прислушиваться к божественным оракулам и с актами религиозной нечистоплотности. Когда в Афины пришла чума, старейшие из мужчин вспомнили пророчество оракула прошлых лет, которое гласило: «Грянет дорийская брань, и мор воспоследствует с нею» (II.54.2). Это косвенно возлагало вину на Перикла, ярого сторонника войны против дорийцев-пелопоннесцев, а также человека, известного своим рационализмом и связями с религиозными скептиками. Набожные люди отмечали, что чума, выкосившая Афины, не проникла на Пелопоннес.

Иные попросту считали Перикла ответственным за то, что он спровоцировал войну и навязал стратегию, которая сделала последствия эпидемии гораздо более ужасающими, чем если бы афиняне были, как обычно, рассредоточены по Аттике. Плутарх описывает, как враги Перикла убеждали народ в том, что причиной чумы стало скопление в городе беженцев из сельской местности: «виноват в этом тот, кто в связи с войной загнал деревенский люд в городские стены и ни на что не употребляет такую массу народа» (Плутарх, Перикл 34.5). Когда спартанцы отступили, а войска, руководимые Периклом, вернулись с Пелопоннеса, он уже не мог предотвратить публичные дискуссии, поскольку пришлось созывать собрание, чтобы утвердить расходы и состав войска для экспедиции в Потидею. Уход этой армии и ее стратегов ослабил политическую поддержку, оказываемую Периклу, и, должно быть, именно в их отсутствие нападки на него наконец увенчались успехом.

МИРНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ

Вопреки пожеланиям и советам Перикла афинское народное собрание проголосовало за отправку послов в Спарту для заключения мира. Это решение яснее любого инцидента тех лет опровергает утверждение Фукидида о том, что политическое устройство Афин времен Перикла было демократией только по названию, а на самом деле являлось или постепенно становилось правлением первого гражданина. Характер этих переговоров крайне важен для понимания дальнейшего хода войны. Но поскольку древние авторы умалчивают о том, какие условия предлагали афиняне и чем отвечали спартанцы, нам необходимо попытаться как можно точнее обрисовать их.

Надо полагать, что спартанцы просили у афинян того же, чего они требовали в своем предпоследнем предложении до войны: вывести войска из Потидеи, восстановить автономию Эгины и отменить мегарское постановление. Находясь в благоприятной ситуации 430 г. до н. э., они также могли добавить условие последнего посольства: восстановить автономию Греции, что подразумевало отказ афинян от своей державы.

Такие вопиющие условия поставили бы Афины в беззащитное положение перед врагами, и то, что Спарта настаивала на них, было равносильно неприятию мирной миссии афинян. Этот исход лишь подтвердил правоту Перикла, который утверждал, что афиняне не смогут добиться приемлемого мира, пока не убедят спартанцев, что Афины не уступят и не потерпят поражения. Однако партия сторонников мира продолжала считать Перикла главным препятствием на пути к заключению договора, и они были полны решимости устранить его.

Отказ Спарты от предложений Афин также продемонстрировал, что Архидам и его единомышленники не завоевали авторитета среди сограждан. Нежелание афинян сражаться за свои дома и посевы лишь убедило большинство спартанцев в том, что те трусливы и в конце концов сдадутся, если сохранить или усилить давление. Нападения на Пелопоннес не нанесли весомого ущерба, но вызвали немалое раздражение, еще больше раззадорившее пелопоннесцев. Чума в Афинах послужила дополнительным стимулом, так как ослабила противника и сулила скорую и легкую победу.

Но агрессивная фракция в Спарте здорово просчиталась, поскольку чума, хоть и истощила афинян, все же не лишила их возможности сражаться. Более взвешенный анализ событий, происходивших до того момента, не дал бы спартанцам достаточных оснований рассчитывать на победу в затяжной войне. Оправившись от эпидемии, афиняне снова стали бы неуязвимы под защитой своего флота и стен, а у спартанцев все еще не было плана, который мог бы помочь одолеть Афины. При более умеренном подходе можно было бы убедить афинян освободить Мегары, отказаться от Керкиры и даже сдать Эгину и Потидею. По крайней мере, это помогло бы расколоть афинское общественное мнение. Но так как большинство спартанцев считали, что у врага нет выхода, они поставили условия, которые Афины не могли бы принять даже в своем отчаянном положении.

Тем временем в Афинах враги Перикла предпринимали все новые и новые нападки на него, пока он наконец не выступил в защиту себя и своей политики. Он был тем редким политическим лидером в демократическом государстве, который говорил народу правду и при этом проводил спорную и даже непопулярную политику. Неизменная прямота Перикла лишала его разгневанных слушателей возможности что-либо возразить, поскольку те не могли заявить, что их не информировали или обманули. Ответственность, как он ясно дал понять, лежала и на нем, и на них. Он сказал афинянам: «Если вы позволили мне убедить вас начать войну, так как считали, что я обладаю хоть в какой-то мере больше других этими качествами государственного человека, то теперь у вас нет оснований обвинять меня, будто я поступил неправильно» (II.60.7).

По случаю этой речи он также представил новый аргумент в пользу избранной стратегии. Он превозносил величие и мощь Афинской державы, а также военно-морскую силу, на которую она опиралась и которая позволяла ей владеть всем пространством морей. По сравнению с этим, утверждал он, потеря земли и домов – ничто, и не следует огорчаться утрате «какого-нибудь садика или предмета роскоши ради сохранения нашего владычества на море. И вы можете быть уверены, что если общими усилиями мы отстоим нашу свободу, то она легко возместит нам эти потери, в то время как при чужеземном господстве утратим и то, что у нас осталось» (II.62.3).

Хотя ранее он призывал афинян не расширять державу, в этой речи он, судя по всему, поощряет экспансионистские настроения. Необходимо понимать, что здесь он ссылается на новые обстоятельства: если раньше нападки на него шли от тех, кто, подобно Клеону, хотел вести более решительную борьбу, то теперь опасность исходила от тех, кто вообще не хотел воевать, что требовало других акцентов. Обладая исключительным могуществом, афиняне опасались не столько проигрыша в войне, сколько невыгодного мирного соглашения и прекращения существования Афинской морской державы. «Ваше владычество подобно тирании, добиваться которой несправедливо, отказаться же от нее – весьма опасно» (II.63.2) – так говорил им Перикл.

Его слова свидетельствуют о том, что оппозиция возродила моральный довод против имперской державы и против войны, но, вместо того чтобы отвергнуть утверждение о безнравственной природе империи, он использовал его в качестве орудия для защиты своей политики. Время морали прошло; теперь речь шла о выживании. Он призвал афинян смотреть дальше своих нынешних страданий, далеко в будущее:

ведь неприязнь длится недолго, а блеск в настоящем и слава в будущем оставляет по себе вечную память. Вы же, помня и о том, что принесет славу в будущем и что не опозорит ныне, ревностно добивайтесь и той и другой цели. С лакедемонянами же не вступайте ни в какие переговоры и не подавайте вида, что вас слишком тяготят теперешние невзгоды (II.64.5–6).

СУД НАД ПЕРИКЛОМ

Хотя Перикл победил в дебатах и афиняне больше не отправляли посольств в Спарту, его оппоненты не отступили. Будучи не в состоянии одолеть его на политической арене, они обратились к суду. Афинские политики нередко уязвляли человека и его политическую позицию, обвиняя его в коррупции. Перикл и сам начал свою публичную карьеру с подобного обвинения в адрес Кимона. Вероятно, в сентябре 430 г. до н. э. на собрании, где обычно голосовали за утверждение в должности высших чиновников, Перикл был смещен и отдан под суд по обвинению в хищении средств.

Фракция мира не была достаточно влиятельной, чтобы добиться этого в одиночку, но ход событий сыграл им на руку. После провала переговоров Агнон и остатки его разгромленной армии вернулись с неудачной атаки на Потидею. Их провал способствовал всеобщему расстройству, о котором сообщает Фукидид: афиняне «тяжело переносили бедствия: простой народ – потому, что лишился и того скудного достатка, что имел раньше; богатые же люди были удручены потерей своих прекрасных имений в Аттике со всеми домами и роскошной обстановкой, но более всего тем, что вместо наслаждения мирной жизнью они должны были воевать» (II.65.2).

В результате Перикла признали виновным и подвергли наказанию в виде крупного штрафа. Очевидно, присяжные не были до конца убеждены в его виновности или не хотели идти на крайние меры в отношении человека, бывшего их лидером на протяжении стольких лет, ведь казнокрадство могло повлечь за собой и смертную казнь. При содействии своих друзей он вскоре выплатил штраф, но, по всей видимости, находился в отставке примерно с сентября 430 г. до н. э. до начала следующего служебного года в середине лета 429 г. до н. э.

СПАРТАНЦЫ ВЫХОДЯТ В МОРЕ

Тем временем спартанцев все больше утомляли упрямство афинян и неэффективность их собственной стратегии. Нападения на прибрежные города Пелопоннеса рождали вопросы относительно их способности защитить своих союзников от колоссальной военно-морской мощи Афин. Поэтому в конце лета 430 г. до н. э. они атаковали Закинф, остров, лежащий у побережья Элиды и являвшийся союзником Афин. Они сделали это с сотней трирем и тысячей гоплитов под командованием лидера морских сил Спарты, наварха Кнема (см. карту 11). Их целью было защитить западный Пелопоннес и союзников на северо-западе, лишив Афины необходимых баз в регионе. Однако взять город спартанцам не удалось, они смогли лишь подвергнуть разорению его окрестности, после чего снова отправились домой.

Становилось ясно, что для решающей победы спартанцам нужна новая наступательная стратегия. Для этого им необходимо было выйти в море с бóльшим флотом, нежели тот, что они имели или могли позволить себе построить и укомплектовать. По этой причине они отправили посольство к персидскому «царю царей» Артаксерксу I, чтобы заключить союз. По пути группа послов остановилась при дворе Ситалка во Фракии и попросила его отказаться от союза с Афинами и объединиться с пелопоннесцами, надеясь, что он пришлет армию для снятия осады с Потидеи. Однако два афинских посла, также присутствовавшие при этом, убедили Садока, сына Ситалка, арестовать пелопоннесцев и доставить их в Афины. Когда они прибыли, их немедленно и без всякого суда предали смерти, а тела бросили в яму и запретили хоронить. Этот акт устрашения и расплаты имел место, когда Перикл уже лишился власти, так что, скорее всего, был делом рук военной партии, которая к осени 430 г. до н. э. полностью контролировала ситуацию, поскольку умеренные находились в опале, а партия мира была дискредитирована. Фукидид считает, что афиняне совершили это злодеяние из страха перед одним из пелопоннесских послов, Аристеем – коринфянином, наиболее значимым в обороне Потидеи, – с тем, чтобы этот смелый и выдающийся человек не сбежал и не причинил им еще большего вреда. Официальное объяснение гласило, что послов казнили в отместку за жестокость спартанцев. С самого начала войны спартанцы взяли за правило убивать всех людей, захваченных в море, будь то афиняне, их союзники или представители нейтральных полисов. Такое поведение обеих воюющих сторон было предвестником гораздо худших преступлений, совершенных в дальнейшем, что иллюстрирует замечание Фукидида: «Война – учитель насилия» (III.82.2).

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОТИДЕИ

Афинская партия войны, вероятно возглавленная Клеоном, отреагировала на нападение Спарты на Закинф и последовавшее за ним наступление амбракиотов на Аргос в Амфилохии, отправив Формиона с двадцатью кораблями в Навпакт. Его задачей было обезопасить порт от внезапного удара и перекрыть Коринфский залив. Афиняне также пытались увеличить поступления в бюджет, ужесточив сбор дани в державе, однако их крупнейшим достижением стало взятие Потидеи зимой 430/429 г. до н. э. После осады, длившейся два с половиной года, запасы продовольствия в городе были исчерпаны, и его жители дошли до каннибализма. Афинское войско, размещенное там, страдало от холода и болезней, а некоторые из солдат, по-видимому, находились вдали от дома с момента прибытия войска зимой 433/432 г. до н. э. Афиняне уже потратили более 2000 талантов на это предприятие, и каждый день стоил по крайней мере еще одного таланта из оскудевшей казны. Поэтому афинские стратеги Ксенофонт, Гестиодор и Фаномах предложили потидейцам приемлемые, хотя и не слишком щедрые условия: «Жителям города и их союзникам разрешался свободный выход из города с женами и детьми; каждый мог взять с собой один плащ (а женщины по два плаща) и определенную сумму денег на дорогу» (II.70.3).

В сложившихся обстоятельствах такое решение было разумным и, безусловно, желанным для афинян, но представители военной партии посетовали на то, что стратегам следовало добиваться безоговорочной капитуляции, а не идти на уступки, и потому привлекли их к суду. Суть претензии заключалась в том, что они превысили свои полномочия, заключив мир без консультации с афинским Советом пятисот и народным собранием. Однако и политические соображения, несомненно, сыграли свою роль, так как все эти стратеги были избраны вместе с Периклом в конце минувшей зимы, когда он обладал огромным авторитетом. Обвинение против них было равносильно обвинению против Перикла и его умеренной фракции, но эта попытка провалилась. Афиняне с облегчением восприняли окончание долгой и дорогостоящей осады и не были настроены спорить о формальностях. Оправдание военачальников также может свидетельствовать о том, что народная антипатия к Периклу пошла на спад. В итоге для удержания покинутого города в него была отправлена группа поселенцев. Отныне Потидея должна была стать ключевой базой Афин во фракийских областях.

К концу второго года войны афиняне значительно ослабли в сравнении с тем, какими они были двенадцатью месяцами ранее. Тогда они проявили выдержку в ходе двух вторжений, позволив уничтожать свои поля и дома без боя. Впрочем, когда вся Аттика была разгромлена, спартанцы имели мало поводов верить, что дальнейшие набеги принесут лучшие результаты. Кроме того, афинский флот доказал, что может относительно безнаказанно досаждать прибрежным полисам Пелопоннеса. Теперь, согласно плану Перикла, было самое время для того, чтобы дискредитировавшая себя военная партия Спарты уступила Архидаму и его умеренным коллегам и предложила мир на разумных условиях.

Но вместо этого решимость спартанцев оказалась неистовее, чем когда-либо. Лишенные возможности сражаться на суше, они перешли в наступление на море, посягнув на контроль Афин над западными морями и даже на безопасность Навпакта. Их успехи опровергли уверенный прогноз Перикла, что пелопоннесцы будут «отрезаны от моря» (I.141.4). Хотя спартанское посольство в Персию удалось перехватить, не было никакой гарантии, что будущие послы не справятся с ним, да и «царь царей» вполне мог поддаться их убеждению в свете немощности Афин. Случись это, и все расчеты, основанные на афинском превосходстве в количестве кораблей и денег, оказались бы бесполезными. Воодушевленные такими перспективами, спартанцы дали понять, что не желают заключать мир ни на каких условиях, кроме своих собственных.

Тем временем чума по-прежнему губила жизни и моральный дух афинян; финансовое положение города также оставалось серьезной проблемой. Из 5000 талантов расходных средств (не считая чрезвычайного фонда в 1000 талантов), имевшихся в начале войны, почти 2700 – более половины – уже были потрачены. И хотя дорогая осада Потидеи закончилась и казна освободилась от этого тяжкого бремени, активность спартанцев на море означала, что афинянам, возможно, придется вновь раскошелиться на комплектование флота и защиту союзников. С такими расходами, как в предыдущие два года, они могли воевать еще не более двух лет. Даже военная партия наверняка понимала, что город не сможет позволить себе крупную кампанию в новом году, однако политика бездействия также была опасна. Несмотря на то что спартанская неуступчивость вернула афинянам волю к борьбе, а их стены, флот и держава были целы, будущее Афин выглядело сомнительно.

ГЛАВА 8

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ПЕРИКЛА

(429 Г. ДО Н.Э.)

Несмотря на все перенесенные страдания, разочарования и кажущийся крах выбранного Периклом плана, афиняне вновь избрали его на должность стратега весной 429 г. до н. э. Отчасти это решение объяснялось уважительным отношением земляков Перикла к проявленным им талантам и доверием, которое он им давно внушал, но военные и политические реалии также сыграли свою роль в этом выборе. После отказа спартанцев от мирных переговоров влияние афинской партии мира в течение ближайших нескольких лет было фактически сведено к нулю. Однако афиняне не могли перейти в наступление, как этого требовали Клеон и его соратники, пока чума по-прежнему свирепствовала, а деньги в казне иссякали. Казалось, единственная возможная альтернатива состоит в продолжении первоначальной политики, что сохраняло за Периклом лидерство в Афинах.

Но Периклу, вернувшемуся к работе примерно в июле 429 г. до н. э., оставалось жить лишь несколько месяцев. Плутарх сообщает, что убивший его недуг не набросился на него внезапно, а медленно тлел: то была болезнь, «медленно изнурявшая тело и постепенно подтачивавшая душевные силы» (Перикл 38.1). В этот период ни он, ни кто-либо другой не мог достаточно твердо руководить политикой Афин, равно как и воодушевить или умерить пыл афинян. Впервые за многие годы афиняне испытали на себе все неудобства, присущие подлинно демократическому правлению в государстве, находящемся в состоянии войны.

СПАРТА НАПАДАЕТ НА ПЛАТЕИ

В мае 429 г. до н. э., уже изрядно опустошив Аттику и опасаясь подхватить чуму, спартанцы решили оставить афинские земли и вместо них предпринять нападение на Платеи. Этот маленький беотийский городок сам по себе не обладал какой-либо стратегической ценностью для Спарты и не сделал ничего из того, что могло бы спровоцировать вторжение. Решение об атаке было принято по инициативе фиванцев, которым не терпелось использовать армию Пелопоннесского союза для достижения собственных целей. Поскольку фиванцы обладали как могуществом, так и амбициями, что еще не раз проявится в ходе войны, от их пожеланий нельзя было просто отмахнуться, и решение Спарты пойти им навстречу было той ценой, которую пришлось заплатить за сохранение военного союза с Фивами. В главенствовавшей во второй половине V в. до н. э. политике союзов старые правила, определявшие межполисные отношения, все чаще отходили на задний план, уступая насущным требованиям нового типа войны. Фукидид отметает в сторону лицемерие, объясняя подлинную природу спартанских мотивов: «Такая суровость лакедемонян во всем этом деле по отношению к платейцам была вызвана их желанием вознаградить фиванцев, которых они считали весьма ценными союзниками в только что начавшейся войне» (III.68.6).

В 490 г. до н. э. Платеи были единственным городом, пославшим воинов, чтобы помочь афинянам отразить атаки персов при Марафоне. После битвы при Платеях, которой в 479 г. до н. э. завершились Персидские войны, спартанцы от имени всех участвовавших в них греков принесли клятву, по которой возвращали жителям Платей «их область и город, чтобы они жили и владели ими свободно и независимо… чтобы впредь никто не нападал на них без справедливого повода или с целью отнять свободу. В противном случае… каждый присутствующий при этом союзник обязан по возможности прийти на помощь платейцам» (II.71.2). Таким образом, нападение спартанцев на Платеи было не только постыдным, но и полным жестокой иронии.

Архидам предложил платейцам воспользоваться своей свободой и присоединиться к борьбе против афинян, поработителей греков, или по крайней мере остаться нейтральными. Однако о нейтралитете не могло быть и речи. Платейцы не могли «быть в дружбе с обеими воюющими сторонами»: фиванцы только и ждали подходящего момента для нападения, а платейские женщины и дети находились в Афинах. Тогда Архидам призвал платейцев покинуть свой город на все время войны; спартанцы взяли бы их землю и собственность в залог, заплатив установленную плату за пользование ими, а после окончания боевых действий вернули бы их в полной сохранности. Но и это предложение было насквозь неискренним: окажись город в руках Пелопоннесского союза, фиванцы никогда бы не допустили его возвращения.

В конце концов платейцы запросили перемирия, с тем чтобы получить у афинян согласие на сдачу. Их бедственное положение отражает беспомощность маленьких областей, попавших в тиски великих держав. Независимость, столь высоко ценимая обычным человеком, в мире существовавших тогда союзов была иллюзией, и мелкие игроки могли рассчитывать в лучшем случае на защиту и благорасположение одного из государств-гегемонов. Платейцы надеялись, что афиняне позволят им тем или иным образом договориться со спартанцами, ведь город нельзя было спасти без гоплитского сражения, в котором Афинам было несдобровать. Но афиняне, вероятно, под влиянием лидировавшей в то время партии войны убедили платейцев сохранять верность союзу: «мы ни при каких обстоятельствах не оставляли вас в беде, и теперь не допустим этого, но окажем помощь по возможности» (II.73.2).

Теперь у платейцев не оставалось иного выбора, кроме как отклонить предложение спартанцев. В ответ Архидам заявил, что спартанцы не нарушили никаких клятв и что неправы здесь именно платейцы, которые отвергают любые разумные предложения. На самом же деле спартанцы были глубоко религиозными людьми и просто боялись впасть в немилость богов; не кто иной, как сам Зевс, особенно страшно карал именно клятвопреступников. Вместе с тем лживые доводы царя были политической пропагандой, попыткой оправдать прямой акт агрессии и нарушение принципа автономии со стороны «поборника эллинской свободы».

В сентябре, после серии неудачных попыток взять Платеи без долгой и дорогостоящей осады, спартанцы были вынуждены выстроить вокруг города осадный вал и укомплектовать его гарнизоном. Силы защитников состояли всего из четырехсот платейцев и восьмидесяти афинян, а также женщин, готовивших им пищу, но у Платей были мощные оборонительные стены, а сам город был расположен так, что небольшое войско могло выдержать в нем штурм всей пелопоннесской армии, вместе взятой.

Ближе к концу мая, пока спартанцы были заняты осадой Платей, афиняне предприняли наступление на северо-востоке. Восстание в Халкидике продолжалось даже после падения Потидеи, лишая афинян доходов с этих владений и поощряя других мятежников. Поэтому на его подавление афиняне отправили Ксенофонта с двумя другими стратегами и войском из 2000 гоплитов и двухсот конных воинов. Они напали на город Спартол (карта 16), рассчитывая на помощь изменников из партии демократов среди самих горожан. Это был первый пример того, что еще не раз повторится на протяжении всей войны по мере обострения борьбы между олигархами и демократами. В некоторых случаях патриотизм торжествовал над узкопартийными соображениями, но там, где любовь к партии становилась сильнее любви к свободе, демократы предавали свои города в пользу Афин, а олигархи свои – в пользу Спарты.

События в Спартоле выявили еще один типичный сценарий: в то время как демократы искали помощи у Афин, их противники из олигархической партии также постарались заручиться внешней поддержкой – в данном случае со стороны соседнего города Олинфа. Олинфяне прислали гарнизон, чье превосходство в коннице и легковооруженных воинах стало причиной поражения афинских гоплитов. Афиняне потеряли всех своих стратегов и 430 воинов и лишились инициативы в Халкидике. В ходе этой войны гоплитские армии еще не раз будут разгромлены войсками, отличными от гоплитов.

ДЕЙСТВИЯ СПАРТЫ НА СЕВЕРО-ЗАПАДЕ

Пока афиняне терпели неудачи, пытаясь восстановить порядок на северо-востоке, пелопоннесцы взялись за обеспечение своих интересов на северо-западе. На проведении кампании настаивали их местные союзники, хаоны и амбракиоты, которые стремились оградить эти земли от вмешательства Афин, чтобы самим господствовать в регионе. Они предложили спартанцам снарядить флот, собрать 1000 гоплитов из союзных войск и с этими силами напасть на Акарнанию. Это, по их мысли, должно было стать лишь первым шагом далеко идущей стратегии, целью которой было воспрепятствовать нападению афинян на Пелопоннес: Акарнания бы вскоре пала, вслед за ней пали бы Закинф с Кефалленией, а возможно, и Навпакт.

Спартанцы часто оказывались втянутыми в опасные предприятия из-за интересов своих союзников, и этот случай был одним из таких. На первый взгляд, однако, план казался заманчивым: в западных водах, у Навпакта, афиняне располагали всего двадцатью кораблями, а амбракиоты и хаоны были полны решимости и вдобавок хорошо знали местность. Коринфяне также выступили в поддержку замысла своих амбракийских поселенцев, поскольку афинское присутствие на западе больше всех угрожало именно Коринфу.

Во главе пелопоннесского войска спартанцы вновь поставили наварха Кнема. Он незамеченным проскользнул мимо стоявшего вблизи Навпакта флота Формиона и подошел к Левкаде, где соединился с союзниками из Левкады, Амбракии и Анактория, а также с варварами из Эпира (см. карту 11), дружественными Коринфу. Далее он двинулся по суше через Аргос Амфилохийский, разорил по пути одно селение и, не дожидаясь подкреплений, атаковал Страт, крупнейший город Акарнании, который, как он полагал, являлся ключом ко всей кампании. Акарнанцы уклонились от генерального сражения, воспользовавшись вместо этого своим знанием местности и искусством владения пращой, и потерпевший поражение Кнем был вынужден вернуться на Пелопоннес.

В ДЕЛО ВСТУПАЕТ ФОРМИОН

Как только Кнем подошел к Страту, акарнанцы отправили к Формиону послов с просьбой о помощи, но афинский стратег не мог оставить Навпакт без защиты до тех пор, пока коринфские и сикионские корабли находились в заливе. Его задачей было преградить путь подкреплениям пелопоннесцев. Формион был видным и опытным стратегом, который одиннадцать лет назад вместе с Периклом и Агноном командовал флотом при Самосе; кроме того, он стоял во главе гоплитов в мастерски проведенной кампании по осаде Потидеи в 432 г. до н. э. Но его величайшим талантом был талант флотоводца, и вскоре он его продемонстрирует.

Пока войско Кнема продвигалось к Страту по суше, флот с подкреплениями уже вошел в Коринфский залив. У Формиона было всего двадцать кораблей против сорока семи у противника, и пелопоннесцы не сомневались в том, что при таком неблагоприятном раскладе афиняне откажутся вступить с ними в сражение. Но пелопоннесцы везли с собой в Акарнанию множество гоплитов, и потому их суда, которые и без того были медленнее афинских, оказались менее приспособленными для участия в современном морском бою. Превосходство афинских кораблей в маневренности и лучшая подготовка их экипажей и кормчих давали афинянам дополнительное преимущество, позволявшее нивелировать численное превосходство неприятеля.

Формион не стал тревожить вражеские корабли, пока они плыли вдоль побережья Пелопоннеса на запад. Он выжидал момент, когда они выйдут из узких проливов между Рионом и мысом Антиррион и окажутся в более открытых водах, где он мог бы реализовать свою тактику с максимальным успехом (карта 12). Наконец, когда пелопоннесцы решились пересечь открытые воды залива от Патр к материку, афиняне атаковали. Противник попытался улизнуть под покровом темноты, но Формион настиг его посреди пролива и вынудил принять сражение.

Несмотря на значительный перевес в численности, пелопоннесцы выстроились оборонительным порядком: большим кругом из кораблей носами наружу, стоящих достаточно близко друг к другу, чтобы не дать афинянам прорваться внутрь. В центре находилось пять самых быстроходных судов, готовых прийти на помощь в случае любого прорыва обороны. Формион же расположил свои корабли в линию, двигавшуюся вокруг вражеского строя. Это открывало уязвимые борта афинских судов, и пелопоннесцы, предприняв стремительную атаку, могли бы протаранить афинян, потопить или вывести из строя их корабли.

Формион направил свои корабли по кругу, который постепенно сужался, заставляя пелопоннесцев тесниться на все меньшем и меньшем пространстве. Афиняне проходили «так близко, словно собирались немедленно напасть» (II.84.1–2). Формион рассчитывал на то, что в ближнем бою пелопоннесцы не сумеют сохранить строй и начнут путаться в веслах друг друга. Он также знал о том, что ближе к рассвету со стороны залива обыкновенно начинает дуть бриз и что в волнении, которое он поднимет, пелопоннесцам будет еще труднее справляться со своими кораблями, и без того отягощенными множеством воинов на борту. Фукидид дает впечатляющее описание последовавшей за этим битвы:

Когда действительно подул ветер, корабли противника (и так уже сбившиеся в кучу в узком пространстве), гонимые ветром и под его напором сталкивавшиеся друг с другом, так что нужно было их разводить баграми, начали терять боевой порядок. Между тем за взаимными предостерегающими возгласами, криками и бранью не было слышно ни командиров, ни келевстов[13]; и так как неопытные гребцы при сильном волнении не справлялись с веслами, то корабли больше не повиновались кормчим. Именно в этот момент Формион дал сигнал к атаке, и афиняне напали на врага. Прежде всего они потопили один из флагманских кораблей и принялись выводить из строя один за другим все корабли, которые попадались, так что неприятель в наступившей суматохе прекратил всякое сопротивление и бежал в Патры и Диму в Ахайе (II.84.2–4).

Афиняне захватили двенадцать кораблей с большей частью их экипажей, водрузили трофей победы и с триумфом вернулись в Навпакт. У Киллены оставшиеся пелопоннесские суда нагнали Кнема, который брел домой после поражения под Стратом. Первая крупная попытка пелопоннесцев осуществить десантное нападение обернулась унизительным провалом.

Весть о разгроме более многочисленного пелопоннесского флота потрясла спартанцев. Вину за потери они возложили на командующих, и в частности на Кнема, который, будучи навархом, нес ответственность за ход всей кампании. Чтобы как-то поправить дело, они прислали к нему трех «советников» (симбулов), а среди них – отчаянно храброго Брасида, с приказом сражаться и «не допускать, чтобы несколько кораблей могли отрезать ему выход в море» (II.85.2).

Тем временем Формион отправил в Афины гонца с известием о своей победе и с просьбой о подкреплении. Однако реакция народного собрания была странной: они согласились выделить флот из двадцати кораблей, но приказали ему вначале покорить город Кидонию на Крите, что отстоял далеко на юг от кратчайшего пути к Формиону. Попытка наступления на другом фронте может показаться несвоевременной, но афиняне, вероятно, желали отвлечь спартанцев от сосредоточения сил, создав неприятности их критским союзникам. Выбор Афинами момента не был случайным, ведь именно тогда с Крита пришло приглашение, которое необходимо было незамедлительно принять или отвергнуть. И хотя критское предприятие закончилось неудачей и, возможно, было ошибкой с самого начала, его все же нельзя признать абсолютно бессмысленным, и к тому же оно не потребовало чрезмерных затрат. Но даже в этом случае возникает вопрос: почему афиняне отправили Формиону всего лишь двадцать кораблей, оставляя его флот в меньшинстве, притом что располагали достаточным количеством судов, чтобы послать к Навпакту более крупный контингент, а на Крит снарядить еще один? Самый правдоподобный ответ состоит в том, что им помешала нехватка здоровых мужчин и денег.

Под Навпактом у Формиона по-прежнему было только двадцать кораблей, которым предстояло столкнуться со спартанским флотом из семидесяти семи судов. На этот раз пелопоннесцы, избавившись от бремени тяжелой пехоты, жаждали сражения, а их командование действовало с большей энергией, изобретательностью и мастерством, чем в предыдущей битве. Выйдя из Киллены, что в Элиде, они взяли курс на восток и плыли вдоль побережья Пелопоннеса, пока не соединились со своей пехотой у Панорма, в самом узком месте Коринфского залива.

Если бы Формион отказался вступить в битву с флотом, превосходившим его собственный почти вчетверо, противник мог бы беспрепятственно двинуться на запад, прорвать афинскую блокаду и запереть его корабли в Навпакте. Образ Афинcкой державы как владычицы морей был бы разрушен, что, в свою очередь, могло бы воодушевить ее мятежных подданных на восстание. Однако Формион был не из тех, кто допустил бы подобное. Он встал на якорь прямо за узким горлом залива у Антирриона, чуть более чем в километре от Риона на Пелопоннесе.

В течение недели противники с ненавистью взирали друг на друга через узкий пролив. У афинян не было причин делать первый шаг, так как они находились в меньшинстве и к тому же должны были оборонять Навпакт, который служил базой для их флота в Коринфском заливе. Поэтому инициативу в свои руки взяли спартанцы, поплыв вдоль пелопоннесского берега на восток. Их правое крыло включало в себя двадцать лучших спартанских кораблей, которые держали курс прямо на Навпакт. У Формиона не было другого выбора, кроме как вернуться в более узкую часть залива и держаться вровень с ними, двигаясь параллельным курсом. Мессенские гоплиты – союзники афинян, которые проживали в Навпакте, – в это же время следовали за ним по суше. Видя, что афинские корабли спешно проходят вдоль северного берега, вытянувшись в одну линию, спартанцы резко развернулись и отрезали девять из них, прижав их к берегу. Оставалось всего одиннадцать, против которых со стороны пелопоннесцев выступали двадцать лучших судов. Даже если бы афинянам удалось разбить их в бою или уклониться от столкновения с ними, им пришлось бы иметь дело с остальным флотом из пятидесяти семи кораблей. Катастрофа казалась неминуемой.

Одиннадцать афинских кораблей воспользовались своей скоростью и проскочили мимо врага. Десять из них дошли до Навпакта, где, расположившись носами к морю, стали ожидать скорого прибытия армады противника. Последний же афинский корабль еще только плыл в родную гавань, преследуемый пелопоннесцами, которые уже запели победный пеан. В открытом море у Навпакта случайно оказалось заякоренное торговое судно. Оно-то и стало тем обстоятельством, которое резко изменило ход сражения. Вместо того чтобы изо всех сил спешить под защиту гавани, одинокий афинский корабль развернулся на три четверти круга, использовав при этом неподвижно стоявшего торговца как прикрытие для своего уязвимого борта, после чего протаранил первого из своих преследователей и потопил его. Пелопоннесцы, уверенные в том, что битва уже окончена, пришли в полное замешательство. Некоторые по незнанию местных вод сели на мель. Другие, пораженные увиденным, опустили весла в воду, чтобы затормозить свои корабли и дождаться основной части флота, – страшная ошибка, которая лишила их хода и сделала беспомощными перед лицом маневрирующего противника.

Остальные афиняне, взбудораженные внезапным поворотом событий, бросились вперед и атаковали врага, который по-прежнему превосходил их числом в два раза. Но теперь уже пелопоннесцы потеряли всякую охоту к продолжению битвы и бежали к Панорму, бросив восемь из девяти захваченных ранее афинских кораблей и потеряв шесть собственных. Каждая из сторон установила трофей в знак своей победы, но сомнений в том, кто именно победил, не было. Афиняне сохранили свой флот, свою базу в Навпакте и возможность свободного передвижения по морю. Пелопоннесцы же, опасаясь прибытия афинских подкреплений, ретировались после поражения. Вскоре подкрепления и в самом деле прибыли по пути с Крита – слишком поздно для того, чтобы принять участие в битве, но как раз вовремя, чтобы отбить у неприятеля желание предпринять еще одно нападение.

Уступи Формион, афиняне были бы вынуждены оставить Навпакт, а вместе с ним и возможность препятствовать торговым сношениям Коринфа и других пелопоннесских полисов с западом. Кроме того, поражение на море губительно сказалось бы на уверенности афинян в собственных силах и вдохновило бы их противников на новые, еще более дерзкие военно-морские операции. Эти операции могли бы разжечь пламя восстаний в державе, которые, в свою очередь, имели бы шансы получить поддержку со стороны Великого царя Персии. Неудивительно, что афиняне с особой теплотой чтили память Формиона: воздвигли в его честь статую на Акрополе, а после его смерти похоронили его на кладбище у дороги, ведущей в Академию, рядом с могилой Перикла.

СПАРТАНЦЫ НАПАДАЮТ НА ПИРЕЙ

Кнем и Брасид, не желавшие возвращаться домой с вестью о собственной неудаче, теперь находились в отчаянном положении, а потому согласились на предложение мегарцев атаковать Пирей. Сама идея была невероятно смелой, но, как подсказывали мегарцы, афинскую гавань ничто не прикрывало и никто не защищал. Кроме того, афиняне были слишком уверены в своих силах и плохо подготовлены к вражескому нападению, поскольку стоял ноябрь и мореходный сезон уже завершился. Да и кто бы мог ожидать столь дерзкой атаки со стороны разбитого пелопоннесского флота, который совсем недавно с позором покинул Коринфский залив? План пелопоннесцев, рассчитанный на внезапность, состоял в том, чтобы отправить гребцов со своих кораблей по суше к мегарскому порту Нисея в Сароническом заливе. Там им предстояло найти сорок мегарских трирем, стоявших без экипажа, и немедленно отправиться на них к ничего не подозревавшему и незащищенному Пирею. Первый этап прошел, как и было задумано, но у Нисеи спартанские командиры, «устрашившись опасности, не отплыли в Пирей, как задумали (их, говорят, задержал противный ветер)» (II.93.2). Вместо Пирея они напали на Саламин и занялись его опустошением, чем и выдали себя с головой. Сигнальные костры подняли в Афинах тревогу, и вскоре там началась паника, так как афинянам показалось, что спартанцы уже овладели Саламином и направляются к Пирею. По мнению Фукидида, спартанцы вполне могли бы преуспеть в этом, если бы не их робость, за которую пришлось дорого заплатить. На заре к афинянам вернулось мужество. Пешее войско было отправлено на охрану порта, а флот двинулся к Саламину. При виде афинских кораблей пелопоннесцы тотчас же обратились в бегство. Афины были спасены, и афиняне приняли меры, чтобы в будущем не допустить успеха подобной внезапной атаки.

СМЕРТЬ ПЕРИКЛА

Удары по Навпакту и Пирею провалились, потому что у пелопоннесцев отсутствовал опыт действий на море, что стоило им серьезных ошибок и делало их робкими в бою. Перикл предвидел все это, но не дожил до исполнения своих прогнозов. В сентябре 429 г. до н. э., через два с половиной года после начала войны, он умер. Его последние дни не были счастливыми. «Первого гражданина» Афин отстранили от должности, осудили и подвергли наказанию. Многие из его друзей, а также сестра и законные сыновья, Ксантипп и Парал, умерли от чумы. Потеряв наследников, он умолял афинян сделать исключение из закона, согласно которому гражданами могли считаться лишь те, у кого оба родителя были афинянами, – закона, который он сам ввел более двух десятков лет назад. Он просил о гражданстве для Перикла, своего сына от Аспасии, уроженки Милета, которая была его возлюбленной на протяжении долгого времени. Афиняне удовлетворили его просьбу.

Перикла в его последние дни обременяли и общественные дела. Его политика умеренного сдерживания закончилась войной, а избранная им консервативная стратегия казалась неспособной обеспечить в этой войне победу. В результате чумы погибло намного больше афинян, чем могло бы быть потеряно в любой битве. Сограждане возлагали на него ответственность за войну и за стратегию, которая усугубляла последствия чумы. В последние часы жизни несколько ухаживавших за ним друзей, полагая, что он спит, принялись обсуждать его величие, его могущество и его подвиги, а в особенности – множество побед, которые он одержал во славу Афин. Однако Перикл слышал их разговор и выразил удивление тем, какие именно заслуги они выбрали для восхваления, ведь подобные деяния, как он полагал, часто бывали обязаны случаю и совершались многими. «А о самой славной и важной заслуге не говорят: ни один афинский гражданин из-за меня не надел черного плаща[14]» (Перикл 38.4). Таков был ответ человека с отягощенной совестью тем, кто обвинял его в сознательном развязывании войны, которой он мог избежать.

Смерть Перикла лишила Афины лидера, обладавшего уникальными качествами. Он был выдающимся военным и стратегом, но в еще большей степени – блистательным политиком редчайших дарований. Он определял политический курс и мог убедить афинян принять его и строго следовать ему, мог отговорить их от чрезмерно дерзких предприятий и вдохновить их тогда, когда они теряли веру в себя. Победив болезнь, Перикл, быть может, нашел бы в себе силы заставить афинян придерживаться последовательной политики, чего не смог бы сделать никто другой из его сограждан. В своей последней сохранившейся речи Перикл говорил, что образцовый государственный деятель «не хуже, чем кто-либо другой, понимает, как следует правильно решать государственные дела, и умеет разъяснить это другим… любит родину и стоит выше личной корысти» (II.60.1–3). Никто не обладал этими качествами в большей мере, чем сам Перикл. Если он и допускал ошибки, то он же был тем, кто лучше других афинян мог их исправить. Его соотечественники будут горько сожалеть о его уходе.

В том же году Ситалк, царь фракийцев и союзник Афин, напал на македонское царство Пердикки и близлежащие города Халкидики. Ему удалось захватить несколько крепостей, но далее он столкнулся с усиленным сопротивлением. Хотя у него было громадное 150-тысячное войско, треть которого составляла конница, он отложил нападение на Халкидику, так как его успех зависел от поддержки афинского флота. Но флот так и не прибыл. Возможно, увидев полчища Ситалка в действии, афиняне испугались, как бы его войско не поддалось искушению напасть на их собственные владения в регионе. К тому же уже после составления первоначальных планов спартанцы атаковали Навпакт и Пирей с моря. И хотя эти атаки провалились, они вполне могли поколебать уверенность афинян в собственных силах и заставить их думать, что сейчас не время проводить военные экспедиции вдали от дома. Расчетливость и нехватка людей и денег осенью 429 г. до н. э. и зимой 429/428 г. до н. э., вероятно, также стали причиной того, что обещанный Ситалку флот так и не был отправлен.

Своими размерами фракийское войско наводило ужас на всех греков севера, но вскоре у фракийцев закончился провиант, и они отступили, не добившись ничего серьезного. На третьем году войны Аттика была свободной от интервентов и смогла избежать поражений на море, но резервный фонд афинян по-прежнему таял, достигнув отметки примерно в 1450 талантов. Этих денег хватило бы на то, чтобы продолжать боевые действия на уровне первых двух лет в течение года или, снизив их интенсивность наполовину, в течение двух лет. Изначальная стратегия победы потерпела крах, и афинянам еще только предстояло найти ей замену. Они уже не могли действовать как раньше, не исчерпав свои финансы до предела, но у них также не было способа принудить врага к заключению мира.

ГЛАВА 9

ВОССТАНИЕ В ДЕРЖАВЕ

(428–427 ГГ. ДО Н.Э.)

«НОВЫЕ ПОЛИТИКИ» В АФИНАХ

Смерть Перикла привела к значительным переменам в политической жизни Афин. «Из преемников Перикла, – писал Фукидид, – ни один не выдавался как государственный деятель среди других» (II.65.10), а потому никто не мог обеспечить твердого единоначалия, необходимого в условиях войны. Прежде стратеги почти всегда были аристократами, но постепенно сформировался новый политический пласт – люди из семей, разбогатевших на торговле и промышленности. Такие граждане были не беднее аристократов-землевладельцев, а зачастую и не хуже образованы; к высотам политической власти они подходили не менее подготовленными, нежели их предшественники.

Двумя соперниками, оказавшимися теперь во главе враждующих фракций, стали Никий, сын Никерата, и Клеон, сын Клеенета. Большинство историков вслед за Фукидидом утверждали, что эти двое были сделаны из совершенно разного теста: Никий – набожный, честный, сдержанный, настоящий джентльмен; Клеон, давний противник Перикла, – сторонник войны и вульгарный демагог. Однако оба они происходили из одного и того же класса «новых людей», не имевших благородных предков. Никий нажил состояние на сдаче рабов в аренду на серебряные рудники Аттики; отец Клеона владел успешной кожевенной мастерской. У того и другого первым известным нам предком был отец.

Хотя сложно подобрать пару людей, еще менее сходных по личностным качествам, характеру и манерам, их отношение к войне различалось не так сильно, как обычно изображают. Ни тот ни другой не стремился к мирным переговорам со Спартой, и после смерти Перикла оба искали способ победить в войне. До 425 г. до н. э. нет ни единого свидетельства каких-либо разногласий между ними. В 428 г. до н. э. их интересы были практически идентичны: державу следовало оберегать во благо Афин, афиняне же, полные отваги, должны были продолжать борьбу; чтобы эта борьба увенчалась успехом, нужно было тратить имеющиеся и находить новые ресурсы для наступательных операций, равно как и развивать подходящую стратегию. У двух этих политиков был стимул сотрудничать, и нет причин думать, что они этого не делали.

ЗАГОВОР НА ЛЕСБОСЕ

Примерно в середине мая 428 г. до н. э. спартанцы возобновили свои вторжения в Аттику и провредительствовали с месяц, прежде чем отступить. Впрочем, передышка была недолгой, так как на острове Лесбос уже зрел заговор, который мог представлять угрозу для Афинской державы и выживания самих Афин. Лесбос, наряду с Хиосом, был одним из всего двух значимых островов, сохранивших автономию, после того как Делосский союз превратился в Афинскую морскую державу. Его главный город, Митилена, выделялся среди союзников Афин олигархическим правлением. Другой отличительной чертой городов Лесбоса было то, что они до сих пор поставляли суда, а не дань в качестве своего вклада в союз. Однако, несмотря на этот привилегированный статус, Митилена помышляла о выходе из альянса с Афинами еще до войны. Удерживал ее от этого шага только отказ пелопоннесцев принять их в собственный союз. Отказ этот имел место в мирное время, но в разгар войны враги Афин, безусловно, приветствовали бы восстание на Лесбосе.

Заговор был спланирован в Митилене; у истоков мятежа покоились ее амбиции господствовать над всем островом. Едва ли можно было избрать лучшее время для смуты. Все знали, что Афины ослаблены мором и нехваткой людей и денег; восстание, вполне вероятно, привело бы к новым предательствам, которые бы еще сильнее пошатнули союз. Успех заговора зависел от помощи противников Афин, которая в 428 г. до н. э. наверняка бы пришла, так как в план были посвящены беотийцы и спартанцы. Митиленцы выступили с речью перед собранием пелопоннесцев в Олимпии, призвав их к содействию. Главным мотивом восстания, настаивали они, был их страх того, что в определенный момент афиняне принудят их к полному повиновению, как всех прочих союзников, за исключением Хиоса. Истинный мотив – стремление объединить все города Лесбоса под руководством Митилены – они скрыли, поскольку Афины никогда бы не допустили этого. Афиняне вообще противились созданию крупных образований в рамках своих владений и обычно старались раздробить их на мелкие. Присутствие на острове демократического города Мефимны, враждебного Митилене, делало интервенцию Афин в случае какого-либо мятежа почти неизбежной.

Тем не менее митиленцы начали возводить защитные стены, огораживать гавань, наращивать флот и направлять в черноморские земли суда за зерном и наемными лучниками. Однако еще до того, как они завершили эти приготовления, недружелюбно настроенные соседи при помощи митиленцев-проксенов – афинских представителей – донесли весть о них до Афин. Эти проксены, скорее всего, были демократами и противниками митиленской власти, действовавшими из собственных политических соображений. Разоблачение плана заставило мятежников приступить к задуманному, не вполне подготовившись.

РЕАКЦИЯ АФИН

В июне афиняне снарядили свой флот в ежегодную кампанию вокруг Пелопоннеса – по экономическим причинам им удалось собрать всего сорок судов вместо ста, отправленных в 431 г. до н. э., – но, узнав, что Митилена пытается подмять под себя остров, они перебросили корабли на Лесбос. Они надеялись застать мятежников врасплох во время религиозного праздника, но в условиях афинской демократии, при которой каждое политическое решение принималось собранием всех граждан на Пниксе, секретность была практически невозможна, и митиленцев предупредили загодя. Когда приказ прибывшего флота сдать корабли и срыть стены был отвергнут, афиняне атаковали.

Хотя митиленцев удалось застигнуть до того, как они обзавелись провиантом и лучниками, достроили оборонительные укрепления и заключили формальный союз с пелопоннесцами и беотийцами, афиняне понимали относительную слабость своих сил и резервов и опасались, «что у них самих не хватит сил вести войну против целого Лесбоса» (III.4.2). Митиленцы, ожидавшие союзников, желали, «если возможно, тотчас же… избавиться от неприятельской эскадры» (III.4.2), а потому запросили перемирия. В рамках своей тактики затягивания они направили в Афины посланников с обещанием сохранить верность союзу, если афиняне отведут свой флот. О насильственном объединении острова, которое вот-вот должно было состояться, они умолчали. Фактически митиленцы просили афинян признать их господство над Лесбосом в обмен на будущую лояльность. Афины, конечно, не могли оставить Мефимну один на один с Митиленой и отказать ей в защите, которая была гарантом и основой их власти в державе. Зная, что афиняне откажутся, митиленцы втайне направили посольство и к спартанцам, ища поддержки у их союза.

МИТИЛЕНА ВЗЫВАЕТ К ПЕЛОПОННЕСЦАМ

Два митиленских посольства прибыли в Спарту в июле с разницей в одну неделю, и оба оказались неудачными; спартанцы лишь посоветовали митиленцам изложить суть дела Пелопоннесскому союзу на собрании по случаю Олимпийских игр. Отказ Спарты вмешиваться в конфликт частично объяснялся тем, что идея мятежа Митилены изначально пришла из Беотии, а не из самой Спарты, а частично – ее реализацией, требовавшей крупного и дорогостоящего флота и войны на море. Память об унизительном поражении от Формиона, пожалуй, делала эту перспективу еще менее привлекательной.

В августе, после окончания игр, Пелопоннесский союз провел встречу в святилище Зевса в Олимпии. Представителю Митилены надо было убедить союзников в том, что их вмешательство послужит великому делу освобождения греков и их собственным целям, а не только интересам митиленцев. Он говорил о покушении Афин на автономию своих союзников, которое неизбежно должно было привести к порабощению Митилены в случае поражения восстания. Время, доказывал он, подходит идеально: «Ведь никогда еще обстановка не складывалась столь благоприятно, как теперь. Мощь афинян ослаблена чумой и огромными военными расходами. Их флот разъединен: часть его крейсирует у ваших берегов [сын Формиона, Азопий, отбыл в эту экспедицию в июле], а другая эскадра угрожает нам. Так что у них не будет преобладания на море, и если вы этим летом вторично совершите вторжение в Аттику на кораблях и по суше, они не смогут отразить вас, а если и предпримут такую попытку, им придется отступить на обоих направлениях» (III.13.3–4). Последний довод митиленцев заключался в том, что исход войны решится не в Аттике, но в державе, откуда Афины получают на нее деньги:

Если же вы будете усердно помогать нам, то в союзе с нами – сильной морской державой – вы приобретете флот, который вам особенно необходим. И если вам удастся постепенно лишить афинян союзников, то вы тем легче сокрушите вражескую мощь. Ведь все афинские союзники проникнутся к вам доверием и с радостью перейдут к вам, и тогда вас нельзя будет уже упрекать в том, что вы не помогаете тем, кто желает восстать против афинян. Если же вы открыто выступите освободителями Эллады, то победа ваша будет обеспечена (III.13.7).

Альянс тут же принял митиленцев в свои ряды, и спартанцы приказали союзникам собраться на Коринфском перешейке для вторжения в Аттику. Сами же спартанцы принялись за работу, готовясь перетащить свои суда через перешеек в Саронический залив для организации комбинированной атаки на Афины по суше и по морю. Их союзники, однако, «собирались медленно. Они были заняты сбором урожая и не проявляли желания воевать» (III.15.2).

Перед лицом этого кризиса афиняне продемонстрировали решительность и стойкость духа, которые когда-то сохранили им свободу и даровали державу. Хотя сорок кораблей все еще были заняты блокадой Лесбоса, они вывели в море флот из ста трирем, чтобы совершить на Пелопоннес рейд, подобный тем, какие они производили в начале войны. Это яркое проявление уверенности и мощи до крайности напрягло силы Афин. На этот раз наряду с обычными гребцами из низших слоев судами правили гребцы из класса гоплитов, обычно сражавшихся только как тяжеловооруженная пехота; в силу исключительности положения в качестве гребцов призвали и проживавших в городе чужеземцев. Эти моряки были не столь хороши, как те, что сражались под началом Формиона, но спартанцы все еще находились под гнетущим впечатлением от поражений 429 г. до н. э.

Афиняне стали высаживаться на Пелопоннес везде, где считали нужным; эта демонстрация силы убедила спартанцев, что митиленцы преувеличили подавленность Афин, а потому они отказались от наступления и возвратились домой. Митиленцы и их сторонники на Лесбосе вновь остались с афинянами один на один.

Без помощи союзников им не удалось взять Мефимну и пришлось довольствоваться усилением контроля над подчиненными городами Антиссой, Пиррой и Эресом, что практически не меняло положения вещей на Лесбосе. Однако видимость отступления Спарты сподвигла афинян увеличить давление, и они послали на Лесбос 1000 гоплитов под руководством стратега Пахета, построившего вокруг Митилены стену, оградив ее как с моря, так и с суши. Осада и блокада не только защищали Мефимну, но и могли вынудить сдаться Митилену.

ОСАДА МИТИЛЕНЫ

Осада Митилены, к которой приступили в самом начале зимы, сковывала афинские финансы сверх всяких прогнозов Перикла в первые годы войны. К зиме 428/427 г. до н. э. резервов осталось менее чем на 1000 талантов. Нескольких лет до финансового кризиса не было; он приближался стремительно.

Ввиду этого афиняне предприняли два экстренных шага, которые не входили в публично озвученные планы Перикла. В конце лета 428 г. до н. э. они объявили о повышении союзнического взноса. Для сбора возросших налогов они отрядили двенадцать кораблей за несколько месяцев до привычного крайнего срока. Мы не знаем, сколько они собрали, но известно, что они столкнулись с сопротивлением в Карии и стратег Лисикл был убит при попытке заполучить новые средства.

Но даже если бы увеличение взносов и ужесточение их сбора принесли успех, они не смогли бы утолить финансовые нужды Афин, которые неожиданно расширились с началом осады Митилены. Поэтому афиняне решились на отчаянную меру: «впервые… [они] внесли в государственную казну 200 талантов чрезвычайного военного налога [эйсфоры]» (III.19.1). «Впервые» за всю историю или «впервые» по ходу этой войны – что бы ни подразумевал Фукидид, прямой налог не применялся очень долгое время. Современным налогоплательщикам – как, строго говоря, и большинству людей с момента рождения цивилизации – это может показаться странным, но граждане греческих полисов ненавидели принцип прямого налогообложения. Они расценивали его как нарушение личной независимости и посягательство на их собственность, которая и делала их свободными. Новое бремя было особенно тяжелым для обеспеченных слоев: эйсфора накладывалась исключительно на имущие классы, и в том числе затрагивала свободных земледельцев, составлявших гоплитскую армию.

Если повышение финансовых требований к союзникам было опасной тактикой (поскольку могло привести к мятежам, подрывавшим источник могущества Афин), то введение прямого налога угрожало сломить сам боевой дух народа. Неудивительно, что Перикл никогда не предлагал подобных мер в публичных дискуссиях о ресурсах Афин. Однако не стоит приписывать их принятие в 428 г. до н. э. одному только Клеону и его фракции. Все большее напряжение усилий из-за возможного нападения на Афины с суши и с моря и угрозы восстания в державе в афинянах, судя по всему, вызывали в основном стратеги: Никий, Пахет и другие. Они не хуже Клеона и его соратников понимали, что безопасность Афин зависит от подавления митиленского бунта, покуда он не расползся по всей державе и не опустошил ее казну. Они действовали не как политические фанатики и не в рамках классовой борьбы, а из разумного патриотизма, в ответ на чрезвычайную ситуацию.

В ходе этого периода спартанцы вовсе не держались в стороне от положения дел на Лесбосе. Поздней зимой они тайно отправили в Митилену своего посланника Салефа, который сообщил повстанцам, что десантная операция, изначально запланированная на 428 г. до н. э., переносится на 427 г. до н. э. Спартанцы собирались вторгнуться в Аттику и послать к Митилене сорок кораблей под командованием спартанского военачальника Алкида. Эти благоприятные вести воодушевили повстанцев держаться против Афин, а сам Салеф остался в Митилене, чтобы координировать действия на острове.

Когда зима подошла к концу, афиняне столкнулись с серьезнейшим вызовом из тех, что ждали их в течение войны. Им предстояло подавить восстание могущественного члена их союза, в то время как их собственная земля находилась под угрозой вторжения, причем сделать это надо было быстро: долгая осада вроде той, что имела место в Потидее, могла окончательно истощить их резервы и подорвать обороноспособность.

СПАРТА ДЕЙСТВУЕТ НА СУШЕ И НА МОРЕ

Спартанское вторжение в Аттику в 427 г. до н. э. имело целью оказать на афинян давление с тем, чтобы они не посылали к Митилене крупную флотилию. Спартанцы были весьма многочисленны, но впервые их вел не Архидам, видимо находившийся при смерти. Вероятно, из-за того, что его сына, Агиса, сочли недостаточно опытным для этой задачи, командование взял на себя Клеомен, брат изгнанного царя Плистоанакта. В то же самое время спартанцы отправили наварха Алкида к Лесбосу с флотом из сорока двух трирем в надежде, что афиняне будут слишком заняты защитой собственных земель, чтобы перехватить их.

Воинственное крыло спартанцев давно считало, что поход в Аттику, совмещенный с морским нападением на Эгеиду, приведет ко всеобщему восстанию среди союзников, которое и покончит с Афинской державой, но удачного случая для этих действий никак не представлялось. Хорошим поводом могло бы послужить восстание на Самосе в 440 г. до н. э., однако отказ Коринфа свел все их чаяния на нет. И вот наконец время пришло.

По продолжительности и размаху вторжение 427 г. до н. э. уступало только нашествию 430 г. до н. э. Было уничтожено все, что обошли стороной предшествующие нападения, и все, что народилось после них. На море, где спартанский флот не мог рассчитывать пробиться через афинский, успех зависел от скорости. Корабли Алкида, однако, «потеряли много времени в пелопоннесских водах и потом не спеша продолжали свой путь» (III.29.1). Ему все же удалось избежать столкновения с афинским флотом вплоть до Делоса, но промедление оказалось фатальным: на Икарии и Миконосе он уже знал, что Митилена сдалась.

Чтобы определиться со своим следующим шагом, пелопоннесцы созвали совет: даже тогда мужество и предприимчивость позволили бы им добиться очень и очень многого. Храбрый элейский военачальник Тевтиапл предложил немедленно атаковать Митилену, будучи уверенным, что пелопоннесцы способны преподнести афинянам, только что одержавшим победу, неприятный сюрприз, но осторожный Алкид отверг эту идею. Более удачная мысль исходила от ионийских изгнанников, убеждавших спартанцев своим флотом пособить восстанию городов Ионии против Афин. Их план состоял в том, чтобы Алкид со своими кораблями захватил один из прибрежных городов Малой Азии и превратил его в базу для всеобщего ионийского переворота. Писсуфн же, персидский сатрап, однажды уже поддержавший самосских мятежников в 440 г. до н. э., мог бы вновь прийти на помощь врагам Афин. Если бы восстание свершилось, Афины потеряли бы доход от этой области в то время, когда они были особенно уязвимы. Даже частичный успех восстания вынудил бы их перераспределить силы, чтобы организовать блокаду мятежных ионийских городов. При наиболее оптимистичном раскладе единым фронтом могли бы выступить Пелопоннесский союз, восставшие города Ионии и Персидская империя – именно эта коалиция и разгромит Афины впоследствии.

Ионийцы хотели воспользоваться присутствием спартанцев, чтобы те поддержали их в восстании, и план был превосходным. Фукидид пишет, что когда жители Малой Азии увидели корабли, то они, «вместо того чтобы бежать, приближались к ним, в полной уверенности, что это корабли афинские. Им даже не приходила в голову мысль, что при афинском господстве на море пелопоннесская эскадра осмелится пересечь Эгейское море и подойти к берегам Ионии» (III.32.3). Поддержка такого флота, безусловно, могла бы подтолкнуть к мятежу хотя бы один город. Первый же подобный инцидент рассеял бы иллюзию неуязвимости Афин на море, и за ним последовали бы другие, а персидский сатрап мог бы воспользоваться шансом изгнать афинян из Азии.

Но Алкид и слышать не хотел ни о чем подобном. «После того как он опоздал на помощь Митилене, для него всего важнее было как можно скорее возвратиться в Пелопоннес» (III.31.2). Панически боясь встречи с афинским флотом, он спешил домой и, решив, что пленники, которых он захватил в Малой Азии, могут замедлить его бегство, казнил большинство из них. В Эфесе дружественные самосцы предупредили его, что подобное поведение не только не освободит греков, но и отдалит тех из них, кто уже склонялся на сторону Спарты. Алкид уступил и отпустил оставшихся в живых узников, однако репутации Спарты уже был нанесен заметный урон. Когда Пахет узнал о местонахождении спартанцев, он бросился в погоню и преследовал их флот до самого Патмоса, но Алкид все же сумел благополучно добраться до Пелопоннеса. Спартанцы, как писал Фукидид о более поздних событиях, «оказались для афинян наиболее удобными противниками из всех возможных» (VIII.96.5).

СУДЬБА МИТИЛЕНЫ

После того как пелопоннесский флот не смог прийти вовремя, мятежники в Митилене были обречены. Пока блокада стремительно истощала запасы провианта в городе, Салеф – спартанец, присланный для поддержания боевого духа, – спланировал отчаянную вылазку для прорыва осадной армии афинян. Чтобы это предприятие возымело шансы на успех, ему было необходимо больше гоплитов, чем могла дать Митилена, и потому он решился на неслыханный шаг, вооружив гоплитским снаряжением низшие классы. Олигархический режим Митилены согласился на эту меру; это говорит о том, что с точки зрения олигархии на простых людей можно было положиться. Однако, как только новые рекруты получили оружие, они стали требовать раздачи запасов еды всем гражданам города; в противном случае они грозились передать город Афинам и заключить с ними сепаратный мир без участия высших слоев.

Исторические источники не сообщают, могло ли правительство исполнить эти требования и, если могло, способны ли они были гарантировать лояльность народа. Вероятно, запасы продовольствия были столь невелики, что всеобщая его раздача была уже невозможна. Так или иначе, олигархические власти сдались на условиях Пахета, равнозначных безоговорочной капитуляции: «Участь города решит афинский народ» (III.28.1). Впрочем, Пахет обещал не сажать в тюрьму, не обращать в рабство и не убивать митиленцев до возвращения посольства, которое он соглашался выпустить из Митилен в Афины для обсуждения окончательного договора.

Прибытие афинского войска в город привело в ужас тех членов митиленской олигархии, что были ближе всего к спартанцам, и они стали искать убежища у алтарей богов. Пахет заверил их, что не причинит им вреда, и ради их безопасности переселил на близлежащий остров Тенедос. Затем он установил контроль над остальными лесбосскими городами, выступившими против Афин, и, взяв в плен скрывавшегося Салефа, направил его на Тенедос, к проспартанским митиленцам, как «и некоторых других, по его мнению, также замешанных в восстании» (III.35.1).

Чтобы понять настроения афинян, собравшихся для решения судьбы Митилены летом 427 г. до н. э., мы должны вспомнить, в каком положении они находились. В четвертый год войны они понесли чудовищные потери от вторжений и чумы, их изначальная стратегия провалилась, а хоть сколько-нибудь обнадеживающей замены ей не было. Митиленское восстание и проникновение спартанского флота в Ионию были пугающими предвестиями будущих бед. Людьми, заседавшими тогда на Пниксе, руководили страх за собственную жизнь и гнев на тех, кто поставил ее под угрозу.

Всю силу этих чувств они проявили, мигом решив казнить Салефа без суда и следствия, даже несмотря на то, что в обмен на свою жизнь он предлагал убедить спартанцев снять осаду с Платей. Судьба же самой Митилены стала предметом острой дискуссии. Фукидид не передает деталей этого собрания или произнесенных речей, но сообщает достаточно, чтобы реконструировать его ход. Посольство из Митилены, включавшее в себя как олигархов, так и демократов, по-видимому, выступило первым, и две эти фракции почти наверняка разошлись во мнениях, кто был ответствен за восстание. Олигархи утверждали, что вина лежит на всех митиленцах, полагаясь на то, что афиняне не изберут истребление всего народа; демократы заявляли, что ответственны были олигархи, вынудившие простой народ присоединиться к ним.

В центре дебатов оказалось предложение Клеона убить всех взрослых мужчин и продать в рабство женщин и детей Митилены. Его главным оппонентом стал Диодот, сын Евкрата, – человек, о котором мы больше ничего не знаем. Хотя собрание раскололось по этому вопросу на две фракции – умеренных, представленных Диодотом, и более воинственных, возглавляемых Клеоном, – все афиняне были охвачены злобой: на то, что митиленцы восстали, несмотря на свой привилегированный статус, на то, что мятеж долго и тщательно планировался, и прежде всего на то, что он привел спартанский флот к берегам Ионии. В этой обстановке предложение Клеона стало законом; тут же к Пахету была выслана трирема с приказом исполнить приговор.

СПОР О МИТИЛЕНЕ: КЛЕОН ПРОТИВ ДИОДОТА

Прошло совсем немного времени, прежде чем афиняне все же начали пересматривать свое решение. Выплеснув свой гнев, некоторые из них стали осознавать весь ужас принятого постановления. Послы из Митилены и их друзья в Афинах, в том числе, конечно, и Диодот с другими умеренными, воспользовались этой сменой настроя и убедили стратегов, а все они, как мы знаем, были умеренными, запросить особого заседания народного собрания, чтобы рассмотреть дело на следующий день.

В своем рассказе об этом заседании Фукидид впервые вводит Клеона в свою историю как человека, который был «самым неистовым из граждан и в то время обладал наибольшим влиянием в народном собрании» (III.36.6). Клеон утверждал, что митиленское восстание было неоправданным, результатом непредвиденной удачи, обернувшейся бессмысленным насилием (хюбрисом); следовательно, справедливость требовала скорой и строгой кары. Он настаивал на том, что между простым народом и олигархами не следует делать различия, ибо в мятеже участвовали и те и другие. Более того, Клеон полагал, что милосердие лишь вдохновит митиленцев на новые восстания, тогда как безлично жестокое наказание их предотвратит: «Нам давно уже следовало бы обходиться с митиленцами, не оказывая им предпочтения перед остальными союзниками, и тогда они не дошли бы до такой наглости. Ведь люди вообще по своей натуре склонны презирать заискивающих перед ними и, напротив, уважают тех, кто им не потакает» (III.39.5). Его слова как бы намекали, что афиняне уже давным-давно должны были лишить Митилену ее автономии, и то, что они этого не сделали, было лишь одной из множества прошлых ошибок. «Смотрите же: если вы будете одинаково взыскивать и с восставших добровольно союзников, и с тех, кто вынужден к этому врагами, то кто же из них, видя, что успех сулит свободу, а при неудаче ему не грозит неумолимая кара, не восстанет даже по пустячному поводу?» (III.39.7).

Если мы, говорил Клеон афинянам, продолжим вести политику покладистости, неуместного сострадания и снисхождения, то нам «в борьбе с каждым восставшим городом, напротив, придется рисковать всем нашим добром и жизнью. Если мы, даже победив, снова подчиним какой-нибудь разоренный город, то все-таки останемся без доходов, от которых и зависит наше могущество. А в случае неудачи мы наживем себе новых врагов, кроме уже существующих, и нам придется бороться с собственными союзниками, в то время как нам нужно воевать с нашими нынешними врагами» (III.39.8). Речь Клеона была, по сути, полномасштабной атакой на державную политику Перикла и партии умеренных. Вместо нее он рекомендовал расчетливую политику террора для пресечения мятежей, по крайней мере в военное время.

Клеон и Диодот, представлявшие две крайние точки зрения, были лишь некоторыми из ораторов. Другие, высказавшие «различные мнения», несомненно, говорили о справедливости и гуманности, так как пересказ речи Клеона отвергает эти соображения и так как второе заседание было созвано специально для обсуждения зревшего в афинянах чувства, что избранное наказание было «жестоким и чрезмерным» (III.36.4).

Поскольку Клеон четко дал понять, что отказ от предложенных им мер воздействия в пользу более мягких будет, самое меньшее, признаком слабости, а возможно, и подкупа с изменой, Диодот схитрил и призвал афинян голосовать за свое предложение не из сострадания, но из чистого расчета. Диодот и впрямь желал для Митилены менее жестокого наказания, но его глубинной целью было сохранение умеренной политики державы. Он утверждал, что восстания случаются постоянно, а потому никакая угроза возмездия их не предотвратит. Текущая же, более сдержанная политика, напротив, заставляет мятежный город «капитулировать, пока он еще в состоянии возместить нам военные расходы и в будущем платить подати» (III.46.2). Принятие более жесткой линии Клеона лишь побудило бы мятежников «выдерживать осаду до последней крайности», вынуждая Афины тратить «средства… на долгую осаду города, не желающего сдаться», от которого «в будущем, конечно, никаких доходов не получишь. А ведь от этих доходов зависит наша военная мощь» (III.46.2–3).

Кроме того, Диодот заявил: «Теперь народная партия во всех городах на вашей стороне: либо демократы вообще не присоединяются к олигархам, либо, если их вынудят примкнуть к восстанию силой, они всегда готовы выступить против мятежников. Если вы начнете войну с восставшим городом, то народ будет на вашей стороне» (III.47.2). Свидетельства указывают на то, что он ошибался насчет популярности державы, в том числе и среди низших классов, однако установление фактов занимало его меньше, чем предписание политики. Афинянам следует признать виновными как можно меньше мятежников, продолжал он, так как убийство простых граждан наряду с высокородными подстрекателями восстания лишь убедит первых сражаться против Афин в грядущих мятежах. «Если бы даже народная партия действительно была виновна в восстании, то все же вы должны смотреть на это сквозь пальцы, чтобы не допустить перехода единственных оставшихся еще у нас друзей во вражеский лагерь» (III.47.4).

Для Диодота Митилена была частным случаем, который делал политику расчетливого террора, предложенную Клеоном, не только одиозной, но и в конечном счете самоубийственной. Его контрпредложение состояло в том, чтобы осудить лишь тех, кого Пахет отправил в Афины в качестве виновных. Эта идея была не так гуманна, как может показаться, ведь в качестве «наиболее виновных» (III.50.1) Пахет арестовал чуть более тысячи человек – не менее одной десятой всего мужского населения восставших городов Лесбоса.

В результате собрание проголосовало почти поровну, однако предложение Диодота все-таки победило. Клеон немедленно призвал казнить тысячу «виновных», и его инициатива была одобрена. Лесбосцам не предоставили должного суда ни в индивидуальном, ни в коллективном порядке; собрание сочло их виновными просто на основании мнения Пахета, и нет никаких сведений о том, что голоса разделились. То был самый жестокий шаг, когда-либо предпринятый афинянами в адрес восставших, но, какими бы злыми и черствыми ни сделали их страх, отчаяние и страдания, они все же отринули еще более зверский план Клеона.

Корабль, отправленный на Лесбос после первого заседания с приказом предать всех мужчин смерти, имел целый день форы, но вторая трирема была послана незамедлительно, чтобы отменить это распоряжение. Митиленские послы обеспечили гребцов едой и водой и пообещали им награду, если они раньше достигнут Лесбоса. Моряки, движимые возможностью совершить благое дело и получить вознаграждение, поплыли на огромной скорости, не останавливаясь даже для приема пищи и сна. Люди с первого судна не спешили исполнить свой жуткий долг, но прибыли в Митилену раньше. Фукидид живо передает конец истории: «Пахет успел прочесть решение народного собрания и собирался уже выполнить приказ, когда прибыла вторая [трирема] и спасла город. Так Митилена находилась на волосок от гибели» (III.49.4).

ГЛАВА 10

ТЕРРОР И АВАНТЮРА

(427 Г. ДО Н.Э.)

Реакция Афин на митиленское восстание выявила новый, более агрессивный настрой, который бросал вызов старому, умеренному подходу – наследию Перикла. Выборы 427 г. до н. э. привели к власти двух новых стратегов, Евримедонта и Демосфена, которые вскоре начали проводить более дерзкую политику. Даже умеренные чувствовали необходимость, пусть и осторожно, идти в наступление. Летом 427 г. до н. э. Никий захватил и укрепил небольшой остров Миноя у побережья Мегар, чтобы ужесточить блокаду города.

СУДЬБА ПЛАТЕЙ

Почти одновременно с нападением на Миною, однако, сдались защитники Платей. Спартанцы легко могли бы взять штурмом их стены, охраняемые лишь горсткой голодающих мужей, но им было приказано не брать город силой. Они вели себя так, «чтобы не возвращать город афинянам (в случае, если когда-нибудь по заключении мира обе стороны согласятся вернуть друг другу все захваченные во время войны пункты) как добровольно сдавшийся» (III.52.2).

Этот софистический формализм показывает, что впервые спартанцы задумались о возможности заключения мира в 427 г. до н. э. Стойкость Афин, переживших чуму и с легкостью подавивших восстание в своей державе, а также несостоятельность самой Спарты на море действовали отрезвляюще. И все-таки они по-прежнему не согласились бы на что-либо меньшее, нежели полная победа.

Чтобы добиться капитуляции платейцев, спартанцы пообещали гарнизону справедливый суд под руководством пяти судей из Спарты, однако процесс оказался насмешкой над правосудием. Против платейцев не было выдвинуто никаких обвинений; каждого из них просто спрашивали, сослужил ли он какую-нибудь службу спартанцам или их союзникам в ходе войны. Они защищались столь убедительно и так затрудняли работу дознавателям, что фиванцы, опасаясь смягчения Спарты, решили выступить с собственной развернутой речью. Затем спартанские судьи вновь обратились со своим вопросом к платейцам, каждый из которых, разумеется, ответил на него отрицательно. По меньшей мере двести платейцев и двадцать пять афинян были убиты, а женщин, оставшихся в городе, продали в рабство. Спартанцы действовали исключительно из политических интересов: «Суровость лакедемонян во всем этом деле по отношению к платейцам была вызвана их желанием вознаградить фиванцев, которых они считали весьма ценными союзниками в только что начавшейся войне» (III.68.4). По существу, спартанцы готовились к затяжной войне, в которой мощь Беотии могла стать куда более важным фактором, нежели честная и незапятнанная репутация.

В конце концов Спарта отдала Платеи на откуп фиванцам, которые полностью сровняли город с землей. Городские владения они раздали в десятилетнюю аренду нуждающимся жителям Фив, и к 421 г. до н. э. фиванцы говорили о них как о своей территории. Платеи были уничтожены, а Афины даже не попытались за них вступиться. На самом деле и то и другое было неизбежно. В стратегическом плане город никак не смог бы выжить, хотя афинян его судьба должна была бы встревожить и даже пристыдить. Их верный союзник Платеи могли бы, подвергшись нападению, договориться с врагом на приемлемых условиях и отступить, если бы Афины не удерживали их в союзе, обещая помочь. Выжившим платейцам афиняне даровали редкую привилегию – афинское гражданство, однако вряд ли ее можно было бы назвать достойной компенсацией за утрату родины.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА НА КЕРКИРЕ

Вскоре новая угроза нависла над западным союзником Афин Керкирой: ожесточенная политическая борьба стала грозить приходом к власти на острове противников Афин и утратой его грандиозного флота. Проблемы начались после возвращения на Керкиру примерно 250 пленников, захваченных коринфянами в битве при Сиботах в 433 г. до н. э. С пленниками коринфяне обращались хорошо и заслужили их лояльность. В начале 427 г. до н. э. они отправили их домой, чтобы подорвать политику и свергнуть власть на их родине; в это время среди пелопоннесцев были сильны надежды на скорое всеобщее восстание союзников Афин.

На Керкире никто не догадывался, что эти люди стали агентами иноплеменных сил в борьбе против собственного правительства; свое благополучное возвращение они объясняли тем, что за них был уплачен невероятно большой выкуп – восемьсот талантов. Вернувшись домой, они стали требовать расторжения союза с Афинами и восстановления традиционной политики нейтралитета, скрыв свое намерение сделать Керкиру частью Пелопоннесского союза. Несмотря на их старания, народное собрание керкирян избрало срединный путь, вновь закрепив свою причастность к оборонительному союзу, но в то же время проголосовав за то, чтобы «возобновить свои прежние дружественные отношения с пелопоннесцами» (III.70.2).

Как бы то ни было, это голосование стало победой заговорщиков из олигархической партии и первым шагом к отделению Керкиры от афинян. Далее они обвинили приверженного Афинам демократического лидера Пифия в попытке сдать Керкиру афинянам. Простые керкиряне, однако, не сочли союз с Афинами равносильным измене и оправдали Пифия, который, в свою очередь, успешно осудил пятерых богатейших своих обвинителей за попрание религии. Те не сумели выплатить огромный штраф и были вынуждены искать убежища в храмах.

Олигархи, боясь, что Пифий решит воспользоваться своей победой и будет настаивать на полном наступательном и оборонительном союзе с Афинами, перешли к убийствам и террору. Вооружившись кинжалами, они ворвались на заседание совета, убив Пифия и еще шестьдесят человек. Считаные единицы из демократических сторонников Пифия спаслись на афинской триреме, стоявшей в гавани. Корабль немедленно отплыл в Афины, где беглецы смогли поведать свою историю и потребовать возмездия.

В атмосфере ужаса убийцы созвали народное собрание, но керкиряне все равно отказались перейти из одного союза в другой. Тогда заговорщики предложили нейтралитет, но и эта мера была одобрена лишь под принуждением. Опасаясь нападения афинян, олигархи снарядили в Аттику посольство с заверениями, что события на Керкире не были направлены против афинских интересов. Однако им не удалось убедить афинян, и они были арестованы как бунтовщики. Впрочем, посольство в Афины нужно было лишь для того, чтобы выиграть время для переговоров олигархов со спартанцами; воодушевленные надеждами на поддержку со стороны Спарты, они разгромили народ в генеральном сражении, хотя и не сумели уничтожить своих демократических оппонентов. Демократы заняли акрополь и другие возвышенности в городе, а также выходящую к морю гавань; олигархи же контролировали район вокруг рынка и гавань, обращенную к материку. На следующий день обе стороны запросили подмоги, предлагая свободу рабам; те в большинстве своем присоединились к демократам, а олигархи наняли восемьсот воинов с материка. На Керкире началась открытая гражданская война.

Через два дня демократы взяли реванш во втором сражении, и олигархи спаслись лишь бегством. Спустя сутки на остров с двенадцатью кораблями и пятьюстами мессенскими гоплитами прибыл Никострат, командовавший афинскими силами в Навпакте. Он действовал с большой осмотрительностью, отказавшись от мести побежденной партии, и запросил только полного оборонительного и наступательного союза с Керкирой, который сделал бы остров неопасным для Афин. Из олигархов перед судом должны были предстать лишь десять, как считалось, наиболее виновных в разжигании бунта. Остальных керкирян призвали примириться друг с другом.

Но страсти на Керкире накалились уже настолько, что такое мягкое решение было невозможно. Десятеро предназначенных к суду бежали. Лидеры демократов убедили Никострата оставить им пять афинских кораблей в обмен на пять собственных, укомплектованных экипажами из специально отобранных ими олигархов – их личных врагов. Эти олигархи, боясь, что в Афинах их ждет ужасная судьба, также бежали под защиту храмов и, хотя Никострат пытался уверить их в безопасности, не выходили оттуда. Демократы, в свою очередь, намеревались убить всех олигархов, однако Никострат помешал этому опрометчивому шагу.

В этот момент в дело вступили пелопоннесцы. Сорок кораблей под командованием Алкида, неспешно следующих домой из эгейских земель, соединились с тринадцатью союзническими судами у Киллены и, сопровождаемые Брасидом в ранге симбула (советника), добрались до Керкиры быстрее, чем там мог бы появиться сколько-нибудь крупный афинский флот. Не послушав совета афинян, керкирские демократы дали бой этой эскадре, выставив шестьдесят кораблей. Они пребывали в плачевном состоянии, а команды их не отличались дисциплиной. Пелопоннесцы с легкостью одержали победу, но двенадцать афинских кораблей близ Керкиры не позволили им злоупотреблять ею, и они вернулись на материк с захваченными судами. На следующий день Брасид убеждал Алкида атаковать город, пока керкиряне растеряны и напуганы, однако робкий наварх отказался, и задержка оказалась роковой: весть о том, что от Левкады движется афинский флот из шестидесяти кораблей под началом Евримедонта, сына Фукла, обратила пелопоннесцев в бегство.

Теперь, предоставленные сами себе, демократы дали волю гневу и ненависти – сильнейшим мотивам гражданской войны. Политические казни свелись к простому душегубству; людей убивали из личной мести и за деньги; обычным делом стали безбожие и святотатство. «Отец убивал сына, молящих о защите силой отрывали от алтарей и убивали тут же. Некоторых даже замуровали в святилище Диониса, где они и погибли» (III.81.5). Эти ужасы дали Фукидиду возможность изобразить страшные последствия гражданских распрей в военное время. Редкие из фрагментов его выдающейся истории заключают в себе столько мрачной пророческой мудрости.

Эти зверства, сообщает он, стали лишь первыми из многих, рожденных чередой гражданских войн, вылившихся из одной крупной войны. В каждом полисе демократы могли призвать на помощь афинян, а олигархи – спартанцев. «В мирное время у партийных вожаков, вероятно, не было бы ни повода к этому, ни склонности. Теперь же, когда Афины и Лакедемон стали враждовать, обеим партиям легко было приобрести союзников для подавления противников и укрепления своих сил, и недовольные элементы в городе охотно призывали чужеземцев на помощь, стремясь к политическим переменам» (III.82.1). «Вследствие внутренних раздоров, – пишет Фукидид, – на города обрушилось множество тяжких бедствий, которые, конечно, возникали и прежде и всегда будут в большей или меньшей степени возникать, пока человеческая природа останется неизменной» (III.82.2). В мирные, благополучные времена народы и нации ведут себя разумно, ведь покров из материального достатка и защищенности, отделяющий цивилизацию от грубой дикости, еще не сорван, а люди не ввергнуты в жестокую нужду. «Напротив, война, учитель насилия, лишив людей привычного жизненного уклада, соответственным образом настраивает помыслы и устремления большинства людей и в повседневной жизни» (III.82.2).

Принадлежность и преданность партии стали считаться наивысшей доблестью, затмевающей все прочие достоинства и оправдывающей отказ от всех сдержек традиционной морали. Фанатизм и вероломные намерения подорвать мощь противника у него за спиной казались одинаково достойными уважения: отступить от того или другого значило нарушить единство партии из страха перед врагом. Клятвы утратили свой смысл и стали орудием лицемерия.

Установление террора проистекало из личной алчности, амбиций и властолюбия, которые часто проявляются с началом войны между партиями. Выдвигая привлекательные лозунги – «равноправие для всех» в одном случае и «умеренная аристократия» в другом, лидеры обеих фракций обращались к любым возможным злодеяниям и даже расправлялись с теми, кто не состоял ни в какой партии, потому что те «держались в стороне от политической борьбы или вызывали ненависть к себе уже самим своим существованием» (III.82.8).

В отличие от своего предшественника Никострата, введшего на Керкире строгие ограничения, афинский стратег Евримедонт семь дней не предпринимал никаких действий, не мешая резне. По-видимому, он был согласен с Клеоном и критически относился к политике умеренности, которая выглядела неэффективно сама по себе и вдобавок провоцировала бунты. Его появление в качестве командующего на Керкире свидетельствует, что недавно избранный состав стратегов уже приступил к работе, а поведение подсказывает, что в Афинах укреплялись новые настроения.

ПЕРВАЯ АФИНСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА СИЦИЛИЮ

Эти-то настроения и убедили афинян в сентябре направить экспедицию из двадцати кораблей под управлением Лахета и Хареада на Сицилию, далекую от прежних театров военных действий. Жители Леонтин, города на востоке острова, бывшего давним союзником Афин, жаловались, что Сиракузы, крупнейший город в регионе, напал на них, добиваясь господства над всей Сицилией. Война быстро охватила весь остров и итальянскую сторону узкого пролива. Противники отчасти разделились по этническому принципу; дорийцы и пелопоннесцы поддерживали Сиракузы, а ионийцы и афиняне им противостояли. Угроза близившегося поражения вынудила леонтинцев призвать на помощь союзных афинян.

Почему афиняне, и так ведущие войну на выживание, послали экспедицию в столь отдаленное и на первый взгляд не связанное с общей стратегией войны место? Фукидид объясняет это так: на самом деле их цель состояла в том, чтобы «отрезать подвоз оттуда хлеба в Пелопоннес и чтобы выяснить одновременно, не удастся ли захватить Сицилию» (III.86.4).

Как правило, всю пропаганду организации кампании приписывают группе сторонников Клеона – «радикалам», или «демократам», или «партии войны», но источники этого не подтверждают. Нигде не сообщается о жарких дебатах по этому вопросу вроде тех, что ранее, в 427 г. до н. э., определили судьбу Митилены, а в 433 г. до н. э. привели к союзу с Керкирой. Командующие не были «ястребами» вроде Евримедонта или Демосфена, но среди них имелись люди вроде Лахета, связанного с Никием. Скорее всего, мысль об экспедиции почти не встретила противодействия.

Кроме того, мы не должны забывать об очевидном факте: в 427 г. до н. э. афиняне отправились на Сицилию, потому что получили такой призыв и так как понимали, что потенциальная угроза может стать серьезной. В начале войны пелопоннесцы заявляли о возможности обзавестись на Сицилии гигантским флотом. Если бы только им удалось это, опасность для Афин стала бы внушительной. К тому же, если бы Сиракузы, основанные поселенцами из Коринфа, сумели покорить остальные греческие города на Сицилии, они могли бы посылать критически важную помощь в свою метрополию и пелопоннесцам в целом. Всякий афинянин признал бы рискованность такого положения. Желание предотвратить поставки сицилийского зерна на Пелопоннес стало еще одним фактором, отражавшим развитие событий. В какой-то мере продолжительность и степень разорения Аттики спартанцами зависели от их снабжения провизией: утрата сицилийского хлеба могла стать преградой для будущих вторжений. В этом отношении прислать западным союзникам Афин ограниченный военный контингент, дабы пресечь поставки зерна, имело смысл.

Однако любая попытка подчинить Сицилию своей воле была бы явным нарушением рекомендации Перикла не расширять державу в военное время. По правде говоря, среди афинян были безрассудные экспансионисты, и некоторые из них смотрели на западные земли как на территории, которые следовало бы завоевать. Но ничто не указывает на то, что Клеон был одним из них или когда-нибудь стремился к экспансии ради нее самой. Он, равно как и люди вроде Демосфена и Евримедонта, хотел установить контроль над Сицилией, чтобы прекратить отправку ее зерна на Пелопоннес и не допустить господства Сиракуз над островом, а также их помощи врагам Афин; впрочем, восстановленный статус-кво мог и не быть пределом мечтаний афинян. Если бы вскоре после интервенции афинские войска самоустранились, Сиракузы могли бы вновь попытаться покорить остров – вероятно, тогда, когда Афины не сумели бы им помешать. Стремление «повести дела, касающиеся Сицилии» (VI.44.3) могло означать только утверждение верховенства Афин и, возможно, размещение на Сицилии гарнизона и военно-морской базы, необходимых, чтобы избежать проблем в будущем.

Двадцать кораблей едва успели отплыть, прежде чем во второй раз вспыхнула чума. Их миссия знаменовала новую политическую реальность Афин. Ход событий привел радикалов к позициям, которые позволяли им влиять на политику и даже формировать ее, а умеренных – к положению, в котором они никак не могли противиться идеям своих оппонентов.

В Сицилии афинян, несмотря на скромные размеры их флотилии, ждал поразительный успех. Расположенные вдали от берега Леонтины не могли предоставить им военно-морскую базу, а потому Лахет и Хареад остановились в дружественном италийском городе Регии по другую сторону Мессинского пролива (карта 13). Афиняне намеревались взять этот пролив под свой полный контроль, чтобы сделать неосуществимым провоз зерна с Сицилии на Пелопоннес по привычному маршруту. План заключался в том, чтобы превратить Мессину в место сбора сицилийских греков, в первую очередь ионийцев, но также и коренных сицилийцев – сикулов, враждебных Сиракузам. При помощи местных войск афиняне могли надеяться разгромить сиракузян в бою и завоевать поддержку в их рядах. Во всяком случае, засилье Сиракуз на Сицилии после такой победы было бы исключено.

Первые попытки почти не принесли результатов. Вскоре после прибытия в Регий афиняне разделили свои силы на две эскадры, чтобы разведать побережье Сицилии и узнать настроения местных жителей. Лахет поплыл вдоль южного берега до Камарины, а Хареад направился по восточному побережью в воды Сиракуз, где погиб при столкновении с сиракузским флотом. В основе афинского плана лежал контроль над морем, особенно над водами у Мессинского пролива, поэтому Лахет атаковал союзников Сиракуз на Липарских островах, что находятся у западного входа в пролив, но липарцы не отступили.

Эту и прочие неудачи Лахет затмил захватом Мессины, который утвердил афинскую власть над проливом, вызвал череду предательств среди союзников Сиракуз и поставил под угрозу позиции города на острове. Многие сикулы, прежде подчинявшиеся сиракузянам, перешли на сторону Афин. С их помощью Лахет продолжил наступление, разбил локров в бою и напал на Гимеру, хотя и не смог взять ее.

Успехи Лахета были нешуточными. Он не допустил завоевания Леонтин сиракузянами, взял Мессину и пролив, привлек на сторону Афин множество сиракузских данников и начал угрожать землям вокруг самих Сиракуз. Афиняне пользовались бесспорным господством на море: сиракузяне боялись столкновения даже с небольшой флотилией неприятеля. Они хорошо понимали, в какой опасности оказались, и «их тревожило, что афиняне, устроив там [в Мессине] базу для военных операций против Сиракуз, смогут рано или поздно напасть на них на их же собственной земле с большими боевыми силами» (IV.1.2). Вследствие этого они стали наращивать мощь своего флота, чтобы бросить вызов афинянам.

В ответ афинские стратеги запросили подкрепления; народное собрание послало еще сорок кораблей под началом трех командиров в надежде «отчасти … скорее закончить там войну, отчасти же путем боевых упражнений проверить боеспособность своего флота» (III.115.4). Пифодор с несколькими кораблями отплыл немедленно, чтобы принять командование у Лахета, а Софокл и Евримедонт с основными силами должны были прибыть позже. Новый флот пускался в плавание, полный смелых надежд.

ЧАСТЬ III

НОВЫЕ СТРАТЕГИИ

Ход первого этапа Десятилетней войны был обусловлен целями и стратегией Перикла, которые продолжали определять политику Афин даже после его смерти. Какими бы ни были их достоинства, дальнейшие события обнажили их критическую негодность: расходы истощали казну, в державе пылали восстания, а спартанцы не проявляли никаких признаков склонности к миру. Если бы Перикл был жив, он, вероятно, сам приспособился бы к новой реальности и внес бы изменения в план войны, но к 427 г. до н. э. начали проявлять себя иные полководцы и политические лидеры. Некоторые из них принесли с собой идеи, совсем отличные от идей покойного Перикла. Следующие несколько лет станут свидетельством резкого отхода афинян от первоначальной стратегии: они отчаянно искали способ выжить и победить.

ГЛАВА 11

ДЕМОСФЕН И НОВАЯ СТРАТЕГИЯ АФИН

(426 Г. ДО Н.Э.)

СПАРТАНЦЫ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ ГРЕЦИИ

В 426 г. до н. э. на трон Спарты после смерти своего отца Архидама взошел молодой Агис. Вместе с тем из изгнания вернулся Плистоанакт, и теперь в городе вновь было два царя. Одним из первых своих указов Агис выдвинул войско из Пелопоннеса для вторжения в Аттику, но серия землетрясений заставила спартанцев повернуть назад, едва они достигли Коринфского перешейка. Будучи богобоязненными людьми, спартанцы могли воспринять землетрясения как знак свыше, предупреждавший, что их настойчивое желание продолжать войну до полной победы является ошибкой. Но вместо этого они поступили так, как часто поступают люди, столкнувшиеся с препятствием на пути к своей цели: они еще больше укрепились в решимости осуществить изначальный план, пусть и другими средствами. Впрочем, некоторые из спартанцев, как и некоторые афиняне, понимали, что прежние стратегии потерпели неудачу и для победы требуется что-то новое.

Поэтому летом 426 г. до н. э. Спарта принялась за открытие нового фронта в Центральной Греции, где трахиняне и соседний город Дориды – традиционная метрополия Спарты и других дорийцев – просили помощи в борьбе с этейцами, находившимися с ними в состоянии войны (карта 14). Тогда спартанцы основали в близлежащей Трахинии одну из немногих за всю свою историю колоний, Гераклею, так как «они считали стратегическое положение нового города благоприятным для войны с афинянами. Ведь там можно было снаряжать и переправлять корабли на Эвбею кратчайшим путем. Кроме того, это будет, как думали они, удобное место, откуда можно перебрасывать войска во Фракию вдоль побережья. Одним словом, лакедемоняне всячески стремились основать там колонию» (III.92.7).

Сама собой напрашивается мысль о том, что за этим решением спартанцев стоял Брасид, поскольку оно вполне соответствует его нраву и изобретательности, а также потому, что именно он через несколько лет займется освоением новой колонии. Полномасштабное нападение на Эвбею с моря казалось большинству спартанцев слишком рискованным, особенно в свете их недавних столкновений с флотом афинян, но новую колонию можно было использовать и как базу для пиратских захватов афинских торговых судов, а также для вылазок на Эвбею небольшими диверсионными отрядами. План вторжения в северные области афинской державы был еще более многообещающим. Чтобы выиграть войну, спартанцам нужно было предпринять массированное наступление на заморские владения Афин, а без более крупного и лучше подготовленного флота они могли нанести ущерб лишь тем их частям, до которых можно было добраться по суше: Македонии и Фракии, расположенным вдоль северного побережья Эгейского моря. Если бы им удалось отправить туда войско, это могло бы склонить некоторых подданных Афин к переходу на их сторону, сократить афинские доходы и спровоцировать восстания в других областях. К тому же Фракия могла бы послужить базой для захвата удерживаемых афинянами городов на Геллеспонте.

Обход афинян с фланга не обещал быть легким и безопасным предприятием. Чтобы добраться до цели, спартанцам пришлось бы вначале пройти с войском через Центральную Грецию и враждебно настроенную к ним Фессалию. Оказавшись там, они были бы вынуждены искать поддержки у местного населения и пытаться склонить союзников Афин к восстанию против державы. Спартанцы вряд ли отважились бы на все это в 426 г. до н. э., но основание колонии в Гераклее было необходимым первым шагом для любой кампании в будущем.

Однако же, утвердившись лишь в качестве базы по пути на север, Гераклея стала разочарованием. Спартанцы возвели укрепленный город примерно в восьми километрах от Фермопил, а также построили стену к морю через ущелье, по которому пролегала дорога, ведущая из центральных районов Греции в Фессалию. Они также занялись сооружением корабельных верфей для морской базы, с которой можно было бы атаковать Эвбею. Но появление колонии спартанцев у самых границ оттолкнуло от них фессалийцев, и те не раз тревожили новый город своими нападениями. Спартанские же правители на месте лишь продемонстрировали присущие Спарте недостатки в ее сношениях с остальными греками: они «возбудили народную ненависть суровым и зачастую несправедливым управлением. Поэтому-то Гераклея стала легкой добычей соседей» (III.93.4).

НАЧИНАНИЯ АФИНЯН

Тем временем афиняне продолжили осторожные попытки перейти в наступление, отправив Никия с шестьюдесятью кораблями и 2000 гоплитов к острову Мелос. Не сумев занять его, Никий высадился в Беотии и под Танагрой соединился с остальной частью афинского войска, выступившей из Афин под командованием Гиппоника и Евримедонта. Предав город разорению и разгромив в сражении танагрян и пришедших им на помощь фиванцев, Гиппоник и Евримедонт отправились назад в Афины, а воины Никия вновь погрузились на корабли и опустошили ряд территорий в Локриде, после чего также возвратились домой.

Какова была цель этих действий? Мелос был единственным островом в Эгейском море, который не входил в Афинский союз, и, хотя в 426 г. до н. э. остров формально сохранял нейтралитет, он оставался спартанской колонией. По словам Фукидида, афиняне предприняли это нападение, так как «намеревались подчинить мелосцев, которые хотя и были островитянами, но все же сопротивлялись афинянам и не желали вступать в союз с ними» (III.91.4). Неясно, что подтолкнуло афинян к столь стремительным действиям, ведь до этого в течение более пятидесяти лет они не уделяли Мелосу никакого внимания. Ответ на этот вопрос частично может заключаться в продолжавшейся острой нехватке денег. Кроме того, в 427 г. до н. э. жители Мелоса, судя по одной недатированной надписи, оказали спартанскому флоту финансовую поддержку. Если все было именно так, то нападение афинян можно рассматривать как попытку покарать дорийских «нейтралов», пособничавших врагу.

Афиняне были бы рады взять остров задешево, но позволить себе полноценную осаду они не могли. Они не собирались вступать в бой с фиванским войском на суше, так как в этом случае возникала угроза нападения пелопоннесского войска с тыла. Вся операция, включая набеги на Локриду, была задумана как разовая акция, в которой не было особого риска и для которой не требовалось больших затрат. Это были осторожные, пробные шаги, готовившие переход к более агрессивной стратегии.

Афиняне также отправили тридцать кораблей под началом Демосфена и Прокла в рейд вокруг Пелопоннеса. На каждом афинском судне находился лишь обычный отряд из десяти бойцов. Хотя афиняне и получили помощь от некоторых своих союзников на западе, они не рассчитывали добиться чего-либо знаменательного. Несмотря на новые веяния, побуждавшие афинян к большей активности, нехватка людей и денег по-прежнему ограничивала масштаб и цели предпринимаемых ими походов.

Афинский флот опустошил Левкаду – остров, который был ключевым пунктом для стоянки на морском пути к Керкире, Италии и Сицилии, а также преданной колонией коринфян, поставлявшей корабли для пелопоннесского флота. Ее захват наделил бы афинян безраздельной властью над Ионическим морем, и их акарнанские союзники выступали за то, чтобы взять город в осаду и овладеть островом. Однако мессенцы из Навпакта, также союзники Афин, хотели, чтобы Демосфен атаковал этолийцев, которые в это самое время угрожали их собственному городу. Они убедили Демосфена, что тот без труда разгромит воинственные, но примитивные этолийские племена, жившие в разбросанных, не защищенных стенами селениях: они не сражаются как гоплиты, а носят легкое вооружение, и некоторые из них настолько дикие, что едят сырое мясо. Ничего не стоит покорить этих варваров племя за племенем, не дав им объединиться.

ЭТОЛИЙСКАЯ КАМПАНИЯ ДЕМОСФЕНА

Демосфен, которого избрали стратегом на первый срок, вероятно, получил весьма неопределенные приказы, смысл которых сводился к общему требованию «оказать помощь союзникам Афин на западе и нанести неприятелю максимальный урон». Беспроигрышным и очевидным планом в этой ситуации было взять Левкаду в осаду и постараться не злить акарнанцев. Те, кто инструктировал Демосфена накануне похода, наверняка не упоминали о необходимости вести кампанию против варваров, живших в глубине материка и далеко на восток от территории союзников. Соглашаться на предложение навпактийцев было опасно для нового командующего как в политическом, так и в военном отношении, но, несмотря на это, он поступил именно так, как они его просили. Фукидид сообщает нам, что Демосфен отчасти хотел угодить мессенцам: в роли союзников Афин они были еще ценнее, чем акарнанцы, поскольку занимали критически важную позицию в Коринфском заливе, потеря которой стала бы катастрофой. Но смелое воображение Демосфена рисовало ему куда более широкие перспективы, чем просто оборона Навпакта, и в дерзком стиле, ставшем отличительной чертой для всей его карьеры, он разработал грандиозный план. При содействии войск из Акарнании и Навпакта он быстро завоюет Этолию и пополнит свою армию покоренными этолийцами. Затем он пройдет через западные области Локриды к дорийскому Китинию, а оттуда вступит в Фокиду, где к нему присоединятся фокейцы, которые были давними друзьями афинян. С этим многочисленным войском он сможет атаковать Беотию с тыла.

Если ему удастся подойти к западному рубежу Беотии одновременно с тем, как с востока в нее вступят объединенные войска Никия, Гиппоника и Евримедонта, то вместе они сумеют добыть для Афин великую победу и вывести Беотию, самого могущественного союзника Спарты, из войны. Можно будет рассчитывать и на помощь беотийских демократов, которые прежде уже сотрудничали с Афинами. Достичь всего этого Демосфен надеялся без поддержки афинского войска. Он намеревался добиться громадных успехов при ничтожном риске для Афин и начал действовать по собственной инициативе, без одобрения афинского народного собрания и даже без совещания с ним.

Демосфен столкнулся с трудностями практически сразу. Акарнанцы отказались идти вместе с ним в Этолию; пятнадцать керкирских кораблей вернулись домой, не желая сражаться за пределами собственных вод, а также по независящим от них причинам. По всей видимости, уже в следующем году один из персонажей в комедии Гермиппа произнес: «Пусть Посейдон покарает керкирян вместе с их пустотелыми кораблями за двуличие»[15]. Однако в действительности решение оставить Левкаду и отправиться воевать с этолийцами не могло не породить сомнения среди всех союзников.

Потеря большей части войска и третьей части флота могла бы удержать менее уверенного в себе полководца, но Демосфен упорно шел напролом. Локридские союзники афинян были соседями этолийцев и пользовались тем же типом доспехов и оружия. Они также хорошо знали неприятеля и окружающую местность. Согласно плану, всему их войску предстояло направиться вглубь материка и соединиться с Демосфеном, который шел по этолийским землям, захватывая город за городом. Но тут замысел начал рушиться. Подкрепление, которого ждали от локрийцев, так и не появилось. Это третье по счету отступничество союзников встревожило Демосфена больше прочих: в суровой горной местности Этолии успех всей кампании и защищенность его войска зависели от участия легковооруженных, опытных в метании дротиков локрийцев. Тем не менее мессенцы заверили Демосфена, что за победой дело не станет, если он будет действовать быстро и не позволит этолийцам сплотить их разрозненные силы.

В эпоху, когда основным средством военной разведки были сообщения, получаемые лично из уст посыльных, план Демосфена был еще более рискованным, чем может показаться на первый взгляд. Советы мессенцев запоздали, так как этолийцы уже знали о предстоявшем походе и в это самое время готовились к его отражению. К ним на помощь со всей Этолии стекалось огромное количество соплеменников, о чем Демосфен также не подозревал. Отсутствие обещанных подкреплений говорило в пользу приостановки похода, но ни сомнения, ни осмотрительность не были свойственны Демосфену от природы, поэтому он решил тотчас же выдвинуться против этолийцев.

Он легко овладел Эгитием, но быстрая сдача города оказалась ловушкой: жители с подошедшими к ним подкреплениями сидели в засадах на окружающих Эгитий холмах и атаковали со всех сторон, как только афиняне и их союзники вошли в город. Нападавшие были опытными метателями дротиков и носили легкие доспехи, что позволяло им серьезно подтачивать силы афинян и быстро отступать, не терпя никакого урона. Лишь теперь афиняне понимали, как не хватает им воинов с дротиками, обещанных локрийскими союзниками. Афинские лучники могли бы компенсировать их отсутствие, но, после того как командир лучников был убит, они бросились врассыпную, оставив своих пехотинцев, измученных постоянными вылазками более спорых легковооруженных этолийцев, без прикрытия. Наконец, когда пехота также обратилась в бегство, случилось последнее несчастье, превратившее разгром в бойню. Проводник-мессенец Хромон, который мог бы вывести воинов в безопасное место, погиб, и афиняне с союзниками оказались застигнутыми посреди незнакомой, покрытой зарослями и оврагами территории. Многие заблудились в лесах, и тогда этолийцы устроили в них пожар. Потери среди афинских союзников были изрядными, а сами афиняне лишились 120 из 300 бойцов с кораблей, а также стратега Прокла. Побежденные афиняне забрали тела своих убитых по условиям перемирия, отступили к Навпакту, а затем отплыли в Афины.

Демосфен остался подле Навпакта, «опасаясь гнева афинян после своей неудачи» (III.98.3), и эти опасения были небеспочвенны. Он отверг успешную и многообещающую кампанию ради проведения собственной, не одобренной теми, кто отправил его в поход. Его план вполне можно счесть дальновидным и в высшей степени остроумным, но он был задуман в спешке и очень плохо осуществлен. Успех плана зависел от стремительности, но эта же стремительность помешала тщательной подготовке и координированию, необходимым в столь хитросплетенной операции. Кроме того, Демосфен был плохо знаком с местностью и с боевой тактикой легковооруженной пехоты. Можно признать его вину в том, что он продолжал упрямо двигаться вперед навстречу полной неопределенности и не остановился даже после того, как дела явно пошли не так. Но необычайные подвиги не совершаются осторожными полководцами, избегающими всякого риска, а победы в великих войнах редко достигаются в отсутствие отчаянных лидеров. Наконец, мы не должны забывать, что Демосфен рисковал относительно немногим, ведь Афины потеряли всего 120 воинов – цена пусть и ощутимая, но не чрезмерная в сравнении с теми приобретениями, которые сулила победа. К тому же Демосфен был тем редким типом военного, который умел извлекать уроки из своих неудач, и в будущем он непременно воспользуется опытом, полученным в этой кампании.

СПАРТАНЦЫ АТАКУЮТ НА СЕВЕРО-ЗАПАДЕ

Весть о поражении Демосфена подтолкнула спартанцев принять приглашение этолийцев и попытаться вырвать Навпакт из рук афинян. Трехтысячное пелопоннесское войско вступило в Центральную Грецию, заставив локрийцев перейти на свою сторону. Недалеко от Навпакта оно соединилось с этолийцами, после чего союзники совместными усилиями разграбили прилегающие земли и заняли городские предместья. Узнав о вторжении пелопоннесцев, Демосфен без страха отправился к акарнанцам, которых сам же ранее покинул и разозлил, просить их о помощи. Удивительно, но ему удалось убедить их послать 1000 человек на акарнанских кораблях, и флот прибыл как раз вовремя, чтобы спасти Навпакт. Спартанцы решили, что не смогут взять город штурмом, и отступили в Этолию.

Спартанский полководец Еврилох, увещаемый амбракиотами, согласился обратить пелопоннесское войско против их местного врага, Аргоса Амфилохийского, а также остальной Амфилохии и Акарнании. Амбракиоты заверили его, что, «лишь только лакедемоняне овладеют этими местами, весь материк присоединится к лакедемонскому союзу» (III.102.9). Таким образом, Еврилох отпустил этолийцев и условился с амбракиотами о соединении войск неподалеку от Аргоса Амфилохийского.

Осенью 3000 амбракийских гоплитов вторглись в Амфилохию и захватили Ольпы – приморскую крепость, расположенную менее чем в пяти километрах от Аргоса. Пресекая возникшую угрозу, акарнанцы двинули войска на перехват спартанской армии, ведомой Еврилохом с юга, чтобы не дать ей соединиться с амбракиотами, надвигавшимися с севера. Они также отправили гонцов в Навпакт с просьбой к Демосфену встать во главе их войск. Демосфен уже не был стратегом и, вероятно, по-прежнему пребывал в опале у афинян, ведь он так и не вернулся в город, чтобы представить отчет по окончании срока своих полномочий. При всем при том просьба акарнанцев неопровержимо свидетельствует о большом уважении, которым пользовался Демосфен.

Тем временем Еврилох проскользнул мимо вражеских отрядов и соединился с амбракиотами возле Ольп. Далее их объединенное войско двинулось на север и вглубь страны, расположившись лагерем в месте, которое называлось Метрополь. Вскоре после этого в Ольпы прибыли двадцать афинских кораблей: они заблокировали ольпийскую гавань, и сразу вслед за ними явился Демосфен в сопровождении двухсот преданных мессенцев и шестидесяти афинских лучников. Акарнанцы отступили в Аргос и поставили своих стратегов под командование Демосфена. Он разбил лагерь между Аргосом и Ольпами под прикрытием пересохшего русла реки, отделявшего его от спартанцев. Здесь оба войска провели без движения пять дней.

Афинское войско численно уступало неприятелю, но в разработанном Демосфеном плане, который должен был преодолеть этот недостаток, раскрывается его прирожденный гений и становится видно, как быстро он смог извлечь пользу из своих прошлых ошибок. С одной из сторон поля, на котором предположительно было сражение, – в ложбине, покрытой кустарником, – он разместил отряд из четырехсот гоплитов и легковооруженных воинов. Чтобы его основной фаланге не грозил обходной маневр, он приказал отряду оставаться в засаде до тех пор, пока оба войска не сойдутся для битвы, а затем нанести противнику удар с тыла. Это была никем не предвиденная военная хитрость, не имевшая ничего общего с тем, как обычно протекали столкновения гоплитов, и именно она сыграла в сражении решающую роль.

С точки зрения афинян, пятидневную паузу накануне битвы можно объяснить их упованием на то, что спартанцы первыми ринутся в атаку и угодят в ловушку Демосфена. Спартанцы же ожидали прибытия своих союзников амбракиотов, но Еврилох, так и не дождавшись их, решил атаковать. Его жестоко осуждали за это решение, но задачей, которая перед ним стояла, было взятие Аргоса, и он не мог медлить бесконечно: ожидаемые подкрепления приходят не всегда, да и без них численное превосходство было на его стороне. Кроме того, стоя перед лицом врага, невозможно долгое время сохранять контроль над войском, в особенности если оно состоит из представителей разных народов. Как бы то ни было, никакие подкрепления не изменили бы исхода битвы – он был решен не количеством, а превосходством в тактике.

Когда две армии наконец сошлись в бою, левое крыло пелопоннесцев под предводительством Еврилоха начало обходить правый фланг афинского войска, где выступал Демосфен со своими мессенцами. Едва спартанцы достигли крайних вражеских рядов и начали окружать их, установленная Демосфеном ловушка захлопнулась. Акарнанцы вырвались из засады в тыл Еврилоха и стали рубить задние ряды его войска. Застигнутые врасплох, те бежали, и их паника передалась другим. Мессенцы под началом Демосфена сражались лучше всех и вскоре рассеяли основную часть вражеских сил. Однако на другом краю битвы амбракиоты, которых Фукидид называет самыми воинственными из жителей тех земель, разбили противостоявших им врагов и преследовали их вплоть до Аргоса. И все же, повернув у его стен назад, они увидели, что основные силы их войска обращены в бегство, и тут же столкнулись лицом к лицу с победоносными акарнанцами. Неся страшные потери, амбракиоты с боем прорвались к Ольпам. Когда опустилась ночь, поле битвы, усеянное телами врагов, в числе которых были два спартанских стратега, Еврилох и Макарий, было за Демосфеном.

На следующий день Менедай, новый командующий спартанцев, был окружен в Ольпах: с суши его теснило вражеское войско, а с моря – афинский флот. Он и понятия не имел о том, когда явится вторая армия амбракиотов и явится ли она вообще. Поскольку никакого способа прорвать осаду не было, он попросил о перемирии, чтобы собрать тела убитых и обсудить возможность беспрепятственного отхода для своего войска. Демосфен собрал тела собственных воинов и водрузил на поле боя трофей победы, после чего предпринял еще один нестандартный ход: он не стал предоставлять безопасный отход всему войску побежденного противника, как тогда было принято, а вместо этого заключил тайное соглашение, по которому сам Менедай вместе с воинами из Мантинеи, командирами прочих пелопоннесских войск и «важными лицами» из пелопоннесцев могли уйти, но сделать это они должны были очень быстро. По словам Фукидида, Демосфен позволил этим воинам спастись, «чтобы опорочить лакедемонян и пелопоннесцев в глазах тамошних эллинов, выставив их своекорыстными предателями» (III.109.3). Прежние конфликты в Греции не знали подобных приемов политической и психологической войны.

Это непривлекательное соглашение оказалось еще и трудновыполнимым. Те из осажденных в Ольпах, кто знал о сделке, притворились, что уходят для сбора хвороста, и стали постепенно покидать лагерь. Знатные пелопоннесцы, которым было разрешено уйти, не утаили замысел от воинов своих отрядов, бóльшая часть которых, судя по всему, присоединилась к ним. Прочие же воины, не из числа пелопоннесцев, увидели, что происходит, и бросились вслед за уходившими. Когда акарнанские бойцы пустились в погоню, их командиры пробовали остановить их, пытаясь объяснить условия тайного соглашения прямо посреди воцарившегося хаоса – сделать это было почти невозможно. В конце концов пелопоннесцам позволили уйти, но преследовавшие их акарнанцы перебили всех амбракиотов, до которых достали руки.

Тем временем второе войско из Амбракии подошло к Идомене, что в нескольких километрах к северу от Ольп, и расположилось на ночь на меньшем из двух пологих холмов, стоявших поблизости. Получив весть об их появлении, Демосфен послал к ним передовой отряд, который должен был устроить засады и захватить стратегические позиции; эти воины заняли более высокий холм без ведома находившихся ниже амбракиотов. Теперь Демосфен мог пустить в ход все приобретенные им знания о боевых действиях в горной местности и о нетривиальной тактике.

Выступив ночью, Демосфен повел одну часть своего войска прямым путем, а вторую отправил через горы. Он приблизился к амбракиотам на рассвете, пока те спали, воспользовавшись при этом всеми естественными преимуществами и добавив к ним несколько изобретенных им самим. Чтобы усилить эффект внезапности, Демосфен поставил впереди своего войска мессенцев, которые говорили на дорийском диалекте, похожем на амбракийский, чтобы те смогли миновать сторожевые посты, не поднимая тревоги. Обман оказался настолько удачным, что вырванные из сна амбракиоты вначале приняли нападавших за своих. Большинство из них было убито на месте, а те, кто попытался сбежать в горы, попали в оставленные Демосфеном засады. В неразберихе, на незнакомой местности, в столкновении с гоплитами их легкое вооружение сыграло против них. Некоторые из них, охваченные паникой, бросались в море и плыли к афинским кораблям, предпочитая погибнуть от рук афинских моряков, нежели «от руки варваров-амфилохов, своих злейших врагов» (III.112.3). Для амбракиотов итоги сражения были катастрофическими. Фукидид не сообщает точного количества убитых, так как относительно величины города их число было слишком велико, чтобы в него поверить. По его словам, «во всю войну никакому другому эллинскому городу за столь короткий срок не пришлось испытать столь великое несчастье» (III.113.3–4).

После расправы над амбракиотами Демосфен хотел захватить и сам их город, но акарнанцы и амфилохийцы его не поддержали, поскольку «опасались, что афиняне, захватив город, будут еще более опасными соседями, чем амбракиоты» (III.113.4). Они отдали афинянам треть военной добычи, причем триста полных доспехов было отложено лично для Демосфена. Теперь, имея на руках эти доспехи и обладая славой, которую они воплощали, он был готов отправиться на родину. Он обладал достаточной проницательностью, чтобы посвятить полученную им награду богам и разместить доспехи в их храмах, не оставив себе ни единого, – то был достойный и не оставшийся без внимания людей акт благочестия, смирения и бескорыстия. Двадцать афинских кораблей, к облегчению их северо-западных союзников, вернулись в Навпакт. Акарнанцы и амфилохийцы позволили угодившим в западню пелопоннесцам, а также уцелевшим амбракиотам вернуться на родину невредимыми. С последними они заключили договор сроком на сто лет, желая покончить со старыми дрязгами и оградить свой регион от дальнейшего вовлечения в крупную войну. Коринф, метрополия Амбракии, отправил небольшой гарнизон из трехсот гоплитов на ее защиту. Сам факт того, что Амбракия нуждалась в таком отряде, показывает, каким беспомощным стал этот некогда могущественный город.

В то же время прибытие гарнизона означало, что афиняне не смогли распространить свою власть на весь северо-запад. И хотя в ходе кампании им удалось помешать пелопоннесцам взять регион под свой контроль, благодаря чему афинские корабли по-прежнему могли беспрепятственно ходить вдоль западного побережья Греции и в Ионическом море, ограниченность выделенных Афинами сил не позволила им добиться большего. Афиняне не прислали ни одного гоплита – только двадцать кораблей, шестьдесят лучников и великого полководца, который, однако же, действовал от своего имени. Особенности борьбы, развернувшейся на северо-западе, были типичны для афинян в течение всего этого года. Они вели себя дерзко и агрессивно, но при этом бывали скованы чрезмерной осмотрительностью и недостатком ресурсов. Военные расходы за 427–426 гг. до н. э. были пустячными по сравнению с тем, сколько денег было потрачено в начальный период войны. Казна расщедрилась всего на 261 талант – пятую часть от объема выданных ею средств за первые два года боевых действий. Даже с новой стратегией афиняне не могли выиграть войну, не решив своих финансовых проблем или не воспользовавшись счастливым случаем.

ГЛАВА 12

ПИЛОС И СФАКТЕРИЯ

(425 Г. ДО Н.Э.)

ИНТЕРЕСЫ АФИН НА ЗАПАДЕ

Весной 425 г. до н. э. афиняне отправили флотилию из сорока кораблей в плавание вокруг Пелопоннеса. Командовали судами Софокл и Евримедонт, получившие приказ прибыть на Сицилию к Пифодору в качестве подкрепления. Однако накануне их прибытия обстановка резко накалилась. Сиракузяне вместе с локрийцами сумели отвоевать Мессину, а в Италии локрийцы атаковали Регий, оперативную базу афинян и их важнейшего союзника в регионе. С каждым поражением надежды афинян на привлечение новых сторонников таяли, а ведь именно на взаимоотношениях с ними основывалась афинская стратегия на западе. Дополнительные подкрепления смогли бы восстановить статус-кво, но новости с Сицилии достигли Афин уже после отплытия флота, и поэтому корабли шли без спешки.

Сложности возникли и на Керкире. Евримедонт со своими кораблями покинул остров после того, как по его попустительству местные демократы устроили резню среди своих оппонентов. Пятьсот потенциальных жертв все же смогли бежать на материк, где заняли укрепления, послужившие им опорным пунктом для нападений на остров. Эти набеги стали причиной голода в городе. После тщетных просьб о помощи, обращенных к Коринфу и Спарте, изгнанники самостоятельно снарядили наемное войско. Их объединенные силы высадились на Керкире, сожгли свои лодки в знак решимости оставаться здесь до победного конца и укрепились на горе Истона, откуда хорошо просматривалась окружающая местность. Воодушевленные их успехом, пелопоннесцы прислали шестьдесят кораблей и попытались овладеть островом. Не зная об экспедиции пелопоннесцев, многие афиняне тем не менее полагали, что спасение Керкиры – задача куда более принципиальная для их флота, чем участие в кампании на Сицилии.

У Демосфена был еще один, третий по счету замысел, который затрагивал шедшую на запад эскадру афинян. Его достославная кампания в Акарнании изгладила воспоминания об этолийской катастрофе, и его избрали стратегом на предстоящий год, который должен был начаться в солнцестояние 425 г. до н. э. И хотя в данный момент он был лишь рядовым гражданином, не участвовавшим в командовании, у него имелся план высадки на побережье Мессении, откуда, как он надеялся, можно будет нанести врагу ощутимый урон. Но для этого ему также нужен был флот.

У каждого из трех планов были свои достоинства, и решение выполнить их все разом, поручив их трем отдельным эскадрам, наверняка оправдало бы себя, но у афинян попросту не хватало на это денег и, возможно, людей. Однако же, пребывая в новом, более смелом расположении духа, они выслали свой флот с наставлениями, которые в другой ситуации могли бы показаться странными. Софоклу и Евримедонту было приказано плыть на Сицилию, но также, «проходя мимо Керкиры, позаботиться о керкирянах, находившихся в городе, которые страдали от набегов изгнанников, укрепившихся на горе Истона». Демосфену же следовало передать, что он может «воспользоваться этими сорока кораблями для военных операций в пелопоннесских водах» (IV.2.4–5).

ПЛАН ДЕМОСФЕНА: ФОРТ В ПИЛОСЕ

О том, что на Керкире находился пелопоннесский флот, афинские стратеги узнали лишь по достижении побережья Лаконии. Софокл и Евримедонт страстно желали отправиться туда, и как можно скорее, но у Демосфена был иной замысел. После отплытия он мог наконец раскрыть перед соратниками подробности своего плана, о которых не решился говорить на открытом афинском собрании, так как опасался, что информация может дойти до врага. Он намеревался высадиться в месте, называемом спартанцами Корифасий (там же, где когда-то был гомеровский Пилос), и основать там крупный долговременный форт. Вероятно, Демосфен приглядел это место в ходе предыдущих экспедиций и успел посоветоваться на его счет со своими мессенскими друзьями. Здесь были в наличии все естественные преимущества для размещения на постоянной основе враждебных Спарте мессенцев, которые могли бы опустошать земли Мессении и Лаконии и подстрекать илотов к восстанию. Также Корифасий прекрасно подходил для боевых действий на море, так как там располагалась защищенная от штормов гавань (сегодня ее называют Наваринской бухтой), крупнейшая в этой части мира. Изобилие строительного леса и камня позволяло возводить укрепления, окружающая местность была безлюдна, а сам Пилос находился на расстоянии около 80 километров от Спарты по прямой и, быть может, в полтора раза дальше по дорогам, бывшим в распоряжении у спартанского войска. Таким образом, оборонявшиеся могли полностью обезопасить себя еще до подхода неприятеля. Демосфен был прав, считая это место «наиболее подходившим для его цели» (IV.3.2).

Однако Софокл и Евримедонт беспокоились за сохранность Керкиры, и остроумие и отвага Демосфена их не убедили. Весь его замысел они сочли безрассудным отвлечением сил, с сарказмом заметив ему, что «в Пелопоннесе найдется еще много пустынных мысов, чтобы вводить государство в расходы, если кому-нибудь это желательно» (IV.3.2). Возражая на это, Демосфен объяснял, что не предлагает вести в Пилосе затяжную кампанию. Он лишь просит флот задержаться на достаточное для строительства укреплений время, после чего, оставив для их обороны небольшой гарнизон, можно было бы продолжить плавание к Керкире. Он был уверен, что успешная высадка на побережье Мессении заставит пелопоннесский флот отступить от Керкиры и, таким образом, позволит афинянам достичь сразу двух целей наиболее простым и незатратным способом.

И тут в события вмешался случай: хотя Демосфену не удалось убедить стратегов осуществить предлагаемую им высадку, афинский флот оказался прибит к Пилосу сильным штормом. Пока стратеги ждали, когда он утихнет, Демосфен через голову вышестоящих начальников и вопреки их воле обратился напрямую к воинам. Это не принесло немедленного результата, однако через какое-то время, пока длился шторм, заскучавшие от безделья воины согласились сделать то, о чем просил Демосфен. Охваченные азартом, они поспешили укрепить самые уязвимые места до прибытия спартанцев и в итоге завершили оборонительные работы за шесть дней. Когда буря миновала, стратеги оставили Демосфена с небольшим отрядом и пятью кораблями для защиты новообразованного форта, а сами проследовали к Керкире.

В это время спартанцы справляли какое-то празднество, а их войско находилось в Аттике, так что весть о появлении у афинян форта их совсем не испугала: афиняне и раньше высаживались на Пелопоннесе, притом гораздо большим числом, но никогда не задерживались там до прибытия мощного спартанского войска. Спартанцы не сомневались, что, даже если афиняне всерьез вознамерились создать в Пилосе постоянную базу, они смогут взять ее силой. Агис, который, по обыкновению, весной отправился с войском в Аттику, был встревожен сильнее. У него также подходили к концу съестные припасы, а кроме того, стояла необычайно плохая погода, поэтому уже через пятнадцать дней он повернул домой, завершив самое кратковременное на тот момент вторжение в Аттику.

О постройке афинского укрепления спартанцы сообщили также наварху Фрасимелиду, что стоял у Керкиры. Подобно Агису, тот быстро смог оценить всю опасность положения и незамедлительно направился домой. Взяв курс севернее, он успешно избежал встречи с афинским флотом и благополучно прибыл к Пилосу. Тогда же из Аттики вернулось войско Агиса, и спартанцы потребовали от своих союзников-пелопоннесцев прислать новых бойцов. Передовой отряд из спартанцев, не участвовавших во вторжении в Аттику, а также периэки, жившие ближе всех к Пилосу, тотчас же выступили для нападения на твердыню афинян.

СПАРТАНЦЫ НА СФАКТЕРИИ

Пока спартанцы собирались с силами, Демосфен отправил два корабля к Софоклу и Евримедонту с известием об угрожающей ему опасности. Эти корабли застали афинский флот у Закинфа, откуда Софокл и Евримедонт сразу же отплыли к Пилосу на помощь оставленному там отряду. Спартанцы были убеждены, что сумеют взять наспех сколоченное сооружение, защищаемое крохотным гарнизоном, но они также знали, что совсем скоро к ним явится афинский флот. Поэтому они решили немедленно атаковать Пилос с суши и с моря, а в случае неудачи заблокировать входы в гавань для афинских кораблей. Кроме того, им предстояло разместить воинов на острове Сфактерия, а также на ближайшем к нему участке материка, чтобы помешать афинянам сойти на берег и обустроить там новую базу. Спартанцы полагали, что «смогут захватить этот слабо защищенный и плохо снабжаемый продовольствием пункт, не вступая в опасную морскую битву» (IV.8.11). Вообще, избранная ими стратегия не была лишена здравого смысла, но последовать ей на практике было нельзя, поскольку спартанцы никак не сумели бы перекрыть проливы{6} (карта 15). Так как ширина южного пролива составляла около 1300 метров, а глубина – более шестидесяти, его невозможно было блокировать даже силами всего пелопоннесского флота. Поэтому единственным способом защитить гавань, которым располагали спартанцы, было морское сражение, в котором их шестидесяти кораблям противостояли бы сорок афинских – соотношение, более чем удовлетворительное для афинян, но по всем признакам никак не устраивавшее спартанцев. Как именно они собирались задержать афинян, остается для нас загадкой, но в любом случае их план был либо плохо составлен, либо негодно выполнен. Спартанцы разместили на Сфактерии 420 гоплитов вместе с подручными из илотов под командованием Эпитада. Теперь, если афинский флот все же проникнет в Наваринскую бухту – а мы знаем, что вышло именно так, – воины на острове станут заложниками судьбы и неприятеля.

Тем временем Демосфен вытащил на берег и загородил три оставшиеся у него триремы, чтобы уберечь их от вражеского флота. Не имея возможности раздобыть привычное для гоплитов снаряжение во враждебных и обезлюдевших землях, он экипировал гребцов со своих кораблей, которых насчитывалось чуть менее шести сотен, плетеными щитами. Однако вскоре к афинянам подошел мессенский пиратский корабль, доставивший им оружие и сорок гоплитов – подмога, о которой Демосфен, вероятно, позаботился заранее. Теперь в его распоряжении должно было быть не менее девяноста гоплитов, включая тех из них, что находились на пяти кораблях, переданных ему в самом начале, по десять гоплитов на каждом. Но даже так афинские защитники форта по числу воинов и их вооружению сильно уступали неприятелю.

Бóльшую часть своих воинов Демосфен разместил под защитой укреплений на случай атаки со стороны материка. Сам он с шестьюдесятью гоплитами и небольшим количеством лучников взял на себя более трудную задачу: оборонять наиболее уязвимый с моря участок побережья на юго-западной оконечности полуострова. Демосфен и его бойцы расположились у самой береговой кромки.

МОРСКОЙ ТРИУМФ АФИНЯН

В своей речи накануне битвы Демосфен напомнил воинам простую истину о тактике морского десанта тех лет: «Вам, афиняне (я убежден в этом), из опыта известно, какая неразрешимая задача высадка с кораблей пред лицом врага, если он стойко сопротивляется и не отступает, не опасаясь ни силы прибоя, ни грозного натиска кораблей» (IV.10.1). Спартанцы атаковали именно в том месте, где предполагал Демосфен, под командованием храброго Брасида, который был ранен и лишился щита. Но афиняне держались твердо, и после двух дней боев спартанцы отступили. На третий день после начала битвы со стороны Закинфа прибыли Софокл и Евримедонт. Их флот вырос до пятидесяти трирем после того, как к нему присоединилось несколько хиосских кораблей, а также суда из Навпакта. Спартанцы выжидали, готовя свои корабли к битве внутри гавани. Последовавшее сражение закончилось безоговорочной победой афинского флота и катастрофой для спартанцев, чье мужество проявилось главным образом в том, что они в полном вооружении заходили в полосу прибоя за своими разбитыми и покинутыми триремами, пытаясь не дать афинянам оттащить их на буксире. Афиняне установили трофей победы и беспрепятственно обошли на кораблях спартанских гоплитов, которые оказались отрезанными и запертыми на острове Сфактерия.

Значение и последствия этой потрясающей морской победы невозможно переоценить. Когда спартанцы поняли, что спасти их воинов не удастся, они тотчас же решили просить о перемирии в Пилосе, в ходе которого они могли бы договориться о прекращении боевых действий в целом и о возвращении воинов, застрявших на Сфактерии. Нам может показаться удивительным, что столь воинственное государство, как Спарта, захотело заключить мир лишь ради освобождения 420 пленников. Но эти пленники составляли одну десятую часть от всего спартанского войска. По меньшей мере 180 человек из их числа были спартиатами – представителями лучших спартанских родов. В государстве, где действовали строжайшие евгенические нормы, а младенцев с дефектами убивали, где разделение мужчин и женщин в самом благоприятном для зачатия детей возрасте гарантировало эффективный контроль над рождаемостью, где кодекс чести требовал от воинов предпочитать смерть позору и где представители элиты заключали браки исключительно между собой, забота о выживании даже 180 спартиатов была не просто сентиментальным жестом, но насущной практической потребностью.

По условиям перемирия афиняне могли продолжить блокаду Сфактерии, но не должны были ее атаковать, а вместо этого обязывались разрешить доставку продовольствия и питья для тех, кто оказался запертым на острове. Спартанцы, со своей стороны, обещали не нападать на афинский форт в Пилосе и не посылать тайком корабли на остров, а также соглашались передать 60 своих боевых судов афинянам в залог. На афинской триреме посланники Спарты отправились в Афины для мирных переговоров; перемирие должно было сохраняться до их возвращения, после чего афинянам надлежало вернуть спартанцам их корабли в том же состоянии, в котором они их получили. При малейшем нарушении этих условий перемирие прекращалось, и это давало афинянам прекрасную возможность извлечь из соглашения выгоду: если переговоры закончатся провалом, они легко смогут заявить, что договор был каким-либо образом нарушен, и оставить спартанские корабли у себя. Однако спартанцы были не в том положении, чтобы отказываться от условий афинян, даже при наличии в них такой опасной лазейки.

СПАРТА ПРЕДЛАГАЕТ МИР

Спартанцы представили афинскому собранию свои условия мира, признав текущий перевес за афинянами, но при этом напомнив им, что их победа не является результатом коренных изменений в балансе сил. Афиняне проявят мудрость, заключив мир с позиции собственного преимущества. Спартанцы выдвинули идею оборонительного и наступательного союза с Афинами в обмен на освобождение пленников на Сфактерии. Так как о передаче друг другу территорий не было сказано ни слова, афиняне сохраняли за собой контроль над Эгиной и Миноей, а также позиции на северо-западе. В то же время они отказывались от любых притязаний на возвращение Платей.

Можно было бы ожидать, что афиняне примут предложение спартанцев, ведь это, казалось, был тот самый мир, каким его видел Перикл еще в начале войны. Но далеко не очевидно, что все обстояло именно так. Цели Перикла были по большей части психологическими. Он хотел убедить спартанцев в том, что для разгрома Афин у них попросту не хватит сил. Однако речь спартанских послов перед собранием показала, что они не усвоили урок и по-прежнему считали преимущество Афин результатом стечения обстоятельств, которые могут перемениться в любой момент. «Неудача постигла нас не оттого, что мы лишились военной силы или, наоборот, злоупотребили ее мощью, но потому, что в обычных обстоятельствах ошиблись в расчете на эту мощь. Подобное может случиться со всяким» (IV.18.1).

Афиняне наверняка понимали, что, получив обратно своих заложников, Спарта cможет возобновить войну в любой подходящий момент; в 425 г. до н. э. они пришли к заключению, что, пока люди на Сфактерии находятся в их власти, Афинам практически гарантирован мир. Но афиняне «требовали гораздо большего» (IV.21.2), пишет Фукидид, имея в виду, что их одолевали жадность, честолюбие и стремление к расширению своих владений. Впрочем, этот вывод нельзя назвать бесспорным, ведь у афинян имелись все основания желать чего-то большего, чем спартанские заверения в добрых намерениях и в союзе, прочность которого зависела от прочности все тех же добрых намерений. Но даже если предложение о мире и дружбе было совершенно искренним, спартанцы, выступившие с ним, могли не удержаться у власти. Именно непостоянство внутренней политики в Спарте способствовало разжиганию текущего конфликта; сторонники войны также оказались достаточно сильны, чтобы отклонить мирное предложение Афин в 430 г. до н. э. Почему бы воинственным настроениям вновь не взять верх после того, как минует непосредственная угроза? Любой разумный афинянин хотел бы более твердых гарантий, чем те, которые были предложены.

Неудивительно, что граждан, высказавшихся против спартанского предложения, возглавил Клеон, который выдвинул встречное предложение: запертые на Сфактерии спартанцы должны сдаться в плен, после чего их доставят в Афины и будут удерживать там в качестве заложников. Он также требовал, чтобы спартанцы передали афинянам Нисею и Паги, порты Мегар, Трезена и Ахеи, поскольку все эти территории спартанцы приобрели не путем военного захвата, а «согласно прежнему мирному договору, когда афиняне находились в стесненных обстоятельствах и нуждались в мире» (IV.21.4–5). (Он имел в виду события 445 г. до н. э., когда численно превосходившие противника силы спартанцев стояли в землях Аттики.) Только в этом случае афиняне вернут пленников и согласятся заключить долгосрочный мир.

Не отвергая сразу этот неприятный ультиматум, спартанцы попросили назначить с обеих сторон уполномоченных, которые могли бы обсудить друг с другом все дальнейшие детали. В ответ Клеон резко обвинил спартанских послов в желании утаить злой умысел под личиной конфиденциальности: если их намерения честны, пусть они представят их перед всем народным собранием. И поскольку спартанцы едва ли могли согласиться на то, чтобы публично обсуждать возможное предательство своих союзников, они покинули переговоры и отправились восвояси.

Велик соблазн обвинить Клеона в срыве переговоров: в ходе тайных обсуждений терять было как будто бы нечего, а приобрести можно было многое. Но что в действительности могло быть достигнуто? Предположим, что афиняне поддержали бы проведение тайных переговоров с участием уполномоченных. Учитывая политическую ситуацию в Афинах, их ход определяли бы Никий и его сторонники. Жаждущие мира, искренние в своем стремлении к дружбе со Спартой и склонные верить в ее добропорядочность, эти люди могли бы добиться очень привлекательных для Афин условий, которые, вероятно, включали бы в себя союз, обещание вечной дружбы, восстановление Платей и даже передачу Мегар. Спартанцы же, со своей стороны, могли бы просить лишь об освобождении своих людей на Сфактерии и о выводе афинских войск из Пилоса, в чем им трудно было бы отказать.

Однако само предположение о том, что спартанцы согласились бы отдать Мегары или хотя бы их гавани, выглядит совсем нереалистичным. Спарта вполне могла бы оставить земли на северо-западе и пренебречь требованиями Коринфа относительно Керкиры и Потидеи, но передача афинянам Мегар наделила бы их непосредственным контролем над перешейком и отрезала бы Спарту от Беотии и центральных районов Греции. Такой шаг навсегда похоронил бы авторитет спартанцев как лидеров союза, готовых защищать других его участников. Коринф, Фивы и Мегары воспротивились бы их первенству с оружием в руках. Чтобы выполнить подобное соглашение, Спарте также пришлось бы бросить своих главных союзников на произвол судьбы, а то и, следуя условиям предлагаемого союза с Афинами, пойти на них войной вместе с афинянами. Разумеется, такой договор был невозможен. Вызванное им ожесточение вскоре привело бы к враждебности, а затем и к войне, при этом военный потенциал Спарты не уменьшился бы ни в коей мере. У Клеона и поддержавших его афинян было достаточно причин для того, чтобы отвергнуть секретные переговоры со Спартой.

Итак, путем тайных переговоров нельзя было ничего добиться, но было кое-что, что афиняне могли потерять: пауза в боевых действиях была выгодна спартанцам, так как, не будучи атакуемыми, запертые на Сфактерии люди, быть может, нашли бы способ освободиться. Афиняне не могли поддерживать блокаду острова зимой, и тогда, в отсутствие мирного соглашения, те сумели бы бежать. Каждый день перемирия, позволявшего доставлять пищу воинам на Сфактерии, был также и днем, который им удалось пережить, и с каждым таким днем росли шансы того, что афиняне в конце концов лишатся своего козыря. Клеон видел эту опасность, и большинство его поддержало.

Споры вокруг этого вопроса стали важнейшим поворотным пунктом в афинской политике. С 430 г. до н. э., когда спартанцы отклонили мирные предложения Афин, и до событий в Пилосе в 425 г. до н. э. среди афинян существовал консенсус относительно того, что войну следует вести с максимальным упорством, чтобы принудить спартанцев к заключению мира. Разногласия по поводу условий этого мира отступали перед сплоченностью ради достижения общей цели. Однако победа при Пилосе и последовавшие за ней мирные предложения спартанцев в корне изменили ситуацию. Прежде даже говорить о соглашении со Спартой было равносильно измене, теперь же этот курс мог с чистой совестью обсуждаться патриотически настроенными гражданами. Сформулированные Периклом цели войны, а именно: восстановление довоенного статус-кво, сохранение заморских владений и прекращение спартанского похода против Афин, казались теперь легкодостижимыми. Некоторые из афинян могли бы возразить, что подобный мир недостаточно надежен и что сам Перикл настаивал бы на более веских его гарантиях, но люди более проницательные ответили бы им, что по-настоящему мудрым решением было бы довериться Спарте и открыть путь к прочному согласию с ней. Вероятно, Никий в 425 г. до н. э. придерживался именно такой точки зрения.

Однако Клеон преследовал совсем иные цели. По сути дела, он требовал восстановить то идеальное положение вещей, которое существовало до Тридцатилетнего мира 445 г. до н. э., когда Афины контролировали Мегары, Беотию и другие территории Центральной Греции, а также ряд прибрежных городов Пелопоннеса. Афинян, по его мнению, принудили отказаться от этих земель по условиям договора, подписанного ими под давлением вследствие неких «стесненных обстоятельств». После того, что произошло в Пилосе и на Сфактерии, развивал мысль Клеон, афинянам нужно настаивать на возвращении к более ранним условиям, когда мир не зависел от капризов внутренней политики Спарты или произвольных проявлений ее доброй воли, а был гарантирован наличием у Афин стратегических оборонительных позиций.

КЛЕОН ПРОТИВ НИКИЯ

С возвращением спартанских послов в Пилос наступил конец объявленному перемирию, но афиняне, ссылаясь на якобы нарушенные спартанцами условия, отказались выдать им удерживаемые корабли. Отныне спартанцам приходилось сражаться только на суше, что, возможно, не стало для них слишком серьезной потерей, учитывая низкую эффективность их флота в предыдущих сражениях. Афиняне же были решительно настроены захватить тех, кто оставался на Сфактерии, и поэтому отрядили еще двадцать кораблей, чтобы обеспечить соблюдение морской блокады. Они ожидали скорого успеха, так как Сфактерия представляла собой пустынный остров, на котором не было источников пищи, а питьем могла служить лишь соленая вода. К тому же афинский флот полностью контролировал все подходы к нему. Однако перед лицом грозящего бедствия спартанцы обнаружили удивительную изобретательность. Они пообещали свободным гражданам Спарты вознаграждение, а илотам свободу, если тем удастся прорваться через блокаду и доставить пленникам продовольствие и питьевую воду. Многие вопреки опасностям шли на риск и добирались до острова, пользуясь ветром и темнотой. Одни разбивали свои лодки о лишенный гавани морской берег, другие же пересекали пролив под водой, поддерживая жизнь заточенных на Сфактерии гораздо дольше того срока, после которого, как ожидалось, они должны были сдаться.

В конце концов афиняне сами начали страдать от перебоев с продовольствием и водой. Более 14 000 человек зависели от единственного крохотного источника на пилосском акрополе и от того небольшого количества пригодной для питья воды, которое можно было найти на морском берегу. Воины были сосредоточены в тесном пространстве, и их боевой дух заметно упал вследствие неожиданной продолжительности осады. Они начали опасаться, что приход зимы заставит их снять блокаду, так как регулярное снабжение по морю станет неосуществимым. Время шло, и новые посольства от Спарты всё не являлись, что еще больше усиливало страх среди афинян: казалось, что спартанцы уверены в спасении своих людей и что на выходе из этого тупика Афины останутся без сколько-нибудь значимого стратегического преимущества и без мирного договора. Теперь многие в Афинах думали, что совершили ошибку и что Клеон, призывавший к отказу от мирных предложений, ответствен за это.

Но лишь после того, как афинское собрание получило известия о тревожном состоянии дел под Пилосом, в адрес Клеона и его политики посыпались открытые обвинения. Целью собрания, вероятно, было обсуждение просьбы Демосфена о подкреплении для атаки на Сфактерию. Клеон, несомненно, поддерживал с Демосфеном постоянную связь и знал о его планах напасть на остров. Предназначенный для этого отряд легковооруженных воинов ко времени проведения собрания уже был сформирован в Афинах, а Демосфен начал приготовления к атаке, послав гонцов к находившимся неподалеку союзникам, чтобы те снарядили дополнительные войска. Должно быть, Демосфен просил также о специально подготовленных бойцах, которые были нужны ему для захвата осажденных на Сфактерии.

Вполне естественно, что именно Клеон оказался тем человеком, который лучше любого другого мог выступить в поддержку Демосфена. Он был самым ярым противником мирных соглашений со спартанцами, и его первого обвинили бы в случае, если бы узникам на Сфактерии удалось спастись. Он также был умелым политиком и по своему складу был готов ухватиться за перспективы, которые сулил успех предлагаемого Демосфеном дерзкого плана. Никий к тому времени стал склоняться к мирным переговорам: он опасался, что захват спартанцев разожжет в Афинах агрессивные настроения и сделает подобные переговоры невозможными. По этой причине он, вероятно, хотел отложить нападение на как можно больший срок, надеясь добиться соглашения до того, как станет слишком поздно. У него, в отличие от Демосфена, не было опыта управления легковооруженными воинами в бою на пересеченной местности, а также непосредственных данных разведки, которые позволили бы ему оценить практические шансы предприятия. Вот почему врожденная осмотрительность не в меньшей степени могла заставлять его переоценивать опасность высадки на обороняемом гоплитами острове. Так или иначе, он наверняка был против отправки подкреплений для проведения атаки на остров.

После того как Клеон обвинил посыльных, принесших плохие новости из-под Пилоса, во лжи, те предложили афинянам назначить комиссию, которая удостоверила бы точность их сведений. Афиняне согласились и выбрали одним из своих представителей самого Клеона, но тот принялся доказывать, что поездка станет пустой тратой времени, которая будет стоить Афинам упущенной возможности. Вместо этого, настаивал он, афинянам, если они действительно поверили тревожным слухам, стоит немедленно отправить дополнительные войска для атаки на остров и захвата находившихся на нем спартанцев. Клеон видел перед собой немало афинян, «настроенных воинственно» (IV.27.3).

По всей видимости, собрание проголосовало за отправку войск и назначило их командующим Никия, поскольку Клеон сам указал на него, заявив, что стратегам, если они в самом деле отважны, не составит труда, явившись в Пилос с достаточно крупным отрядом, захватить плененных на острове спартанцев. «Будь он сам стратегом, он быстро справился бы с ними» (IV.27.3).

Запутавшиеся в Клеоновых играх афиняне спросили его, почему он сам не отправляется в плавание, если считает задачу настолько легкой. Никий, почувствовав настроение толпы и «сообразив, что слова Клеона относятся к нему», заметил ему, что стратеги с радостью предоставят в его распоряжение любое войско, какое он пожелает взять с собой для выполнения задания. Поначалу Клеон был готов принять это предложение, «предполагая, что Никий лишь на словах готов уступить ему командование под Пилосом», но затем начал уклоняться. Он ответил, что стратегом является не он, а Никий, когда «понял, что Никий действительно желает передать ему полномочия стратега» (IV.28.1–2). Никий же, увидев замешательство Клеона, вновь повторил свое предложение в надежде лишить Клеона всякого доверия, и вскоре толпа присоединилась к нему в этом – одни всерьез, другие по причине враждебного отношения к Клеону, а третьи просто из желания позабавиться.

Формально Никий не имел полномочий предлагать подобное от своего имени, а тем более от имени других стратегов, но после того, как собрание подхватило его призыв, стало ясно, что афиняне его поддержат. Наконец Клеон, «не зная, как ему отказаться от своих слов» (IV.28.2), согласился встать во главе высылаемых подкреплений, в число которых он включил лишь находившихся в Афинах воинов с Лемноса и Имброса, некоторое количество пельтастов (легковооруженных воинов) с Эноса и четыре сотни лучников из прочих мест. Он пообещал, что с помощью этих сил, а также тех, что уже находились в Пилосе, он в течение двадцати дней «привезет лакедемонян в Афины живыми или же перебьет их на месте» (IV.28.4).

Торжественное обещание Клеона добиться успеха за двадцать дней, да к тому же не взяв с собой ни одного афинского гоплита, не было ни бравадой, ни безрассудством. Поскольку план Демосфена предусматривал одновременную атаку, то теперь, когда необходимые легковооруженные воины имелись под рукой, действовать нужно было быстро. Клеон понимал, что он или справится за двадцать дней, или не справится вовсе. При этом трудно объяснить, а тем более оправдать настроения, которые Фукидид приписывает софронам (благоразумным людям). То, что афинские патриоты согласились на передачу командования экспедицией и ответственности за жизни союзных воинов и афинских моряков в руки человека, которого они считали не только некомпетентным, но и откровенно глупым, ярко показывает, сколь угрожающим был разлад в афинском обществе, порожденный событиями 425 г. до н. э.

СПАРТАНЦЫ НА СФАКТЕРИИ СДАЮТСЯ В ПЛЕН

Клеон разделил командование с Демосфеном и послал ему весть о том, что помощь уже в пути. Находившийся в Пилосе Демосфен, однако, медлил с нападением на поросшую густыми лесами Сфактерию, где скрывалось неопределенное количество спартанских гоплитов. Но тут судьба в очередной раз показала, что покровительствует смелым. Группа афинских воинов, которым стесненные условия в Пилосе не позволяли приготовить горячий обед, пробралась на остров, где один из них случайно устроил лесной пожар. Очень скоро бóльшая часть деревьев сгорела, и Демосфен увидел, что спартанцев на острове гораздо больше, чем он предполагал. Он также отметил удобные для высадки участки берега, которые ускользали от его внимания прежде, и понял, что пожар ликвидировал одно из крупнейших тактических преимуществ противника. Когда во главе полного энергии и сил отряда специально отобранных воинов прибыл Клеон, Демосфен был готов воспользоваться ценными уроками, которые он усвоил в Этолии.

Незадолго до рассвета он с 800 гоплитами высадился одновременно на той части острова, которая была обращена к морю, и со стороны гавани. Теперь Демосфен мог различить, что основные силы врага были сосредоточены в середине острова для охраны находившегося там источника воды. Другая часть спартанцев была размещена ближе к его северной оконечности, напротив Пилоса. Место высадки в южной части острова охраняли всего тридцать гоплитов. Привыкшие наблюдать афинские корабли, которые в течение многих дней плавали мимо них, не причиняя ни малейшего вреда, спартанцы из этого небольшого отряда во время атаки находились в своих постелях и были быстро перебиты, как это год назад случилось с амбракиотами в битве при Идомене на северо-западе. На заре афиняне высадили на берег остальные силы: гоплитов, пельтастов, лучников и даже плохо вооруженных гребцов с кораблей. 420 спартанцам противостояло войско из 8000 гребцов, 800 гоплитов, такого же числа лучников, а также более 2000 легковооруженных воинов.

Демосфен разделил свою армию на отряды по 200 человек, которые заняли все возвышенности на острове, так что, где бы спартанцы ни приняли сражение, с тыла и с флангов им всегда угрожал противник. Ключевым фактором в этой стратегии было использование легковооруженных воинов: «Это были именно те воины, против которых труднее всего было бороться, так как их сила была в том, что они поражали врага издали, стреляя из луков и пращей и бросая дротики. При попытке к ним приблизиться они отходили, получая преимущество, и были еще опаснее, поражая отступающих врагов. Таков был план высадки, задуманный Демосфеном еще раньше, который ныне был приведен в исполнение» (IV.32.3).

Вначале спартанцы построились в боевой порядок и выступили навстречу афинским гоплитам. Но тут сбоку и сзади на них всей своей мощью обрушились легковооруженные воины; в это время афинские гоплиты не двигались с места, наблюдая за происходящим. Спартанцы пытались атаковать своих мучителей, но те быстро отступали по труднопроходимой местности на высóты, так что гоплиты не могли их настигнуть. Когда легковооруженные бойцы увидели, что противник физически измотан этими тщетными попытками, а также понес ощутимые потери, они с громким криком бросились на спартанцев, обстреливая их из всего, что было под рукой. Неожиданный гвалт лишил спартанцев хладнокровия и вдобавок не давал им услышать приказы своих начальников. Они бежали к северной оконечности острова, где бóльшая их часть смогла укрыться за укреплениями в ожидании дальнейших атак противника.

К Клеону и Демосфену подошел мессенский стратег Комон и попросил дать ему отряд лучников и легковооруженных воинов, с которым он мог бы найти дорогу вдоль обрывистого берега и напасть на неприятеля с тыла. Спартанцы решили не тратить воинов на охрану столь неочевидного прохода, поэтому появление людей Комона просто ошеломило их. Окруженные превосходящими силами врага, ослабевшие от борьбы и голода и не имеющие возможности куда-либо отступить, спартанцы оказались под угрозой полного уничтожения. Поскольку живые пленники ценились дороже трупов, Клеон и Демосфен предоставили им возможность сдаться. Спартанцы согласились на перемирие, чтобы обдумать свое положение. Командующий спартанцами на острове не решился взять на себя ответственность за капитуляцию и отправил на материк гонца за получением приказа. Там также попытались уйти от ответственности, заявив, что «лакедемоняне приказывают вам самим решать свою участь, не теряя чести» (IV.38.2). После этого оставшиеся на острове спартанцы сдались. Из 420 спартанских воинов, высадившихся на Сфактерии, 128 были мертвы. Остальные 292, среди которых числились 120 спартиатов, были взяты в плен и доставлены в Афины. Все это было сделано до истечения двадцатидневного срока, как и обещал Клеон. Потери афинян были немногочисленны. «Обещание Клеона (сколь оно ни было безрассудно) действительно было выполнено» (IV.39.2), – отмечает Фукидид.

Такой исход стал для греческого мира настоящим шоком. «Ни одно из событий этой войны не было для эллинов столь неожиданным, как это» (IV.40.1), ведь никто не мог поверить, что существует способ заставить спартанцев сдаться. Афиняне снабдили форт Пилоса гарнизоном, а мессенцы из Навпакта послали туда отряд, который стал использовать Пилос в качестве базы для набегов на спартанские земли. Кроме того, туда начали сбегаться илоты. Афиняне грозились казнить пленников в случае, если спартанцы вновь вторгнутся в Аттику. Встревоженные спартанцы не раз отправляли послов с целью договориться о возвращении Пилоса и пленников, но все было безрезультатно.

Вал благодарности обрушился в Афинах на Клеона, ставшего героем дня (Демосфен, по-видимому, остался в Пилосе следить за сохранностью форта). Народное собрание присудило ему высшие афинские почести, в пританее его кормили за счет полиса, как если бы он был победителем Олимпийских игр, а кроме того, он получил почетное место в первых рядах театра. Через пару месяцев собрание постановило пересмотреть налоги в державе, подняв те из них, что возлагались на союзников Афин. Большинство ученых справедливо считают, что за этим шагом стоял Клеон: на это указывают его жесткие взгляды относительно державных подданных и то господствующее положение в афинской политике, которое он занимал в тот период. С середины лета 425 г. до н. э. и по меньшей мере до весны 424 г. до н. э., когда Клеона избрали стратегом, он был первым человеком в Афинах, и любой закон, который он поддерживал, имел все шансы быть принятым на собрании без каких-либо возражений.

Пересчет налогов должен был помочь афинянам в изыскании средств для ведения войны. Их общая сумма, похоже, составила 1460 талантов, что более чем в три раза превышало предыдущие нормы. Новый указ также обеспечивал строгий и эффективный процесс сбора денег, распространив его на те регионы, которые уже какое-то время не вносили налогов, а также на те, которые, как остров Мелос, вообще никогда их не платили. До событий в Пилосе и на Сфактерии, поднявших престиж Афин и унизивших Спарту, некоторые из этих мер по увеличению доходов афинской казны могли бы показаться слишком рискованными. Они отражали решимость Клеона восстановить державу в полном объеме, править ею железной рукой и постараться выжать из нее максимум выгоды. Афиняне сильно нуждались в деньгах, и великая победа, одержанная Клеоном, позволила Афинам потребовать их.

Тем же летом Никий вместе с еще двумя стратегами, имена которых остались неизвестны, отправился в поход. Древние авторы не объясняют, что являлось его целью. С войском, состоявшим из 80 кораблей, 2000 афинских гоплитов, 200 конных воинов и отряда союзников, они вторглись на территорию Коринфа. Войско высадилось у селения Солигея, километрах в девяти от Коринфа, однако коринфян предупредили о нападении. Коринфские гоплиты атаковали афинян, но были разбиты: они потеряли в битве 212 человек при всего 50 убитых со стороны афинян. Афиняне установили трофей, но не смогли воспользоваться плодами победы, так как на помощь своим бросились немолодые коринфяне, которые до этого оставались в городе. Никий принял их за подошедшие подкрепления пелопоннесцев и поспешил отступить к кораблям.

После этого афиняне по морю направились к коринфскому городу Кроммиону, опустошили прилегающие к нему земли, но не стали штурмовать сам город. На следующий день они сделали остановку у Эпидавра, а затем отплыли к Мефане – полуострову, расположенному между Эпидавром и Трезеном. Узкий перешеек полуострова Никий перегородил стеной и оставил там гарнизон, который стал совершать набеги на находившиеся в непосредственной близости земли Трезена, Галией и Эпидавра. Кажется, это предприятие и было основной целью похода. Возводя укрепление в восточной части Пелопоннеса, афиняне, вероятно, вдохновлялись успехом под Пилосом на западе. Нападения с базы на Мефане могли заставить такие города, как Трезен и Галиеи, перейти на сторону Афин, и, быть может, афинянам даже удалось бы страхом или штурмом подчинить себе Эпидавр, а затем и принудить к союзу Аргос. В пьянящие дни после Пилоса и Сфактерии все казалось возможным.

Афиняне не оставляли активных действий и на западе. Софокл и Евримедонт повели свой флот от Пилоса к Керкире, где сторонники олигархии на горе Истона по-прежнему досаждали афинским друзьям-демократам в городе. Прибытие флота резко изменило ситуацию, и вместе со своими союзниками афиняне взяли укрепление на горе и заставили олигархов сдаться, но только афинянам и с условием, что судьбу их определят в Афинах. Пленников ради их собственной безопасности разместили на соседнем острове, но демократическая партия на Керкире жаждала крови. Ее сторонники хитростью подтолкнули олигархов к попытке побега, после чего афиняне, заявив о нарушении перемирия, передали пленников в руки их смертельных врагов. Те, кого не убили сразу с величайшей жестокостью, совершили самоубийство, а их женщины были проданы в рабство. Софокл и Евримедонт не стали препятствовать этим ужасным зверствам. «Таким образом, керкиряне с горы были перебиты народом, и долгая междоусобная борьба закончилась, по крайней мере на время этой войны; остатки олигархической партии больше уже не имели значения» (IV.48.1).

До окончания сезона боевых действий союзники афинян одержали еще одну победу на северо-западе. Гарнизон Навпакта вместе с акарнанцами при помощи предателей в городе – как это часто бывало во время осад в Греции – овладели Анакторием, после чего акарнанцы изгнали оттуда коринфян и сами заселили город. Коринфяне тяжело восприняли потерю Анактория, поскольку она наносила ущерб их и без того тающему авторитету в этом важном регионе.

На протяжении всей войны обе стороны пытались заручиться поддержкой «варваров», наиболее значимыми из которых были персы. В комедии Аристофана «Ахарняне», написанной в 425 г. до н. э., есть забавная сцена, в которой посланник Великого царя, «Царское око», вдруг появляется в Афинах. Из нее становится ясным, что афиняне поддерживали контакты с Персией, вероятно, с самого начала конфликта. Спартанцы также обхаживали персов, а их посольство к персидскому двору в 430 г. до н. э. было перехвачено афинянами. Зимой 425/424 г. до н. э. афиняне схватили еще одного гонца, который на этот раз направлялся в Спарту со следующим посланием от персидского монарха: «Царь не понимает, чего хотят лакедемоняне, так как все их послы, приезжавшие к нему, говорили разное; и вот, если они желают ясно объясниться, то должны с этим персом отправить к нему послов» (IV.50.4). Невнятность спартанских предложений, по всей видимости, проистекала из их нежелания отдавать греков Азии в руки персов, что, разумеется, не могло не быть минимальным условием персидской помощи, притом что сами спартанцы, по их собственным заявлениям, сражались за свободу греков. Афиняне попытались воспользоваться сложившейся ситуацией, отправив к Великому царю вместе с захваченным гонцом своих собственных послов. Но по прибытии в Эфес те узнали, что царь Артаксеркс умер, и посчитали, что сейчас неподходящее время для начала переговоров. До сих пор ни та ни другая сторона не могла твердо рассчитывать на персидскую помощь.

События 425 г. до н. э. коренным образом изменили ход войны. Застой был преодолен, и теперь афиняне имели преимущество на всех фронтах. Их финансовые затруднения в значительной степени разрешило новое налогообложение. Захват вражеского флота положил конец угрозе с моря и сделал безотрадными любые перспективы мятежа в приморских частях державы. Земли на северо-западе были очищены от неприятеля почти полностью. Непосредственная угроза персидского вмешательства отсутствовала, а кампания афинян на Сицилии гарантировала, что западные греки не станут помогать своим дорийским собратьям на Пелопоннесе. Наконец, захваченные на Сфактерии пленники находились под надежной стражей в Афинах, и это значило, что спартанцы не предпримут нового вторжения в Аттику. У афинян были все основания быть довольными собой, и теперь они жаждали окончательной победы. Вопрос состоял в том, с чего следует начать, и ответ на него зависел от того, как именно должна была выглядеть чаемая победа.

Те, кто готов был удовольствоваться заключением мирного договора, который обязал бы Спарту признать неделимость афинских владений и в доказательство этого вступить с Афинами в союз, предпочитали сдержанную стратегию. Они хотели бы избежать крупных столкновений на суше, удержать укрепленные базы на Пелопоннесе, а по возможности и создать новые и использовать эти укрепления для совершения набегов, деморализации и истощения противника – иными словами, продолжить или умеренно расширить изначальную политику Перикла.

Клеон и его единомышленники могли возразить, что такой мир не будет надежным, ведь в конечном итоге в его основу лягут лишь обещания и добрая воля спартанцев. Им виделась необходимость добиться чего-то более осязаемого – чего-то, что сделало бы возобновление войны невозможным. Они желали захватить контроль над Мегарами и обезоружить Беотию. В ходе переговоров спартанцы, быть может, и согласились бы на эти уступки афинянам, но вряд ли стали бы претворять их в жизнь. Заключать мир, когда враг слаб и подавлен, а могущество Афин достигло своего пика, было бы глупо. Куда вернее было бы выступить против Мегар, Беотии и любых других подходящих территорий. Когда они будут покорены, возможно, настанет время для мирных переговоров, и в этом случае мир обещает быть подлинно долговечным. Именно так, вероятно, звучали аргументы Клеона и его соратников, и неудивительно, что афиняне решили последовать их совету.

ГЛАВА 13

АФИНЫ НАСТУПАЮТ: МЕГАРЫ И ДЕЛИЙ

(424 Г. ДО Н.Э.)

Выдающиеся успехи Клеона у Сфактерии привели к тому, что весной 424 г. до н. э. его, наряду с двумя другими непримиримыми лидерами, Демосфеном и Ламахом, избрали в стратеги. Кроме них, назначены были Никий, Никострат, Автокл и Фукидид, сын Олора, который однажды напишет историю войны, – все четверо выступали против Клеона и его политики. Афиняне вот-вот готовились начать самую дерзкую кампанию за всю войну, и это подтверждала не столько смена стратегов, сколько тот факт, что большинство афинян, воодушевленные недавними победами, были готовы перейти к более воинственной стратегии.

КИФЕРА И ФИРЕЯ

В начале мая трое из партии умеренных, Никий, Никострат и Автокл, с шестьюдесятью кораблями, 2000 гоплитов и некоторым количеством кавалерии и союзных войск отправились завоевывать остров Киферы, что лежит неподалеку от юго-восточной оконечности Лаконии (см. карту 1). Вторжение было частью новой стратегии, испробованной на примере Пилоса и Мефаны: она состояла в создании опорных пунктов по всему Пелопоннесу, с которых афиняне могли бы тревожить неприятеля и причинять ему вред, лишая его всякой выдержки. Кифера была базой спартанцев для торговых сношений с Египтом, она снабжала их зерном и прочими товарами, а также защищала пелопоннесское побережье. Перейди остров под контроль Афин, торговля тотчас же прекратилась бы, а Кифера стала бы не только плацдармом для набегов на Пелопоннес, но и еще одним удобным для афинян перевалочным пунктом по пути на запад.

Никий с десятью кораблями и небольшим отрядом гоплитов быстро взял прибрежный город Скандею, а основные силы направились прямо к городу Кифере и отбросили противника в верхнюю его часть. Никий убедил киферийцев сдаться на выгодных условиях: он позволил местным жителям остаться на острове и сохранить свои земли в обмен на уплату ежегодной дани в размере четырех талантов и размещение афинского гарнизона.

Падение Киферы нанесло спартанцам почти такой же удар, как утрата Пилоса и гибель воинов на Сфактерии. В ответ они выслали гарнизоны для охраны некоторых позиций на Пелопоннесе и впервые организовали отряд из 400 всадников, а также отряд лучников. Фукидид живо описывает их настроения:

[Они] проявляли всю возможную бдительность, опасаясь, как бы в стране не началось брожение и дело не дошло до насильственного переворота именно теперь, когда они неожиданно потерпели столь тяжкое поражение на острове, а Пилос и Киферы оказались в руках врага и им со всех сторон грозили внезапные и непредвиденные нападения. ‹…› Их повергло в нерешительность то, что в отличие от всех войн, которые им приходилось вести ранее, они были вовлечены в морскую войну, да к тому же еще с афинянами, которым никакой военный успех не представлялся исчерпывающим меру их возможностей. Кроме того, непрерывные удары судьбы, неожиданно обрушившиеся на лакедемонян, совершенно ошеломили их, и они находились теперь в вечном страхе, опасаясь, как бы их снова не поразила такая же беда, как на острове. Поэтому их покинула воинская отвага: непривычные к неудачам, они потеряли уверенность в своих силах и не усматривали залога успеха в своем мужестве (IV.55.1–2).

Затем афиняне атаковали Фирею в Кинурии – пограничной области, которая уже давно была предметом споров между Спартой и Аргосом («Эльзасом и Лотарингией Пелопоннеса», как выражались некоторые историки). Спартанцы отдали город эгинянам, которых афиняне изгнали с родного острова в начале войны; они вместе строили укрепления близ моря, когда прибыл афинский флот. Решительный отпор, пожалуй, не позволил бы афинянам высадиться, но для этого спартанцам не хватило боевого духа. Не встретив сопротивления, афиняне дошли до Фиреи, сожгли город, захватили добычу, убили много эгинян и взяли большое количество пленных, в том числе и беженцев с Киферы. Киферийцев они для их же безопасности рассеяли на островах Эгейского моря, но эгинян казнили «из-за их стародавней вражды к афинянам» (IV.57.3). Еще одно деяние пополнило растущий перечень жестокостей: война только усиливала застарелую злобу.

РАЗОЧАРОВАНИЕ НА СИЦИЛИИ

Такая же удача отнюдь не сопутствовала афинянам на Сицилии, где потеря Мессины и осада Регия оставили их без военно-морских баз по обе стороны пролива. (В конце концов они вернули себе Регий, но Мессина так и осталась в руках неприятеля.) В 425 г. до н. э. они уже не сражались на острове, и покинутые сицилийские греки вели междоусобную борьбу без афинского вмешательства. Когда Софокл и Евримедонт прибыли на Сицилию, они застали своих союзников терзаемыми войной, а также сомнениями в том, есть ли у Афин желание и возможности биться за их интересы, притом что сами они вовлечены в войну на материке. В 424 г. до н. э. союзница Сиракуз Гела и занявшая сторону Афин Камарина заключили сепаратный мирный договор. Затем они пригласили представителей других сицилийских городов в Гелу на совещание, с тем чтобы прийти к общему соглашению; дипломатические конгрессы такого рода были редки в греческой истории. Обращаясь к собранию, сиракузянин Гермократ заявил, что выступает не от собственного города, но от лица всей Сицилии; он обвинил Афины, со всем их чрезвычайным могуществом, в злых кознях против острова. Он настаивал на том, что сицилийские греки должны отказаться от участия в конфликте дорийцев и ионийцев, который лишь сделал их легкой добычей для чужаков. Взамен он представил идею объединенного народа сицилийских греков, прочного мира между всеми греческими городами острова, Сицилии для сицилийцев.

Все мы соседи, живем на одной, омываемой морем, земле и носим одно общее имя сикелиотов, и если даже при случае начнем войну между собой, то вскоре сумеем договориться и заключить мир. Но с чужеземными завоевателями мы всегда будем сражаться все как один, если только проявим благоразумие, так как ущерб, нанесенный врагом отдельным городам, одинаково опасен и для всех. И впредь мы не станем приглашать из-за рубежа ни союзников, ни посредников в спорах. Таким образом мы и сейчас сохраним Сицилии сразу два преимущества: она избавится и от афинян, и от междоусобной войны. И в будущем мы останемся полными хозяевами нашей свободной страны и будем меньше подвергаться злоумышлениям других (IV.64.1).

Часто речь Гермократа воспринимают как искреннюю и альтруистичную, считают воззванием ко всеобщему благу, но есть и повод задуматься над его мотивами. В самом деле, если бы более слабые греческие города согласились не обращаться за помощью к могущественным полисам материковой Греции, это сыграло бы на руку Сиракузам. Более того, в 424 г. до н. э. Сиракузам как самому мощному и агрессивному государству Сицилии Афины угрожали больше других. Дальнейшее поведение Гермократа также вызывает сомнения в его откровенности. В 415 г. до н. э. он убеждал сиракузян искать помощи против вторжения Афин не только у греческих Коринфа и Спарты, но даже у Карфагена; кроме того, он подговаривал сикелиотов вступить в войну, которую пелопоннесцы в ту пору вели с Афинами, притом что афиняне к тому времени уже давно оставили Сицилию.

Однако в 424 г. до н. э. красноречие Гермократа, поддержанное жестом доброй воли со стороны Сиракуз в виде передачи Камарине Моргантины, убедило изнуренных боями сикелиотов, и те приняли мир в рамках сложившегося статус-кво. Союзники сообщили об этом афинянам и предложили им присоединиться к договору. Афиняне, у которых не осталось на Сицилии ни баз, ни союзников, готовых их поддержать и чьи собственные силы были слишком малочисленны, чтобы захватить остров, согласились на мир и отбыли домой.

Афинские стратеги вполне могли быть довольны результатом: их миссия состояла в том, чтобы защитить союзников Афин, не дать Сиракузам установить контроль над всей Сицилией и, возможно, разведать перспективы дальнейших завоеваний. Собрание в Геле казалось удачным достижением всех этих целей. Однако вскоре после возвращения в Афины они были обвинены в получении мзды, которая-то и заставила их отступить с открытой для покорения Сицилии. Такие обвинения часто выдвигались против неудачливых командиров или даже тех, чьи успехи оказывались не столь велики, как ожидалось. Стратеги действительно могли принять какие-то подарки от сицилийских друзей, но свидетельств взяточничества не было. Тем не менее все они были осуждены: Софокл и Пифодор – на изгнание, а Евримедонт – на выплату штрафа. Фукидид объясняет приговор следующим образом: «Так, ослепленные своими удачами, афиняне надеялись достичь не только возможного, но и недоступного, лишь применяя бóльшие или меньшие средства. Причиной этого были неожиданные почти повсеместные успехи, которые внушили афинянам великую самоуверенность» (IV.65.3).

К 424 г. до н. э., после побед при Пилосе, Сфактерии, Мефане и Кифере, ожидания афинян сильно возросли, и оптимизм, который они испытывали, вполне мог быть излишним. И все же у них были причины для недовольства действиями стратегов. В 427 г. до н. э. первая экспедиция на Сицилию из двадцати кораблей сумела предотвратить победу Сицилии, взять Мессину, добиться поддержки со стороны сицилийских греков и местных сикулов и возбудить среди жителей острова такой энтузиазм, что они направили в Афины посольство с просьбой о дополнительной помощи. Несложно понять, почему в 424 г. до н. э. афиняне столь охотно верили, что еще сорок кораблей привели бы войну на острове к скорому и благополучному концу. Нетрудно вообразить и их изумление, когда новые стратеги объявили о завершении конфликта на основании тезиса «Сицилия для сицилийцев» – все-таки это был лозунг лидера сиракузских аристократов – и о том, что союзники от них фактически отказались. Афинян не стоит винить в их подозрениях, что за призывом Гермократа скрывался совсем иной замысел – «Сицилия для сиракузян», как и в их опасениях, что Сицилия, объединенная под эгидой дорийцев, сдружится с врагом. Можно простить их и за то, что они полагали, будто Сицилию, почти полностью захваченную экспедицией из двадцати кораблей, нельзя было бы потерять силами шестидесяти.

Софокл, Евримедонт и Пифодор в самом деле проявили минимум инициативы и добились очень немногого. Задержавшись у Пилоса, они позволили спартанскому флоту с Керкиры обойти их и прибыли на Сицилию слишком поздно для достижения чего-либо существенного: продолжительная блокада, в которую их в итоге втянули, заняла бóльшую часть лета. Проявив должную бдительность, они смогли бы высадиться на Сицилии раньше, и события сложились бы совсем по-другому. В подобных обстоятельствах любой мог бы посчитать своим долгом сместить командира. И все же в данном случае реакция афинян выглядит хоть и небезосновательной, но все же чрезмерной.

НАСТУПЛЕНИЕ НА МЕГАРЫ

Летом 424 г. до н. э. Афины почти окончательно отвернулись от стратегии Перикла, проведя несколько агрессивных операций против своих соседей с целью лишить спартанцев их важнейших союзников и полностью обезопасить Аттику от вторжения. В июле они попытались взять под свой контроль Мегары и положить конец угрозе нападения со стороны Пелопоннеса. Ни один народ не пострадал с начала войны больше мегарцев, ведь Мегарское постановление лишило их торговли в Эгеиде, а афинская армия из года в год подчистую разоряла их земли. Захват Афинами Минои в 427 г. до н. э., в результате которого ни одно судно не могло проскользнуть из гавани Нисеи в Саронический залив, затянул петлю еще туже. Возникшие тяготы привели к партийной борьбе, в ходе которой группа демократов сумела отправить крайне олигархический режим в изгнание. Спарта и ее союзники, в большинстве из которых правила олигархия, с опасением отнеслись к новой власти и разместили в Нисее собственный гарнизон, который должен был наблюдать за мегарцами; мегарских же изгнанников поселили на месте Платей. Через год эти олигархи вышли из Платей и захватили Паги – западный порт Мегар, расположенный на побережье Коринфского залива, – тем самым перекрыв Мегарам последний выход к морю (см. карту 4). К 424 г. до н. э. мегарцы могли получать продовольствие и прочие припасы лишь по суше с Пелопоннеса при содействии Коринфа, но, так как союзники недолюбливали мегарских демократов и относились к ним с подозрением, они были не слишком расположены к сотрудничеству.

Столкнувшись с таким давлением, мегарцы призвали из Паг изгнанников, надеясь положить конец их нападениям и вновь начать использовать свой западный порт. Тем временем лидеры демократической партии, боясь, что возвращение их недругов приведет к восстановлению в Мегарах олигархии и обречет на казнь или изгнание их самих, замыслили сдать свой город Афинам. Вместе с афинскими стратегами Гиппократом и Демосфеном они разработали план, согласно которому афинянам предстояло взять длинные стены, соединявшие Мегары с Нисеей, и тем самым отрезать от города пелопоннесский гарнизон; затем демократы должны были совершить предательство в самих Мегарах. Если бы этот план увенчался успехом, Мегары присоединились бы к Афинскому союзу и ежегодные вторжения, торговое эмбарго и блокада были бы прекращены. При помощи афинян мегарцы могли бы выбить изгнанников из Паг, вернуть себе оба порта и достичь прежнего процветания; они также могли бы укомплектовать форты на своих южных рубежах, навсегда обезопасив Мегариду от пелопоннесцев.

С точки зрения демократических лидеров, которым грозила неминуемая гибель, преимущества этой схемы легко перевешивали любые негативные соображения, но большинство мегарцев считали иначе. Мегарцы и афиняне враждовали по меньшей мере с конца VI в. до н. э. Их «брак по расчету» в годы Первой Пелопоннесской войны закончился тем, что мегарцы вырезали афинский гарнизон, а межвоенные годы были ознаменованы пограничными спорами, обвинениями в святотатственных убийствах и принятием Мегарского постановления. Союз с заклятым врагом, пусть и выгодный, был все же слишком непопулярным для того, чтобы мегарцы на него согласились. Вот почему демократическая фракция не могла предложить его публично и была вынуждена тайно сговариваться с афинянами.

Афинский план захвата Нисеи был сложным и рискованным. Ночью Гиппократ отплыл из Минои с 600 гоплитами и укрылся во рву близ стен. Одновременно с этим Демосфен, прибыв по суше из Элевсина с некоторым количеством легковооруженных платейцев и небольшим отрядом афинских гоплитов, устроил засаду у Эниалия, ближе к Нисее. Их успех зависел от внезапности и секретности; «в эту ночь их не заметил никто, кроме тех, кого это непосредственно касалось» (IV.67.3).

В то же самое время мегарские демократы готовились исполнить свою роль в этом трехстороннем нападении на стены. Каждую ночь пелопоннесцы позволяли им открывать ворота Нисеи и выкатывать на повозке небольшое судно, якобы предназначенное для атаки на афинские корабли, после чего судно возвращалось в город. В условленную ночь они должны были впустить спрятавшихся афинян внутрь городских стен через те же ворота.

В час икс мегарские предатели перебили охрану, и Демосфен провел своих людей через ворота Нисеи. К рассвету длинные стены находились в полном распоряжении афинян, и в назначенное время 400 афинских гоплитов и 600 всадников прибыли на место, чтобы укрепить позиции.

Даже теперь мегарские демократы не решились призвать к смене союзников в открытую, а вместо этого пошли на чудовищный обман своих соотечественников: они предложили мегарцам выйти из ворот и атаковать поджидавшую их афинскую армию. Себя заговорщики собирались пометить отличительными знаками, чтобы афиняне пощадили их в бою; остальных же предполагалось убить, если те не сдадутся в плен. Однако одному из зачинщиков показалось, что такое предательство переходит уже все возможные границы, и он выдал заговор олигархам, которые, в свою очередь, убедили остальных мегарцев не открывать ворота. Если бы демократы все же открыли их, афиняне захватили бы город прежде, чем спартанцы сумели бы оказать ему военную помощь.

У афинян оставалась еще одна перспектива: вынудить сдаться Мегары, но тут, как назло, явился Брасид, которого весть о событиях в Мегарах настигла близ Коринфа и Сикиона, где он собирал войско для другой цели. Он послал в Беотию за подкреплениями для своей армии из 3800 союзников и нескольких сот спартанцев, при помощи которой он рассчитывал спасти Нисею. Не успев поучаствовать в судьбе Нисеи, он повел 300 воинов на защиту Мегар.

Однако мегарцы не желали впускать его. Демократы знали, что спартанцы погубят их и вернут к власти изгнанников из олигархической партии; друзья и однопартийцы самих этих изгнанников боялись, что прибытие спартанцев развяжет гражданскую войну, которая позволит афинской армии взять город. Обе стороны предпочли дождаться исхода боя, который, как они полагали, должен состояться между афинской и пелопоннесской армиями.

Беотийцы понимали, что контроль Афин над Мегаридой отрежет их от Пелопоннеса и сделает их земли доступными для нападения, а потому отправили Брасиду 2200 гоплитов и 600 всадников. Теперь не более чем 500 афинским гоплитам предстояло столкнуться с шеститысячной армией противника. Вместо того чтобы принуждать мегарцев к битве, афиняне решили потянуть время в Нисее. Брасид также стал выжидать, поскольку полагал, что его расположение даст ему преимущество, если афиняне вздумают атаковать, и что само присутствие его армии может отбить у них всякую охоту сражаться, и тогда город будет спасен без боя. Так и произошло: афиняне отступили за стены Нисеи, а Брасид вернулся к Мегарам, где на этот раз его приняли. Признав свою неудачу, афиняне отошли в Аттику и оставили в Нисее гарнизон. В Мегарах же демократы, предательство которых стало очевидным, бежали из города, а изгнанники из олигархической партии вновь пришли к власти, полные желания отомстить. Они осудили всех оставшихся в городе врагов и установили жесточайшие порядки, по которым политическое влияние перешло в руки небольшой горстки людей. Отныне Мегары были преданным союзником Спарты и противостояли Афинам с еще большей злобой.

ВТОРЖЕНИЕ АФИН В БЕОТИЮ

Примерно в начале августа афиняне выступили против Беотии со смелым и хитроумным предприятием, имевшим некоторое сходство с их предыдущим нападением на Мегары; это сходство говорит в пользу того, что в действительности обе инициативы были задуманы одновременно как части одной масштабной операции, долженствовавшей изменить ход войны. Как бы то ни было, неудача в Мегарах не удержала Демосфена и Гиппократа от попытки воплотить в жизнь вторую часть их плана.

В нескольких городах Беотии лидеры демократических партий желали сговориться с Афинами о захвате власти их фракциями, и Демосфен и Гиппократ охотно сотрудничали с ними. На западе демократам необходимо было передать в руки афинян Сифы, порт Феспии и Херонеи. В то же время афиняне должны были занять святилище Аполлона в Делии у афинской границы на востоке (см. карту 4). Как и в случае с Мегарами, для успеха здесь требовалось синхронное наступление, которое помешало бы беотийцам сосредоточить силы против ведущего афинского войска в Делии. Так же как и в Мегарах, измена в Сифах и Херонее была бы невозможна без соблюдения секретности. Афиняне надеялись, что одновременный захват трех городов подорвет боевой дух фиванцев и спровоцирует демократические антифиванские восстания по всей Беотии. Но как минимум Афины получат в свое распоряжение три крепости на границе с Беотией, которые можно будет использовать для грабительских походов и экспедиций, а также в качестве убежищ для изгнанников. В этой менее оптимистичной форме план должен был стать частью новой стратегии по созданию постоянных укрепленных баз на территории неприятеля; эта стратегия уже прекрасно показала себя в Лаконии. Со временем нападения из трех афинских крепостей могли бы принудить беотийцев к капитуляции.

Афиняне нуждались в крупном войске для массированного удара по Делию и в не столь многочисленном – для высадки в Сифах. Отправка таких значительных сил поставила бы под угрозу жизнь куда большего числа воинов, чем то, каким готовы были рискнуть афиняне, но Демосфен намеревался набрать войско из союзников на северо-востоке. Однако же их сбор требовал времени и увеличивал опасность выдачи секретного плана, каковой угрозы, впрочем, все равно нельзя было избежать. Демосфен направил сорок кораблей на северо-восток, собрал необходимое количество воинов и стал ожидать дня, избранного для нападения на Сифы. Между его отплытием из Афин и появлением в Сифах прошло три месяца; вероятно, такой промежуток объясняется тем, что беотийским демократам нужно было время на подготовку.

К началу ноября, когда армия Демосфена наконец прибыла в гавань Сиф, все уже шло не по плану. Предатели среди мятежников сдали замысел беотийцам, и те выслали войска, чтобы занять Херонею и Сифы. Если бы синхронность двойного нападения была безупречной, беотийцам, возможно, пришлось бы отвлечься на наступление Гиппократа на Делий на востоке, но и здесь афинян ждала неудача: Демосфен приплыл в Сифы раньше, позволив беотийцам сконцентрироваться на нем одном. Демосфен не смог продвинуться вглубь надежно защищенных земель, и западная часть плана провалилась.

В Делии у Гиппократа было около 7000 гоплитов и заметно больше 10 000 метеков (резидентов-чужаков) и союзников, а также немалое число афинян, пришедших помочь с возведением форта. Армия требовалась здесь лишь для того, чтобы не дать беотийским войскам помешать строительству крепости; далее ее мог бы удерживать небольшой гарнизон. Демосфен и Гиппократ никогда не дерзали вступать в бой против армии, хоть сколько-нибудь сопоставимой с афинской по размеру.

Захватив эту местность, афиняне вместе с тем заняли заповедные земли святилища бога Аполлона, что было серьезным нарушением греческих табу. Такое нарушение стало лишь очередным свидетельством полного отказа от традиционной практики, столь характерного для этой затяжной и кровавой, «современной» войны.

ДЕЛИЙ

Без какого-либо вмешательства со стороны беотийцев Гиппократ завершил строительство форта за три дня и теперь собирался увести свою армию домой, не предвидя никаких трудностей и даже не подозревая о том, что произошло на западе. Бóльшая часть его войска направилась прямо в Афины, а гоплиты остановились в одном-двух километрах от города, чтобы дождаться стратега, который отдавал последние распоряжения в Делии. Тем временем беотийцы собрались в Танагре, в нескольких километрах оттуда. Они располагали 7000 гоплитов (столько же их было у афинян), 10 000 легковооруженных воинов, тысячей всадников и пятью сотнями пельтастов. И хотя беотийское войско было сильнее армии афинян, а новая афинская крепость высилась на беотийской земле, девять беотархов (высших должностных лиц в Беотийском союзе) проголосовали против сражения; лишь двое выступили за него, и оба они были фиванцами.

Однако командовавший армией Пагонд, сын Эолада, выдающийся аристократ, которому на тот момент было уже более шестидесяти лет, посчитал, что афиняне теперь весьма уязвимы, и убедил беотийцев дать им бой. В сражениях между греческими гоплитами сторона, защищавшая свои земли, побеждала в трех из четырех случаев, ведь воины-земледельцы, из которых состояли фаланги, сражались ожесточеннее, когда им приходилось оборонять собственные угодья и дома, нежели при наступлении. Оба стратега отметили эту закономерность в своих речах перед боем. Пагонд призывал беотийских воинов сделать все возможное, пусть даже их враги уже отступали на свою территорию. Обычно залогом свободы служила неприступность собственных земель; однако, вопрошал Пагонд, «как же против тех людей, которые жаждут поработить не только соседей, но и жителей отдаленных стран, нам не биться до последней возможности?» (IV.92.2). Гиппократ, в свою очередь, убеждал афинян не бояться сражения на чужой земле. В действительности, объяснял он, бой будет вестись в защиту Афин. Стратегическая цель кампании звучала так: «Если мы победим, то у пелопоннесцев больше не будет беотийской конницы, и они никогда уже не нападут на нас. Одной битвой вы не только завоюете эту страну, но и освободите нашу землю от бедствий войны» (IV.95.2–3).

В своей речи Пагонд указал на особое значение сражения при Делии. То была не просто приграничная стычка, но битва «до последней возможности», а именно – до уничтожения афинской армии и прекращения великой войны, в которой этот бой был лишь одним из эпизодов. Выдвинувшись на позиции, где войска были отделены друг от друга грядой холмов, Пагонд находчиво и оригинально разместил своих бойцов. На обоих флангах он поставил кавалерию и легковооруженных воинов, которые должны были противодействовать любой попытке захода с флангов. В правой части гоплитской фаланги он сосредоточил фиванский контингент глубиной в небывалые двадцать пять вместо обычных восьми рядов, в то время как гоплиты из других городов выстроились как им было угодно (вероятно, привычным образом). То было первое известное нам из источников применение сверхглубокого крыла в гоплитской фаланге – тактики, которую уже в следующем столетии с сокрушительным эффектом будут использовать Эпаминонд Фиванский, Филипп Македонский и его сын Александр. Если правому крылу беотийцев почти наверняка предстояло сокрушить левый фланг противника, то бóльшая ширина вражеских построений – при том же числе гоплитов во всего восьми рядах – грозила войску Пагонда фланговой атакой. Таким образом, в достижении успеха беотийцы полагались на скорую победу фиванцев с правого края и бегство неприятеля. В то же время кавалерия и легковооруженные пехотинцы левого крыла должны были помешать афинянам разбить это крыло и не допустить бегства в его рядах. Фиванцы также задействовали 300 элитных гоплитов, по-видимому прошедших особую боевую подготовку и принадлежавших к богатейшим сословиям. Это был первый зафиксированный случай обособленного обучения чего-то наподобие профессионального военного корпуса, совсем не похожего на народное ополчение, из которого складывалась типичная фаланга. Этот случай указывал на усложнение и развитие греческого военного дела, которые ускорились в ходе Пелопоннесской войны и результаты которых вскоре были переняты другими государствами.

В то время как Пагонд уже начал спускаться с холма, Гиппократ со своей речью, которую приходилось повторять несколько раз, чтобы ее могли услышать все воины, достиг только середины строя. Находясь в правом крыле своего войска, он быстро сообразил, что сумеет обойти вражескую фалангу слева. Он, вероятно, заметил также, что овраги по обеим сторонам поля битвы будут стеснять численно уступавших противнику всадников и легковооруженных воинов на флангах, и потому приказал своим бойцам бегом штурмовать холм.

Почти сразу же правое крыло афинян обратило в бегство левый фланг беотийцев, который составляли воины из Феспий, Танагры и Орхомена. На противоположном краю дела у фиванцев шли немногим лучше, ведь несгибаемые афиняне отступали медленно, шаг за шагом, не ломали строй и не бежали. Страшная угроза повисла над беотийцами, и великая надежда заронилась в сердца афинян: теперь, если ничто не изменит порядка вещей, афинское правое крыло сомнет беотийское левое, прежде чем правый фланг беотийцев совладает с левым афинян. Тогда беотийцев зажмут в тиски; беотийская армия бросится бежать и, видимо, будет истреблена.

Но как раз тут Пагонд продемонстрировал весь свой тактический гений и переломил ход сражения. Он переправил два эскадрона кавалерии с правого фланга за холм, устранив их из поля зрения афинян. Их появление посеяло панику среди побеждавших афинян: те решили, что еще одна, совершенно новая армия атакует их с тыла. Импульс афинского наступления был погашен, а фиванцы получили время на то, чтобы прорвать строй противостоявших им афинян и обратить их в бегство. Афинская армия превратилась в улепетывающее стадо, травимое беотийской и локридской конницей. Лишь с наступлением ночи резня была прекращена. Когда после длительных и сложных переговоров афинянам наконец позволили собрать тела погибших, они обнаружили, что, помимо множества легковооруженных воинов и мирных граждан, потеряли почти 1000 гоплитов и самого Гиппократа – то были самые тяжелые потери со времен Десятилетней войны. Чтобы уничтожить афинскую крепость, беотийцы соорудили нечто вроде гигантского огнемета, который должен был поджечь стены и выкурить из них защитников; беспрецедентная война способствовала развитию новых технологий для решения военных задач.

Не многие из древних битв пользовались большей известностью в Античности, чем сражение при Делии, – главным образом потому, что в нем участвовали Сократ (в качестве гоплита) и Алквиад (в коннице). Пагонд проявил на поле боя исключительные дарования полководца, а его стратегические новшества намного опередили время. Столкновение имело и серьезные политические последствия. Тщетность афинских попыток вывести Беотию из войны способствовала сохранению Пелопоннесского союза на лоне, казалось бы, невозможной победы. В Афинах поражение и тяжелые потери привели к ослаблению наступательной партии и оказались на руку тем, кто склонялся к мирным переговорам. Критикующие осуждали Афины за стратегию, которая привела к катастрофе при Делии: одни – за ее агрессивность, чуждую Периклу, другие – потому что она предпочитала сложное, окольное наступление прямому. Однако к 424 г. до н. э. следование стратегии Перикла было уже нецелесообразным, а появление новой – неизбежным; стратегия же навязывания открытого сражения не подходила армии, уступавшей неприятелю в численности и боевом духе.

В конечном счете решение афинян попытаться обезвредить Беотию было верным; они были правы и в том, что, учитывая превосходство противостоявшей им коалиции в гоплитах, коннице и легковооруженных воинах, полагались на неожиданность и принцип «разделяй и властвуй». К тому же риски исходного плана были невелики. Демосфен рассчитывал высадиться в Сифах лишь после того, как восстание обеспечит безопасность такой высадки; не было у афинян и намерения сражаться против мощной армии при Делии или где-либо еще. Они знали, что, если в этих землях что-то пойдет не по плану, дорога домой по-прежнему будет свободной. Даже когда заговор уже был выдан, а синхронность операций – нарушена, катастрофы при Делии можно было бы избежать, если бы Гиппократ отступил, а не ввязался в бой. Немного удачи – и вся кампания привела бы к ценнейшей победе, но в 424 г. до н. э., после заметной серии успехов, удача отвернулась от Афин.

ГЛАВА 14

ФРАКИЙСКАЯ КАМПАНИЯ БРАСИДА

(424–423 ГГ. ДО Н.Э.)

В середине августа 424 г. до н. э., еще до провального вторжения афинян в Беотию, Брасид начал склонять чашу весов на сторону Спарты другим, более отчаянным предприятием: он повел армию на север, во Фракию, посягая тем самым на единственно доступную для нападения часть Афинской державы. (Это была та самая армия – 700 илотов с гоплитским снаряжением и 1000 гоплитов-наемников с Пелопоннеса, – которая случайно соединилась у Коринфа, когда афиняне атаковали Мегары, и позволила Брасиду спасти город.) К 424 г. до н. э. афинские нападения на Пелопоннес со стороны Пилоса и Киферы стали нестерпимыми, и спартанцы были готовы на все, чтобы облегчить свое положение. План Брасида позволил им избавиться от 700 смелых и крепких илотов в пору, когда афиняне и мессенцы в Пилосе поощряли дезертирство, при этом единственным спартиатом, которым они рисковали в этом походе, был их командир. Их главной целью был Амфиполь, город, полный стратегически значимых материалов и источников богатства – древесины, золотых и серебряных рудников, – а также ключевой опорный пункт, с которого можно было контролировать как навигацию по реке Стримон, так и путь на восток, к Геллеспонту и Боспору, которым шли корабли с жизненно важным для Афин зерном (см. карту 16).

Однако путь к Амфиполю и другим афинским владениям в Македонии и Фракии был опасен. Между ними и новой колонией Спарты в Гераклее лежала связанная с Афинами союзом Фессалия – обширная равнинная местность, по которой армия, состоявшая из гоплитов, не смогла бы пройти спокойно, если бы ей бросила вызов блестящая фессалийская конница. Кроме того, в Северной Греции спартанцам не хватало единомышленников, которые могли бы снабдить их войсками. И все же Брасиду не терпелось предпринять нападение, тем более что события 424 г. до н. э., казалось, предоставляли для этого благоприятный случай: боттиеи и халкидяне, бунтовавшие против Афин еще с 432 г. до н. э., и царь македонян Пердикка, который, хотя и заключал время от времени мир или союз с Афинами, в душе не переставал быть их врагом, предложили спартанцам послать армию во Фракию. Восставшие опасались, что осмелевшие афиняне вскоре выступят против них с карательным походом, а Пердикка был втянут в личную ссору с царем линкестов Аррабеем и хотел заручиться помощью спартанского войска. Поскольку можно было не сомневаться в поддержке спартанской кампании со стороны враждебных Афинам греческих городов на северо-востоке, Брасид сумел убедить свое руководство одобрить его план.

Первые трудности поджидали спартанцев в Фессалии, где простой народ симпатизировал Афинам; кроме того, никто из греков не желал, чтобы чужая армия маршем проходила по его территории. Как пишет Фукидид, «если бы фессалийцы не находились под властью крайней олигархии, а скорее по древнему обычаю придерживались "исономии"[16], то Брасид никогда бы не прошел через их страну» (IV.78.5–6). Спартанские соратники из Фарсала прислали им проводников, и дипломатический дар и ум Брасида позволили им прибыть в Фарсал. Оттуда фессалийская охрана провела их по остатку пути к землям Пердикки.

Узнав, что Брасид прибыл на север, афиняне объявили Пердикку своим врагом и стали пристальнее следить за подозрительными союзниками. Чтобы сохранить благорасположение Пердикки, Брасид согласился присоединиться к его атаке на соседей, но вскоре между ними случилась размолвка. Брасид принял предложение Аррабея выступить третейским судьей и отказался от участия в сражении, чем сильно раздосадовал македонского царя. В ответ Пердикка сократил свое подкрепление с половины до трети от общего числа Брасидовых сил.

Брасид посчитал, что удачной базой для нападения на Амфиполь станет город Аканф на Халкидском полуострове, и в конце августа привел туда свою армию (см. карту 16). Хотя город был расколот партийными распрями, он не пытался взять его штурмом или прибегнуть к помощи предателей; вместо этого он решил убедить его жителей подчиниться. Фукидид, не то с прелестной иронией, не то с нарочитым пренебрежением, говорит о нем: «Он был неплохой оратор для лакедемонянина» (IV.84.2). Аканфяне позволили ему войти в свой город одному, без сопровождения. Вначале он в мягких выражениях описал им роль Спарты в освобождении греков, пообещал сохранить за городом автономию, не оказывать предпочтения никаким партиям и защитить горожан от афинского возмездия; в заключение он пригрозил аканфянам уничтожить их готовый к сбору урожай, если они откажутся. Аканфяне, «отчасти убежденные его речью, а отчасти в страхе за урожай» (IV.88.1), проголосовали за то, чтобы отделиться от Афин и признать власть за пелопоннесцами. К мятежу присоединилась и соседняя Стагира; этот успех задал темп всему спартанскому делу.

ВЗЯТИЕ АМФИПОЛЯ

В начале декабря Брасид выступил в поход на Амфиполь, падение которого должно было привести ко всеобщему восстанию в регионе и открыть дорогу к Геллеспонту. Амфиполь, расположенный на крутом изгибе реки Стримон, был с трех сторон защищен водой (см. карту 16). С запада к городу можно было подойти по мосту, но, переправившись по нему, враг столкнулся бы со стеной, окружавшей холм, на котором стоял Амфиполь. Стена на востоке фактически превращала город в остров. Небольшая флотилия легко могла защитить город от любой атаки с запада.

В Амфиполе проживало всего несколько афинян; его население состояло в основном из того, что Фукидид называет «пестрой смесью» (IV.106.1), в которую входили и поселенцы из соседнего Аргила. Поскольку жители Аргила втайне относились к Афинам враждебно, то и амфипольские аргиляне не могли послужить надежными соратниками для остальных амфиполитов. При любой атаке или осаде Амфиполя к внешней угрозе прибавлялась еще и внутренняя.

Темной снежной ночью Брасид подошел к Аргилу, и тот немедленно объявил о своем восстании против Афинского союза. К рассвету Брасид достиг моста через Стримон, который должен был сыграть решающую роль в его замысле. Метель еще не прекратилась, что помогло ему застать врасплох стражников, среди которых были и предатели. Пелопоннесцы легко захватили мост и все земли за пределами городских стен, взяв много пленных из числа оказавшихся там амфиполитов; внутри же вспыхнули распри между уроженцами разных земель. Фукидид считает, что если бы Брасид, вместо того чтобы грабить сельскую округу, сразу напал на Амфиполь, то легко мог бы его взять. Но штурм обнесенного стеной города силами столь небольшого войска наверняка привел бы к значительным потерям и, скорее всего, к неудаче, поэтому Брасид сделал ставку на предательство. Вскоре, однако, к амфиполитам вернулось мужество, и они защитили городские ворота от возможных изменников.

Евкл, афинский командующий гарнизоном Амфиполя, послал в Эйон, прося о помощи Фукидида, историка Пелопоннесской войны, который тогда возглавлял афинский флот во Фракии. Однако Фукидид находился не в Эйоне, менее чем в пяти километрах от устья Стримона, а в Фасосе, на расстоянии примерно полдневного плавания. В «Истории» Фукидид не объясняет свое отсутствие; возможно, он собирал войска для усиления Амфиполя, впрочем, доказательств такой цели нет, и его поездка могла быть никак не связана с Амфиполем. Но какова бы ни была причина, его задержка стала ключевым фактором в исходе битвы.

Фукидид пишет, что Брасид опасался его скорого прибытия и усиления сопротивления и именно поэтому предложил амфиполитам сдаться на необременительных условиях. Так это или нет, но появление афинского флота в самом деле значительно уменьшило бы шансы на капитуляцию, а потому Брасид действовал стремительно и сдержанно. Однако Евкл и амфиполиты знали, что Фукидид располагал всего несколькими кораблями, не представлявшими особой ценности после того, как Брасид перешел мост. Если бы город был взят силой, итог для его граждан был бы мрачным: изгнание, рабство или даже смерть. Поэтому амфиполиты приняли условия, выдвинутые Брасидом: любой житель Амфиполя мог либо остаться в городе и сохранить свою собственность и гражданские права, либо свободно покинуть его в течение пяти дней, забрав свое имущество с собой. Негласным обязательством было вступление Амфиполя в Пелопоннесский союз, но «условия капитуляции показались горожанам, сверх ожидания, вполне справедливыми» (IV.106.2). Когда предложение Брасида стало известно, город тут же принял его, оставив противоборство.

Через несколько часов после того, как Брасид вошел в Амфиполь, Фукидид прибыл в Эйон со своими семью кораблями. Он приплыл быстро, преодолев почти восемьдесят километров примерно за двенадцать часов. Вероятно, сообщение было передано ему при помощи семафорной азбуки и гласило что-то вроде: «Мост пал, враг здесь». Эта новость объясняет реакцию Фукидида, как сам он описывает ее: «Фукидид при этом известии быстро отплыл… чтобы успеть занять Амфиполь (еще до сдачи города врагу) или по крайней мере Эйон» (IV.104.5). На деле он явился слишком поздно, чтобы спасти Амфиполь, но сумел предотвратить захват Эйона.

ФУКИДИД В АМФИПОЛЕ

Потеря Амфиполя испугала и разозлила афинян, и они возложили ответственность за случившееся на Фукидида. Его привлекли к суду и отправили в изгнание, которое длилось двадцать лет, до самого конца войны. Древние биографы Фукидида сообщают, что его обвинителем был Клеон и что обвинение заключалось в продосии (измене) – как и казнокрадство, это преступление часто вменялось в вину непреуспевшим полководцам. Клеон по-прежнему оставался ведущим политиком Афин и наиболее вероятным кандидатом для выдвижения такого обвинения. Историки давно спорят о справедливости решения суда; проблема усугубляется тем, что единственное изложение этого дела принадлежит перу Фукидида, и этот факт озадачивает сам по себе. Хотя Фукидид никогда напрямую не касается вынесенного ему приговора, а вместо этого придерживается внешне объективного изложения событий, его бесхитростное повествование представляет собой наиболее эффективную его защиту. Так, мы легко можем превратить его рассказ в прямой ответ на обвинение в падении Амфиполя: «Критическая ситуация возникла, – мог бы сказать он, – когда Брасид внезапно атаковал мост через Стримон. Стража на мосту была малочисленной, не вполне преданной Афинам и неподготовленной, поэтому Брасид легко взял его. Ответственность за охрану моста лежала на командующем городом Евкле. Горожане также не были готовы к нападению, но вовремя сплотили силы, чтобы предотвратить немедленную измену, и послали ко мне за помощью. В то время я находился у Фасоса и тут же отправился в путь, чтобы, если удастся, освободить Амфиполь и, самое меньшее, спасти Эйон. Я прибыл чрезвычайно скоро, ведь знал, что опасность измены теперь очень велика и что мое появление сможет переломить ход событий в нашу пользу. Если бы Евкл сумел продержаться еще один день, мы бы остановили Брасида, но он не смог. Мои расторопность и предусмотрительность спасли Эйон».

Формальная защита Фукидида, какой бы она ни была, не убедила афинских присяжных, при этом косвенное утверждение, представленное в его повествовании, имеет у современных историков гораздо больший успех. И все же, если перед судом он выступил с той же версией событий, что представлена в его «Истории», мы можем догадаться, почему она его не спасла: в ней нет ответа на главный вопрос – почему он находился у Фасоса, а не в Эйоне.

Несомненно, Фукидид отправился на Фасос с полностью законной миссией, но это не освобождало его от обвинения в том, что он не смог предвидеть прибытие экспедиции Брасида и оказался не в том месте и не в то время. Однако наказание выглядит чрезмерным, особенно если учесть смелую и необычную тактику Брасида, а также тот факт, что Евкл, допустивший захват моста и сдачу амфиполитов, похоже, не был привлечен к суду и обвинен. Если неразумный демос искал козлов отпущения, то почему он осудил только Фукидида? Мы не знаем политических или иных мотивов, из-за которых афинские присяжные могли по-разному относиться к нему и Евклу. Афиняне не приговаривали всех обвиняемых стратегов без исключения и не назначали осужденным одинаковые наказания, но, по-видимому, основывали свои решения, помимо прочих соображений, на конкретных деталях дела.

Кто бы ни был виновен, падение Амфиполя спровоцировало восстания по всей остальной Фракии: партии из различных фракийских районов послали тайных гонцов, приглашая Брасида взять их города под контроль Спарты. Сразу после захвата Амфиполя на ее сторону перешли Миркин, расположенный выше по течению Стримона, а затем и Галепс с Эсимой, что на побережье Эгейского моря; за ними последовала бóльшая часть городов полуострова Акта.

Жители халкидских городов рассчитывали на серьезную поддержку спартанцев и недооценивали силу Афин, но ошиблись и в том и в другом. Афиняне немедленно отправили гарнизоны для укрепления своих позиций во фракийском регионе, и, хотя Брасид уже начал строить в Стримоне корабли и запросил подкрепления, спартанское правительство отказало ему «отчасти по причине зависти влиятельных людей к успехам Брасида, а частью оттого, что для них было более важным получить назад своих пленников с острова и скорее закончить войну» (IV.108.6).

Зависть, несомненно, сыграла определенную роль в решении спартанцев, но куда более значимыми были реальные политические разногласия. Со времени захвата пленников на Сфактерии в Спарте доминировала фракция, выступавшая за мирные переговоры; она убеждала спартанцев посылать одно примирительное посольство за другим, однако афиняне их отвергали. Теперь спартанцы видели в победах Брасида веский и долгожданный стимул к заключению мира, ведь взятие Амфиполя и других городов ставило их в выгодное положение на переговорах о пленных, а также о Пилосе и Кифере.

К этим консерваторам легко проникнуться симпатией. Пердикка уже показал свою ненадежность. Кроме того, было рискованно перебрасывать через Фессалию еще одну армию, да и мало кто из спартанцев хотел отсылать войска в далекие от дома земли, в то время как враг по-прежнему занимал Пилос и Киферу, а илоты бунтовали. Вместе с тем в Афинах поражения при Мегарах, в Беотии и Амфиполе бросили тень на сторонников агрессивной войны, и афиняне согласились рассмотреть возможность заключения мира. Еще в начале года они питали надежды на абсолютный триумф, но к концу его пребывали в подавленном настроении и были готовы к компромиссу.

ПЕРЕМИРИЕ

Весной 423 г. до н. э. афиняне наконец были настроены обсуждать мир со спартанцами и приняли перемирие длиной в год. По его условиям спартанцы обещали предоставить афинянам доступ к святилищу в Дельфах и согласились не выводить в море военные корабли, афиняне же обязались не пропускать илотов, бегущих в Пилос. Афины могли оставить за собой Пилос и Киферу, но их гарнизоны не должны были покидать границы самого Пилоса и хоть как-то взаимодействовать с Пелопоннесом с Киферы. Такие же положения были приняты в отношении афинского гарнизона в Нисее и на островах Миноя (напротив Мегар) и Аталанта (у побережья Локриды). Афинское присутствие в Трезене на востоке Пелопоннеса разрешалось в соответствии с соглашениями, заключенными ранее с трезенцами.

Для облегчения переговоров вестникам и послам каждой из сторон гарантировалась безопасность передвижения. По соглашению любые споры должны были решаться третейским судьей. Последний пункт подтверждает искренность стремления спартанцев к миру: «Так постановляют лакедемоняне и союзники. Если же вы считаете что-либо лучшим или более справедливым, то, явившись в Лакедемон, изложите ваше мнение. Ни лакедемоняне, ни их союзники не отвергнут ни одного вашего справедливого предложения. Пусть ваши послы прибудут к нам с полномочиями, как этого вы требуете и от нас. Перемирие же будет на год» (IV.118.10).

В конце марта 423 г. до н. э. афинское народное собрание узаконило перемирие, но совсем скоро начались проблемы. Беотийцы, воодушевленные победой при Делии, и фокейцы, не забывшие прежних обид, отвергли договор, а поскольку они контролировали доступ афинян к Дельфам по суше, то косвенно угрожали исполнению его первого пункта. Коринфяне и мегарцы также возражали против условий, которые позволяли афинянам сохранить отнятые у них земли. Однако главным препятствием на пути к миру был своенравный гений, командовавший армиями Спарты во Фракии. Во время заключения перемирия город Скиона в Халкидике восстал против Афин, и Брасид сразу же переправился туда на корабле, чтобы воспользоваться новым шансом. Он покорил даже тех, кто изначально не поддерживал мятеж, и объединенная Скиона отплатила Брасиду невиданным доселе жестом признательности, публично вручив ему золотой венок как «освободителю Эллады» (IV.121.2). Вскоре он разместил в городе свои войска, намереваясь использовать его как базу для нападения на Менду и Потидею, расположенные на том же полуострове.

Ввиду своих амбиций Брасид, должно быть, тяжело воспринял известие о перемирии, особенно когда узнал, что на Скиону влияние спартанцев распространяться не будет, так как она восстала уже после подписания договора. Чтобы защитить Скиону от афинского возмездия, Брасид солгал, будто мятеж произошел до заключения перемирия. Спартанцы поверили ему и потребовали контроля над Скионой, но после раскрытия обмана ждать его могли лишь неприятности.

Афиняне, однако, уже знали правду о хронологии событий в Скионе, а потому отказались обсуждать ее статус. В сердцах они приняли предложение Клеона разрушить город и казнить всех его жителей; на сей раз не было ни долгих раздумий, ни милостивых отсрочек. Опасное предательство Амфиполя, Аканфа, Тороны и других городов северо-востока еще больше дискредитировало умеренную державную политику Перикла, и теперь афиняне были готовы испробовать стратегию Клеона – сдерживание посредством террора.

Тем временем Брасид вопреки желанию спартанских властей взял курс на победу, а не на мир. Когда в городе Менда, на этот раз определенно в период перемирия, вспыхнуло восстание, он поддержал мятежников. Разгневанные афиняне тут же снарядили войска против обоих зазнавшихся городов, а Брасид послал гарнизон для их защиты. Но увы, именно в тот момент, когда спартанская армия была необходима ему для оперативных действий в Халкидике, Пердикка потребовал, чтобы она присоединилась к его собственным войскам для атаки на линкестов; Брасид, снабжение которого зависело от македонского царя, не мог отказать.

Вероломство иллирийских союзников заставило Пердикку отступить, но ссора с Брасидом помешала их сотрудничеству в борьбе против Афин. Царь Македонии посреди ночи бежал, оставив воинов Брасида в уязвимом положении: им противостояла крупная армия линкестов и переметнувшихся на неприятельскую сторону иллирийцев. И все же Брасид с присущим ему блеском отвратил беду от своего войска. Этот эпизод положил конец союзу спартанцев с Пердиккой, который «даже вопреки своим истинным интересам… делал все, чтобы как можно скорее достигнуть соглашения с афинянами и избавиться от пелопоннесцев» (IV.128.2–3).

ЭКСПЕДИЦИЯ НИКИЯ ВО ФРАКИЮ

Никий и Никострат взяли на себя руководство афинской экспедицией на Паллену, имевшей целью подавить восстания в Скионе и Менде, – но не в Тороне, которая взбунтовалась раньше и по условиям перемирия принадлежала Спарте. Они шли с твердым намерением не нарушать договор, что бы ни сделал Брасид, потому как в самом деле стремились к миру. Однако они также жаждали возвратить Афинам Скиону и Менду, ведь вольности Брасида сильно разозлили афинян. Чтобы не уронить своего достоинства, Никий и его друзья должны были заполучить мятежные города и вернуться к условиям, на которых было заключено перемирие.

До того, как Брасид прибыл из похода на север, афиняне обустроили в Потидее опорную базу. В Менде их ждали местные защитники: 300 человек из Скионы и 700 пелопоннесцев под управлением спартанского стратега Полидамида. В этом военачальнике, верном приказам своего командира, не было ничего от Брасида – скорее он являл собой типичный пример спартанца на чужбине. Когда он готовил нападение на афинян, несколько мендейских демократов отказались сражаться. Полидамид выбранил и взял под арест одного из протестующих. В ответ его соратники-мендейцы атаковали пелопоннесцев и собственных олигархов, а затем открыли афинянам ворота. Афиняне ворвались в Менду, восстановили в городе демократическое правление, а сам город вернули в Афинский союз.

Пелопоннесские войска бежали в Скиону, что позволило ее жителям продержаться все лето. Никий и Никострат возвели вокруг города сплошную стену, после чего заключили союз с Пердиккой – то было грамотное тактическое решение, ведь спартанцы, в надежде занять лучшую позицию на мирных переговорах, уже собирались выслать Брасиду подкрепления. Как и умеренные в Афинах, спартанские поборники мира находились в затруднительном положении: пытаясь обеспечить мир, они только усугубляли войну. Дойди новая армия до Брасида, все надежды на мирное урегулирование конфликта могли бы рухнуть, но македонский царь воспользовался своим внушительным влиянием в Фессалии и помешал спартанцам.

Хотя фессалийцы не пропустили армию Спарты, они позволили продвинуться на север трем ее стратегам. Главный из них, Исхагор, принадлежал к партии мира и не был другом Брасида. В качестве наместников он взял с собой молодых и энергичных людей – Клеарида для Амфиполя и Пасителида для Тороны: полученными должностями и оказанным им доверием они были полностью обязаны спартанским властям, и потому от них вполне можно было ожидать исполнения приказов. Кроме того, их назначение стало насмешкой над обещанием Брасида предоставить свободу и автономию Амфиполю, Тороне, Аканфу и другим завоеванным им городам. Оно повредило его репутации, но также сделало маловероятным любой сговор с Афинами в будущем.

С приближением весны и конца перемирия смятение нарастало. За пределами Фракии боевые действия удавалось пресекать, но похождения Брасида усиливали подозрительность и гнев афинян и препятствовали установлению мира.

ГЛАВА 15

НА ПУТИ К МИРУ

Несмотря на все свои обиды, ни Афины, ни Спарта не желали нарушать перемирие, и оно продолжалось до лета 422 г. до н. э., хотя официальный срок его действия истек еще в марте. Однако к августу афиняне окончательно потеряли терпение. Спартанцы не только не отреклись от Брасида и не наказали его, но и постарались усилить его армию и назначили наместников в города, захваченные им в обход перемирия. Нетрудно было заключить, что спартанцы пошли на мировую злонамеренно: они лишь хотели выиграть время для Брасида, добиться еще бóльших успехов, разжечь новые восстания и таким образом получить основания для более существенных требований в ходе переговоров. Поэтому афиняне послали тридцать кораблей, 1200 гоплитов, 300 всадников и крупный отряд превосходных легковооруженных бойцов с Лемноса и Имброса, чтобы забрать Амфиполь и другие потерянные города.

ПОД НАЧАЛОМ КЛЕОНА

Избранный стратегом на год, Клеон с радостью возглавил эту кампанию, но войска, собранные им и его безымянными соратниками, были недостаточно сильны, чтобы гарантировать успех. У Брасида было примерно столько же воинов, если не считать тех, что несли гарнизонную службу в Скионе и Тороне; защита же укрепленных городов давала солидное преимущество обороняющейся стороне. Должно быть, Афины рассчитывали на помощь Пердикки и некоторых своих союзников во Фракии, в то время как Брасид фактически был отрезан и не мог полагаться на поддержку Спарты. При должном везении Клеон сумел бы одержать еще одну значимую победу и восстановить порядок во фракийском регионе, что укрепило бы позиции Афин на переговорах или, как надеялся Клеон, побудило бы афинян продолжить давление на Пелопоннес и Центральную Грецию до победного конца.

Поначалу Клеон действовал очень удачно: после отвлекающего маневра у Скионы, очевидной цели для удара, он внезапно атаковал Торону – ключевую базу спартанцев в этих землях. В это время Брасид был в отъезде, а оставшиеся в городе силы не могли сравниться с афинскими. Клеон организовал беспримерное совместное нападение с суши и с моря, оттянув защитников на штурм стен, тогда как его корабли налетели на неохраняемый берег. Спартанский полководец Пасителид угодил в ловушку и, лишь спустившись со стены и бежав в Торону, обнаружил, что город уже взят афинским флотом, а сам он попал в плен. Взрослых мужчин Тороны Клеон отправил в Афины как пленников, а женщин и детей продал в рабство. Когда город пал, отряду Брасида оставалось пройти до него менее семи километров.

Из Тороны Клеон отправился в Эйон, чтобы основать там базу для нападения на Амфиполь. Его атака на Стагиру в Халкидике не удалась, но он штурмом взял Галепс. Афинский список плательщиков дани за 422–421 гг. до н. э. свидетельствует о возвращении в состав державы и многих других городов региона, что, видимо, также было делом рук Клеона. В дипломатической сфере он добился союза с Пердиккой и его македонянами, а также с фракийцем Поллой, царем одомантов.

Клеон решил задержаться в Эйоне до тех пор, пока прибытие новых союзников не позволит ему запереть Брасида в Амфиполе, чтобы затем захватить город. Однако Брасид предвидел эту угрозу и, вероятно, именно тогда переместил свою армию на холм Кердилий к юго-западу от города, в области аргилиев, оставив Клеарида командовать самим Амфиполем (см. карту 16). С Кердилия открывался прекрасный обзор во всех направлениях, и Брасид мог следить за каждым шагом Клеона.

Фукидид пишет, что Брасид занял эту позицию, так как ожидал от Клеона нападения силами его единственной армии в знак презрения к малочисленности спартанского контингента. Но войско Брасида было приблизительно равным войску неприятеля, о чем Клеон, несомненно, знал, раз продолжал ждать подкрепления. Вскоре он переправил свою армию на холм к северо-востоку от Амфиполя; это решение Фукидид осуждает как бессмысленное с военной точки зрения и скорее являвшее собой реакцию на ропот афинских войск, которые, по его словам, были раздражены бездействием и не доверяли своему стратегу, противопоставляя его некомпетентность и трусость опыту и смелости Брасида. Но даже критики Клеона вряд ли обвинили бы его в этих недостатках, да и сам Фукидид изображает его чересчур отважным и оптимистичным. На деле Брасид полагал, что Клеон окажется достаточно безрассудным, чтобы напасть, не дожидаясь союзников. Обвинения в некомпетентности также были бы необоснованными: Клеон выполнил свое обещание взять Сфактерию и показал себя проницательным, умелым и удачливым командиром в Тороне. По существу, те самые люди, которые якобы сомневались в нем в Амфиполе, служили под его началом, когда он штурмовал Галепс и отвоевывал другие города в регионе.

Лучшее объяснение действий Клеона состоит в том, что он желал дождаться прихода фракийцев, окружить город, а затем взять его штурмом. Чтобы преуспеть в этом, ему нужно было точно оценить его размеры, форму, высоту и прочность стен, расположение войск и населения внутри периметра, а также местность за его пределами. Для этого ему требовалась разведывательная экспедиция – именно такая, какую, по описанию Фукидида, провел Клеон: «Подойдя к Амфиполю, Клеон отдал приказ войску остановиться на крутом холме и стал осматривать заболоченную низменность Стримона и часть города на фракийской стороне» (V.7.4). Возможно, воины действительно проявляли нетерпение, но переход был необходим, и совершить его нужно было в полном составе, чтобы не допустить какого-либо нападения со стороны города.

Когда Клеон поднялся на холм, он не увидел противника ни на стенах Амфиполя, ни на выходе из ворот с намерением атаковать. По словам Фукидида, Клеон признал ошибочным свое решение не брать с собой осадные орудия, так как понял, что мог бы использовать их для взятия города теми силами, которые у него имелись. Однако неясно, как Фукидид мог узнать мысли Клеона. Клеон погиб во время битвы и потому не мог быть прямым источником этих сведений, а афинские воины, которые, быть может, выступали информаторами Фукидида почти через два десятилетия, когда он писал свой рассказ, едва ли были беспристрастны, даже если имели понятие о личных мыслях Клеона. Мы не можем с уверенностью сказать, чем руководствовался Клеон, но у нас нет никаких доказательств того, что он недооценил силы пелопоннесцев и по глупости подверг свою армию риску. В действительности, когда Брасид, увидев, что Клеон движется на север от Эйона, соединился в городе с Клеаридом, он не осмелился атаковать, считая, что его собственные войска уступают афинским если не в количестве, то в качестве. У Клеона же были все основания полагать, что он сумеет провести рекогносцировку территории и вернуться в Эйон в безопасности.

БИТВА ПРИ АМФИПОЛЕ

Брасид, однако, желал дать бой как можно скорее, ведь без финансовой и материальной поддержки со стороны Спарты или Пердикки его позиции слабели с каждым днем, в то время как Клеон вскоре должен был значительно усилиться фракийскими и македонскими войсками. Оставив свою армию Клеариду и отобрав 150 человек себе в сопровождение, он хотел «атаковать врагов, пока те не успеют отступить. Если афиняне получат подкрепление, полагал Брасид, он уже не сможет подобным образом врасплох захватить их в таком уединенном положении» (V.8.3). Чтобы обмануть Клеона и заманить его в ловушку, он начал с демонстративного жертвоприношения, каковые обычно предшествовали битве, и направил войска Клеарида к самым северным, или фракийским, воротам города (см. карту 16). Угроза нападения со стороны этих ворот должна была вынудить Клеона двигаться на юг, к Эйону, вдоль восточной стены Амфиполя. Проходя мимо города, афинские воины уже не смогут наблюдать за передвижениями внутри стен и будут считать, что теперь им ничто не угрожает. Брасид же намеревался атаковать их со своим отборным отрядом, который он разместил у южных ворот. Изумленные афиняне, полагая, что целая армия последовала за ними от северных ворот к южным, сосредоточат усилия на победе над зримым противником. В это самое время Клеарид с основным войском сможет выступить из фракийских ворот и обойти афинян с фланга.

По-видимому, Клеон с небольшим отрядом разведал местность к северу или северо-востоку от Амфиполя. Когда он узнал, что вражеская армия сгрудилась у фракийских ворот, в то время как большинство афинян находилось к югу от этой позиции, он счел разумным и надежным отойти к Эйону, поскольку не собирался вступать в генеральное сражение без подкрепления.

Фукидид сообщает, что еще до начала какой бы то ни было атаки Клеон, решив, что времени для отхода вполне достаточно, отдал приказ отступать. Для обеспечения безопасности отступающей колонны требовался сложный маневр левого крыла; его выполнение заняло какое-то время. Сам Клеон, шедший в строю наименее защищенного правого фланга, развернул его для марша влево, в результате чего правый край его войска оказался очень уязвим. Этот маневр (или же его несогласованность с маневром левого крыла) привел к путанице и беспорядку. Брасид позволил левому флангу афинян продвинуться вперед и воспользовался этим тактическим замешательством как шансом для атаки. Он вихрем вылетел из южных ворот и ударил афинян в центр, застигнув их врасплох. «Ударив в центр афинян, устрашенных и расстройством своих рядов, и отвагой противника, Брасид обратил их в бегство» (V.10.2). Из фракийских же ворот очень кстати вырвался Клеарид, зажав афинян с фланга и повергнув их в еще больший хаос.

Воины с левого фланга бросились в Эйон, а те, кто был на правом, где командовал Клеон, храбро сопротивлялись. Что касается самого Клеона, который изначально не собирался удерживать позиции, Фукидид говорит нам, что он «тотчас же обратился в бегство» (V.10.9) и был убит копьем миркинского пельтаста. Хотя его обвиняли в трусости, источники не подтверждают резонность такого обвинения. Клеон не бежал с левым крылом; он остался в тылу, самой беззащитной части бегущей армии, и был убит копьем, брошенным издалека. Нет никаких свидетельств, что он был поражен в спину. Спартанцы о своих павших при Сфактерии говорили: «Тростник… ценился бы гораздо дороже, если бы умел отличать людей доблестных»[17] (IV.40.2). Во всяком случае, афинские современники Клеона полагали, что при Амфиполе он сражался храбро. Он, а также те, кто бился вместе с ним, были похоронены в Керамике, где покоились достойнейшие воины державы. В его доблести нам не следует сомневаться больше его соотечественников.

Несмотря на гибель Клеона, его воины держались мужественно и не отступали; они не были побеждены до тех пор, пока их не атаковали пельтасты и всадники. Афинская конница, судя по всему, осталась в Эйоне, ведь сражения не ждали. Около 600 афинян погибли. Спартанцев пало только семь, но одним из них был Брасид. Когда его вынесли с поля боя, он еще дышал и прожил достаточно, чтобы узнать, что выиграл свою последнюю битву.

ГИБЕЛЬ БРАСИДА И КЛЕОНА

Битва при Амфиполе устранила двух лидеров, которых Фукидид охарактеризовал как «главных противников мира» (V.16.1). Амфиполиты похоронили Брасида в черте города, на обращенном к агоре месте, возвели ему памятник и стали считать его основателем города и поклоняться ему как герою, устраивая в его честь ежегодные спортивные состязания и жертвоприношения. Он был глубоко предан делу разрушения Афинской державы и восстановления господства Спарты в греческом мире. Если бы он остался жив, война на севере была бы продолжена, и потому его гибель стала тяжелым ударом для тех, кто был настроен бороться за победу.

Как и Брасид, Клеон проводил агрессивную политику по той простой причине, что искренне считал такой курс наиболее удачным для своего города. Тон его публичных выступлений, безусловно, понижал уровень афинской политической жизни, а его жестокость в отношении мятежных союзников не заслуживает одобрения. И все же Клеон воплощал в себе широкий спектр мнений. Он всегда энергично и смело отстаивал свою политическую позицию, при этом излагал ее честно и прямо. Людям он льстил не больше, чем Перикл, и обращался к ним в той же суровой, вызывающей, неприкрашенной манере. Он ставил на карту собственную жизнь, участвуя в экспедициях, к которым призывал, и погиб в последней из них.

Вопреки всем чаяниям Фукидидовых «благоразумных людей», после гибели Клеона Афины не стали жить лучше. Взгляды Клеона сказались в действиях других лидеров, иным из которых не хватало его способностей, другим – патриотизма, третьим – честности, а четвертым – мужества. Однако Фукидид был прав, утверждая, что гибель Клеона, как и гибель Брасида, сделала возможным мир. Никто из тех, кто оставался у власти в Афинах, не обладал достаточным политическим весом, чтобы успешно противостоять миру, за который выступал Никий.

НАСТУПЛЕНИЕ МИРА

Победа при Амфиполе побудила спартанцев послать подкрепление во Фракию, но, когда до него дошла весть о гибели Брасида, оно повернуло назад. Командующий подкреплением Рамфий очень хорошо понимал настроения в Спарте: «…главной причиной их ухода из Фракии была известная им еще при выступлении из Лакедемона склонность лакедемонян к миру» (V.13.2). Последние события на северо-востоке существенно не изменили реалий войны. После захвата в плен спартанцев при Сфактерии их соотечественники не опустошали Аттику, чтобы не спровоцировать казнь невольников. Пелопоннесского флота больше не существовало, да и при нем поддерживать восстания в подчиненных Афинам городах никак не удавалось. Дерзкая стратегия Брасида требовала задействования гораздо большего числа людей, чем могла или хотела дать Спарта; подкрепления же не могли подойти, пока Афины властвовали на море, а Пердикка и его фессалийские союзники оставались враждебными на суше.

Спарте было чего опасаться в случае продолжения войны. Афиняне все еще могли возобновить нападения с Пилоса и Киферы. Илоты бежали все чаще, и спартанцы боялись, что они разожгут еще одно крупное илотское восстание. Новая угроза возникла в связи с близившимся окончанием тридцатилетнего соглашения Спарты с Аргосом. Аргивяне настаивали на возврате Кинурии, и такое условие продления договора было неприемлемым. Однако, вновь ввязавшись в конфликт, спартанцы рисковали бы вызвать к жизни смертоносную аргосско-афинскую коалицию, дополнительной подпиткой для которой могло бы стать отступничество спартанских союзников. Так, незадолго до этого Спарта рассорилась с Мантинеей и Элидой – демократическими полисами, которые страшились спартанского возмездия и, скорее всего, объединились бы с Аргосом.

Кроме того, у многих спартанских лидеров были личные причины для стремления к миру. Члены наиболее влиятельных семей Спарты мечтали вернуть домой своих родственников, находившихся в афинском плену. Фукидид рассказывает, что царь Плистоанакт «усердно стремился к мирному соглашению» (V.17.1), которое наверняка облегчило бы тяжесть его положения: его недруги, так и не простившие ему бесславного вторжения в Аттику в ходе Первой Пелопоннесской войны, обвиняли его в подкупе дельфийского оракула для восстановления своих полномочий; считая это восстановление незаконным, они видели в нем первопричину всякого поражения или несчастья, постигавшего спартанцев. Плистоанакт надеялся, что заключение мира сократит число поводов для таких нападок.

Строго говоря, афиняне казались менее заинтересованными в ведении мирных переговоров. Их территория не подвергалась разорению уже более трех лет, и они продолжали удерживать пленных, которые гарантировали эту неприкосновенность. Хотя запасы казны по-прежнему таяли, у афинян было достаточно ресурсов, чтобы не оставлять борьбу в 421 г. до н. э. и еще как минимум три года, но в большинстве своем они этого не хотели. Неудачи в Мегарах и Беотии, а также восстания во Фракии удручали их, а потери при Делии шокировали. Кроме того, они боялись новых волнений в державе, хотя эти опасения были скорее преувеличены, нежели обоснованы, ведь, пока Афины правили морями, опасность мятежа в Эгеиде или Малой Азии была невелика. Даже восстания в Халкидике не могли распространиться дальше. Однако для афинян эти страхи были реальны, и они помогали им двигаться к миру.

В Афинах ряд недавних поражений и утрата главных сторонников войны усилили позиции Никия и партии мира. Фукидид снова обращает внимание на личные мотивы Никия, поскольку, будучи самым успешным афинским стратегом своего времени, он хотел «остави[ть] потомкам память о себе как человеке, который за всю свою жизнь не принес несчастья родине» (V.16.5). Вдобавок Никий был осторожен по натуре и придерживался политики Перикла: сражаться решительно и сдержанно. После того как победа при Пилосе сделала возможным Периклов мир, он последовательно убеждал афинян принять этот замысел, потому как искренне считал этот курс наилучшим для них.

Разочарование ходом войны, финансовые проблемы и уход лидеров военной партии – все это помогает объяснить движение к миру, но мы все же можем задаться вопросом, почему после стольких жертв афиняне были готовы прекратить войну в тот самый момент, когда их перспективы были благоприятнее, чем когда-либо после Пилоса. Все, что им нужно было сделать, – это дождаться, когда Аргос разорвет свой договор со Спартой и объединится с Афинами в новой кампании. Коалиция Аргоса, Мантинеи, Элиды и, возможно, других городов отвлекла бы спартанцев на Пелопоннесе, в то время как афиняне могли бы одновременно выступить из Пилоса и Киферы и попытаться раздуть пламя илотского восстания. Подобное нашествие полностью сковало бы Пелопоннес, развязав Афинам руки для наступления на Мегары. Было весьма вероятно, что при таком ходе событий Пелопоннесский союз распадется, мощь Спарты будет сведена на нет, а Афины останутся наедине с изолированной Беотией. По меньшей мере Спарта была бы крайне ослаблена и вынуждена заключить более выгодный для Афин мир.

Но такие рациональные расчеты не учитывают глубокой усталости от войны, которую в 421 г. до н. э. испытывали и афиняне. Они понесли тяжелые потери в боях и от чумы, растратили накопленные за долгое время богатства, видели, как уничтожают их сельские дома, вырубают оливковые рощи и виноградники. Как с юмором показывает Аристофан в своей комедии «Ахарняне», написанной в начале 425 г. до н. э., наиболее расположены к миру были имущие люди и земледельцы. Его герой Дикеополь представляет собой типичного аттического земледельца, против своей воли оказавшегося в Афинах и стремящегося вернуться в свое хозяйство.

Пока шли мирные переговоры, люди «жаждали и впредь жить без кровопролитий и войн» и с удовольствием прислушивались к строке хоровой песни из «Эрехтея» Еврипида: «Пусть копья лежат паутиной, как тканью, обвиты», вспоминая поговорку о том, что «во время мира пробуждают спящих не трубы, а петухи» (Плутарх, Никий IX.20–21)[18]. Пьеса Аристофана «Мир», поставленная весной 421 г. до н. э., незадолго до окончательного утверждения мира, наполнена той же томительной, но бурной радостью от перспективы прекращения войны. Герой комедии Тригей поет гимн богине Мира:

Братья, вспомните, как прежде

Мы живали под покровом

Золотой богини Мира!

Вспомните о тех вареньях,

Об изюме, черносливе

И о соке виноградном,

О фиалках у колодца,

О серебряных маслинах

Ненаглядных,

И за это все богине

Вознесите похвалу! (571–581)[19]

Никий был превосходным лидером для партии мира, ведь его военные успехи и публичные проявления благочестия сделали его популярным в Афинах. Его знаменитые речи в защиту мира и особая доброта, которой он одаривал пленных, завоевали доверие и среди спартанцев, благодаря чему он должен был стать идеальным переговорщиком. Но афиняне продолжали противиться мирным переговорам – должно быть, потому, что прекрасно понимали, какие преимущества могут ожидать их вскоре. Поэтому спартанцы, чтобы принудить их к миру, отважились на отчаянную авантюру. В начале весны они «ускорили военные приготовления» и симулировали строительство постоянного форта в Аттике, полагая, что «этим окажут давление на афинян и они, быть может, скорее склонятся к уступкам» (V.17.1). Напуганные и злые, афиняне вполне могли сразу убить пленников и обнулить шансы мирного исхода, однако блеф спартанцев сработал. В конце концов афиняне согласились заключить мир на основе общего принципа status quo ante bellum с необходимыми отступлениями: Фивы оставляли за собой Платеи, а Афины – Нисею и бывшие коринфские города Соллий и Анакторий на западе.

НИКИЕВ МИР

Мир, заключенный на пятьдесят лет, предоставлял свободный доступ к общим святыням, закреплял независимость храма Аполлона в Дельфах и предусматривал разрешение споров мирными средствами. Территориальные положения договора возвращали афинянам пограничную крепость Панакт, которая была передана беотийцам в 422 г. до н. э. Кроме того, Спарта обещала вернуть Афинам Амфиполь, но при этом его граждане и граждане других городов могли свободно уйти и забрать с собой свое имущество. Спартанцы также оставили Торону, Скиону и другие города, которые афиняне отвоевали или все еще осаждали. Для жителей Скионы это означало смерть, так как афинское собрание уже решило их судьбу. Все прочие мятежные города Фракии были разделены на две категории. К первой относились Амфиполь и города, отвоеванные афинянами; они были возвращены под контроль Афин. В то же время Аргил, Стагира, Аканф, Скол, Олинф и Спартол были больной мозолью спартанцев, поощривших в них восстания во имя свободы Греции. Чтобы Спарта могла сохранить лицо, афиняне позволили этим городам выплачивать первоначальный, а не повышенный в 425 г. до н. э. объем союзнического налога. Они должны были оставаться нейтральными и не вступать ни в один из союзов, при этом афиняне могли мирным путем убеждать их вернуться обратно. При всей запутанности юридических норм это было равносильно предательству спартанцами их северных союзников.

Афиняне также пошли на существенные уступки, предоставив необычайную степень независимости халкидянам и согласившись вернуть спартанцам свои базы на периферии Пелопоннеса – Пилос, Киферу и Мефану. Еще Афины возвратили остров Аталанту и Птелей (вероятно, город на побережье Ахайи). Пункт об обмене пленными лишил афинян их главного сдерживающего фактора против Спарты, но он был необходимым условием мира. Заключительный тезис ясно показывал, что Афины и Спарта навязали мир и своим союзникам: «Если одна из сторон при этом допустит какие-либо упущения, то каждая сторона может без нарушения клятв открыто и честно обсудить этот случай, чтобы с согласия обеих сторон – афинян и лакедемонян – внести изменения в договор» (V.18.27–28).

Афиняне ратифицировали договор всего через несколько дней после десятой годовщины первого вторжения в Аттику – возможно, 12 марта 421 г. до н. э. Мир принес великую радость большинству афинян и спартанцев, а также грекам в целом. В Афинах «про Никия все твердили, что он муж, угодный богам, и что по их воле в награду за благочестие его именем нарекли величайшее и самое прекрасное из благ. И действительно, мир называли делом рук Никия» (Плутарх, Никий IX.22).

Это соглашение навсегда получило имя Никиевого мира, и Никий, как никто другой, был ответствен за его достижение. Может показаться, что Архидамова война вознаградила Афины той победой, к которой стремился Перикл, но это отнюдь не так. Цель Перикла заключалась в том, чтобы подвести под межгосударственный порядок, установленный в 445 г. до н. э., надежную основу, убедив спартанцев, что они не могут принуждать Афины к каким-либо действиям, что афиняне неуязвимы, что держава стала неизменной реальностью и что претензии должны разрешаться путем обсуждения, переговоров или обращения к третейскому суду, а не угрозами и силой.

Мир не привел к этому и не смог восстановить территориальный статус-кво. Амфиполь и Панакт, к примеру, удерживались людьми, враждебными Афинам и не подчинявшимися Спарте, поэтому о возврате этих городов афинянам не могло быть и речи. Платеи, сражавшиеся вместе с Афинами при Марафоне и с тех пор не прекращавшие быть их верным союзником, остались под контролем фиванцев. Потеря Амфиполя была восполнена приобретением Нисеи, но Перикл, несомненно, был бы потрясен соглашением, заключенным с мятежными городами Халкидики. Их будущий статус и даже размер взноса, который они должны были уплачивать, определяли не афиняне, а положения договора между Афинами и Спартой. Это нарушало принцип, с которым Перикл вступил в войну: законность, целостность и независимость Афинской державы.

Способ, которым был достигнут мир, удовлетворял еще меньше. Ничто не указывало на тот факт, что спартанцы смирились с неуязвимостью Афин или приняли Афинскую державу как данность. Главными факторами, принудившими Спарту к миру, были временные трудности: желание вернуть пленных и угроза союза аргивян с Афинами. Партия войны не была уничтожена или окончательно дискредитирована, и не было никакой гарантии, что спартанцы, поправив свои дела на Пелопоннесе, не станут стремиться к возмездию и господству. Мир давал им время на восстановление и оставлял возможность отомстить, а в неспособности выиграть войну убеждал мало. В свою очередь, афинянам пришлось заключить мир под воздействием военной угрозы. Как итог, Десятилетняя война не принесла желаемого результата ни одной из сторон: она не разрушила Афинскую державу, не даровала грекам свободу, не избавила Спарту от страха перед могуществом Афин и не гарантировала Афинам безопасность, ради которой Перикл рискнул начать войну. Человеческие и материальные потери, равно как и пережитые страдания, в конечном счете оказались напрасными.

Никиев мир, как и Тридцатилетний мир, завершивший Первую Пелопоннесскую войну, положил конец конфликту, из которого ни одна из сторон не смогла выйти победителем, но на этом их сходство заканчивается. Территориальные положения образца 445 г. до н. э. были реалистичными. Договор 421 г. до н. э. таковым не был, поскольку основывался на неправдоподобных обещаниях спартанцев вернуть Афинам Амфиполь и Панакт, но даже не упоминал Нисею, Соллий и Анакторий, что не могло не разозлить Мегары и Коринф и тем самым ставило под угрозу мир. Предыдущий договор был согласован с Афинами, подчиненными твердой воле Перикла, лидера, искренне преданного соблюдению его буквы и духа; спартанцы же могли быть вполне довольны его условиями.

К 421 г. до н. э. Афинам не хватало стабильного руководства; за последние годы их политика неоднократно менялась, а противники мира были побеждены в основном благодаря временному отсутствию среди них ярких ораторов. В Спарте же многие авторитетные граждане не одобряли мир. Новые эфоры могли привести к власти тех, кто выступал против соглашения, и даже те эфоры, что его заключили, не слишком усердствовали в выполнении всех его пунктов. В 445 г. до н. э. соратники Спарты приняли мир без возражений, а в 421 г. до н. э. Беотия, Коринф, Элида, Мегары и фракийские союзники отказались от сотрудничества. В 445 г. до н. э. аргивяне были связаны договором со Спартой, а в 421 г. до н. э. они не принадлежали ни к одному из союзов и жаждали восстановить свою прежнюю гегемонию на Пелопоннесе и использовать раскол в греческом мире в своих интересах. Все эти препятствия делали перспективы мира сомнительными с самого начала.

Не многие из утомленных войной афинян задумывались о подобных вещах, когда смеялись над «Миром» Аристофана на Великих Дионисиях 421 г. до н. э. Брасид и Клеон, ступка и пестик войны, как называл их Аристофан, были мертвы, а сам бог войны был вынужден покинуть сцену. Теперь Тригей и хор афинских земледельцев могли извлечь богиню мира Эйрену из ямы, в которой она была погребена на протяжении десяти лет.

ЧАСТЬ IV

ОБМАНЧИВЫЙ МИР

Никиев мир продлился всего восемь лет. Соглашение то и дело нарушалось, а его внутренний смысл был потерян задолго до 414 г. до н. э., когда оно было формально отвергнуто. На протяжении всего этого периода центральной фигурой в Афинах являлся Никий, крупнейший политический лидер Афин после смерти Перикла. Его сильные стороны, как и его слабости, будут иметь решающее влияние на ход событий. Сыграв ключевую роль в разработке мирного соглашения и в его претворении в жизнь, он же определял и то, как именно оно будет выполняться на практике.

ГЛАВА 16

МИР ТРЕЩИТ ПО ШВАМ

(421–420 ГГ. ДО Н.Э.)

НЕСПОКОЙНЫЙ МИР

Неудивительно, что в мирном соглашении практически сразу обнаружились серьезные недостатки. Афинянам сильно повезло при жеребьевке, определявшей того, кому предстоит сделать первый шаг в реализации условий договора: первыми всех удерживаемых пленников должны были вернуть спартанцы. Помимо этого, спартанцы приказали Клеариду передать афинянам Амфиполь и принудить ближайшие к нему города принять касающиеся их статьи договора. Фракийские союзники Спарты отказались выполнить это требование, а Клеарид заявил, что он не в состоянии их заставить, хотя на самом деле он и не собирался этого делать. Он поспешил вернуться в Спарту, чтобы оправдаться, а заодно выяснить, нельзя ли как-то изменить договор. Спартанцы так и поступили, внеся маленькое, но важное уточнение: на этот раз Клеариду было приказано «возвратить город [Амфиполь], в противном случае вывести из него всех находящихся там пелопоннесцев» (V.21.3).

Главной материальной целью афинян при заключении мира был возврат Амфиполя, а внесенная поправка, по сути, отказывала им в этом, оставляя город во владении неприятеля. Таким образом, при выполнении самого первого пункта своих обязательств спартанцы нарушили как букву, так и дух договора.

Более давние и более близкие к Спарте союзники также с самого начала срывали выполнение мирного договора, поскольку, несмотря на долгие и настойчивые уговоры Спарты, не желали соглашаться на его условия. Мегарцы были возмущены тем, что Нисея оставалась под властью Афин, ведь это мешало их торговле с востоком. Элейцы отвергали мир из-за своих частных разногласий со Спартой. Беотийцы, среди которых ведущую роль играли фиванцы, отказывались возвращать афинянам пограничное укрепление Панакт, которое они отбили еще в 422 г. до н. э., а также захваченных в ходе войны афинских пленных. С 431 г. до н. э. мощь и слава Фив чрезвычайно возросли. Опасаясь, что теперь Афины, не отвлекаемые Пелопоннесской войной, лишат их всех приобретений, фиванцы каждые десять дней заключали временное перемирие с афинянами, чтобы не сражаться с ними в одиночку. Чего они действительно хотели, так это вынудить спартанцев возобновить военные действия и полностью уничтожить могущество Афин.

Коринфянам мир нравился еще меньше. Их колония в Потидее недавно вновь оказалась в руках афинян, а ее жители были изгнаны из своих домов и рассеяны по разным землям. Кроме того, Афины успели захватить коринфские колонии на северо-западе – в Соллии и Анактории.

СОЮЗ АФИН И СПАРТЫ

Все эти проблемы, постепенно накапливаясь, грозили выходом Афин из мирного соглашения. Со своей стороны, афиняне вполне могли отказаться передавать Пилос и Киферу или возвращать захваченных на Сфактерии пленников. К тому же подобные нарушения условий договора могли придать смелости аргосцам и привести к возникновению союза между Аргосом и Афинами, к которому, вероятно, примкнули бы такие недовольные государства, как Элида и Мантинея. Для спартанцев это стало бы настоящим кошмаром, потому теперь им приходилось искать дипломатический выход из сложившегося опасного положения. В итоге они предложили Афинам заключить оборонительный союз сроком на пятьдесят лет. По его условиям каждая из сторон обязывалась выступить на защиту другой в случае нападения и считать напавших общим врагом. Кроме того, афиняне брали на себя обязательство оказывать спартанцам помощь в подавлении восстаний илотов. Заключительная статья допускала изменение условий союза по взаимному согласию сторон. Афиняне приняли договор и при его заключении в знак своих добрых намерений по отношению к новым союзникам освободили спартанских пленников, которых удерживали с 425 г. до н. э.

Почему же афиняне пошли на союз со Спартой и передали ей пленников, служивших им гарантией от спартанских вторжений, несмотря на то что спартанцы не выполнили своих обязательств по мирному соглашению? Пока пленники находились в Афинах, город также был защищен от агрессии союзников Спарты, которые никогда бы не решились напасть на афинян в одиночку, без поддержки спартанцев.

Никий и его сторонники в Афинах, рассматривая союз со Спартой как дополнительное средство поддержания шаткого мира, искренне полагали, что он хорош и сам по себе. Перспектива союзнических отношений со спартанцами пробуждала мечты о возвращении к счастливой и славной проспартанской политике Кимона, которой Афины следовали на протяжении нескольких десятилетий после Персидских войн. Для афинян это было неплохое время, когда среди греков царил мир, а Афины смогли расширить свои владения в Эгеиде и увеличить свое благосостояние. Но после 421 г. до н. э. стратегия Кимона перестала работать. Теперь в сознании обеих сторон преобладали воспоминания не о совместной борьбе против общего врага, а о долгих и кровопролитных междоусобных войнах. Это означало, что у них практически не осталось добрых чувств друг к другу, на которых только и мог основываться прочный мир. В таких условиях нельзя было полагаться на доверие – его нужно было заслужить. Если посмотреть на дело с этой точки зрения, союз еще больше подрывал мирные перспективы, так как позволял Спарте и дальше пренебрегать своими обязательствами по договору, тем самым способствуя скептическому отношению к миру со стороны афинян.

Однако Никий и его сподвижники оценивали ситуацию иначе. По их мнению, неудачный исход военных кампаний в Мегарах и Беотии и поражения при Делии и Амфиполе лишь продемонстрировали опасность продолжения конфликта. Афинянам следовало поступить благородно и сделать первый шаг к созданию атмосферы взаимного доверия.

Если бы афиняне отказались от союза со Спартой, какое иное решение они могли бы принять? На самом деле у них имелся один весьма неплохой вариант. Афиняне могли поспособствовать созданию новой коалиции во главе с Аргосом, в которую бы вошли и другие демократические государства Пелопоннеса – Элида и Мантинея. После этого Афины могли сами войти в этот новый союз, послать войско на Пелопоннес и навязать противнику битву, имея неизмеримо бóльшие шансы на успех. Афиняне также могли увеличить эти шансы, отвлекая спартанцев набегами илотов со своей базы в Пилосе и нападая с моря на прибрежные города. Победа в такой битве наверняка покончила бы с Пелопоннесским союзом и со спартанской военной мощью. Но пока в настроениях афинян преобладала усталость от войны, а в их политике главенствовала такая личность, как Никий, подобный курс был маловероятен.

Если агрессивная политика в 421 г. до н. э. была невозможной, оставался еще один выбор. Афиняне могли отказаться от союза со Спартой, не нарушая при этом условий Никиева мира, и позволить событиям идти своим чередом. Не рискуя жизнями сограждан и не тратя собственные ресурсы, афиняне могли бы и дальше оказывать давление на Спарту, а наличие у них спартанских пленников и новая угроза Спарте со стороны Аргоса служили бы Афинам гарантией от вражеского нападения. При сохранении дистанции между Афинами и Спартой аргосцы могли подпитывать себя надеждой на заключение в скором будущем союза с афинянами. Илоты могли и дальше находить себе убежище в Пилосе, и, возможно, их удалось бы поднять на новое восстание в Мессении и Лаконии. Афины только выиграли бы, если бы в Пелопоннесском союзе после выхода из него отдельных государств начались неурядицы, а отказ афинян от союза со спартанцами еще больше усилил бы всеобщее смятение и угрожал бы самой Спарте. Возможность проводить столь умеренную, безопасную и при этом такую многообещающую политику у афинян была, но они вместо этого предпочли заключить союз.

АРГОССКИЙ СОЮЗ

Новый договор между Афинами и Спартой неминуемо вызвал противодействие со стороны несогласных государств. Коринфяне тайно встретились с лидерами аргосцев и предупредили их, что союз, несомненно, заключен «ради порабощения [Пелопоннеса]» (V.27.2). Они призвали Аргос встать во главе новой коалиции для защиты свободы пелопоннесцев. Похоже, предполагалось сформировать отдельную лигу государств, которая могла бы обособиться от двух уже существующих силовых блоков и противостоять их объединенной мощи.

Успех замысла коринфян в значительной степени зависел от борьбы партий внутри Спарты. Теми, кто поддерживал мирный договор и последующий союз с Афинами, двигало беспокойство по поводу Аргоса, и, пока эти опасения существовали, Спарта вряд ли была готова вновь начать войну. Если бы коринфяне не выступили со своим обращением, коалиции удалось бы запугать аргосцев и вернуть их в привычное инертное состояние, тем самым устранив источник потенциальной угрозы для Спарты. Впрочем, как показывала практика, именно такая угроза послужила для Спарты главным стимулом для начала крупномасштабной войны. В 431 г. до н. э., пользуясь обеспокоенностью Спарты относительно афинян, коринфяне сумели втянуть ее в войну, и они собирались повторить то же самое десять лет спустя, опираясь на опасения спартанцев по поводу Аргоса. Правда, теперь задача выглядела куда более замысловатой. В прошлом Коринф применял в качестве эффективного оружия угрозу своего выхода из Пелопоннесского союза и вступления в союз с Аргосом, но на этот раз для достижения успеха нужно было убедить Спарту в том, что союз с Аргосом – вопрос ближайшего времени.

Действуя согласно плану, аргосцы избрали двенадцать человек и наделили их полномочиями принимать в союз любое государство, за исключением Афин и Спарты, которые могли присоединиться к нему только с согласия народного собрания Аргоса. У аргосцев были веские причины – как старые, так и появившиеся недавно, – чтобы попытаться сформировать новую систему альянсов. Вражда между Аргосом и Спартой уходила вглубь веков, и аргосцы никогда не оставляли надежд вернуть себе Кинурию. Поскольку они не собирались продлевать мирный договор со Спартой без возвращения этой территории, война в любом случае была практически неизбежной. Чтобы подготовиться к ней, аргосцы за государственный счет начали обучение тысячи воинов, «избранных из наиболее молодых, энергичных и богатых»[20] (Диодор XII.75.7), в качестве элитного подразделения, способного сражаться против спартанской фаланги. Принимая подобные меры и вынашивая честолюбивые замыслы по завоеванию господства на Пелопоннесе, аргосцы по собственной воле двинулись по пути, указанному коринфянами.

Мантинейцы стали первыми, кто присоединился к Аргосу, ведь у них было достаточно причин опасаться нападения Спарты: ранее они уже расширяли свою территорию за счет соседей, воевали с тегейцами и возводили укрепление на границе Лаконии. Аргос выглядел надежным защитником, поэтому они охотно заключили с ним союз, тем более что Мантинея, как и Аргос, имела демократическое государственное устройство. Известие об уходе Мантинеи произвело большой переполох среди союзников Спарты на Пелопоннесе. Им казалось, что мантинейцы «лучше знали» (V.29.2) что-то, что было неизвестно спартанцам, и потому они сами торопились вступить в новую коалицию, возглавляемую Аргосом.

Узнав о создании этой коалиции, спартанцы заявили коринфянам, что виной всему их подстрекательства, и напомнили им, что союз с аргосцами станет нарушением клятв, связывающих Коринф и Спарту, а также данного коринфянами согласия считать обязательными для себя решения большинства соратников по Пелопоннесскому союзу. По мнению спартанцев, коринфяне уже нарушили эти обязательства, отказавшись принять условия Никиева мира. Представители Коринфа ответили на эти обвинения на встрече, где присутствовали делегаты других недовольных договором городов. Скрыв свои подлинные мотивы – возвращение Соллия и Анактория, – вместо этого они «выставляли как предлог то, что они не намерены предавать эллинов Фракийского побережья» (V.30.2). Их доводы можно пересказать следующим образом: «Мы дали клятвы потидейцам и другим нашим халкидским друзьям во Фракии. Они все еще находятся под игом афинян, и, если мы дадим свое согласие на Никиев мир, мы станем нарушителями собственных клятв перед богами и героями. К тому же данная нами клятва следовать решению большинства содержит оговорку "если нет препятствий со стороны богов и героев". Несомненно, предательство по отношению к жителям Халкидики было бы именно таким препятствием. Не мы, а вы совершаете клятвопреступление, покинув своих прежних союзников и договариваясь о мире и союзе с поработителями Эллады».

Этот остроумный и подкупающий ответ изображал новый альянс как единого борца против афинской тирании, как средство сохранения доверия между верными союзниками, которых предали эгоистичные спартанцы. Разумеется, спартанцев это не убедило.

После состоявшейся встречи аргосские послы призвали коринфян тотчас же вступить в союз, но коринфяне опять отложили решение, попросив аргосцев явиться на следующее заседание их народного собрания. Самой вероятной причиной задержки было то, что коринфские консерваторы выжидали, пока к коалиции присоединится больше олигархических государств.

Следующей в очереди на вступление в коалицию была Элида, где официально правили демократы, при этом ее общественное устройство и обычаи были олигархическими. Вначале элейцы заключили союз с коринфянами и лишь затем прибыли в Аргос на подписание договора, «как было положено раньше» (V.31.1) между ними и коринфянами. Их вступление в новую лигу способствовало началу процесса ее расширения. Лишь после этого к союзу с Аргосом присоединился Коринф, приведя туда же верных и крайне антиафински настроенных халкидян.

Мегарцы и беотийцы, однако, продолжали отвергать все инициативы аргосцев, питая неприязнь к демократическому устройству Аргоса. Тогда коринфяне обратились к Тегее – выгодно расположенной и внутренне устойчивой олигархии, чье отпадение от Спарты, как надеялись в Коринфе, повлечет за собой переход на их сторону всего Пелопоннесского союза. Но тегейцы ответили отказом, что стало чувствительным ударом по планам коринфян. «Коринфяне, действовавшие до сих пор энергично, поубавили свое рвение и испугались, что из прочих эллинов никто не примкнет к ним» (V.32.4).

Коринфские деятели предприняли последнюю попытку реализовать первоначальный замысел, обратившись к беотийцам с предложением последовать их примеру и присоединиться к Аргосскому союзу, чтобы впредь «во всем действовать сообща» (V.32.5). Они также попросили, чтобы беотийцы добились для них такого же десятидневного перемирия с Афинами, какое имелось у самой Беотии, а также чтобы беотийцы пообещали им, что в случае отказа афинян Беотия разорвет свое собственное перемирие с ними и не станет заключать нового без участия коринфян.

Уловка коринфян была очевидна, ведь афиняне почти наверняка ответили бы отказом, что оставляло беотийцев без какой-либо страховки от нападения Афин, привязывало их к Коринфу и втягивало в аргосскую коалицию. Поэтому ответ беотийцев был дружелюбным, но осторожным. Отложив решение по Аргосскому союзу, они тем не менее согласились отправиться в Афины и просить перемирия для Коринфа. Афиняне, разумеется, отказались, ответив, что если коринфяне – союзники спартанцев, то в отношении них уже действует перемирие. Беотийцы продлили собственное перемирие с Афинами, раздосадовав этим коринфян, которые заявили, что беотийцы нарушили данное ими обещание. Но эта реакция ни к чему не привела.

Пока продвигались эти сложные дипломатические переговоры, афиняне завершили осаду Скионы, перебив и обратив в рабство всех уцелевших жителей города в соответствии с постановлением, предложенным в 423 г. до н. э. Клеоном. Вероятно, чтобы напомнить себе и другим о том, что первыми к подобным мерам начали прибегать спартанцы, афиняне поселили в Скионе оставшихся в живых платейцев. Однако даже этот акт устрашения не привел к восстановлению порядка в Халкидике и подвластной афинянам части Фракии. Амфиполь по-прежнему находился в руках неприятеля, а летом того же года дияне захватили халкидский город Фисс, расположенный на Афонском мысе и числившийся среди союзников Афин. Тем не менее афиняне не предприняли никаких действий. Для возвращения Амфиполя потребовалось бы провести осаду не менее тяжелую, чем осада Потидеи. Кажется, никто из афинян не призывал к нападению на мятежную колонию, но многие испытывали глубокое разочарование и растущее раздражение оттого, что спартанцы так и не передали Амфиполь Афинам.

ПРОБЛЕМЫ СПАРТЫ

Пока коринфяне трудились над созданием Аргосского союза, спартанцы перешли в наступление против своих врагов на Пелопоннесе. Царь Плистоанакт повел спартанское войско в Паррасию – область к западу от Мантинеи, которую мантинейцы подчинили себе ранее в ходе войны (см. карту 1). Аргосские союзники отрядили воинов для защиты самой Мантинеи, а ее граждане тщетно пытались оборонять оказавшуюся под угрозой территорию. Восстановив независимость Паррасии и уничтожив возведенное мантинейцами укрепление, спартанцы отступили. Затем они выслали гарнизон, чтобы взять под контроль Лепрей, находившийся между Элидой и Мессенией и служивший причиной раздоров с элейцами.

Эти действия обеспечили определенный уровень безопасности на границах Спарты и в землях илотов, но спартанцы сталкивались и с внутренними неприятностями. Клеарид вывел из-под Амфиполя войско Брасида, в состав которого входили семьсот илотов, заслуживших себе свободу и право поселиться там, где пожелают. Эти семьсот илотов, свободно перемещавшихся по Лаконии, не могли не беспокоить спартанцев, так же как их беспокоило появление нового сословия – неодамодов. Носители этого статуса, первые упоминания о которых относятся к данному периоду спартанской истории, были получившими свободу илотами, жившими без видимых ограничений. Вероятно, их освобождение также было наградой за исправную военную службу. Кроме того, спартанцам приходилось считаться с неуклонным сокращением населения, из которого они комплектовали свое войско. По целому ряду причин число «равных», пополнявших ряды спартанских гоплитов, падало на всем протяжении V и IV вв. до н. э., сильно уменьшившись по сравнению с 5000 при Платеях в 479 г. до н. э. Однако необходимость разместить в Лепрее гарнизон помогла спартанцам решить оба вопроса сразу. Заселять территорию вдоль границы с Элидой они послали как ветеранов Брасида, так и неодамодов.

Еще одной проблемой, с которой столкнулись спартанцы, было возвращение воинов, взятых в плен на Сфактерии и проведших годы в качестве узников в Афинах. Поначалу бывшие заложники просто возвращались на свои прежние, нередко высокие и влиятельные позиции в спартанском обществе; некоторые из них даже заняли государственные посты. Однако со временем спартанцы начали опасаться, что вчерашние пленники могут стать источником осложнений из-за бесчестия, которое они навлекли на себя, согласившись сдаться в плен. Как итог, представителей этой потенциально опасной группы лишили некоторых гражданских прав, хотя и позволили им остаться в Спарте. Необходимость противостоять подобным внутренним угрозам отчасти объясняет, почему спартанцы в большинстве своем не прекращали быть сторонниками осторожной и миролюбивой внешней политики. Недавнее улучшение ситуации с безопасностью на элейской и мантинейской границах, снижение угрозы со стороны Аргосской коалиции и отсутствие агрессии в поведении афинян – все это служило на пользу партии мира.

Афиняне, однако, по-прежнему испытывали чувство обиды из-за того, что Спарта не выполнила часть своих обязательств по договору. Хотя спартанцы постоянно обещали Афинам свое содействие в том, чтобы силой заставить Коринф, Беотию и Мегары принять условия мира, они забывали об этом всякий раз, когда доходило до дела. Поведение Спарты в случае с Амфиполем раздражало еще больше. Вместо того чтобы использовать свое войско для принуждения Амфиполя к возвращению под власть Афин, спартанцы отвели его домой, тем самым явно нарушив условия соглашения. Афиняне все больше убеждались в том, что спартанцы сознательно обманывают их. Подозревая, «что лакедемоняне нисколько не помышляют о соблюдении справедливости», афиняне отказались вернуть им Пилос; они «раскаивались даже в том, что выдали обратно пленных с острова, и решили удерживать за собою все прочие занятые ими до тех пор пункты, пока и лакедемоняне не выполнят условий мира» (V.35.4).

Со своей стороны, спартанцы не переставая просили афинян передать им Пилос или, по крайней мере, удалить оттуда мессенцев и поселившихся там беглых илотов. Они заявляли, что сделали все возможное для возвращения Амфиполя, и уверяли афинян, что выполнят и прочие обязательства. Одним словом, спартанцы не предлагали ничего, кроме новых обещаний вместо старых, оставшихся нереализованными, но сторонники мира в Афинах были еще достаточно сильны и сумели убедить сограждан пойти на дальнейшие уступки. В результате афиняне вывезли мессенцев и илотов из Пилоса и поселили их на острове Кефалления.

Как раз в то время, когда афиняне предприняли очередную попытку умиротворения, приверженность Спарты делу мира вновь оказалась под вопросом. В начале осени 421 г. до н. э. в должность вступили новые эфоры. Среди них были и те, «которые всего больше желали разорвать договор» (V.36.1), – Ксенар и Клеобул. Они придерживались курса на возобновление военных действий против Афин, и возможность для этого вскоре представилась. По инициативе все еще главенствовавшей партии мира в Спарте как раз собралось совещание, на котором присутствовали послы Афин, верные союзники спартанцев, а также беотийцы и коринфяне. Целью встречи было в очередной раз попробовать договориться о всеобщем принятии условий мира. Мероприятие закончилось полным провалом, и это, вероятно, вдохновило Ксенара и Клеобула на попытку реализовать свой непростой замысел.

Пока коринфяне пытались посеять среди спартанцев панику и вынудить их нарушить мир, используя в качестве пугала Аргосский союз, воинствующие эфоры решили зайти с противоположной стороны. Они полагали, что спартанцы заключили мир и союз с Афинами главным образом из-за угрозы со стороны Аргоса и желания вернуть сфактерийских пленников и Пилос. Как только эти вопросы разрешатся, Спарта, по мнению этих эфоров, будет готова возобновить войну. Оставалось лишь добиться возвращения Пилоса и покончить с Аргосским союзом. Действуя тайно, эфоры посоветовали послам Коринфа и Беотии, чтобы оба этих государства действовали в согласии друг с другом. Беотийцам, по их словам, следовало заключить союз с Аргосом, а затем попытаться подтолкнуть Аргос к альянсу со Спартой. Союзный договор с аргосцами, подчеркивали они, облегчит ведение войны за пределами Пелопоннеса. Кроме того, они попросили беотийцев передать Панакт спартанцам, чтобы те смогли обменять его на Пилос «и тем легче приготовиться для войны с афинянами» (V.36.2).

ЗАГАДОЧНАЯ ПОЛИТИКА КОРИНФЯН

По дороге из Спарты домой коринфских и беотийских послов встретили двое высокопоставленных членов правительства Аргоса, которые предложили беотийцам присоединиться к Аргосскому союзу. На этот раз аргосцы сознательно сформулировали свое предложение крайне неопределенным образом: по их словам, «если бы только это удалось, то, по их мнению, легче было бы в согласии с союзниками воевать или заключать мир по желанию с лакедемонянами или со всяким другим городом» (V.37.2). Аргосцы по-прежнему надеялись добиться гегемонии на Пелопоннесе за счет Спарты, но их двусмысленное предложение допускало и иное толкование, при этом не налагая на Аргос никаких обязательств. Беотийцы с большим удовольствием выслушали эти слова, ведь они полностью совпадали с тем, что уже «поручили им и друзья их из Лакедемона» (V.37.3). На родине беотархи восприняли это известие с неменьшим удовлетворением. Но предложения спартанцев и аргосцев совпадали лишь внешне, ведь конечные цели тех и других были прямо противоположны. Тем не менее беотархи согласились направить послов в Аргос для заключения союза, как только этот шаг будет одобрен объединенным советом Беотии.

Скорее всего, именно коринфяне стояли за дальнейшими событиями: «Беотархи и послы коринфян, мегарцев и из фракийской Халкидики решили сначала клятвенно обязаться защищать друг друга и не начинать ни с кем войны и не заключать союза без общего согласия» (V.38.1). Халкидяне во Фракии были зависимы от Коринфа точно так же, как мегарцы от Беотии. Самим беотийцам такое соглашение было не нужно, ведь они готовились вступить в союз с аргосцами, а поскольку Коринф уже был союзником Аргоса, общее соглашение не давало Беотии никаких дополнительных выгод. В конце концов, этот план совместных действий был всего лишь расширенной версией более раннего плана, предложенного коринфянами, но так и не принятого.

Коринфяне знали, что беотийцы им не доверяют, ведь ранее они уже отклонили предложение коринфян. Кроме того, беотийцы считали Коринф отступником от союза со Спартой и опасались, что любое соглашение, заключенное ими с Коринфом, непременно оскорбит спартанцев. Беотархи доложили объединенному совету, который был наделен высшей властью в Беотии, о своем намерении заключить общее соглашение с участием Мегар, Коринфа и фракийских халкидян. Они не стали раскрывать секретные планы, стоявшие за этим предложением, так как Ксенар и Клеобул могли серьезно пострадать, если бы слухи об их тайных переговорах дошли до Спарты. Беотархи положились на собственный авторитет, которого должно было хватить для того, чтобы предложение было принято, но времена были смутные, и совет отказал им из страха, «как бы клятвенным союзом с коринфянами, отложившимися от лакедемонян, не пришлось действовать наперекор последним» (V.38.3). Этот отказ – совершенно неожиданный для беотархов, но, возможно, не столь уж неожиданный для коринфян – поставил в дискуссии точку. Коринфяне и халкидяне вернулись домой, а беотархи не решились поднять вопрос о союзе с Аргосом. Посольство в Аргос для обсуждения договора так и не состоялось, и «во всем проявлялись какая-то беспечность и промедление» (V.38.4).

БЕОТИЙЦЫ

Тем временем приверженцы мира в Спарте также жаждали возвращения Пилоса. Они полагали, что стоит только убедить беотийцев отдать Панакт и удерживаемых ими афинских пленников, и афиняне вернут Пилос Спарте. И поскольку они оставались при этом своем мнении даже после всех переговоров с афинянами, повод для таких действий должны были дать сами участники переговоров с афинской стороны – вероятно, Никий и его ближайшие сподвижники. С одобрения обеих партий спартанцы направили официальное посольство в Беотию, чтобы просить об уступках в пользу Афин. Ответ беотийцев показывает, что у их партии войны появился новый план: они заявили, что не станут возвращать Панакт, если спартанцы не заключат с ними отдельный союз, сравнимый с тем, о котором Спарта договорилась с афинянами. Спартанцы понимали, что это стало бы нарушением их договора с афинянами, в котором отдельно оговаривалось, что ни одна сторона не может заключать мир или объявлять войну без согласия другой. Но разрыв с Афинами был именно тем, чего добивалась партия войны, поэтому ее сторонники поддержали идею о заключении союза с Беотией. При этом, не имея большинства, партия войны нуждалась в дополнительной поддержке, которую можно было найти среди приверженцев мира. Однако, как бы сильно спартанцы ни желали возвращения Пилоса, почему хоть кто-то из них верил, что афиняне согласятся его вернуть, особенно после того, как спартанцы вероломно вступили в союз с Беотией? Единственное правдоподобное объяснение состоит в том, что спартанцы возлагали надежды на, как им казалось, безграничную уступчивость афинской партии мира и на то, что она по-прежнему определяет политику Афин. Таким образом, в начале марта 420 г. до н. э. спартанцы заключили договор с Беотией, предоставив ей гарантии на случай нападения афинян.

Беотийцы, приветствуя соглашение как удар по союзу Афин и Спарты, в то же самое время готовились обмануть своих спартанских союзников. Они тотчас же приступили к сносу укрепления в Панакте, лишая Афины важной пограничной крепости. Хотя спартанцы ничего не знали об этой затее, к ней наверняка приложили руку коринфяне, так как это полностью соответствовало их убеждению: заставить Спарту сражаться можно только угрозой войны и страхом перед ней, а не спокойствием и безопасностью.

Между тем аргосцы ожидали беотийских послов, чтобы договориться об обещанном союзе, но никто из них не явился. Вместо этого до Аргоса дошли вести о том, что беотийцы разрушают Панакт, и о том, что Спарта уже заключила союзный договор с Беотией. Аргосцы решили, что их предали, что за всем этим стоит Спарта и что именно она убедила афинян смириться с разрушением Панакта, вынудив Беотию присоединиться к их двухстороннему союзу. Аргосцев охватила паника; теперь они не могли договориться ни с Беотией, ни с Афинами и боялись, что их собственная коалиция вот-вот рассыплется, а ее участники перейдут на сторону Спарты. Больше всего их беспокоило то, что вскоре им предстояло иметь дело с коалицией Пелопоннеса, во главе которой должны были встать Спарта, Беотия и Афины. Поэтому аргосцы, объятые ужасом, «со всею поспешностью» направили в Спарту послов с задачей «заключить договор с лакедемонянами на каких бы то ни было условиях», дабы «самим оставаться в покое» (V.40.3).

Переговоры аргосцев о союзе со Спартой отражали энтузиазм обеих сторон. Аргос хотел, чтобы спор о Кинурии был передан в третейский суд; спартанцы же, со своей стороны, желали возобновить договор на прежних условиях, по которым спорная территория оставалась за ними. В сложившейся ситуации аргосцы предложили заключить мир на пятьдесят лет при условии, что каждая из сторон сможет в любое время вызвать другую на битву ограниченного масштаба, которая и решит вопрос о принадлежности Кинурии. Сперва спартанцы сочли это предложение абсурдным, но после тщательного рассмотрения они приняли его и подписали договор, так как «они желали во что бы то ни стало приобрести дружбу Аргоса» (V.41.3). К концу июня аргосские послы должны были вернуться в Спарту с официальным подтверждением договора, но из-за их задержки события пошли по совершенно иному пути.

ГЛАВА 17

СОЮЗ АФИН И АРГОСА

(420–418 ГГ. ДО Н.Э.)

АФИНЯНЕ ПОРЫВАЮТ СО СПАРТОЙ

В рамках соглашения с Беотией в эту область прибыли спартанские послы, чтобы забрать Панакт и содержавшихся у беотийцев афинских пленников. И форт, и людей предстояло вернуть афинянам. Послы обнаружили, что укрепление разрушено, но им удалось заполучить пленников, после чего они отправились в Афины в надежде вернуть Спарте Пилос. Они утверждали, что Панакт, хоть и срытый, может считаться формально возвращенным Афинам, поскольку никакой враг теперь не смог бы в нем закрепиться. Однако афиняне желали, чтобы укрепление было возвращено им в целости, и, кроме того, они были возмущены союзным договором Спарты с Беотией, который не только нарушал обязательство не заключать новых союзов без ведома другой стороны, но и обнаруживал всю лживость спартанских обещаний держать в узде своих строптивых союзников. Поэтому афиняне «дали послам суровый ответ и с тем отпустили их» (V.42).

Действия Спарты способствовали возрождению афинской партии войны, которая фактически впала в спячку после смерти Клеона. На его место претендовал Гипербол, сын Антифана. Древние авторы называют его демагогом[21], а Аристофан в своей комедии «Мир», поставленной в 421 г. до н. э., говорит о нем как о человеке, который управляет народным собранием. Он был триерархом (капитаном корабля и состоятельным человеком), активным членом собрания, вносившим законопроекты и предлагавшим поправки; возможно, он также являлся членом Совета и стратегом. Некоторые из античных авторов описывают Гипербола как нелепого и презренного негодяя, отвратительного даже в сравнении с прочими демагогами. Аристофан, возможно, преувеличивает, приписывая ему имперские замыслы, которые простирались вплоть до Карфагена, но вряд ли стоит сомневаться, что в 421 г. до н. э. Гипербол выступал против мира и последующего союза со Спартой. Он был хорошо подготовленным и умелым оратором, но не имел ни военной славы Клеона, ни личной харизмы и обаяния богатого и благочестивого Никия. Из Гипербола вполне мог выйти лидер партии войны, если бы на его пути не возник сильный и неожиданный соперник.

Алкивиаду, сыну Клиния, было от тридцати до тридцати трех, когда весной 420 г. до н. э. его избрали стратегом (минимальный возраст для занятия этой должности составлял тридцать лет). Он был достаточно состоятелен, чтобы участвовать в гонках на колесницах на Олимпийских играх, и обладал настолько необычайной красотой, что его «ловили в свои сети многие женщины из высшего общества»[22] (Ксенофонт, Воспоминания о Сократе I.2.24), равно как и многие именитые мужчины. Кроме того, он был талантливым оратором, учившимся этому искусству у лучших преподавателей своего времени. Его интеллектуальные способности вызывали всеобщее восхищение, а его близость с Сократом еще больше способствовала укреплению его репутации мыслителя, а также отточила его полемические навыки. Кажется, даже недостатки Алкивиада скорее помогали ему, чем вредили. У него имелся дефект речи, но люди находили это очаровательным. Он был своеволен, избалован, непредсказуем и возмутителен, но его выходки приносили ему по меньшей мере столько же восхищения, сколько зависти и осуждения. Своим не укладывающимся ни в какие рамки поведением он заслужил внимание и дурную славу, что значительно облегчило ему раннее вхождение в общественную жизнь.

На политическую и военную карьеру Алкивиада больше всего повлияла его семья. Слава предков позволила ему чрезвычайно быстро добиться высокого положения в Афинах. Имя Алкивиад имеет спартанское происхождение, а его корни уходят как минимум в VI в. до н. э., когда в результате налаживания соответствующих связей члены этой семьи стали представителями (проксенами) Спарты в Афинах. Правда, к моменту начала Пелопоннесской войны эта роль уже перешла в другие руки. По линии отца Алкивиад принадлежал к знатному роду Саламиниев. Его прапрадед был сподвижником Клисфена, освободителя Афин и создателя демократии. Его прадед в ходе Греко-персидских войн сражался в качестве триерарха на принадлежавшем ему корабле с экипажем, набранным за его собственный счет. Его дед был достаточно крупной политической фигурой, чтобы подвергнуться остракизму, а его отец, будучи соратником Перикла, погиб с оружием в руках в битве при Коронее в 447 г. до н. э.

Мать Алкивиада происходила из рода Алкмеонидов, одного из самых знатных семейств, к которому также принадлежала мать Перикла, так что Перикл стал опекуном маленького Алкивиада и его брата, Клиния-младшего, после того как их отец умер. Примерно с пятилетнего возраста Алкивиад и его дикий и необузданный младший брат воспитывались в доме ведущего государственного деятеля Афин. Детство Алкивиада выпало на тот период, когда авторитет Перикла как самого влиятельного человека в Афинах был практически непререкаем. Будучи одаренным ребенком, Алкивиад уже имел обостренное честолюбие, а его ожидания от будущего, подпитываемые традицией отцовского дома, порождали еще большие амбиции при взгляде на могущество и славу опекуна.

Но одних успехов на общественном поприще для сына Клиния и воспитанника Перикла было недостаточно, и вокруг всегда хватало льстецов, которые потворствовали его смелому воображению. Как писал Плутарх, «еще более разжигали соблазнители его честолюбие и тщеславие, раньше срока старались пробудить вкус к великим начинаниям и без умолку твердили, что стоит ему взяться за государственные дела, как он разом не только затмит всех прочих военачальников и народных любимцев, но и самого Перикла превзойдет могуществом и славою среди греков»[23] (Алкивиад 6.4). И хотя в условиях демократии V в. до н. э., все еще сохранявшей почтительное отношение к аристократам, происхождение из благородной семьи давало Алкивиаду неоспоримое преимущество над соперниками, к 420 г. до н. э. он уже мог гордиться собственными военными достижениями, заслужив награду за храбрость от Формиона и с отличием проявив себя в битвах при Потидее и Делии, сражаясь в рядах конницы.

После капитуляции спартанцев на Сфактерии Алкивиад попытался оживить старые связи своей семьи со Спартой, проявляя заботу о спартанских пленниках. Когда Десятилетняя война закончилась, он надеялся стать участником переговоров со спартанцами и заслужить признание как миротворец, но спартанцы предпочли иметь дело с более опытным, надежным и влиятельным Никием. Чувствуя себя незаслуженно обойденным и оскорбленным, Алкивиад резко переменил позицию и выступил против союза со Спартой, указывая на неискренность спартанцев. Они заключили союз с Афинами, настаивал Алкивиад, лишь для того, чтобы развязать себе руки в борьбе против Аргоса. Как только с Аргосом будет покончено, Спарта вновь нападет на оставшихся в одиночестве афинян. Алкивиад совершенно искренне предпочитал союз с Аргосом союзу со Спартой; его оценка мотивов спартанцев явно совпадала с тем, что обо всем этом думали Ксенар, Клеобул и их единомышленники.

Разрушение Панакта и заключение союза между Спартой и Беотией серьезно ослабили позиции Никия, и Алкивиад незамедлительно «воспользовался гневом афинян и постарался ожесточить их еще сильнее. Он тревожил Никия не лишенными правдоподобия обвинениями в том, что… он не пожелал взять в плен врагов, запертых на Сфактерии, а когда они все же были захвачены другими, отпустил их восвояси, чтобы угодить лакедемонянам; в том, далее, что, будучи их другом, он тем не менее не отговорил их от союза с беотийцами и коринфянами, а с другой стороны, если какой-нибудь из греческих городов, не испросив загодя согласия спартанцев, сам выражал желание сделаться другом и союзником афинян, всячески этому препятствовал» (Плутарх, Алкивиад 14.4–5). В то же самое время Алкивиад тайно призвал лидеров аргосских демократов прибыть вместе с послами Элиды и Мантинеи в Афины и заключить с афинянами союз, «указывая, что теперь удобный для этого момент и что сам он будет всячески содействовать тому» (V.43.3).

Приглашение Алкивиада поступило как раз вовремя, чтобы помешать заключению союза Аргоса со Спартой, к которому аргосцы стремились исключительно потому, что, как они ошибочно полагали, Афины и Спарта действуют заодно друг с другом. Теперь же, когда выяснилось истинное положение вещей, аргосцы оставили все мысли о том, чтобы связать себя со Спартой, и радостно приветствовали будущий союз с Афинами: «Они принимали в соображение, что Афины с давних времен были в дружбе с ними и, подобно им, имеют демократический строй, что, кроме того, в случае войны, имея значительные морские силы, могут воевать вместе с ними» (V.44.1). Узнав о резкой смене курса, произведенной Аргосом, спартанцы попытались исправить ситуацию. Они направили в Афины посольство, состоявшее из трех весьма уважаемых афинянами людей – Леонта, Филохарида и Эндия, последний из которых принадлежал к семье, связанной родственными узами с семьей Алкивиада. Задачей послов было воспрепятствовать присоединению Афин к союзу с Аргосом, ходатайствовать о возвращении Пилоса и заверить афинян в том, что союз Спарты с Беотией не несет для них никакой угрозы.

Спартанские посланники выступили перед афинским Советом и объявили, что обладают полномочиями для разрешения всех спорных вопросов. Алкивиад опасался, что, если они сделают такое же заявление перед народным собранием, афиняне откажутся от союза с Аргосом, и потому уговорил послов ничего не сообщать о полномочиях, с которыми они прибыли. Взамен он пообещал им употребить все свое влияние, чтобы добиться возвращения Пилоса, а также уладить все прочие разногласия. Однако в ходе самого собрания, когда на вопрос Алкивиада о полномочиях послы ответили, что ими не располагают, тот просто ошеломил их, публично поставив под сомнение их честность. Очень скоро собрание уже было готово проголосовать за союз с Аргосом, но случившееся землетрясение помешало тут же заключить союзный договор. Спартанские посланники так и не получили возможности уличить Алкивиада в коварстве и, вероятно, сразу же отбыли в Спарту, так как у нас нет никаких сведений о том, что на следующий день они присутствовали на собрании.

На том заседании Никий попытался добиться переноса голосования. Он доказывал, что дружба со Спартой важнее, чем с Аргосом, и предложил снарядить посольство для прояснения намерений спартанцев, поскольку Алкивиад не дал спартанским послам высказаться. Кроме того, Никий заявил, что благополучие и безопасность Афин сейчас находятся на высоте и будут становиться лишь крепче в условиях мира; Спарте же, уязвимой и неуверенной в себе, оказалась бы весьма на руку немедленная война, способная резко изменить положение. Противоположная точка зрения могла бы сосредоточиться на вероломстве и неизменной враждебности Спарты, а также на том, что после периода восстановления она сможет вновь угрожать Афинам. Таким образом, теперь, когда Спарта ослаблена и ей противостоит мощная коалиция, пришло время покончить с ней и навсегда ликвидировать угрозу, которую она представляла для Афин столь долгие годы. Но афиняне по-прежнему испытывали столь сильное отвращение к новой войне, что отложили решение по аргосскому вопросу и вместо этого отправили Никия в составе посольства в Спарту. Послы заявили, что Спарте, если она принимает условия Никиева мира, необходимо передать Афинам восстановленный Панакт, вернуть Амфиполь и расторгнуть союз с беотийцами. Они также предупредили, что, если Спарта не оставит беотийцев, Афины вступят в союз с Аргосом.

Эти требования разрушили все надежды на примирение, ведь спартанцы ожидаемо отвергли их. Несмотря на это, Никий попросил еще раз подтвердить от имени Спарты прежние клятвы относительно мира, поскольку «боялся подвергнуться нападкам, если он возвратится ни с чем, что и случилось, так как его считали виновником договора с лакедемонянами» (V.46.4). Не желая возобновлять войну, спартанцы удовлетворили его просьбу, но при этом оставили в силе свой союз с Беотией. Как и предчувствовал Никий, афинское собрание пришло в бешенство, как только им было получено это известие, и немедленно заключило договор с Аргосом, Элидой и Мантинеей. Это был пакт о взаимном ненападении и оборонительный союз на суше и на море, подписанный тремя пелопоннесскими демократическими режимами и зависимыми от них территориями, с одной стороны, и афинянами вместе с подвластными им государствами – с другой. Срок действия договора составлял сто лет. Соглашение стало триумфом для Алкивиада, и, заключив его, Афины пошли по новому пути, несовместимому с Никиевым миром.

Тем не менее, несмотря на все свои конфликты, и Афины, и Спарта продолжали по крайней мере формально соблюдать заключенные ранее договоры, ведь ни одна из сторон не желала брать на себя ответственность за нарушение мира. В то же время коринфяне, которые теперь могли позволить себе более искренний шаг, «отделились от союзников и снова стали склоняться на сторону лакедемонян» (V.48.3). Их хитрая игра ослабила мощь Аргосского союза, при этом очистив его от олигархий и превратив в коалицию демократий, ориентирующихся на Афины. Подобная угроза, как они рассчитывали, заставит Спарту вновь начать войну. Коринфяне также приложили все усилия для того, чтобы сохранить оборонительный союз, заключенный ими ранее с Аргосом, Элидой и Мантинеей, так как нестабильность спартанской политики могла потребовать от них новых стратегических маневров, а также потому, что, заняв двусмысленную позицию по отношению к пелопоннесским демократическим государствам, они хотели оставить за собой возможность вмешаться в их дела в некий критически важный момент в будущем.

УНИЖЕНИЯ СПАРТЫ

Установление союзных отношений между Афинами и пелопоннесскими демократиями не только сместило вектор афинской политики, но и воодушевило врагов Спарты на еще большую дерзость. На Олимпийских играх летом 420 г. до н. э. спартанцам пришлось пережить величайшее публичное оскорбление. Элейцы выступили против них с сомнительными обвинениями в том, что те якобы нарушили священное перемирие, заключавшееся на все время празднества, после чего отстранили их от состязаний и от участия в традиционных жертвоприношениях. Спартанцы обжаловали это решение, но олимпийский суд, состоявший из представителей Элиды, вынес решение против них и наложил на них пеню. Элейцы же, в свою очередь, заявили, что готовы отказаться от причитавшейся им половины пени и уплатят вторую половину сами, если спартанцы согласятся вернуть им Лепрей. Когда спартанцы ответили отказом, элейцы предъявили им унизительное требование: на алтаре Зевса Олимпийского перед всеми собравшимися греками спартанцы должны были поклясться в том, что уплатят пеню позднее. Спартанцы вновь отказались, после чего им запретили входить в храмы, приносить жертвы и участвовать в состязаниях во время игр. Лишь будучи членами союза с другими пелопоннесскими демократиями и Афинами, элейцы могли осмелиться на столь провокационные действия. На случай возможного нападения спартанцев они выставили в святилище Зевса охрану, состоявшую из их собственных воинов, на помощь которым прибыло по тысяче воинов из Аргоса и Мантинеи, а также отряд афинских всадников.

Среди спартанцев, однако, нашелся один человек, который отказался смиренно переносить эти оскорбления. Лих, сын Аркесилая, единственный из соотечественников встал на защиту имущества и репутации своей семьи. Его отец дважды побеждал на Олимпийских играх, и сам Лих участвовал на них в состязании колесниц, а также принимал у себя иностранцев, которые приехали в Спарту, чтобы стать свидетелями праздника Гимнопедий. Он был проксеном аргосцев и имел тесные связи с беотийцами. Вероятно, он являлся сторонником политики Ксенара и Клеобула, и никто лучше него не подходил для тайных переговоров, которые велись между спартанцами, аргосцами и беотийцами. Как бы то ни было, своим поступком на Олимпийских играх 420 г. до н. э. Лих продемонстрировал смелый и несгибаемый дух.

Будучи как спартанец отстранен от участия в играх, он формально передал свою упряжку фиванцам, чтобы она участвовала в состязаниях от их имени. Когда она финишировала первой, Лих вышел на арену и возложил венок на победившего возницу, показывая всем, что заезд выиграл он. Взбешенные элейцы послали к нему распорядителей игр, и те избили Лиха плетьми и выгнали его прочь. Несмотря на опасения, что это приведет к вооруженному вмешательству спартанцев, те не предприняли никаких действий, заставив всех думать, что спартанцы испытывают страх перед Афинами и их пелопоннесскими союзниками. Сразу же после олимпийского празднества аргосцы, вероятно воодушевленные позором спартанцев, вновь пригласили коринфян присоединиться к недавно расширившемуся союзу, в который теперь входили и Афины. Представители Спарты также прибыли в Коринф – должно быть, для того, чтобы отговорить коринфян от этого предложения, но переговоры были прерваны внезапным землетрясением, и никаких решений принято не было.

Всеобщая убежденность в слабости спартанцев стоила последним еще одного конфуза. Зимой 420/419 г. до н. э. их соседи разгромили спартанских колонистов в Гераклее в области Трахиния (см. карту 14), убив при этом ее правителя. Фиванцы послали тысячу гоплитов якобы для того, чтобы спасти город, но в марте они сами заняли его и прогнали нового спартанского наместника. По словам Фукидида, они поступили так из опасения, что Гераклею захватят афиняне, ведь спартанцы, отвлеченные проблемами на Пелопоннесе, были не в состоянии ее защитить. Можно предположить, что фиванцы, ободренные явным бессилием Спарты, воспользовались шансом уменьшить спартанское влияние в Центральной Греции и нарастить собственное. «Тем не менее лакедемоняне гневались за это на беотийцев» (V.52.1), и, как следствие, отношения Спарты с принципиальным союзником еще больше обострились. И хотя материальный ущерб, понесенный Спартой в результате этих событий, был невелик, союз афинян с Аргосом, Элидой и Мантинеей стал приносить свои плоды еще до того, как сами Афины начали действовать от его имени.

АЛКИВИАД НА ПЕЛОПОННЕСЕ

В начале лета 419 г. до н. э. афиняне, пользуясь падением престижа Спарты, перешли к действиям по укреплению новой коалиции. Алкивиад, которого переизбрали стратегом, с небольшим отрядом афинских гоплитов и лучников вступил в пределы Пелопоннеса. План этого похода разрабатывался совместно с аргосцами и другими пелопоннесскими союзниками. Конечной целью «окольной» стратегии Алкивиада был Коринф, отделение которого стало бы сокрушительным ударом по Спартанскому союзу. Афиняне прошли по Пелопоннесу от Аргоса до Мантинеи и Элиды, а оттуда к Патрам, что на побережье Ахеи за Коринфским заливом. Алкивиад вовлек город в союз с Афинами и убедил его жителей возвести стены до самого моря, чтобы гарантировать связь с Афинами по морю и противостоять любому нападению со стороны спартанцев (см. карту 1). Коринфяне, сикионцы и другие соседи своим появлением едва успели помешать афинянам построить укрепление на Рионе Ахейском, расположенном в самой узкой части Коринфского залива напротив Навпакта.

Все это было не просто демонстрацией силы, а частью плана по оказанию давления на Коринф и других союзников Спарты. Договор с Патрами и укрепление на Рионе, по сути, закрыли бы вход в Коринфский залив для кораблей из Коринфа, Сикиона и Мегар. С Алкивиадом в Патры прибыл лишь небольшой отряд воинов без боевых кораблей, и жители города вполне могли бы отбиться, если бы сами того хотели. Принятие ими союза с афинянами показывает, насколько сильно Спарте вредило всеобщее ощущение ее упадка, которое Алкивиад постарался усугубить еще больше, без сопротивления пройдя через весь Пелопоннес.

Второй задачей Алкивиада на это лето был захват Эпидавра, коим занялись аргосцы. Фукидид сообщает, что поводом для нападения на город стали ничем не примечательные жалобы аргосцев на некие нарушения религиозного характера, но подлинной целью этих жалоб было сократить путь, пользуясь которым афиняне могли бы послать помощь Аргосу, и, что самое главное, «удерживать Коринф в бездействии» (V.53.1).

Военные кампании в Ахее и Эпидавре были составляющими замысла, направленного на создание угрозы для Коринфа и его изоляцию. Союз с Патрами помогал пресечь торговлю и сообщение коринфян с их западными колониями, а захват Эпидавра делал их уязвимыми для удара с двух сторон и показывал, что Аргос и Афины в состоянии разгромить союзные Спарте пелопоннесские государства. Овладев Эпидавром, аргосцы получали возможность выступить против Коринфа с юга одновременно с высадкой афинян на коринфском побережье, как это в 425 г. до н. э. сделал Никий. Подобная угроза вполне могла принудить Коринф выйти из союза со Спартой. Даже нейтралитет коринфян стал бы препятствием для взаимодействия между беотийцами и спартанцами. Со временем Мегары и, возможно, другие пелопоннесские государства также могли предпочесть нейтралитет союзу с обескровленной Спартой против набирающей мощь новой коалиции.

Это была реалистичная стратегия, которая давала афинянам надежду на успех, не подвергая их большому риску и не требуя внушительных финансовых вложений. Алкивиад планировал использовать вооруженные силы главным образом для оказания дипломатического давления. Он не ставил своей целью вызвать пелопоннесского противника на битву или истощить его ресурсы. Необходимо было лишь заставить его изменить свой политический курс.

СПАРТАНЦЫ ПРОТИВ АРГОСА

Вторжение аргосцев на территорию Эпидавра действительно достигло поставленной задачи и вынудило спартанцев действовать. Молодой царь Агис со всем спартанским войском вступил в Аркадию, двигаясь в направлении, которое открывало дорогу на северо-запад в Элиду, на север в Мантинею и даже на северо-восток в Аргос, если бы он решил атаковать их. «Никто из лакедемонян не знал, куда они идут, даже государства, доставившие войско» (V.54.1).

Причина, по которой настоящая цель похода осталась неизвестной, состоит в том, что, когда Агис совершил традиционные жертвоприношения на границе, предзнаменования оказались неблагоприятными. Спартанцы решили вернуться домой и известили союзников о том, что планируют новый поход по окончании следующего месяца, Карнея, который считался у дорийцев священным. При всей искренней религиозности спартанцев очень подозрительным выглядит тот факт, что в течение лета 419 г. до н. э. именно предзнаменования два раза подряд помешали спартанскому войску во главе с Агисом напасть на аргосцев или их союзников. Это было бы очень редким совпадением. Подозрения еще больше усиливаются, если вспомнить, что ближе к концу того же лета никакие недобрые знаки не удержали спартанцев, опасавшихся развала Пелопоннесского союза, от срочных шагов по его сохранению. Имеющиеся данные заставляют предположить, что неудачные жертвоприношения на границе были всего лишь предлогом.

Но поскольку Агис выдвинулся в поход с приказом сражаться, он не мог просто так отступить даже перед лицом дурных знамений. Невозможно было сколько-нибудь долго удерживать эпидаврийцев, их друзей среди союзников и многих спартанцев, которые рвались в бой. Без сомнения, Агис распорядился вновь собрать силы уже после месяца Карнея для того, чтобы ханжески оправдаться за задержку. Тем самым он выиграл время для аргосских олигархов, намеревавшихся захватить власть в городе. Правившие в Аргосе демократы, будучи противниками Спарты, со своей стороны, также прибегли к религиозным манипуляциям. Они вторглись в Эпидавр на двадцать седьмой день месяца, предшествовавшего Карнею, и каждый новый день, проведенный ими на территории Эпидавра, они и дальше называли двадцать седьмым числом этого месяца, избегая таким образом упреков в осквернении священного Карнея. Эпидаврийцы обратились за помощью к своим пелопоннесским союзникам, но некоторые из них и вовсе не явились на зов, сославшись на священный месяц, а другие дошли только до границы Эпидавра.

Прежде чем Аргосский союз сумел воспользоваться этим шансом для продолжения атаки на Эпидавр, афиняне созвали в Мантинее послов для обсуждения мира. И вновь Алкивиад предпочел битве гоплитов военное давление и дипломатию. Он планировал использовать нерешительность Агиса как причину, которая убедит коринфян покинуть Спарту до того, как они сами окажутся покинутыми. Однако на встрече послов столь же хитроумные коринфяне обвинили союзников в лицемерии: пока те рассуждают здесь о мире, аргосцы с оружием в руках выступают против эпидаврийцев. По этой причине они потребовали, чтобы оба войска разошлись, после чего можно было бы продолжить переговоры. Вероятно, коринфяне ожидали от аргосцев отказа, что дало бы им повод прекратить встречу. Но собрание все равно закончилось ничем, даже после того, как аргосцев уговорили отступить. Коринфяне должны были понимать, что их выход из Спартанского союза, скорее всего, привел бы к триумфу Афин, поэтому, когда Алкивиад все же попытался заставить их присоединиться к новой коалиции против Спарты, они отвергли условия мирного договора. Это положило конец переговорам и надеждам Алкивиада на дипломатическую победу.

Очень скоро аргосцы вновь принялись разорять Эпидавр, и спартанцы опять выдвинулись к границе в сторону Аргоса, теперь уже не оставляя сомнений в направлении удара. В ответ афиняне послали 1000 гоплитов на защиту своих союзников аргосцев, а сами аргосцы отступили из Эпидавра, чтобы оборонять родной город. Однако и на этот раз жертвоприношения Агиса дали неблагоприятный прогноз, и войско отправилось домой. Тем не менее одна лишь угроза нападения со стороны спартанцев облегчила положение Эпидавра, что позволило Агису и его соратникам избежать прямого столкновения с аргосцами. Алкивиад отвел собственное войско назад в Афины, и военная кампания 419 г. до н. э. завершилась тем, что Коринф остался в союзе со Спартой. Было ясно, что для уничтожения Пелопоннесского союза потребуется нечто большее, чем просто дипломатия. Этот разочаровывающий итог не только породил трещины в новой коалиции, но и продемонстрировал хрупкость политического равновесия в самих Афинах.

В течение следующей зимы спартанцы отправили морем триста воинов для усиления Эпидавра. Их путь пролегал рядом с афинскими базами в Эгине и Мефане (см. карту 1), что вызвало протесты со стороны Аргоса. Договором предусматривалось, что вражеские силы не имеют права проходить через территорию одного из союзников, но афиняне, несмотря на свое господство на море, позволили им пройти. Аргосцы просили афинян исправить ошибку, вернув илотов и мессенцев из Навпакта в Пилос, откуда те могли бы досаждать спартанцам. Эта просьба имела целью добиться от Афин более четкой позиции в борьбе против Спарты.

В ответ афиняне по настоянию Алкивиада сделали на камне с текстом Никиева мира запись о том, что спартанцы нарушили принесенные ими клятвы. После этого афиняне вернули илотов в Пилос, и те вновь начали грабить поля в Мессении. При этом афиняне все же не стали расторгать договор официально, что было еще одним свидетельством неустойчивой политической ситуации в Афинах. Бóльшая часть афинян поддерживали идею Аргосского союза, но стабильного большинства, которое бы выступало за возобновление войны со спартанцами, не наблюдалось. Алкивиад мог убедить соотечественников присоединиться к коалиции, в которой основная тяжесть боевых действий ляжет на плечи других, но ему вряд ли удалось бы заставить афинян участвовать в полномасштабной войне и рисковать жизнями многих воинов. Это противоречие и двусмысленность мешали проведению сколько-нибудь связной и последовательной политики.

Среди спартанцев и, вероятно, в уме каждого из них в отдельности также не сложилось единого мнения. Хотя ни одно действие афинян формально не нарушало существовавших договоренностей, каждое из них само по себе вызывало сильное беспокойство. Помощь афинян аргосцам в их нападении на Эпидавр нельзя было просто оставить без внимания. И все же, со своей стороны, спартанцы также не хотели объявлять о прекращении действия договоров и официально никак не отреагировали на заявление афинян о том, что спартанцы нарушили клятвы. Одни спартанцы были решительно настроены на поддержание мира с Афинами, другие желали возобновить войну, но предпочитали избрать иную тактику. Одни хотели сразу напасть на Аргос и его союзников (включая афинян), другие надеялись с помощью дипломатии и предателей отколоть Аргос от союза и лишь затем начать военные действия против Афин. В итоге и Афины, и Спарта воздержались от дальнейшего вмешательства в эпидаврийскую кампанию, и зима прошла без каких-либо происшествий.

Неспособность Алкивиада посредством своей стратегии добиться быстрых и убедительных результатов и, вероятно, страх перед началом новой войны со Спартой привели к судьбоносным переменам в афинском руководстве. Стратегами на 418 г. до н. э. афиняне избрали Никия и нескольких его друзей, но отклонили кандидатуру Алкивиада. По сути, выборы стали призывом к необходимости воздерживаться от авантюр, и в особенности от использования афинских войск на пелопоннесском театре военных действий. Но поскольку афиняне так и не вышли из Аргосского союза, они по-прежнему были обязаны помогать своим соратникам на Пелопоннесе. Возможно, они хотели, чтобы во главе армии встали более консервативные фигуры, не видя противоречия в одновременном членстве Афин в двух союзах враждебных друг другу государств.

СТОЛКНОВЕНИЕ НА АРГИВСКОЙ РАВНИНЕ

В середине лета 418 г. до н. э. царь Агис с 8000 гоплитов, включая все спартанское войско, тегейцев и других пока еще верных Спарте аркадцев, выступил в поход против Аргоса. Прочие союзники Спарты, как с Пелопоннеса, так и за его пределами, получили приказ собраться во Флиунте; в совокупности их силы насчитывали примерно 12 000 гоплитов, а также 5000 легковооруженных воинов и 1000 всадников и конной пехоты из Беотии. Это чрезвычайно крупное сборище было ответом Спарты на угрозу, возникшую в результате проводимой Алкивиадом политики. Спартанцы начали военную кампанию, «когда эпидавряне, союзники лакедемонян, были в бедственном положении, а из прочих государств в Пелопоннесе одни отложились от Лакедемона, другие были ненадежны. Лакедемоняне решили, что, если быстро не предупредить событий, последние еще более осложнятся» (V.57.1).

Против них аргосцы собрали около 7000 гоплитов, элейцы сумели выставить 3000, а мантинейцы со своими аркадскими союзниками – еще около 2000, что вместе составляло войско примерно в 12 000 человек. Афиняне согласились дополнительно прислать 1000 гоплитов и 300 всадников, но эти силы еще не подошли. Если бы аргосцы позволили обеим вражеским армиям соединиться, они сами оказались бы в явном меньшинстве: 20 000 гоплитов Спартанского союза против 12 000 их собственных, и вдобавок 1000 всадников и 5000 легковооруженных воинов со стороны спартанцев, которым аргосцы не могли противопоставить ни одного бойца. Аргосцам было необходимо перехватить Агиса до того, как его войско встретится с северной армией у Флиунта, и потому они выдвинулись на запад, в Аркадию (карта 17).

Прямой путь из Спарты во Флиунт пролегал через Тегею и Мантинею, но Агис не мог рисковать, выбрав его, ведь ему следовало избегать битвы до того, как он соединится с северным войском. Вместо этого он отправился на северо-запад через Бельмину, Мефидрий и Орхомен. У Мефидрия он наткнулся на аргосцев и их союзников, которые заняли позицию на холме, не давая спартанцам продолжить движение, а кроме того, преграждая дорогу к Аргосу и Мантинее. Теперь, если бы Агис попытался повернуть на восток, его войско оказалось бы отрезанным от союзников посреди вражеской территории и было бы вынуждено в одиночку сражаться с противником, обладающим численным превосходством. Этим маневром аргосцы достигли крупного тактического успеха, и Агису не оставалось ничего иного, кроме как занять еще один холм, расположенный прямо напротив вражеского. К ночи положение Агиса выглядело безнадежным: ему предстояло либо сразиться с противником без особых шансов на победу, либо отступить и обесчестить себя.

Однако с первыми лучами зари выяснилось, что спартанское войско исчезло: ночью Агису удалось ускользнуть из-под носа у аргосцев, и он уже находился на пути к месту встречи у Флиунта, где вскоре принял командование над объединенными силами союзников. «Это было превосходнейшее эллинское войско, какое до сих пор собиралось» (V.60.3). Примерно в двадцати семи километрах от них располагались Аргос и его защитники. Упустив возможность дать бой у Мефидрия, они поспешили вернуться домой. Противников разделяла труднопроходимая гористая местность, которую пересекала всего одна дорога, пригодная для конницы, – горный перевал под названием Трет, начинавшийся к югу от Немеи и ведущий к Микенам (карта 18). Был, однако, и менее извилистый путь, пролегавший к западу от Трета мимо горы Келосса и выходивший на Аргивскую равнину. Хотя этот маршрут не подходил для конницы, пешие воины могли воспользоваться им, чтобы добраться до Аргоса. Аргосцы, конечно же, знали о его существовании, но их стратеги двинулись прямиком к Немее, чтобы встретиться лицом к лицу с противником, атакующим через Трет. Тем самым они оставляли врагу возможность обойти их по дороге, шедшей мимо Келоссы. Со стороны аргосцев это был второй серьезный просчет того же типа, что и первый несколькими днями ранее, – просчет, позволявший противнику временно уклониться от битвы и достичь своей оперативной задачи. Вероятно, и на этот раз аргосские стратеги тянули время в надежде, что примирение все еще возможно.

Агис разделил свои силы на три походные колонны. Беотийцы, сикионцы и мегарцы вместе со всей конницей продвигались вперед через перевал Трет. Воины из Коринфа, Пеллены и Флиунта следовали по дороге мимо горы Келосса, выйдя на равнину приблизительно в районе современного села Фихтия. Сам Агис вел спартанцев, аркадцев и эпидаврийцев по третьему пути, не менее трудному и гористому. Скорее всего, в конце этого пути он оказался неподалеку от места, где сегодня расположено село Маландрени; в любом случае он зашел еще дальше в тыл аргосского войска. Агис вновь совершил успешный ночной переход, и на следующее утро до аргосского войска в Немее дошло известие о том, что он опустошает расположенный позади них городок Саминф (вероятно, недалеко от нынешнего Куцоподи) и его окрестности. Аргосцев, спешно направившихся обратно в свой город, задержали стычки с отрядами флиунтцев и коринфян, но они сумели прорваться, после чего очутились между Агисом, с одной стороны, и войсками его союзников – с другой. «Аргивяне были заперты неприятелем со всех сторон: со стороны равнины они были отрезаны от города лакедемонянами и стоявшими вместе с ними отрядами, на высотах равнины находились коринфяне, флиунтяне и пелленяне, со стороны же Немеи – беотийцы, сикионяне и мегарцы. Конницы у аргивян не было, потому что из всех союзников только афиняне до сих пор еще не прибыли» (V.59.3).

Видя перед собой спартанцев, стоявших между ними и их городом, аргосцы приготовились сражаться. Но в тот момент, когда оба войска уже должны были вступить в бой, двое аргосцев – Фрасилл и Алкифрон – вышли вперед и попросили о разговоре с Агисом. Ко всеобщему удивлению, они вернулись с известием о четырехмесячном перемирии, и бой не состоялся. Еще более странной была реакция воинов обеих армий: и те и другие были рассержены упущенной возможностью учинить битву. Аргосцы с самого начала считали, что «сражение произойдет при выгодных для них условиях, что они заперли лакедемонян в своей земле близко к городу» (V.59.4). Вернувшись в Аргос, они конфисковали у Фрасилла его имущество и чуть ли не до смерти побили его камнями. Со своей стороны, спартанцы «были в большой претензии на Агиса за то, что он не покорил им Аргоса, хотя, по их мнению, никогда еще не было столь удобного для того случая» (V.63.1).

Когда афиняне наконец прибыли – слишком малым числом и слишком поздно, – аргосские начальники, которые, по всей вероятности, принадлежали к партии олигархов, велели им убираться прочь, отказавшись пустить их на народное собрание. Алкивиад, который сопровождал афинский контингент в качестве посла, не стал извиняться за чересчур позднее прибытие помощи и вместо этого с ошеломляющей дерзостью заявил, что аргосцы не имели права заключать перемирие, не посоветовавшись с союзниками. Теперь, настаивал он, им вместе следует вновь начать войну, раз афиняне уже прибыли. Элейцев, мантинейцев и прочих союзников удалось убедить с легкостью, и, как результат, вся коалиция решила напасть на Орхомен в Аркадии. Город занимал ключевую стратегическую позицию, которая позволяла задержать любое войско, следующее с Коринфского перешейка и расположенных за ним земель, и не дать ему проникнуть в центральный и южный Пелопоннес. Чуть помедлив, аргосцы присоединились к осаде Орхомена, который продержался недолго и в итоге согласился вступить в новый альянс. Так, даже не занимая официальной должности командующего, Алкивиад сумел переиграть своих афинских соперников и вдохнуть новую жизнь в четырехсторонний союз.

Потеря Орхомена вывела спартанцев из себя: задним числом они осудили действия Агиса. Они даже решились срыть дом царя и наложить на него штраф в размере 100 000 драхм, и лишь данное им обещание отомстить за позор в следующем походе остановило спартанцев. Тем не менее они приняли беспрецедентное постановление, назначив десять ксимбулов, которым предстояло сопровождать Агиса в походах в качестве «советников»; без их согласия он не имел права выступать из города с войском. Спартанцы были недовольны вовсе не его поведением на поле боя, потому как если бы они намеревались обвинить Агиса в провале кампании или в трусости, то покарали бы его сразу же по возвращении в Спарту, а не какое-то время спустя. По их мнению, его ошибка носила скорее политический характер, ведь Агис желал предоставить аргосским олигархам возможность вовлечь свой город в союз со Спартой, не прибегая к оружию. Захват Орхомена наглядно продемонстрировал, что этот план потерпел неудачу, а заодно показал, что Аргосский союз по-прежнему жизнеспособен.

После падения Орхомена Агис оставил надежды на сближение с Аргосом и был решительно настроен отомстить за то, что со стороны аргосцев выглядело как вероломство. Сложная ситуация вокруг Тегеи давала ему такой шанс. Успехи нового союза и нерешительное поведение спартанцев активизировали партию, желавшую переманить Тегею на сторону аргосцев и их соратников. До спартанцев дошло известие, что город вот-вот будет потерян, если не принять срочных мер. Получив контроль над Тегеей, враги фактически заперли бы спартанцев в Лаконии, покончили бы с их влиянием на Пелопоннесский союз и сумели бы воспрепятствовать их действиям в Мессении. В VI в. до н. э. заключение союза с Тегеей послужило причиной становления Пелопоннесского альянса и роста могущества Спарты; теперь же ее отпадение значило бы конец и того и другого. У Агиса и спартанцев не было иного выбора, кроме как выступить в поход на север и попытаться сохранить город.

ГЛАВА 18

БИТВА ПРИ МАНТИНЕЕ

(418 Г. ДО Н.Э.)

Спартанцы узнали об угрозе Тегее в конце августа 418 г. до н. э. и сразу же приказали аркадским союзникам снарядить войско и следовать за ними. Они также обратились к своим северным союзникам в Коринфе, Беотии, Фокиде и Локриде, призвав их как можно скорее прибыть к Мантинее, но способность этих войск выполнить требуемый маневр была под вопросом, ведь в результате падения Орхомена все более или менее пригодные дороги на юг оказались в руках противника. Чтобы обеспечить себе безопасный проход, союзники с севера должны были вначале собрать все свои силы воедино (что лучше всего было сделать в Коринфе), чтобы затем привести врагов в трепет одной своей численностью. Но, даже приложив все возможные усилия, армия северян не могла дойти до Мантинеи раньше чем через двенадцать или даже четырнадцать дней с момента получения приказа от спартанцев. К тому же, как можно понять из текста Фукидида, некоторые из союзников сочли столь срочный вызов крайне несвоевременным, а беотийцы с коринфянами, вероятно, были все еще раздосадованы неопределенным итогом своего последнего похода на Пелопоннес. Отсутствие энтузиазма и чувство возмущения в сочетании друг с другом могли еще больше задержать их прибытие.

ПУТЬ АГИСА В ТЕГЕЮ

Агис мог рассчитывать, что вражеское войско, с которым ему предстоит встретиться у Мантинеи, будет примерно такого же размера, как и то, с которым он ранее столкнулся под Аргосом, – около 12 000 воинов. Его собственное войско у Аргоса насчитывало приблизительно 8000, к которым теперь он добавил некоторое количество неодамодов; вместе с тегейцами, собравшими в своем городе всех бойцов, под командованием Агиса оказывалось целых 10 000 гоплитов. И все же войско противника по-прежнему имело численный перевес.

Еще одной проблемой, с которой столкнулся Агис, было то, что к тому времени спартанцы потеряли веру в него как в командующего. Уже дважды он вставал во главе войска, чтобы вторгнуться в Аттику: в первый раз нападению помешало землетрясение; на следующий год зерно в Аттике оказалось недостаточно спелым, чтобы кормить им воинов, а сильные бури еще больше усугубили положение его голодающей армии. Всего через пятнадцать дней – самое короткое вторжение за время войны – известие о строительстве афинского укрепления в Пилосе заставило Агиса отвести войско назад в Спарту, не добившись ничего, что хоть как-то оправдывало бы перенесенные воинами тяготы. Ни та ни другая кампания не наградили его боевым опытом, и обе сопровождались поразительным невезением. Поход 418 г. до н. э. в Аргос также не внушил доверия к молодому царю. Дважды он разворачивался у самой границы якобы по причине недобрых предзнаменований, а когда ему наконец выпал шанс сразиться с окруженным врагом, который к тому же находился в меньшинстве, он им не воспользовался. Все симпатии, которые он мог завоевать как сторонник дипломатического, а не военного разрешения конфликта, развеялись после того, как аргосцы со своими союзниками захватили Орхомен. После получения плохих вестей из Тегеи недовольство спартанцев должно было возрасти, и лишь то, что второй царь, Плистоанакт, был полностью дискредитирован, объясняет их согласие вновь доверить командование войском Агису. Правда, при этом они приняли меры предосторожности, обязав царя следовать указаниям десяти советников. Мантинея была для Агиса последним шансом показать, чего он стоит; успех принес бы ему искупление, а неудача – вечный позор.

Открывая военную кампанию, Агис столкнулся с одной стратегической загвоздкой: ему необходимо было как можно скорее добраться до Тегеи, чтобы предотвратить переворот, но после этого предстояло еще как минимум неделю провести в ожидании подхода северян, одновременно имея дело с численно превосходящим его армию войском противника. На его месте другой спартанский полководец предпочел бы остаться за стенами Тегеи, не соглашаясь на битву до того момента, когда прибудут союзники. Это позволило бы врагу опустошать тегейские земли, уничтожать сельские поселения, подойти вплотную к городу и обрушить на спартанцев и их командующего упреки в трусости. Но Агис не мог допустить ни малейшего намека на то, что он боится сражаться. Зная о том, что ему предстоит встретиться с более крупными силами, он был вынужден пойти на риск и взять с собой все спартанское войско до последнего человека, оставив саму Спарту беззащитной, и это в то время, когда в Пилосе вновь свили гнездо мессенцы, угрожая поднять восстание илотов.

По пути в Тегею до Агиса дошло радостное известие: элейцы не присоединились к союзному войску в Мантинее. Мантинейцы желали напасть на тегейцев – своих соседей и давних врагов, а элейцы вместо этого требовали от союзников выдвинуться против Лепрея. Между тем афиняне с аргосцами уже осознали стратегическую важность Тегеи и вместе выступили в поддержку мнения мантинейцев. Почувствовав себя оскорбленными, элейцы вернули домой свой контингент в 3000 гоплитов, и Агис, пользуясь размолвкой в коалиции, смог отослать шестую часть войска для обороны Спарты. Теперь даже без этого отряда, насчитывавшего от 500 до 700 человек, он обладал численным превосходством, имея 9000 спартанцев против примерно 8000 воинов Аргосского союза.

КАК ЗАСТАВИТЬ ВРАГА СРАЖАТЬСЯ

Хотя своим уходом элейцы вывели Агиса из стратегического затруднения, он понимал, что вскоре они наверняка осознают всю неразумность этого шага и решат вернуться в ряды объединенной армии. Вероятнее всего, это случится раньше, чем на место прибудут северные союзники Спарты. Складывающаяся обстановка вынуждала Агиса дать генеральное сражение до того, как на поле боя вновь появятся элейцы. Собрав союзников у Тегеи, Агис направился к святилищу Геракла (Гераклейону), находившемуся более чем в полутора километрах на юго-восток от города Мантинеи (карта 19). Равнина, на которой располагались древние города Тегея и Мантинея, пролегает на высоте около 670 метров над уровнем моря и со всех сторон окружена горами. В самом протяженном месте с севера на юг она простирается примерно на 30 километров, а ее максимальная ширина с запада на восток составляет около 18 километров. Равнина имеет небольшой уклон в северном направлении, и Мантинея была расположена примерно на 30 метров ниже, чем Тегея, отстоявшая от нее на 16 километров.

На расстоянии чуть более пяти километров к югу от Мантинеи равнина сужается, образуя проход примерно в три километра шириной, по краям которого находятся две горные вершины – Митикас на западе и Капнистра на востоке. Граница между двумя государствами, вероятно, проходила по этому ущелью или чуть южнее. Неподалеку от Тегеи на поверхность выходит горный поток, ныне носящий имя Зановистас, который течет на север и теряется в карстовой воронке у западного края Мантинейской равнины, к северу от Митикаса. Еще один поток, Сарандапотамос, течет мимо Тегеи на север, делает резкий поворот на восток через перевал и изливается в три воронки недалеко от современного городка Версова, все еще на тегейской территории. На юг от Мантинеи тянулись две дороги: одна из них вела в юго-западном направлении к Паллантию, а другая, касаясь восточного края ущелья, шла на юг к Тегее. К востоку от Мантинеи возвышалась гора, которую древние называли Алесион. Тегейская дорога шла мимо нее, а там, где гора переходила в равнину, стоял храм Посейдона Гиппия. К югу от горы Алесион была большая дубовая роща, называемая Пелагос и доходившая почти до самой Капнистры и Митикаса. Тегейская дорога пролегала через этот лес, а Паллантийская дорога огибала его с запада. Святилище Геракла, у которого спартанцы разбили свой лагерь, было расположено в восточной части равнины, к югу от горы Алесион.

Приступив к активным действиям, Агис начал с разорения вражеской территории, чтобы вынудить противника пойти на генеральное сражение для ее защиты. Но спартанцы прибыли слишком поздно, когда сезон жатвы почти закончился, и эта тактика не возымела ожидаемого действия. Мантинейцы убирали зерно с полей в период со второй половины июня до конца июля, а потому урожай и все ценное, что поддавалось перемещению, уже были надежно спрятаны. У спартанцев просто не осталось возможности причинить сколько-нибудь значимый ущерб. Тогда участники Аргосской коалиции заняли прочные оборонительные позиции на нижних склонах горы Алесион – «укрепленный, труднодоступный пункт» (V.65.1). К этому времени элейцев уже упросили вернуться к союзникам, и их войско находилось в пути. Кроме того, подкрепления выступили и из Афин, о чем военачальники конфедерации, вероятно, знали. С прибытием этой подмоги аргосцы получали численный перевес и могли атаковать в любой выбранный ими момент, не дожидаясь, пока на поле боя явятся северные союзники Спарты. Но до подхода подкреплений аргосская коалиция имела все основания воздерживаться от битвы – только сам Агис мог проявить чрезмерную опрометчивость и двинуться на них.

Именно это Агис и попытался сделать, бросив своих воинов в атаку вверх по склону Алесиона. Это был безрассудный поступок отчаявшегося человека, ведь даже с небольшим перевесом в силах подъем в гору против построенного фалангой войска гоплитов был заранее обреченным делом. Спартанцы сблизились с противником «на расстояние, откуда мог долететь камень и дротик», но тут их продвижение внезапно остановилось. «Кто-то из старших», оценив бесперспективность ситуации, крикнул Агису, что «тот думает зло лечить злом» (V.65.2). Мудрые слова могли принадлежать одному из ксимбулов, понимавших, что этим импульсивным поступком царь пытается стереть память о своем поведении у Аргоса. Вняв предостережению, Агис быстро отвел войско назад, так и не вступив в соприкосновение с противником, и лишь нежелание союзников преследовать его предотвратило катастрофу.

В эти минуты отчаяние Агиса достигло предела. Он понимал, что вражеское войско не станет спускаться с холма, пока к нему не подойдут подкрепления. Тогда он отправил в Спарту гонцов с просьбой вернуть ему воинов, которых он ранее отослал обратно, ведь под Тегеей ему, как он сам теперь признавал, предстояла неравная битва, время и место которой должен был определить противник. Чтобы хоть как-то компенсировать неравенство сил, ему приходилось идти на риск, оставляя Спарту без защиты на несколько дней.

Пока царь Плистоанакт вел запрошенные Агисом силы к Тегее, тот разработал план, как выманить врага на равнину и сразиться с ним до того, как прибудут его подкрепления. Долгие годы тегейцы и мантинейцы спорили за контроль над водными артериями, протекающими через равнину. Все ручьи и горные потоки в регионе изливались в карстовые воронки в известняке, расположенные под слоем почвы. Когда проливные дожди переполняли воронки, Мантинея из-за наклона поверхности подвергалась угрозе затопления. В сезон дождей тегейцы могли заткнуть воронки или, выкопав простейшие канавы, пустить течение мимо них, таким образом направляя избыток воды на мантинейскую территорию. Еще одним способом досадить северным соседям было направить более обильный Сарандапотамос в Зановистас, затопив мантинейскую равнину, навредив ее посевам и самому городу. Это можно было сделать, выкопав канал между реками длиной примерно в два с половиной километра в месте их наибольшего сближения. Когда-то в прошлом тегейцы, вероятно, уже поступали так и с тех пор сохраняли выкопанный ров, лишь перегородив его перемычкой, которая по их желанию возвращала Сарандапотамос в его естественное русло. В случае очередного конфликта с Мантинеей можно было легко разобрать перемычку и вновь затопить мантинейские земли.

Агис с войском вернулся к Тегее – по всей видимости, для того чтобы отвести воды Сарандапотамоса в Зановистас. Не исключено, что он также послал людей засыпать воронки на границе или вырыть канавы, по которым вода будет течь мимо них. Но этих усилий было недостаточно для достижения конечной цели: Агис «желал, чтобы находившееся на холме войско аргивян и союзников, узнав об отводе реки, поспешило воспрепятствовать этому, сошло вниз, и битва произошла на равнине» (V.65.4). Устья потоков находились на некотором расстоянии от горы Алесион, где Агис оставил вражеское войско, и еще дальше от Мантинеи, куда оно предположительно отступило после ухода спартанцев, к тому же между ними располагался лес Пелагос, а потому аргосцы не могли сразу же разгадать замысел спартанцев. Однако не позже чем через день вода должна была появиться в сухом русле, которое, извиваясь, уходило далеко вглубь мантинейской территории, и из собственного горького опыта мантинейцы должны были догадаться о том, что сделали тегейцы и их союзники. Они наверняка понимали, что, если им не удастся вернуть Сарандапотамос в его русло до начала сезона дождей, который ожидался в ближайшие недели, их земли будут затоплены.

СОЮЗНОЕ ВОЙСКО ПРИХОДИТ В ДВИЖЕНИЕ

План Агиса – лучшее из того, что могло прийти в голову человеку, потерявшему всякую надежду на успех, – предполагал, что противник, движимый гневом и страхом, все же решится на битву, которую разумнее было бы отложить. Проведя день возле Тегеи, Агис вновь направился к мантинейскому Гераклейону, желая поскорее выстроить силы в боевой порядок в самом подходящем для сражения месте и там же дождаться наступления аргосцев. Но до Гераклейона он так и не дошел, ибо враг повел себя совсем иначе, чем предполагалось. Политическая подозрительность и недоверие внутри войск Аргосской коалиции сыграли на руку спартанцам.

После того как спартанцы отступили с горы Алесион, союзники стали жаловаться на бездействие аргосских стратегов. Простые воины упрекали их за то, «что и прежде они дали лакедемонянам, столь удачно застигнутым у Аргоса, возможность ускользнуть, и теперь никто не преследует убегающих: неприятель преспокойно спасается, а им изменяют» (V.65.5). Последнее слово весьма красноречиво: недовольные воины обвиняли своих вождей не в трусости, а в предательстве (προδίδονται[24]). Скорее всего, стратеги принадлежали к числу аристократической Аргосской тысячи. Их прежние поступки уже навлекли на них подозрения со стороны демократических граждан Аргоса, а теперь, когда эти подозрения усилились, они были вынуждены отдать войску приказ спуститься с холма и приготовиться к битве.

Что бы ни заметил или, наоборот, упустил Агис, покидая Тегею, ему в любом случае следовало двигаться на север к ущелью. Если бы враги оказались в Мантинее, Агису пришлось бы ждать, пока появление воды в русле Зановистаса не заставит их выйти из города. Если же они просто спустились на равнину, он мог бы сразу же вступить с ними в бой, к которому так стремился. Но когда войско Агиса походной колонной вышло из леса, он был потрясен, обнаружив совсем рядом войско неприятеля, стоявшее в полной боевой готовности довольно далеко от холмов. Еще ночью союзники разбили лагерь на равнине, а их наблюдательные посты на возвышенностях, по-видимому, известили аргосских стратегов о приближении Агиса. В результате они успели построиться в линию рядом с тем местом, где из леса должны были появиться спартанцы, и ожидали их, расположившись на удобной для битвы позиции, которую сами избрали. Агис угодил в расставленные для него сети.

БИТВА

Войско спартанцев выступило из леса колонной, и первой задачей царя было выстроить его в боевую линию, прежде чем противник сможет воспользоваться временным замешательством и атаковать. Здесь сказались непревзойденная дисциплина и военная подготовка спартанского войска. Агису требовалось лишь отдать необходимые распоряжения командирам семи крупных подразделений[25], а дальше они передавались вниз по цепочке подчинения. В отличие от армий других греческих государств, спартанское войско, по замечанию Фукидида, «за исключением небольшой части, состоит из начальников над начальниками, и забота об исполнении лежит на многих» (V.66.4). Судя по всему, аргосские стратеги решили не атаковать противника сразу же, как только он появился из леса, и не начинать битву до того, как спартанцы построятся в линию. И то и другое могло бы заставить спартанцев отступить, и сражение вновь не состоялось бы. Но в тот день, видя недовольство своих воинов, стратеги были решительно настроены на битву.

Свою главную ударную силу – защищавших родину мантинейцев – союзники разместили на правом фланге, а рядом с ними встали все прочие аркадцы, у которых были схожие причины сражаться; затем шла отборная Аргосская тысяча, состоявшая из специально подготовленных бойцов. Этому правому крылу предстояло наступать и сыграть решающую роль в сражении. Далее шли простые аргосские гоплиты, а за ними – орнейские и клеонские воины. На левом фланге находилась тысяча афинян, опиравшаяся на поддержку собственной конницы. Предполагалось, что левое крыло будет вести оборонительные действия, не давая противнику окружить себя, и продержится до тех пор, пока правое крыло не нанесет решающий удар.

Построение спартанцев показывает, что никакого определенного плана битвы у них не было. Скириты – аркадцы, которые обычно выполняли функцию разведчиков или действовали в связке с конницей, – традиционно расположились на левом фланге. За ними шли воины, сражавшиеся под командованием Брасида во Фракии, а вместе с ними некоторое количество неодамодов. Основные силы спартанцев удерживали центр, а поблизости разместились аркадские союзники из Гереи и Меналии. Тегейцы заняли место на правом фланге, где их поддерживало небольшое число спартанцев, находившихся на самом краю боевой линии. Конница была разделена надвое и прикрывала оба фланга. Боевое построение спартанцев было совершенно стандартным и носило оборонительный характер, чего и следовало ожидать от войска и полководца, застигнутых врасплох. Инициатива была в руках аргосских стратегов.

Войско коалиции, насчитывавшее приблизительно 8000 гоплитов, растянулось вдоль фронта, длина которого составила около километра, в то время как пелопоннесцы со своими 9000 гоплитов сформировали боевую линию примерно на сто метров длиннее. Правое крыло со стоявшими там тегейцами и небольшой группой спартанцев простерлось дальше, чем левое крыло союзного войска, где находились афиняне, но союзники, немного уступая противнику в численности, не попытались восполнить этот дефицит, отправив туда дополнительные силы. Напротив, они протянули свой правый фланг далеко за левый фланг противника, который заняли скириты. Спартанцы продвигались вперед своим обычным медленным шагом, подстраиваясь под размеренный ритм флейт, благодаря чему фаланга сохраняла строй. Союзники же «наступали стремительно и с яростью» (V.70). Попросту говоря, стратеги коалиции собирались нанести один мощный удар силами своих лучших войск на правом фланге и обратить врага в бегство до того, как их собственное левое крыло или центр будут вынуждены отступить.

Агис, видя, что его левое крыло находится под угрозой окружения, дал сигнал находившимся там скиритам и ветеранам Брасида отсоединиться от основного войска и уйти еще левее, поравнявшись с мантинейцами. Но поскольку это создавало в строю пелопоннесцев опасную брешь, Агис приказал полемархам Гиппоноиду и Аристоклу заполнить ее, перейдя туда с правого края основного спартанского строя со своими отрядами, которые, вероятно, вместе насчитывали 1000 воинов.

История греческих войн не знает других примеров подобного маневра. Изменить боевое построение в тот момент, когда оба войска вот-вот сойдутся в битве, сознательно открыть брешь в своей линии, затем открыть еще одну брешь, чтобы заполнить первую, – все эти тактические приемы были просто неслыханны. На самом деле сдвиг вправо, который так встревожил Агиса, был характерен для всех армий того времени из-за естественной тенденции фаланги гоплитов постепенно смещаться в сторону, не прикрытую щитами. Агис должен был предвидеть это, но и на этот раз он действовал, ведомый собственной неопытностью.

В сущности, Агису следовало держать строй, приказать правому крылу охватить с фланга и взять в полукольцо левое крыло противника, бросить собственное могучее войско спартанцев против не слишком сильного отряда простой аргосской пехоты в центре и надеяться, что его левое крыло, неся на себе наибольшую тяжесть вражьего натиска, сможет продержаться до тех пор, пока он сам не придет к нему на выручку. Риск такой стратегии состоял в том, что левое крыло пелопоннесцев могли обойти и смять слишком быстро. Однако же в ситуации, в которой неожиданно для себя оказались спартанцы, любой другой план был бы еще более рискованным. В сложившихся обстоятельствах Агису требовались проницательность, уверенность и решимость опытного военачальника, но, как показывает все его прежнее поведение, этими качествами ему только предстояло овладеть. Теперь же войска получили от него те необычные приказы, которые были описаны выше.

Невозможно сказать, чем бы закончился маневр Агиса, если бы командиры подчинились его указаниям. Левое крыло, как и было поручено, выдвинулось, чтобы помешать охватывающему движению противника, и между ними и спартанцами в центре образовался разрыв. Но воины, стоявшие в центре справа, не приступили тотчас же к заполнению этого разрыва, так как командиры двух предназначенных для этого отрядов, Аристокл и Гиппоноид, просто отказались выполнять соответствующее распоряжение. Подобное неповиновение было столь же неслыханным, как и сам приказ Агиса. Впоследствии эти два командира были осуждены и изгнаны за проявленную трусость, то есть, с точки зрения спартанского суда, план Агиса был вполне осуществим. Но правда состоит в том, что двое полемархов, отказавшись выполнять прямой приказ своего командующего на поле боя, удержали свои подразделения на исходных позициях в строю, в самом центре фаланги, а после битвы не стали скрываться или искать убежища, а вернулись в Спарту на суд. Трусы так не поступают.

Тем не менее неисполнение спартанскими командирами прямого приказа на поле боя требует пояснения. Их отказ, по крайней мере отчасти, можно объяснить уверенностью этих опытных воинов в том, что армией командует некомпетентный человек. Уже при первой встрече с врагом он бросил своих людей в безрассудную и бессмысленную атаку вверх по склону холма; затем, оказавшись на дистанции полета вражеского копья, отвел их назад; и, наконец, позволил противникам застать себя врасплох битвой в выбранном ими месте и при выгодном для них расположении сил. Вторая причина, по которой командиры поступили именно так, вероятно, заключалась в том, что Аристокл, будучи братом Плистоанакта, соправителя царя Агиса, мог надеяться на его защиту и убедить Гиппоноида, что им обоим ничто не угрожает. Но в конечном итоге их поступок был всего лишь реакцией на приказ, который казался чистым безумием, и попыткой спасти спартанское войско от страшной опасности, которая бы грозила ему при исполнении этого приказа.

В конце концов, даже несмотря на то что командиры не подчинились царскому приказу, а возможно, и благодаря этому, спартанцы выиграли битву. Поскольку отряды полемархов остались на своих позициях, никакой бреши справа в центре не возникло. Напротив, они усилили собой спартанское войско в центре – именно там, где и была одержана победа. Свой вклад в триумф спартанцев внесли и ошибки противника. Когда Агис понял, что использовать войска справа для закрытия прорехи, созданной им слева, не получится, он переменил свое решение и приказал левому крылу вновь сомкнуть ряды, но к этому моменту было уже слишком поздно. Мантинейцы опрокинули левое крыло спартанцев, а затем при поддержке отборного отряда аргосцев вклинились в пространство между спартанским центром и левым флангом.

Для аргосцев и их союзников наступил решающий момент битвы, дававший им прекрасные шансы на успех. Если бы они пренебрегли расстроенными остатками скиритов, неодамодов и воинов Брасида на левом крыле или отправили небольшой отряд, чтобы сковать их, а основными силами повернули налево, целясь во фланг и тыл спартанского центра, они почти наверняка одержали бы победу, ведь центр спартанцев по-прежнему был занят сражением с противником, находившимся прямо перед ним. Вместо этого союзники повернули направо и принялись добивать левое крыло спартанцев, таким образом упустив великолепную возможность, а вместе с ней и победу в битве. Наступая через возникший в рядах спартанцев промежуток, мантинейцы и элитные аргосцы приняли самое простое и естественное решение: они повернули направо, а не налево, так как справа от себя они видели вражеских воинов, не закрытых щитами с их стороны. Это была гораздо более привлекательная и безопасная цель, чем стена из спартанских щитов слева. Кроме того, союзники, вероятно, были изрядно удивлены, сблизившись с вражеской фалангой и обнаружив перед собой брешь, ведь ее не было, когда они только начинали наступление. Должно быть, командиры союзного войска изначально приказали своему правому крылу сосредоточить все усилия на левом фланге противника, чтобы добиться его быстрого и полного уничтожения, ведь только после этого они смогли бы развернуться внутрь для удара по центру. Неожиданное появление бреши слева от центра спартанцев вынуждало изменить первоначальный план, но было очень трудно, если не невозможно, пересмотреть всю стратегию битвы, когда фаланга гоплитов уже пришла в движение, в чем ранее убедился и Агис. Возможно, с этим сумел бы справиться выдающийся полководец, имеющий под своим началом однородную, прекрасно обученную и знакомую ему военную силу, но имя главного стратега союзников нам неизвестно, а его войско было набрано из разных государств. Союзные силы повели себя наиболее ожидаемым образом, и в результате битва была проиграна.

Пока союзники были заняты бессмысленным преследованием скиритов и освобожденных илотов, Агис во главе спартанского центра разбил находившегося прямо перед ним весьма посредственного противника: аргосских ветеранов из так называемых «пяти лохов» и клеонских и орнейских гоплитов. В самом деле, «бóльшая часть неприятелей не устояла даже против рукопашной схватки, но при наступлении лакедемонян тотчас подалась назад, причем некоторые были смяты своими же» (V.72.4).

К этому времени правое крыло спартанцев обошло и начало окружать афинян на левом фланге союзников. Конница предотвратила полный разгром, но катастрофа уже назревала, ведь общее положение дел определялось неспособностью союзников использовать свое преимущество на правом фланге.

Как только в битве наметился перелом, Агис отдал ряд распоряжений, которые предопределили характер победы. Вместо того чтобы дать своему правому крылу покончить с афинянами, которые уже отступали, он приказал всему войску оказать помощь разгромленному и терпящему бедствие левому крылу. Это позволило спастись афинянам и некоторой части простой аргосской пехоты. Решение Агиса можно понять, если исходить из чисто военных соображений. Спартанский царь наверняка хотел уберечь свое войско от дальнейших потерь, а также уничтожить цвет вражеской армии – мантинейцев и отборных аргосцев. Но в этой задумке был и политический подтекст. Как ни странно, Афины и Спарта формально по-прежнему находились в состоянии мира. Гибель афинского войска при Мантинее определенно усилила бы антиспартанскую группировку в Афинах. Прояви же спартанцы сдержанность, это могло бы убедить афинян следовать умеренному курсу и сохранять мир, предоставляя Спарте время на восстановление военной мощи и престижа.

В ВОЙНУ ВМЕШИВАЕТСЯ ПОЛИТИКА

На другом краю поля битвы мантинейцы вместе с отборными аргосскими воинами, увидев, что основные силы разгромлены, обратились в бегство. Потери мантинейцев были тяжелыми, но «бóльшая часть отборных аргивян уцелела» (V.73.4). Трудно понять, почему из этих двух подразделений, сражавшихся плечом к плечу, одно было почти полностью уничтожено, а другое осталось практически невредимым. Фукидид сообщает, что преследование отступавших не было яростным или сколько-нибудь длительным, «потому что лакедемоняне ведут битву долго и упорно, оставаясь на месте лишь до тех пор, пока противник не подался, но, раз неприятель обернул тыл, они преследуют его недолго и недалеко» (V.73.4). И все же это не объясняет, почему мантинейцы гибли, а аргосцы нет. В поиске ответа нам придется обратиться к Диодору, гораздо более позднему историку, который дает событиям иное толкование:

Между тем лакедемоняне, обратив в бегство другие части армии и убив многих, повернули к ним [отборной Аргосской тысяче] и, окружив превосходящей численностью, надеялись уничтожить их всех до единого. Когда они, несмотря на свою малую численность, стали одолевать окружающих (врагов), царь лакедемонян ринулся в гущу сражения, презирая опасность, чтобы истребить врагов, так как он хотел выполнить данное согражданам обещание и подвигами смыть позор. Но ему не дали завершить начатое. Спартанец Фаракс, который был одним из советников и пользовался высокой репутацией в Спарте, посоветовал открыть ряды, чтобы пропустить отборных аргивян, для того чтобы они, доведенные до отчаяния, не проявили всю свою доблесть. Тогда царь был вынужден, повинуясь наказу, данному ему недавно, оставить им путь спасения, как советовал Фаракс (XII.79.5–7)[26].

Очевидно, ксимбул Фаракс заглядывал далеко вперед и учитывал политические последствия битвы. Истребление аристократической элиты Аргоса, притом что большей части простых аргосцев-демократов удалось спастись, стало бы гарантией сохранения союза Аргоса с другими демократиями. Но если после страшного поражения, являвшегося результатом антиспартанской политики, аргосская элита вернется домой, она сможет захватить в городе власть и добиться его вступления в Спартанский союз, нанеся смертельный удар по вражеской коалиции. Мстительный и неопытный Агис, жаждавший восстановить свою честь, не мог предвидеть всего этого в пылу битвы, и решение спартанцев поставить рядом с ним советников оказалось весьма и весьма мудрым.

ЗНАЧЕНИЕ БИТВЫ ПРИ МАНТИНЕЕ

Битва при Мантинее не привела к полному уничтожению разгромленного противника, и тем не менее она имела огромное значение. Для спартанцев важнейшим ее итогом стало уже то, что они не проиграли. Если бы элитные аргосцы должным образом воспользовались брешью в спартанской линии и нанесли поражение спартанцам и их союзникам, это, скорее всего, положило бы конец спартанскому владычеству на Пелопоннесе. Потеря Тегеи, которая наверняка последовала бы за победой антиспартанской коалиции при Мантинее, причинила бы непоправимый ущерб стратегическому положению Спарты, отрезав ее от всех союзников и от Мессении. Кроме того, удар по спартанскому авторитету имел бы фатальные последствия для ее гегемонии. Триумф коалиции при Мантинее почти гарантированно склонил бы чашу весов в великом противоборстве на сторону афинян и их друзей. Победа же спартанцев, напротив, вновь вселила в последних уверенность и позволила им восстановить свою репутацию: «Одной этой битвой лакедемоняне избавили себя от обвинений в недостатке у них мужества, а сверх того в нерассудительности и медлительности, тех обвинений, которые раздавались по их адресу со стороны эллинов за неудачу их на острове. Оказалось, что если лакедемоняне и потерпели тогда неудачу вследствие неблагоприятного стечения обстоятельств, то мужество их осталось тем же» (V.75.3).

Успех спартанцев был в то же время и победой олигархии. Если бы в сражении взяла верх коалиция, это упрочило бы позиции демократических режимов в Аргосе, Элиде и Мантинее, добавив им престижа, что, вероятно, воодушевило бы других сторонников демократии на Пелопоннесе. Поражение же ослабило власть пелопоннесских демократов в их собственных государствах и подорвало демократическое влияние в целом. Битва изменила баланс сил в пользу олигархии и в ущерб демократии по всей Греции.

Подкрепления из 3000 элейцев и тысячи афинян подошли к Мантинее, когда бой уже закончился. Если бы они появились вовремя и укрепили собой центр союзного войска, исход битвы почти наверняка был бы иным. Теперь же все, что они смогли сделать, – это двинуться на Эпидавр, чтобы воспрепятствовать нападению эпидаврийцев на Аргос, которое те начали в ходе столкновения при Мантинее. Союзники ограничились тем, что возвели вокруг города стену и оставили там свой гарнизон.

Демократическая коалиция устояла, хотя и заметно ослабла, так как боевой дух ее армий был очень низок. В ноябре, после отступления союзных сил, войско спартанцев вошло в Тегею. Однако пожинать плоды победы спартанцы намеревались дипломатическим, а не военным способом. Они отправили Лиха, проксена аргосцев в Спарте, в Аргос с предложением мира. Еще до этого в Аргосе можно было найти людей, дружественно настроенных по отношению к Спарте и желавших «ниспровержения демократии». Среди них, вероятно, были и представители отборной Тысячи. После своего отступления из-под Мантинеи они оставались единственной значимой вооруженной силой в Аргосе, а храбрость, проявленная ими в битве, способствовала росту их престижа. Вдобавок нерешительное поведение афинян при Мантинее смутило и деморализовало аргосских демократов. «После сражения она [проспартанская партия] гораздо легче могла склонить большинство к примирению с лакедемонянами» (V.76.2).

Лих, явившийся на народное собрание Аргоса с предложением условий мира, наткнулся там на Алкивиада – тот, оставаясь частным лицом, приехал туда с целью убедить аргосцев сохранить союз с Афинами. Но даже его способностей было недостаточно, чтобы противостоять новой реальности, созданной результатом битвы при Мантинее и беспрепятственной оккупацией Тегеи спартанским войском. Аргосцы приняли условия договора со спартанцами, которые потребовали от них вернуть всех заложников, отказаться от Орхомена, вывести войско из Эпидавра и вместе со спартанцами заставить афинян выполнить то же самое. Кроме того, самоуверенные олигархи убедили аргосцев отказаться от союзов с Элидой, Мантинеей и Афинами, увенчав свою победу заключением союза со Спартой.

Переход Аргоса на другую сторону стал смертельным ударом для демократического альянса, и, когда аргосцы потребовали от афинян уйти из Эпидавра, те были вынуждены подчиниться. Мантинея была настолько ослаблена, что также заключила союз со Спартой, отказавшись от контроля над несколькими городами в Аркадии. Аргосская тысяча вместе с таким же числом спартанцев приняла участие в походе на Сикион, где в результате установилась благонадежная олигархия. Наконец, когда объединенное войско вернулось назад, была свергнута и сама аргосская демократия, и к власти в городе также пришли олигархи.

К марту 417 г. до н. э. спартанцы войной и интригами сумели расшатать демократический союз. Однако успех при Мантинее, уберегший Спарту от катастрофы, не мог надолго гарантировать ей безопасность. Афиняне все еще были могущественны, а Алкивиад по-прежнему отдавал предпочтение активной и агрессивной политике. Афины продолжали удерживать Пилос, служивший для илотов постоянным стимулом к бегству или мятежам. Элида также осталась неподвластной Спарте, а режим аргосских олигархов, как вскоре выяснится, был далек от устойчивости. Наконец, среди самих спартанцев по-прежнему не было единства во взглядах на то, какую именно политику следует проводить. Окончательный итог битвы при Мантинее еще не был подведен.

ГЛАВА 19

ПОСЛЕ МАНТИНЕИ: ПОЛИТИКА И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ В СПАРТЕ И АФИНАХ

(418–416 ГГ. ДО Н.Э.)

АРГОС ВОЗВРАЩАЕТ СЕБЕ ДЕМОКРАТИЮ

Повсюду в греческом мире, где демократия успела пустить прочные корни, люди не желали мириться с навязанной им олигархией и искали способ вернуться к народовластию. В Аргосе недавно приведенные к власти олигархи своим деспотическим поведением лишь ускоряли этот процесс: «Они схватили людей, являвшихся народными вожаками, и предали их смерти. Затем, запугав остальную часть населения, упразднили законы и взяли управление государством в свои руки» (Диодор XII.80.3). В августе 417 г. до н. э., в то время, когда в Спарте справляли праздник Гимнопедий, демократы подняли мятеж, частью перебили, а частью изгнали многих сторонников олигархии и восстановили власть народа. Оставшиеся в живых олигархи обратились к Спарте с отчаянным призывом о помощи, но спартанцы не стали прерывать празднества. В конце концов они все-таки отправили в Аргос войско, но это не принесло никаких существенных результатов.

Не признанные спартанцами, аргосские демократы последовали совету Алкивиада и при помощи элейцев воздвигли длинные стены, связавшие Аргос с морем. Они также попытались заключить союз с Афинами, с которыми они благодаря стенам теперь могли беспрепятственно сообщаться по морю. К концу лета аргосцы завершили строительные работы, но спартанцы, встревоженные этими действиями, послали против Аргоса войско под началом Агиса, которое разрушило все, что было сооружено. Агису также удалось захватить аргосский городок Гисии, где он приказал перебить всех попавших в плен свободных граждан, после чего завершил военную кампанию и вернулся домой. Подобные зверства становились все более обыденными, и Фукидид никак не комментирует этот эпизод.

После ухода спартанцев аргосские демократы, недавно вернувшиеся к власти, решили принять меры на случай предательства и напали на Флиунт, где поселилась большая часть изгнанных олигархов. В 416 г. до н. э. Алкивиад, вновь в должности афинского стратега, привел в Аргос флот и удалил из города триста человек, подозреваемых в сочувствии Спарте, которых затем расселил на островах. Чуть позже в том же году аргосцы взяли под стражу еще больше подозреваемых, прочие же спаслись от ареста, бежав за границу. Но несмотря на все эти мероприятия, аргосцы продолжали чувствовать себя уязвимыми перед возможным нападением спартанцев и просили афинян проявить больше усердия для их защиты. Теперь союз с Аргосом сулил Афинам мало выгод и был чреват многими опасностями.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ В АФИНАХ

Весной 417 г. до н. э. на выборах победили как Никий, так и Алкивиад, что лишь подчеркивало разобщенность и смятение, царившие в афинской политике. Алкивиад упорно продолжал поддерживать своих друзей в Аргосе, но без Элиды и Мантинеи надежды на возобновление активных действий на Пелопоннесе не было. Между тем политический курс Никия требовал оставить Пелопоннес и сосредоточиться на возвращении халкидских и фракийских территорий. Этот регион имел для Афин принципиальное значение как источник денег и строительного леса. Кроме того, Афинам нужно было вернуть утраченные земли, подданных и авторитет, пока мысли о мятеже не распространились еще шире. С момента заключения мира в 421 г. до н. э. в Халкидике произошли новые восстания против власти Афин, а теперь там появилась еще одна угроза – царь Македонии.

В 418 г. до н. э. спартанцы, прибыв в сопровождении аргосских олигархов, уговорили Пердикку принести клятву и вступить с ними в союз. Правда, в тот раз македонскому царю хватило благоразумия, чтобы не разрывать отношения с Афинами полностью. Но примерно в мае 417 г. до н. э. афиняне заставили его показать свое истинное лицо, задумав поход против халкидян и Амфиполя под командованием Никия. Пердикка отказался принять в нем участие, что вынудило афинян отменить военную кампанию. В ответ они блокировали македонское побережье, хотя это не принесло им особых результатов. Афиняне так и не сумели согласовать сколько-нибудь последовательную политику, а одновременные попытки двух их главнейших лидеров следовать разными курсами закончились провалом и завели Афины в тупик.

ОСТРАКИЗМ ГИПЕРБОЛА

И тут в дело вмешался Гипербол. Чтобы выйти из тупика, он предложил воспользоваться таким старым и забытым средством, как остракизм[27]. Казалось, что это средство прекрасно подходит для решения проблем, вставших перед Афинами в 416 г. до н. э., ведь с его помощью афиняне могли сделать однозначный выбор между Никием и Алкивиадом, каждого из которых отличали собственный политический курс и стиль руководства. Но уже четверть века ни один человек не подвергался остракизму, так как цена поражения – десятилетнее изгнание – была настолько велика, что лишь абсолютная уверенность в поддержке большинства могла сподвигнуть кого-либо на эту крайнюю меру. Все же со смерти Перикла никто из афинян не мог обладать такой уверенностью, а поскольку в 416 г. до н. э. Никий и Алкивиад имели примерно равную поддержку, ни один из них не желал делать эту рискованную ставку.

Гиперболу же, судя по всему, терять было нечего. Видимо, появление Алкивиада в роли вождя агрессивного крыла вывело Гипербола из числа потенциальных «кандидатов на остракизм», потому как в прошлом этой процедуре подвергались только крупные политические фигуры – лидеры партий. Гипербол «надеялся, что после изгнания одного из двух мужей он, как равный, выступит соперником другого» (Плутарх, Никий 11.4). Древние авторы огульно осуждают его, но, возможно, на самом деле он стремился к чему-то большему, чем личная выгода, полагая, что остракизм сделает политику Афин более уравновешенной. Каковы бы ни были его мотивы, именно Гипербол сыграл главную роль в том, чтобы убедить афинян провести эту процедуру. Как только решение было принято, Никию и Алкивиаду не оставалось ничего иного, как готовиться к возможным последствиям. В конце концов Алкивиад предложил Никию действовать заодно и обратить остракизм против Гипербола. Объединение их сил стало гарантией успеха: остракизм пал на самого Гипербола, и тот умер в изгнании.

Остракизм марта 416 г. до н. э. обнажил критический изъян этой процедуры: она могла утвердить полномочия лидера или правомерность политического курса, поддержанного явным большинством, но была бесполезной в ситуации, когда такое большинство отсутствовало. Вероятно, всеобщее осознание этого недостатка объясняет, почему к остракизму в Афинах больше никогда не прибегали. В ретроспективе можно сказать, что для города было бы весьма полезно, если бы основные соперники рисковали подвергнуться остракизму в честной конкуренции друг с другом; остракизм же Гипербола не дал афинянам ни последовательного политического курса, ни единого руководства. Вскоре после этого они вновь избрали стратегами и Никия, и Алкивиада, а это означало, что их политика по-прежнему находится в тупике.

Поведение афинян в эти годы свидетельствует об их глубоком разочаровании. Нежелание Спарты выполнять условия мирного договора разрушило надежды Никия на искреннее сближение между двумя ведущими державами. Замысел Алкивиада, предусматривавший разгром Спарты силами широкой коалиции пелопоннесских государств, полностью провалился, а более скромная программа Никия по возвращению афинских территориальных потерь во Фракии и Халкидике так и не вышла из подготовительной фазы. Впрочем, мир позволил афинянам восстановить свой финансовый потенциал. К 415 г. до н. э. резервный фонд, вероятно, составлял не менее 4000 талантов. Тем временем зрелости достигло новое поколение молодежи, лишенное горького опыта войны и не помнившее ужасов спартанских вторжений. Хотя Афины обладали неоспоримой военно-морской мощью и достаточно сильным сухопутным войском, казалось, что они не способны употребить свою силу и жизненную энергию на то, чтобы по-настоящему обеспечить мир или же выиграть войну. Весной 416 г. до н. э. военная кампания против Мелоса предоставила афинянам необходимую отдушину для выпуска избытков энергии и накопившейся досады.

ЗАВОЕВАНИЕ МЕЛОСА АФИНЯНАМИ

Мелосцы были единственными из обитателей Кикладских островов, которые отказались присоединиться к Афинскому союзу, что позволило им наслаждаться всеми благами афинской гегемонии, не неся при этом никаких связанных с ней издержек. Они были дорийцами и, кажется, в ходе Архидамовой войны выступали на стороне спартанцев, чьей колонией они и являлись. Мелосцы отразили нападение афинян в 426 г. до н. э. и продолжали со всей неуступчивостью держаться за свою независимость, хотя афиняне начиная с 425 г. до н. э. включали их в списки налогообложения. Продолжение конфликта было неизбежно, ведь афиняне не могли допустить, чтобы маленький кикладский остров и дальше открыто пренебрегал их волей и авторитетом. В вопросах обороны мелосцы полагались на свои особые отношения со Спартой – фактор, который, по иронии, мог повлиять на выбор афинянами момента для атаки.

Потерпев ряд неудач в столкновениях со спартанским оружием на Пелопоннесе и со спартанской дипломатией на севере, афиняне очень хотели доказать, что по крайней мере на море спартанцы бессильны нанести им вред. Афиняне отправили на Мелос 30 кораблей, 1200 гоплитов, 300 лучников и 20 конных стрелков из числа собственных сил; их союзники, бóльшую часть которых, вероятно, составляли жители островов, послали 8 кораблей и 1500 гоплитов. Столь значительная доля союзников и островитян в войске заставляет предположить, что нападение не воспринималось ими как совершенно неоправданное. Мы также не находим свидетельств каких-либо разногласий по вопросу о вторжении среди афинян. При этом поход не выглядел столь важным, чтобы в нем участвовал либо Никий, либо Алкивиад, а потому во главе союзных сил встали Тисий и Клеомед. Перед тем как опустошить поля Мелоса, они отправили к его жителям послов, чтобы убедить их подчиниться добровольно.

Правители Мелоса отказались дать послам возможность обратиться к народу – должно быть, из опасения, что массы согласятся уступить их требованиям. Вместо этого они предложили им высказаться перед самими правителями и, возможно, перед советом, состоявшим из олигархов. Целью афинян было уговорить мелосцев сдаться без боя, и они надеялись достичь ее главным образом угрозами, а не какими-то иными средствами. Впрочем, подобный подход прекрасно соответствовал той линии поведения, которую афиняне недавно продемонстрировали в случае со Скионой, где политика мягкого отношения к вышедшим из повиновения союзникам уступила место террору как средству управления. Резкий и грубый тон, в котором афиняне разговаривали с мелосцами, не был чем-то исключительным для их культуры политического диалога. И Перикл, и Клеон в своих публичных выступлениях не стеснялись прямо называть афинскую гегемонию тиранией, а в 432 г. до н. э. посол Афин в Спарте использовал выражения, не сильно отличавшиеся от тех, которые прозвучали в Мелосском диалоге: «В нашем поведении нет ничего странного или противоестественного, коль скоро предложенную нам власть мы приняли и не выпускаем ее из рук под влиянием трех могущественнейших стимулов: чести, страха и выгоды. С другой стороны, не мы первые ввели такой порядок, а он существует искони, именно что более слабый сдерживается более сильным» (I.76.2).

Мелосцы, однако же, наотрез отказались уступать, имея на это две причины: во-первых, они полагали, что их дело правое, а поэтому боги не допустят их поражения, а во-вторых, они были уверены, что спартанцы придут к ним на помощь. Афиняне отмахнулись от угрозы спартанского вмешательства столь же легко, как они отвергли возможность вмешательства со стороны богов. О спартанцах они сказали, что «из всех тех, кого мы знаем, они совершенно откровенно признают приятное для них прекрасным, а полезное справедливым» (V.105.4), и мелосцам это не сулит ничего хорошего. Спартанцы действуют лишь тогда, когда обладают превосходством в военной мощи, и потому «невероятно, чтобы лакедемоняне переправились на ваш остров при нашем господстве на море» (V.109).

Афиняне продолжали осаду города до тех пор, пока голод, уныние и страх перед изменой в конце концов не заставили мелосцев сдаться. Афиняне проголосовали за то, чтобы перебить всех мужчин, а женщин и детей продать в рабство. Считается, что такое решение предложил или поддержал Алкивиад, но нет никаких доказательств, что Никий или кто-либо другой ему возразил. К этому времени афиняне уже полностью отказались от Перикловой политики умеренного правления, сочтя ее несостоятельной, и предпочли следовать более жесткой линии Клеона, надеясь с ее помощью предотвратить сопротивление и мятежи в будущем. Таковым могло бы быть рациональное объяснение их нового курса, но эмоции наверняка сыграли здесь ничуть не меньшую роль. Несомненно, Фукидид думал и об этом эпизоде, когда назвал войну «жестоким учителем».

НИКИЙ ПРОТИВ АЛКИВИАДА

В политическую практику афинской демократии Никий и Алкивиад привнесли утонченность и технологии, напоминающие современному читателю о политических кампаниях нашей эпохи, когда обсуждение проблем подменяется обсуждением личностей, а каждый политик старается создать себе благоприятный имидж с помощью всевозможных неординарных выходок. Столь новаторские методы, кроме прочего, требовали от каждого претендента наличия крупных сумм свободных денег. В 417 г. до н. э. Никий, эксплуатируя образ благочестивого и религиозного человека, устроил впечатляющую демонстрацию своей преданности богам. Он воспользовался церемонией освящения храма Аполлона на Делосе, чтобы превратить ее в захватывающее зрелище, придав хоровой процессии невиданное ранее великолепие, строгость и драматизм. На рассвете Никий повел группу афинян с соседнего острова Рения по мосту из лодок, которые он изготовил заранее, чтобы их хватило на перекрытие пролива между двумя островами, и украсил богатейшими коврами самых восхитительных расцветок. Зрителям на Делосе казалось, что облаченный в роскошные одеяния хор, сопровождавший процессию своим пением, шествовал прямо по воде навстречу восходящему солнцу. Далее Никий посвятил Аполлону изготовленное из бронзы пальмовое дерево, которое вскоре стало достопримечательностью, и передал во владение бога участок земли, стоивший не менее 10 000 драхм. Доходы с него должны были идти на проведение священных пиршеств, во время которых богов просили о благословениях в адрес дарителя. Плутарх замечает, что «в этих поступках многое, на первый взгляд, вызвано жаждой славы и показною щедростью» (Никий 4.1). Но на большинство афинян зрелище произвело поистине глубокое впечатление, и они полагали, что боги должны благоволить столь праведному человеку и с улыбкой взирать на город, которым он управляет. В следующем году Алкивиад ответил на это представление своим собственным. Оно выглядело совсем иначе, но от этого было не менее грандиозным. На Олимпийских играх 416 г. до н. э. он выступил с семью колесницами – больше, чем когда-либо выставлялось частным лицом, – и с тремя из них одержал победу, получив первую, вторую и четвертую награды. Без тени смущения Алкивиад рассказывал о политических мотивах, стоявших за столь вызывающей и непомерной роскошью на религиозном празднестве: его желанием, как он выразился, было продемонстрировать мощь Афин. «Эллины, видя то великолепие, с каким я выступил в Олимпии, и о могуществе нашего государства составили себе более высокое представление, чем это соответствует действительности, между тем как до того они надеялись, что государство наше истощено войною» (VI.16.2). Но непосредственной мишенью Алкивиада был афинский избиратель. Образу зрелой набожности Никия он противопоставил напор и удаль более молодого и предприимчивого поколения. Подобные экстравагантные выходки были частью продолжавшейся борьбы за политическую власть, но к этому моменту они не давали никому из соперников явного преимущества.

Как Никием, так и Алкивиадом двигала вовсе не жажда богатства, но ни тот ни другой также не мечтал и о том, чтобы оставить принятие стратегических решений на усмотрение народа. Они оба претендовали на первенство в Афинском государстве, при этом не имея того выдающегося политического дарования, признаки которого можно обнаружить в некоторых поступках таких фигур, как Кимон или Перикл. К несчастью для Афин, каждый из этих двоих, желая стать преемником олимпийца Перикла, оказался способен лишь на то, чтобы служить помехой планам соперника.

ЧАСТЬ V

КАТАСТРОФА НА СИЦИЛИИ

Сицилийская экспедиция, осуществленная афинянами в 415 г. до н. э., нередко ставилась в один ряд с попыткой британцев захватить Дарданеллы в 1915 г. и американской войной во Вьетнаме в 1960–1970-е гг. – предприятиями, о целях и осуществимости которых до сих пор ведутся споры и каждое из которых закончилось более или менее сокрушительным поражением. Итоги афинской авантюры были ужасающими: губительные потери воинов и кораблей, восстания в заморских владениях и вступление в войну против Афин могущественной Персидской империи. В совокупности все это создавало у современников впечатление, что Афинам пришел конец. Катастрофа была настолько велика, что даже Фукидид, оглядываясь на события прошлого, удивлялся тому, как Афинам удалось продержаться еще почти целое десятилетие. Подобные кампании всегда вызывают жаркие дискуссии вокруг того, почему они были начаты, почему провалились и кто в этом виноват. Сицилийский поход афинян не стал исключением.

ГЛАВА 20

РЕШЕНИЕ

(416–415 ГГ. ДО Н.Э.)

СИЦИЛИЙСКИЕ СВЯЗИ АФИН

Толчком для новой сицилийской кампании зимой 416/415 г. до н. э. послужили события, совершавшиеся не в Афинах, а на самой Сицилии. Эгеста и Леонтины – два греческих города на острове, которые в течение нескольких десятков лет были союзниками, – отправили в Афины послов с просьбой о помощи в борьбе против соседнего города Селинунта и покровительствовавших ему Сиракуз. С тех пор как на Гелойском конгрессе 424 г. до н. э. сиракузянин Гермократ представил доктрину, исключавшую вмешательство иностранных держав во внутрисицилийские дела, афиняне были особенно озабочены ситуацией на острове. Преимущества выбранной политики для сиракузян вскоре стали очевидными: избавившись от афинского присутствия, они вмешались в гражданскую войну в Леонтинах и начали борьбу за контроль над городом.

В 422 г. до н. э., обеспокоенные растущей мощью Сиракуз, афиняне послали туда Феака, сына Эрасистрата, которому предстояло оценить ситуацию на месте. Его задачей было обеспечить Леонтинам защиту, призвав афинских союзников и прочих греков Сицилии к единству перед лицом Сиракуз. И хотя Феаку удалось добиться поддержки в Южной Италии и в некоторых сицилийских городах, резкий отпор, встреченный им в Геле, перечеркнул все его усилия. Прибыв на остров всего с двумя кораблями, он прервал свою миссию после первого же отрицательного ответа. Тем не менее это свидетельство неослабевающего интереса афинян к положению дел на Сицилии могло подтолкнуть противников Сиракуз к тому, чтобы в будущем заручиться помощью Афин.

В 416–415 гг. до н. э. эгестийцы, испытывая трудности в войне с Селинунтом, за которым стояли Сиракузы, обратились к Афинам за содействием. Главный их довод звучал так: «Если изгнание леонтинцев сиракузянами останется безнаказанным и если, угнетая остальных союзников афинских, сиракузяне приобретут власть над целой Сицилией, то возникнет опасность, как бы дорийцы в силу кровного родства, а вместе с тем и как колонисты не подали существенной помощи и дорийцам, и тем, кто отправил их в колонию, и не помогли сокрушить могущество афинян» (VI.6.2). Кроме того, эгестийцы обещали возместить Афинам военные расходы и взывали к традиционным узам и взаимным обязательствам союзников, делая упор на необходимости защиты от потенциальной агрессии. Однако, по мнению Фукидида, подобные вопросы почти не занимали афинян и служили им лишь благовидным предлогом: «Истиннейшим побуждением их, – объясняет он, – было стремление подчинить своей власти весь остров» (VI.6.1).

С первого упоминания о Сицилии Фукидид подчеркивает, что неизменным желанием афинян было покорить этот остров и править на нем. Он изображает простой люд в Афинах алчным, жаждущим власти и плохо осведомленным о противнике. «Большая часть афинян, – сообщает он, – не имела представления ни о величине этого острова, ни о числе его жителей, эллинов и варваров, и не предполагала, что предпринимает войну, лишь немного уступающую той, какую вели афиняне с пелопоннесцами» (VI.1.1).

Впрочем, в период с 427 по 424 г. до н. э. не менее 12 000 афинян побывало на Сицилии в составе флота, не раз проделав путь через весь остров и окружающие его земли. Они не могли не изучить как следует его географию и население и наверняка делились полученными знаниями со своими друзьями и родственниками. Вдобавок большинство из них в 415 г. до н. э. по-прежнему находилось в Афинах. Рассматривая просьбу эгестийцев, афиняне также не проявили ничего схожего с безрассудным энтузиазмом. Они предусмотрительно отправили посольство «с целью проверить, действительно ли у эгестян имеются денежные средства, как они утверждают, в государственной казне и в святынях, а также для того, чтобы узнать, в каком положении у них война с селинунтянами» (VI.6.3). Разумеется, эгестийцы прибегли к изощренному обману, чтобы убедить афинян в своем сказочном богатстве. Но гораздо более веским аргументом для афинян стала непосредственная демонстрация шестидесяти талантов серебра в слитках, которых хватило бы для выплаты месячного жалованья экипажам шестидесяти боевых кораблей. Лишь после того как послы вернулись назад с деньгами, народное собрание вновь всерьез поставило вопрос о вмешательстве.

СПОРЫ В АФИНАХ

В марте 415 г. до н. э. афинское собрание вновь приступило к обсуждению возможных выгод, проистекающих из обращения эгестийцев, и на этот раз решило послать на Сицилию шестьдесят кораблей под командованием Алкивиада, Никия и Ламаха. Они были уполномочены оказать помощь Эгесте в войне против Селинунта, вернуть Леонтины, если удастся, «и вообще устроить дела Сицилии так, как они признают наиболее выгодным в интересах афинян» (VI.8.2). Никий был избран начальником похода «против своего желания, [поскольку он] считал, что государство приняло неправильное решение» (VI.8.4).

В отличие от Никия, Алкивиад еще до того, как было созвано это собрание, сумел пленить воображение афинян, которые, «собираясь в мастерских и на полукружных скамьях, рисовали карту Сицилии, омывающее ее море, ее гавани и часть острова» (Плутарх, Никий 12.1). Будучи главным сторонником похода, он казался естественным кандидатом на должность единоличного командующего, но в Афинах многие испытывали к нему недоверие, зависть и неприязнь. И все же нельзя было вовсе отстранить его от экспедиции, а потому предложенная кандидатура Никия должна была уравновесить юношеский честолюбивый задор Алкивиада опытом, осмотрительностью, благочестием и удачей зрелого государственного мужа. Никий вряд ли скрывал свое нежелание выступать стратегом в походе, но прямой отказ от назначения мог быть воспринят как непатриотичный или трусливый поступок.

Однако же предоставить командование кампанией двум стратегам, не согласным друг с другом ни в одном пункте ее плана, явно было невозможно, поэтому собрание также выбрало третьего – Ламаха, сына Ксенофана. Этому опытному военному в 415 г. до н. э. было около пятидесяти лет, хотя Аристофан в «Ахарнянах» изобразил его кем-то вроде юного «хвастливого воина»[28], шутливо намекая на его бедность. Афиняне могли рассчитывать на то, что он будет придерживаться намеченных целей, прислушиваясь при этом к советам Никия.

Утверждение Фукидида о том, что заявленные цели похода на Сицилию были лишь предлогом, за которым скрывались более амбициозные планы, в достаточной степени опровергается размерами афинского войска: флот афинян насчитывал столько же кораблей, сколько участвовало в сицилийской операции 424 г. до н. э. В том году не было никакой возможности завоевать Сицилию силами шестидесяти кораблей, да это и не планировалось. Решение отправить такое же количество судов в марте 415 г. до н. э. лишний раз указывает на сдержанность афинских намерений.

Однако окрепшее с 424 г. до н. э. могущество Сиракуз вполне могло побудить афинян к расширению списка стоявших перед ними задач. Не встречая отпора, сиракузяне угрожали взять под свой контроль бóльшую часть Сицилии и сместить баланс сил в греческом мире в пользу пелопоннесцев. Многим, если не большинству афинян, участвовавших в первом собрании, должно быть, казалось, что урегулирование вопроса в интересах Афин требовало разгрома или даже подчинения Сиракуз. Внезапное нападение на сам город с моря могло иметь успех даже при задействовании всего шестидесяти кораблей. Кроме того, можно было попытаться привлечь к делу сицилийских союзников, которые вселили бы в сиракузян страх или нанесли бы им поражение. В любом случае Афины рисковали немногим. Нападение на Сиракузы со стороны суши было бы поручено сицилийским воинам, поскольку афиняне не брали с собой сухопутное войско. Атака с моря также не заключала в себе существенных угроз для Афин, так как флот мог отступить в случае, если противник окажется готовым к обороне или чересчур сильным. Даже самый печальный исход – гибель всего отправляемого флота – стал бы крупной неудачей, но не трагедией, имеющей стратегические последствия. Многие из моряков были бы набраны из числа союзников, а не афинян, кораблям же нашлась бы замена. Экспедиция в том виде, в котором за нее проголосовало народное собрание, никак не могла привести к катастрофе, ставящей под угрозу само существование Афин. Но в конечном итоге все закончилось именно такой катастрофой.

ПЕРЕСМОТР РЕШЕНИЯ

Через несколько дней после первого собрания состоялось еще одно «по вопросу о том, каким образом возможно скорее нужно снарядить флот, а также для решения того, не требуется ли стратегам еще чего-либо для похода» (VI.8.3). Никий явился на заседание с намерением отвлечь его участников от обсуждения сил и средств, необходимых для военной кампании, и вместо этого заставить их еще раз задуматься над смыслом всего предприятия; по-видимому, он выступал первым. Предложение отозвать только что принятое собранием решение, не являясь строго незаконным, все же выглядело достаточно необычным и грозило целым рядом разнообразных юридических сложностей как для Никия, так и для председателя собрания, который удовлетворил его просьбу. Однако Никий был убежден, что ввиду важности вопроса игра стоит свеч, и призвал председателя стать «врачом государства, постановившего уже свое решение» (VI.14).

Никий представил столь мрачную оценку текущего дипломатического и военного положения Афин, что возникают серьезные вопросы относительно мудрости его политики, в рамках которой был заключен носящий его имя мир и последующий союз со Спартой. Афиняне, по его словам, не могли позволить себе нападение на Сиракузы, поскольку у них и без того хватало могущественных врагов на материке. Мирный договор существовал только на бумаге, ведь спартанцы были принуждены к нему силой и до сих пор оспаривали его условия, а некоторые их союзники просто отвергли его. В случае неудачи сицилийский поход не только ослабит Афины, но и привлечет на сторону Спарты дополнительные войска сицилийцев. Спартанцы только и ждут подходящего момента, чтобы нанести смертельный удар, пока афиняне по-прежнему восстанавливают свои силы. «Нечего стремиться к расширению нашего владычества, – эхом повторял он предостережение Перикла, – прежде чем не будет упрочено то, которое у нас уже есть» (VI.10.5). Он также напомнил собранию, что карфагеняне, более могучие, чем афиняне, так и не смогли завоевать Сицилию.

Сторонники похода, вероятно, очень серьезно отнеслись к просьбам сицилийских союзников, потому что Никий постарался всячески унизить и опорочить их как «варварский народ», из-за которого афиняне рискуют навлечь на себя беду, не получив никакой помощи взамен. Главным же аргументом на предыдущем собрании, судя по всему, была угроза со стороны Сиракуз, поэтому бóльшую часть своих усилий Никий сосредоточил на ее развенчании. Правда, те возражения, которые он смог привести, были поверхностны и неискренни. Так, он утверждал, что «сицилийцы… стали бы для нас еще менее опасны, если бы сиракузяне подчинили их своей власти… Теперь, в угоду лакедемонянам, пожалуй, может пойти на нас то или другое из сицилийских государств, но невероятно, чтобы тогда держава пошла войною на державу» (VI.11.2–3). Еще одним ложным утверждением Никия было то, что сицилийских греков удастся сдержать лучше всего, если афиняне вовсе не явятся на остров; если же поход состоится и потерпит неудачу, сицилийцы потеряют всякое уважение к могуществу Афин и охотно вступят в союз со спартанцами. Поэтому, заключил он свою речь, лучшим решением будет вообще отказаться от похода, а если это невозможно, афинянам следует ограничиться быстрой демонстрацией силы и сразу же вернуться домой.

Самым поразительным в речи Никия было то, что он ни разу не упомянул о каких-либо планах по захвату и присоединению острова. Вместо этого Никий обрушился с персональной критикой на главного архитектора всего замысла. Алкивиад, по его словам, был представителем молодого поколения, преисполненного опасных амбиций, и ради собственной славы и выгоды был готов поставить под угрозу всю державу.

Тот, кто стал мишенью этой атаки, выступил с ответной речью, и Фукидид, пользуясь случаем, дает ему яркую характеристику: «Настойчивее всех возбуждал к походу Алкивиад, сын Клиния. Он… добивался звания стратега и надеялся при этом завладеть Сицилией и Кархедоном[29], а вместе с тем в случае удачи поправить свои денежные дела и стяжать себе славу» (VI.15.2). Подобные желания вели к самым пагубным последствиям: «Это-то главным образом и привело позже афинское государство к гибели: большинство афинян испугались крайней распущенности Алкивиада в его личной жизни, его широких планов, в частности всего того, что он делал; афиняне, опасаясь стремлений Алкивиада к тирании, стали во враждебные к нему отношения. Хотя Алкивиад вел военные дела для государства прекрасно, но каждому гражданину в отдельности было в тягость его поведение. Афиняне поручили [Вероятно, нужно подразумевать главнокомандование.] другим лицам и быстро подорвали силы государства» (VI.15.3–4).

Алкивиад с гордостью отстаивал свой роскошный образ жизни, а также ту политику, результатом которой стала битва при Мантинее: «Без больших для вас опасностей и расходов я привлек на нашу сторону могущественнейшие государства Пелопоннеса и заставил лакедемонян при Мантинее решить свою судьбу в один день. Правда, из этого сражения они вышли победителями, но еще и теперь они не питают уверенности в своих силах» (VI.16).

В том, что касалось практических выгод от похода, Алкивиад был не менее пристрастен, чем его оппонент, но его доводы были лучше обоснованы. По его описанию, греческие города Сицилии были весьма переменчивы в своих воззрениях, а кроме того, им недоставало патриотической сплоченности. Он выразил уверенность в том, что с помощью дипломатии Афинам удастся привлечь на свою сторону их, а также варваров-сикулов, которые ненавидели сиракузян. Описывая ситуацию в материковой Греции, Алкивиад изобразил спартанцев не имеющими никаких надежд на успех и лишенными инициативы. Поскольку у них не было флота, способного бросить вызов гигантской афинской армаде, они не могли нанести Аттике более значительного ущерба, чем тот, что они причинили в ходе предыдущих вторжений. Только страшный разгром на море мог бы поколебать стратегическое равновесие не в пользу Афин, но в данный момент афинянам предстояло рискнуть лишь шестьюдесятью кораблями.

В продолжение своей речи Алкивиад особо отметил необходимость поддержать союзников: «Имеем ли мы разумное основание для того, чтобы отступить от этого предприятия или от подачи помощи тамошним нашим союзникам? Ведь мы заключили с ними клятвенный союз и потому обязаны помогать им» (VI.18.1). Затем он предложил новый взгляд на устройство Афин и их державы. По его мнению, просто для того, чтобы сохранить достигнутое, афинянам следовало проводить активную политику с опорой на своих союзников. «Мы приобрели власть, как приобретал ее всякий другой, благодаря тому, что энергично являлись на помощь каждому, просившему нас о ней, были ли то варвары или эллины» (VI.18.2). Переход к мирной политике сдержанных амбиций и установление произвольных пределов для своих владений были бы равносильны катастрофе.

После этого Алкивиад рассказал о том, какими он видит более глобальные цели сицилийского похода. Победа на Сицилии, настаивал он, даст афинянам власть над всей Грецией. На втором году войны Перикл уже выказывал подобные чувства, но он делал это для того, чтобы воодушевить «неразумно впавших в уныние» афинян на войну, в которой им нельзя было проиграть, а не для того, чтобы подтолкнуть их к новым завоеваниям.

Свою речь Алкивиад завершил тезисом, в котором проглядывает влияние софистов – тех преподавателей, которые обучали обеспеченную молодежь той эпохи риторике и прочим наукам и любили подчеркивать различие между миром природы и обычаями человеческого общества. Афины, говорил он, в отличие от некоторых других государств (он со всей очевидностью указывал на Спарту как на полную противоположность Афин), активны по самой своей природе и потому не могут позволить себе перейти к пассивной политике. Долгий период мира и бездеятельности притупит те самые качества и черты характера, которым город обязан своим величием, но еще более серьезными станут последствия противоестественного поведения. «Деятельное государство с переходом к бездействию гибнет очень скоро, и… наиболее обеспечено безопасное существование тех людей, которые в своей политике наименее уклоняются от существующих навыков и обычаев» (VI.18.7). Это был блестящий риторический прием, придавший налет консерватизма предприятию, которое, в сущности, являло собой дерзкое отступление от привычного образа действий.

Когда Никий увидел, что эта речь еще больше укрепила афинян в их рвении к походу, он решил оставить прежние доводы и прибегнуть к прямому обману, надеясь, что «ему удастся изменить их настроение указанием на ту громадную боевую подготовку, какая потребуется от них» (VI.19.2). Этот ход Никия напоминает уловку, которую он использовал в 425 г. до н. э., когда речь шла о спартанцах, запертых на Сфактерии. Тогда он, пытаясь одержать верх в споре с Клеоном, предложил тому стать командующим в расчете на то, что Клеон откажется и тем самым лишит себя поддержки со стороны афинян. На собрании 415 г. до н. э. намерением Никия было отрезвить афинян, заставив их оценить всю сложность предлагаемого предприятия, и, таким образом, подорвать доверие к Алкивиаду. В обоих случаях прием не сработал и его результаты были далеки от ожидаемых.

С едким сарказмом он отверг нарисованный Алкивиадом образ слабой и разобщенной Сицилии, взамен представив ее как мощного, процветающего и очень опасного в военном отношении противника, враждебно настроенного к Афинам и готового сражаться. Неприятель располагал значительным численным перевесом, запасами собственного хлеба для пропитания воинов и множеством лошадей для нужд своей конницы. Небольшому войску, за выступление которого проголосовало афинское собрание, последние два ресурса будут недоступны. Вражеская конница, замечал он, с легкостью сможет блокировать малочисленный контингент афинян прямо на берегу, лишив его подвоза необходимых припасов. После наступления зимы сообщение с Афинами будет занимать до четырех месяцев. Для уверенной победы афинянам понадобится громадная флотилия боевых кораблей и грузовых судов, многочисленное войско гоплитов, а также множество легковооруженных воинов для отражения атак вражеской конницы. Кроме того, поход потребует большого количества денег, так как обещаниям эгестийцев покрыть все расходы, по убеждению Никия, верить было нельзя.

Даже если афинянам удастся собрать эти огромные силы, продолжал он, добиться победы будет нелегко. Поход будет сродни основанию колонии в далекой и враждебной стране. Все предприятие будет зависеть от скрупулезного планирования и удачи, но, поскольку удача находится вне человеческого контроля, он благоразумно положился бы на тщательную подготовку. «Меры эти, по моему убеждению, надежнее всего охранят все государство и будут спасительны для воинов, намеревающихся отправиться в поход. Если кто думает иначе, тому я уступаю свою власть» (VI.23.4).

Производя столь пессимистичный анализ ситуации и озвучивая столь страшные предчувствия, Никий, вероятно, рассчитывал на то, что ему станут возражать и тем самым дадут повод отказаться от командования. Возможно, он полагал, что такой шаг со стороны самого опытного, благочестивого и удачливого из предполагаемых руководителей похода сможет урезонить народное собрание. Если он действительно так думал, то вновь сильно просчитался. Вместо того чтобы испугаться груза ответственности за столь масштабное предприятие, собрание преисполнилось еще большего энтузиазма. «Никий в этом отношении достиг как раз противоположной цели» (VI.24.2) – все были уверены в том, что он подал хороший совет.

Некто по имени Демострат – аристократ, но при этом один из самых радикальных сторонников похода и возобновления войны – смутил Никия неожиданным вопросом: насколько именно, по его мнению, нужно увеличить военные силы? Вынужденный отвечать, Никий предложил цифру в сто трирем, 5000 гоплитов и соответственное число легковооруженных воинов. В пылу спора он забыл попросить о коннице, несмотря на то существенное преимущество, которым, как он сам предсказывал, будет обладать противник, имеющий собственные конные отряды. После этого афиняне проголосовали за то, чтобы предоставить стратегам все полномочия определять численность отправляемого войска и «действовать так, как они найдут это наиболее выгодным для афинян» (6.26.1).

Никий, вопреки своим же намерениям, добился на втором собрании того, что флот скромных размеров с ограниченными целями превратился в великую армаду, на которой лежал груз огромных амбиций и ожиданий, грозящих настоящим бедствием в случае провала. Никто другой из афинских политиков не дерзнул бы предложить подобное, и ни один из них не сделал этого в ходе обоих собраний. Лишь после выступления Никия на втором собрании афиняне вместо осторожной и ограниченной по своим задачам экспедиции решились на рискованное, плохо продуманное и спланированное, ничем не сдерживаемое военное вмешательство. Если бы не речь Никия, они все равно отправились бы в поход против Сицилии в 415 г. до н. э., но вряд ли двинулись бы путем, ведущим к катастрофе.

ГЛАВА 21

ВНУТРЕННИЙ ФРОНТ И ПЕРВЫЕ ВОЕННЫЕ КАМПАНИИ

(415 Г. ДО Н.Э.)

СВЯТОТАТСТВО

Фукидид пишет, что весной 415 г. до н. э. главенствующим чувством в Афинах была жажда сицилийской кампании: «Всеми одинаково овладело страстное желание идти в поход: старшие или питали надежду, что покорят те государства, против которых выступали, или потому, что были уверены в абсолютной невозможности понести поражение при столь значительных силах; люди зрелого возраста желали поглядеть далекую страну и ознакомиться с нею и надеялись, что останутся в живых; огромная масса, в том числе и воины, рассчитывали получать жалованье во время похода и настолько расширить афинское владычество, чтобы пользоваться жалованьем непрерывно и впредь» (VI.24.3).

При всем при этом поход продолжал вызывать споры. Некоторые из жрецов предостерегали от него, другие указывали на бедственные предзнаменования, но Алкивиад и сторонники похода сумели отыскать иные предвестия и прорицания оракулов. Даже очевидно дурные знамения не остановили подготовку, но вскоре, незадолго до уже назначенного дня отплытия, поводом для всеобщей тревоги стало куда более серьезное происшествие.

Утром 7 июня 415 г. до н. э. едва воспрявшие ото сна афиняне обнаружили, что у расставленных по всему городу каменных статуй Гермеса повреждены лица и отбиты бывшие их отличительной чертой фаллосы. Помимо возмущения и страха, порожденных этим жутким кощунством, оно, как подсказывали некоторые детали, несло в себе и политическое значение. Осквернители успешно сработали на обширной территории в течение одной-единственной ночи, а значит, преступление было делом рук не горстки пьяных дебоширов, а довольно многочисленной и организованной группы. Поскольку Гермес благоволил путешественникам, нападение на его статуи было явной попыткой воспрепятствовать сицилийскому походу. «Происшествие это считалось тем более важным, что в нем усматривали предзнаменование относительно похода и вместе с тем заговор, направленный к государственному перевороту и к ниспровержению демократии» (VI.27.3).

Народное собрание начало расследование и посулило награду и неприкосновенность тем, кто сможет засвидетельствовать этот или другие случаи осквернения святынь. Совет учредил специальную комиссию, в которую вошли видные политики-демократы. Когда афиняне перешли к обсуждению окончательного плана похода, некто по имени Пифоник выступил с поразившим всех обвинением, сообщив собранию, что Алкивиад с друзьями были уличены в пародировании священных Элевсинских мистерий. Один раб, которому обещали неприкосновенность, также рассказал, что он вместе с другими людьми стал свидетелем мистерий, которые проводились в доме Пулитиона; среди их непосредственных участников он назвал Алкивиада и еще девять человек.

Хотя это событие не имело отношения к изувечению герм, накалившаяся к тому времени атмосфера, а также подозрения в том, что Алкивиад участвовал в этой выходке, привлекли к ней повышенное внимание. Очень немногие из афинян сомневались в том, что Алкивиад со своими распущенными друзьями были способны на глумление над религиозным ритуалом, поэтому его враги с радостью подхватили эти обвинения. Они утверждали, что Алкивиад замешан как в надругательстве над мистериями, так и в осквернении статуй, и добавляли, что подлинной целью его действий было «ниспровержение демократии» (VI.28.2).

Алкивиад отверг все обвинения и выразил готовность тотчас же предстать перед судом: он хотел избежать разбирательства в свое отсутствие, когда поддерживавшие его воины и моряки будут в походе, а его недруги получат возможность практически беспрепятственно сфабриковать против него дело. Враги желали отсрочить процесс по тем же самым причинам. «Пусть плывет в добрый час, – говорили они, – а после окончания войны пусть возвратится и держит ответ» (Плутарх, Алкивиад 19.6)[30]. Собрание согласилось с ними, и Алкивиад отбыл из Афин в условиях нависшего над ним судебного разбирательства.

Наконец во второй половине июня афинское войско отплыло на Сицилию, планируя сделать первую остановку на Керкире, где афинянам предстояло соединиться с союзниками. «И в самом деле, тут было наиболее дорого стоившее и великолепное войско из всех снаряжавшихся до того времени, войско, впервые выступившее в морской поход на средства одного эллинского государства» (VI.31.1). Помимо денег из государственной казны, триерархи также потратили собственные средства на то, чтобы сделать свои суда не только быстрыми и прочными, но и пригожими на вид. Даже гоплиты состязались друг с другом в красоте вооружения. Весь город, включая находившихся в нем иноплеменных союзников, спустился к Пирею, чтобы увидеть великое зрелище. «Все это представлялось скорее выставлением на вид афинских сил и превосходства, чем снаряжением военного предприятия» (VI.31.4). Прозвучал трубный глас, и огромное множество людей вознесло молитвы, полагавшиеся при отправлении кораблей. «Потом, по исполнении пеана и по совершении возлияний, корабли снялись с якоря; сначала они шли в одну линию, а затем до Эгины соревновались между собою в быстроте» (VI.32.2). Участники великой экспедиции, раздутой до угрожающих размеров из-за оплошности Никия, словно бы уходили в регату, а не в далекое и опасное плавание.

ОХОТА НА ВЕДЬМ

После того как армада благополучно отплыла, комиссия по расследованию жадно погрузилась в детали недавних обвинений. Тевкр – метек, ранее бежавший в Мегары, – вернулся в Афины и, пользуясь неприкосновенностью, дал сенсационные показания: он утверждал, что лично участвовал в пародийных мистериях и может указать на виновных в обезображивании герм. Он назвал одиннадцать человек, которые вместе с ним были задействованы в пародиях, и обвинил еще восемнадцать в нападении на статуи. Алкивиада не было ни в том ни в другом перечне. По приказу комиссии один из подозреваемых был арестован и казнен, остальным же удалось бежать.

Затем в деле о гермах выступил некто по имени Диоклид. Он рассказал, что во время прогулки, предпринятой им в ночь преступления, он при свете луны заметил, как в орхестре театра Диониса на южном склоне Акрополя собралось около трех сотен подозрительных людей. На следующее утро, сообразив, что эти люди, скорее всего, и были исполнителями совершённого преступления, он отправился к некоторым из тех, кого смог узнать, и попытался потребовать с них плату за свое молчание. Теперь же, так и не получив обещанных денег, Диоклид раскрыл личности сорока двух из них. В эту группу вошли два члена Совета и несколько богачей из аристократов. Обвинения Диоклида внушили афинянам страх перед всеобщим заговором олигархов против афинской демократии. Воцарившаяся паника была настолько велика, что Совет приостановил действие закона, запрещавшего применение к афинским гражданам пыток для получения показаний. Эту меру предложил Писандр, который полагал, что растянутые на колесе подозреваемые признаются быстрее. Обоим членам Совета удалось спастись от пыток: они пообещали предстать перед судом, после чего бежали в Мегары или Беотию. Затем к афинским границам подошло войско беотийцев. Это еще больше усилило смятение в городе, так как боязни переворота в интересах не то олигархии, не то тирании теперь сопутствовал страх перед изменой и вторжением чужеземцев.

В ту ночь афиняне надели свои доспехи и не смыкали глаз, Совет же ради собственной безопасности перешел на Акрополь. В знак благодарности афиняне удостоили осведомителя Диоклида венком героя и бесплатным обедом в пританее – честь, обычно полагавшаяся победителям Олимпийских игр, – но его слава была недолгой. Андокид, один из находившихся под стражей обвиняемых, который позднее станет знаменитым афинским оратором, также согласился дать показания. Совет гарантировал ему неприкосновенность, и он объявил, что гермы были обезображены членами его гетерии – политического клуба, собиравшегося за совместными трапезами. Он представил список виновных, каждый из которых присутствовал также и в списке Тевкра. Все они, за исключением четырех человек, которые сразу же бежали из города, либо уже были мертвы, либо находились в изгнании. После этого Совет еще раз допросил Диоклида, и он признался в том, что дал ложные показания, и указал, что действовал согласно наставлениям двоюродного брата Алкивиада – Алкивиада, сына Фега, – и еще одного человека. И тот и другой бежали. Пострадавшие от ложного доноса Диоклида были оправданы, а его самого казнили.

Афиняне успокоились, полагая, что дело о гермах получило удовлетворительное разъяснение, а сами они избавились от «многих бед и опасностей» (Андокид, О мистериях, 66)[31]. Преступниками, как выяснилось, была лишь небольшая группа людей, члены одной-единственной гетерии, среди которых было мало заметных политиков. Крупного заговора не наблюдалось. Однако дело о профанации священных мистерий еще ожидало своего разрешения, поэтому расследование продолжилось.

Новое обвинение прозвучало из высших слоев афинского общества в лице Агаристы, жены Алкмеонида. Оба имени были связаны с одним из знатнейших городских родов, к которому принадлежал основатель афинской демократии Клисфен, а также Перикл. Агариста сообщила об осквернении мистерий, состоявшемся в доме одного аристократа. В этом якобы участвовали Алкивиад, его дядя Аксиох, а также его друг Адимант. И вновь враги Алкивиада использовали это свидетельство в своих политических целях, заявив, что кощунство над священными обрядами было частью «заговора против демократии» (VI.61.1). Перемещения вражеских войск, обвинения в совершении того или иного святотатства, выдвинутые против почти ста человек накануне масштабной экспедиции в далекие земли, возможная причастность к этим святотатствам политиков, аристократов и в особенности самого Алкивиада – все это в совокупности лишь вызвало новые опасения относительно заговора, измены и угрозы государственному строю. «Все возбуждало подозрение против Алкивиада» (VI.61.4). Формальным обвинителем Алкивиада выступил Фессал, сын великого Кимона. Его происхождение и благородство семьи, а также изложенные им подробности придавали вес предъявленным обвинениям. Дело приняло настолько серьезный оборот, что Совет послал государственную трирему «Саламиния», чтобы доставить Алкивиада и еще нескольких обвиняемых участников похода обратно в Афины для проведения суда.

Здесь стоит задаться вопросом, кто на самом деле совершил эти святотатства и с какой целью. Осмеяния мистерий, без сомнения, были делом рук одной из гетерий – клубов, в которых молодые и состоятельные аристократы Афин, как тогда было принято, собиралась для совместных трапез и попоек. Но в пародиях 415 г. до н. э. не было никакого политического подтекста, ведь их проводили за закрытыми дверями, а их участники не имели ни возможности, ни намерения повлиять на кого-либо за пределами своего круга.

Нападение на гермы представляло собой куда более серьезное дело и уж точно не было обычной пьяной выходкой. Чтобы осуществить такой амбициозный план, каким было обезображивание статуй бога по всей территории Афин, требовался определенный уровень организации, планирования и гораздо более многочисленная группа участников. Андокид, сведения которого подтверждаются другими источниками, дает случившемуся самое правдоподобное объяснение, сообщая, что виновными были члены его собственной гетерии во главе с Эвфилетом и Мелетом. Однако нет никаких причин полагать, что этот акт вандализма был частью заговора по изменению государственного строя в целях установления олигархии или же тирании. Никто из доносчиков – вне зависимости от правдивости их слов – не утверждал ничего подобного, и нет ни одного свидетельства древних, которое бы подкрепляло эту версию.

И все же тот факт, что преступление было совершено накануне отплытия экспедиции на Сицилию, вряд ли является случайным совпадением, и не стоит сомневаться в том, что оно было политически мотивировано. Некоторые афиняне подозревали в нем коринфян, полагая, что те таким образом пытались предотвратить нападение на Сицилию. Независимо от того, участвовал в святотатстве кто-либо из чужеземцев или нет, вполне вероятно, что у замешанных в нем афинян на уме была именно такая цель. Они знали, что одним из командующих походом уже назначен Никий, который не только считался самым набожным человеком в Афинах, верил в предзнаменования и содержал собственного провидца, но и был известен своей осторожностью и отрицательным отношением к кампании. Подобно большинству греков, афиняне были суеверны и часто прерывали общественные собрания из-за природных явлений, таких как бури и землетрясения. Какого еще результата могли ожидать участники заговора, как не того, что Никий придет в смятение от столь страшного надругательства над богом путешественников накануне величайшего из совместных странствий?

Заговорщики никак не могли предвидеть той неразберихи, которая возникла после разоблачения дела о мистериях. Вместо этого они надеялись создать атмосферу сильного страха и оцепенения, в которой все станут вопрошать о том, что означают нападения на гермы и как они могут сказаться на походе. Одним из побочных следствий всеобщей истерии, вызванной двойным святотатством, стало то, что Никий лишился возможности действовать ожидаемым образом, будучи связанным по рукам и ногам. В списках подозреваемых значились двое из его братьев, и один из них, по-видимому, действительно был виновен. После того как их имена стали достоянием публики, Никий уже не мог использовать повреждение статуй как повод для отмены похода, ведь тогда его самого сразу же заподозрили бы в участии в заговоре – после провала всех предыдущих попыток добиться того же. Прочие бесчинства, которых никто не мог предвидеть, окончательно уничтожили все шансы на успех, которые только могли быть у этого причудливого заговора.

Подозрения, павшие на Алкивиада в связи с делом о мистериях, также имели совершенно неожиданные последствия. Хотя он никоим образом не был причастен к нападениям на гермы, его политические противники воспользовались всеобщей паникой для его дискредитации в тот самый момент, когда он готовился к отплытию. Позднее его многочисленные враги вызвали его в Афины на суд, который должен был состояться в отсутствие самых решительных его сторонников и на котором он не мог рассчитывать на оправдание. Нельзя было предугадать, что противники сицилийского похода, оказавшись не в силах предотвратить сам поход, в итоге внесут своими действиями весомейший вклад в ту гибельную катастрофу, которой он закончился.

СТРАТЕГИЯ АФИНЯН

Вышедший из Пирея афинский флот состоял из 134 боевых трирем, из которых 60 были собственно афинскими, а также неизвестного количества судов для перевозки воинов. На них находилось 5100 гоплитов, из них 1500 афинян – на тот момент это было самое крупное гоплитское войско, выставленное Афинами за всю войну, если не считать тех, кого отправляли на опустошение земель Мегар. Афины также снарядили 700 фетов в качестве корабельных воинов, большая же часть остальных бойцов происходила из подвластных афинянам городов. Некоторое количество воинов предоставили вольные союзники Афин, такие как Аргос и Мантинея. Также насчитывалось около 1300 легковооруженных воинов разного типа. Имелось одно судно для перевозки лошадей, на котором, помимо лошадей, следовало 30 человек – вся конница экспедиции. Еще 30 грузовых судов везли продовольствие, припасы, пекарей, каменщиков, плотников и инструменты для возведения стен.

На Керкире каждый из стратегов взял на себя командование третьей частью от всего флота, что должно было дать им возможность действовать независимо и облегчить задачу снабжения. Затем весь флот пересек море по направлению к южному побережью Италии, где афиняне столкнулись с неожиданным препятствием: города, которые они планировали использовать в качестве опорных баз и для пополнения припасов, отказывались пускать их к себе. Ключевые из них – Тарент и Локры – не позволили афинским кораблям даже бросить якорь и запастись питьевой водой. Важнейшим городом из всех был Регий, который занимал удачное стратегическое положение для высадки на северном и восточном побережье Сицилии и для атаки на Мессину – главный сицилийский порт, расположенный на другой стороне пролива. И хотя во время прошлой экспедиции на остров с 427 по 424 г. до н. э. регийские союзники афинян охотно шли на сотрудничество, в этот раз они заявили о нейтралитете и не допустили афинян в свой город, разрешив им лишь вытащить корабли на берег, разбить лагерь вне городских стен и купить необходимые товары. Что изменило настрой регийцев? Вероятнее всего, то была реакция на громадные размеры второй экспедиции, которые заставляли думать, что афиняне пришли на запад с целью завоеваний, так же как ранее они приходили на восток. Казалось, они прибыли вовсе не для того, чтобы, как они сами заявляли, оказать помощь своим союзникам в их локальных спорах и умерить амбиции Сиракуз. Флот из шестидесяти кораблей, за который собрание проголосовало в самом начале, пожалуй, не произвел бы подобного впечатления. Как бы то ни было, великая армада не смогла воспользоваться базой, на которую афиняне так рассчитывали, что стало ощутимым ударом по перспективам всего похода.

Новости из Эгесты лишь усугубили уныние афинян. Никий не сильно удивился, когда узнал, что для обеспечения военной кампании эгестийцы в состоянии предложить всего тридцать талантов, но его товарищи по командованию были потрясены. Все эти события вынудили военачальников пересмотреть цели и стратегию похода, и тогда Никий выдвинул программу-минимум: афинянам следует отправиться к Селинунту и потребовать с эгестийцев плату для всего войска. В случае их согласия, которое, как он знал, было крайне маловероятным, афиняне смогут «принять сообразное с этим решение» (VI.47). Если же эгестийцы откажутся, афиняне взыщут с них деньги для оплаты шестидесяти кораблей, о высылке которых те просили с самого начала. После этого войско будет оставаться на месте до тех пор, пока Эгеста и Селинунт не договорятся о мире. По заключении мира флот пройдет вдоль сицилийского побережья для демонстрации афинской мощи, а затем отбудет домой, «если вследствие какого-нибудь неожиданного события афиняне не в состоянии будут в короткое время сделать что-либо для Леонтин или привлечь на свою сторону некоторые другие города. Не должно рисковать судьбою государства, растрачивая собственные средства» (VI.47). Эти последние предположения были не более чем вымыслом, поскольку подлинным намерением Никия было хоть как-то уладить дела с Эгестой и немедленно вернуться в Афины.

Подобный план грозил настоящим бедствием для Алкивиада, ведь возвращение без сколько-нибудь значимых результатов не только опозорило бы главного поборника похода, но и отрицательным образом сказалось бы на престиже Афин: их сицилийские союзники были бы брошены на растерзание врагу, а шансы Сиракуз добиться господства на острове сильно возросли бы. Вместо этого, по предложению Алкивиада, афинянам следовало предпринять усилия, чтобы заручиться дружбой греческих городов Сицилии, а также варваров-сикулов, от которых можно было бы получать продовольствие и воинов. Обеспечив себе эту поддержку, афиняне смогут напасть на Сиракузы и Селинунт, «если селинунтяне не примирятся с эгестийцами, а сиракузяне не дозволят афинянам возвратить леонтинцев на их места жительства» (VI.48).

Ламах, со своей стороны, желал направиться прямо к Сиракузам и «возможно скорее дать битву у самого города, пока жители его еще не приготовились и находятся в величайшем смущении» (VI.49.1). В случае удачи сиракузяне капитулируют без боя; если же этого не случится, то в битве гоплитов афиняне, пользуясь численным преимуществом, наверняка одержат победу. В худшем из сценариев сиракузяне не станут сражаться в поле и укроются за стенами своего города, но даже тогда стремительная высадка афинян в непосредственной близости от города застигнет многих сиракузян со всем их добром за пределами стен. После этого афиняне смогут овладеть их полями и запасами и использовать их для снабжения своего войска.

Предложенная Ламахом стратегия вряд ли задумывалась с самого начала, ведь нападение на Сиракузы силами всего шестидесяти трирем было немыслимо. Вероятно, он сформулировал ее лишь после того, как Регий отказал афинянам в помощи, а ложь эгестийцев стала явной, что и потребовало составления нового плана кампании. Этот план, какими бы ни были его истоки, имел целый ряд недостатков. Ламах понимал, что для осады Сиракуз афинянам понадобится расположенная поблизости база, и потому советовал занять Мегары Гиблейские, где была отличная гавань совсем недалеко от Сиракуз (карта 20). Но в городе уже несколько десятков лет никто не жил, в нем не было ни домохозяйств, ни рынков, а значит, там нельзя было рассчитывать на пополнение припасов. Конница, необходимая для прикрытия фаланги гоплитов с флангов и для защиты строителей осадных стен, у афинян также отсутствовала, в то время как сиракузяне располагали ею в изобилии. Если нападение на Сиракузы не увенчается быстрым успехом, все эти проблемы примут угрожающий характер.

Демосфен – поистине выдающийся стратег – считал, что предложение Ламаха при всех своих изъянах было лучше прочих. Сам Фукидид полагал, что в случае нападения афинян на Сиракузы жители города попытались бы оказать сопротивление, но, проиграв битву, не смогли бы помешать афинянам отрезать город с суши и с моря, после чего им пришлось бы сдаться. По прошествии времени оценить все обстоятельства подобной атаки трудно, и не исключено, что план Ламаха сработал бы. Но у его стратегии не было шансов быть принятой, ведь она была максимально далека от пожеланий Никия, а Алкивиад и слышать не хотел ни о каком ином плане, кроме своего собственного. Поэтому Ламах, не готовый мириться с Никиевым бездействием, поддержал замысел Алкивиада, который и лег в основу стратегии афинян.

ЛЕТНЯЯ КАМПАНИЯ 415 Г. ДО Н.Э.

Теперь перед афинским войском стояла задача найти крупную и безопасную базу для своего флота, пригодную для организации как дипломатических миссий, так и боевых вылазок. Поскольку Регий в этом качестве оказался недоступен, выбор естественным образом пал на Мессину. Но и ее жители отказались впустить Алкивиада в город, предложив лишь устроить рынок за его стенами. В результате тот был вынужден взять из флотилии, которая по-прежнему стояла в неудобном лагере у Регия, шестьдесят кораблей и попытать удачу в Наксосе, расположенном ниже по сицилийскому побережью. Жители Наксоса были давними врагами Сиракуз, а потому позволили афинянам войти в город. Катана же, которая находилась южнее и контролировалась просиракузской партией, закрыла перед афинским войском свои ворота.

Афиняне расположились лагерем недалеко от Леонтин, после чего десять афинских кораблей добрались до Сиракуз и вошли в гавань, но не обнаружили там ни одного стоявшего на якоре судна. Через глашатаев афиняне выдвинули сиракузянам нечто вроде ультиматума, однако никакого ответа не получили. Они тщательно осмотрели гавань и окрестности, а затем отплыли назад, не понеся никаких потерь, но при этом, по сути, объявив противнику войну. Вражеский флот отсутствовал по причине того, что сиракузяне отказывались верить в сообщения о великой армаде, которая готовится выступить против них. Богатое и могущественное сиракузское государство, умеренно демократическое по своему строю, лишь тогда отнеслось к предостережениям с надлежащей серьезностью и открыло публичные дебаты, когда афиняне уже были на Керкире. В ходе долгих обсуждений в народном собрании с речью выступил Гермократ, сын Гермона, ключевой участник Гелойского конгресса 424 г. до н. э., где было принято решение об изгнании афинян с острова. Он доказывал, что целью великой армады является завоевание Сиракуз и всей Сицилии, и призывал сиракузян к поиску союзников на Сицилии, в Италии и даже в Карфагене, традиционно враждовавшем с сицилийскими греками. Также, утверждал он, необходимо послать гонцов с просьбой о помощи в Коринф и Спарту. Пока же сиракузянам следует отправить к Южной Италии флотилию, которая сможет сразиться с армадой до того, как та достигнет Сицилии.

Сведения Гермократа были верными, но его стратегические рекомендации вызывали вопросы. Военный флот Сиракуз ни числом, ни умением не мог тягаться с афинским флотом, который в это самое время надвигался на Сицилию. К тому же сиракузяне попросту не успели бы построить достаточное количество кораблей, снабдить их экипажами и отправить в поход к берегам Италии на перехват афинян, и Гермократ должен был это понимать. Возможно, своим советом он хотел вывести соотечественников из оцепенения и нерешительности, внушив им ложные надежды на быстрый и легкий успех.

Трюк, подобный этому, действительно был необходим, ведь сиракузяне по-прежнему не желали действовать. Один демагог по имени Афинагор настаивал на том, что на самом деле афиняне вовсе не собираются атаковать Сиракузы, так как с их стороны это было бы глупостью. Те, кто верит слухам о войне, заявлял он, хотят создать условия для ниспровержения демократии. Как бы то ни было, все сиракузяне были согласны в том, что легко смогут отразить нападение афинян. Не названный по имени сиракузский стратег, человек здравого ума и широких личных полномочий, указывал на то, что подготовить город к обороне на тот случай, если афиняне все же явятся, не повредит. Сиракузянам, полагал он, следует отправить в соответствующие государства послов с просьбой о помощи, что, как он сам признал, стратеги уже сделали. Он пообещал держать собрание в курсе того, что им удастся узнать впоследствии, но обошел молчанием план по снаряжению экспедиции в Италию. После этого собрание было распущено.

Когда в Сиракузах стало известно о том, что афиняне высадились в Регии, горожане наконец начали готовиться к обороне, понуждаемые «войною близкой, почти что наступившей» (VI.45). Эти приготовления никак не затрагивали флот, о чем афиняне узнали, когда вошли в пустую гавань.

Из-под Сиракуз афиняне направились обратно к Катане, которую им со второй попытки удалось взять хитростью и привлечь к своему союзу. Теперь они располагали базой, с которой могли либо напасть на Сиракузы, либо вести дипломатическую войну, как задумывал Алкивиад. Ложные известия о возможности захватить Камарину и о постройке флота жителями Сиракуз заставили афинян со всеми кораблями подойти к одному, а затем к другому городу, что в итоге оказалось бессмысленным. Чтобы эти усилия не пропали даром, они совершили грабительский набег на сиракузскую территорию. Несколько легковооруженных воинов, отставших от афинского войска, были перебиты конницей сиракузян – то было весьма дурное предзнаменование.

БЕГСТВО АЛКИВИАДА

В Катане возвращения афинян дожидалась государственная трирема «Саламиния», прибывшая с целью доставить Алкивиада и других подозреваемых в повреждении герм и осмеянии мистерий назад в Афины, где над ними должен был состояться суд. По мнению Плутарха, Алкивиад мог бы поднять мятеж, если бы захотел, но разочаровывающие результаты похода к тому моменту, вероятно, подорвали его авторитет, и он безропотно подчинился. Он пообещал следовать за «Саламинией» на своей собственной триреме, но, видимо, узнав от ее экипажа об обстановке в Афинах, решился на побег. В Фуриях, что в Италии, он скрылся вглубь материка, а затем перебрался оттуда на Пелопоннес.

В Афинах его заочно признали виновным и вместе с остальными обвиняемыми приговорили к смертной казни. Его собственность была конфискована, а имя было написано на стеле позора, воздвигнутой на Акрополе. Награда размером в один талант ожидала того, кому удастся убить любого из беглецов. Другим указом предписывалось, чтобы имя Алкивиада и, вероятно, имена прочих виновных были прокляты элевсинскими жрецами. Считается, что в ответ беглый Алкивиад воскликнул: «А я докажу им, что я еще жив!» (Плутарх, Алкивиад 22.2).

После отъезда Алкивиада экспедицию фактически возглавил Никий. Притом что сам он оставался сторонником предложенной им ранее пассивной стратегии и желал бы вернуться домой как можно скорее, бессмысленные потери времени, больших денег и нескольких жизней лишали его этой возможности. Ни войско, которым он командовал, ни афиняне не удовлетворились бы таким исходом, поэтому Никий двинул всю армаду по направлению к Эгесте и Селинунту, чтобы на месте оценить ситуацию, которая изначально и привела афинян на Сицилию.

Он прошел через Мессинский пролив и далее плыл вдоль северо-западного побережья Сицилии, стараясь держаться «на далеком расстоянии от врагов» (Плутарх, Никий 15.3). После того как афинянам не позволили высадить войско в Гимере (единственном греческом городе на территории, большей частью принадлежавшей Карфагену), они напали на Гиккары, небольшое поселение сиканов – сицилийских аборигенов, враждовавших с Эгестой. Афиняне передали город эгестийцам, а живших в нем «варваров» обратили в рабство. Сам Никий отправился в Эгесту, чтобы забрать обещанные эгестийцами деньги и постараться уладить их спор с Селинунтом. Должно быть, итоги его обескуражили: ему удалось получить от Эгесты только тридцать талантов – вероятно, все деньги, которые он смог там найти, – после чего он возвратился к своему войску в Катану. К этому моменту афиняне уже попытались вступить в сношения почти со всеми городами на Сицилии. (Насколько нам известно, они не обращались к Геле и Акраганту. Они наверняка догадывались, что их попытки будут тщетны.) Стратегия Алкивиада также провалилась, а последовавшее вскоре неудачное нападение афинян на маленький городишко близ Катаны стало симптомом всей кампании.

Первый год похода принес огромное разочарование. Отъезд Алкивиада оставил экспедицию в руках лидера, который не верил в ее цели и не имел никакой собственной стратегии по их достижению. Плутарх описывает ситуацию следующим образом: «Никий, считавшийся вторым полководцем, на деле же – главнокомандующий, продолжал попусту тратить время, то плавая вокруг острова, то устраивая совещания, пока у солдат не пропала надежда, а у врагов не прошли изумление и ужас, в которые сначала их поверг вид вражеской мощи» (Никий 14.4). И поскольку Никий все еще не решался покинуть Сицилию, ему и его войску предстояло встретиться со своим главным врагом в Сиракузах без хоть сколько-нибудь четкого плана действий.

ГЛАВА 22

ПЕРВАЯ АТАКА НА СИРАКУЗЫ

(415 Г. ДО Н.Э.)

Попытки Никия под разными предлогами уклониться от прямого нападения на Сиракузы вернули жителям города уверенность в своих силах. Теперь они требовали от своих стратегов вести их против афинян, засевших в Катане. Сиракузские всадники, подъезжая к афинянам, с издевкой спрашивали их, «не явились ли они скорее для того, чтобы вместе с ними, сиракузянами, поселиться на чужой земле, а не для того, чтобы возвратить леонтинцев на их собственную землю» (VI.63.3). Никий больше не мог медлить, но ему предстояло принять решение, как именно его войско атакует Сиракузы. Афиняне не могли высадиться с кораблей в виду вооруженного неприятеля, уже готового их встретить. Кроме того, помимо гоплитов, которые имели шансы успешно подойти к Сиракузам, в войске афинян состояло много легковооруженных воинов, а также несметная толпа пекарей, каменщиков, плотников и тех, кто шел с обозом. Конницы, которая бы прикрывала их от нападений многочисленных сиракузских всадников, у афинян не было.

АФИНЯНЕ У СИРАКУЗ

И тогда афиняне прибегли к хитрости. Они задействовали двойного агента, чтобы ввести в заблуждение сиракузских стратегов и приманить все вражеское войско к Катане, отстоявшей от Сиракуз более чем на шестьдесят километров. Пока сиракузское войско преодолевало это расстояние, афиняне, не встречая сопротивления, вытащили на берег корабли и высадили воинов вблизи Сиракуз – к югу от реки Анап, напротив крупного храма Зевса Олимпийского (карта 21). Они разбили лагерь в месте, защищенном домами и естественными преградами от ударов сиракузской конницы с флангов, и возвели дополнительные укрепления, чтобы при необходимости отразить лобовую атаку или нападение со стороны моря.

Когда сиракузяне, одураченные и злые, вернулись назад и обнаружили хорошо укрепившихся перед их городом афинян, они тотчас же вызвали противников на бой. Но афиняне не поддались на эту провокацию, и сиракузянам не оставалось ничего другого, кроме как расположиться лагерем на ночь. На следующее утро афиняне начали сражение. Половина их войска построилась в фалангу по восемь человек в глубину: правое крыло занимали аргосцы и мантинейцы, афиняне стояли в центре, а прочие союзники находились на левом фланге, которому больше всего угрожала вражеская конница. За ними, далеко в тылу, вторая группа афинян сформировала каре, в центре которого укрылись те, кто был занят в обозе. Эта часть войска оставалась возле лагеря в качестве резерва. Перейдя реку, афиняне атаковали, чем застали противника врасплох. Некоторые воины на ночь ушли домой, в Сиракузы, и теперь им приходилось спешно возвращаться и искать себе место в строю. Строй сиракузян и их союзников соответствовал афинскому по ширине, но был в два раза глубже; кроме того, у них имелась полуторатысячная конница, которой афинянам нечего было противопоставить. Чтобы как-то компенсировать этот недостаток, афиняне должны были построиться под углом к реке, используя ее как прикрытие для левого края своей фаланги, а правым краем упереться в болота. Такое построение практически исключало для вражеской конницы возможность охватить афинское войско с флангов. Чтобы сдержать всадников, афиняне также разместили по краям фаланги своих пращников, лучников и метателей камней. Несмотря на глубину сиракузской фаланги и доблесть отдельных ее воинов, превосходство афинян и их союзников в дисциплине и опыте решило исход битвы.

Разразившаяся в ходе битвы гроза с громом и молниями испугала сиракузян и, вероятно, надломила их боевой дух, в то время как видавшие виды афиняне отнеслись к ней спокойно. Вскоре аргосцы оттеснили назад левое крыло неприятеля, афиняне же отбросили сиракузский центр; боевая линия сиракузян была прорвана, и они вместе с союзниками обратились в бегство. У афинян была прекрасная возможность добиться решительной победы: если бы они перешли к агрессивному преследованию и нанесли врагу тяжелые потери, им, пожалуй, удалось бы окончательно подавить сопротивление Сиракуз или по крайней мере серьезно затруднить им оборону в случае осады города. Для этого была совершенно необходима конница, которая действовала быстрее гоплитов и могла преследовать противника на большей дистанции, но у афинян ее не было. Сиракузская же конница в этой ситуации сумела не допустить погони, позволив пехотинцам перестроиться и отправить сторожевой отряд в храм Зевса для охраны его сокровищ. Остальные сиракузяне отступили под защиту городских стен. Для афинян битва закончилась тактической победой без стратегического результата: Сиракузы устояли, сохранив волю и способность сражаться дальше, и нужно было каким-то образом принудить их к прекращению борьбы. Однако афиняне, вместо того чтобы сразу же приступить к осаде, установили на поле боя трофей победы, возвратили сиракузянам по договору о перемирии тела их павших воинов и похоронили своих погибших – 50 человек против 260 у неприятеля. После этого афиняне отплыли назад в Катану.

Фукидид объясняет отступление Никия тем, что стояла зима, а также необходимостью заготовить зерно, получить дополнительные деньги из Афин и других городов и, самое главное, ждать до тех пор, пока афиняне «не получат из Афин конницу и не соберут союзников в Сицилии, чтобы не терпеть от решительного превосходства неприятельской конницы» (VI.71.2). Современники Никия упрекали его в малодушии. Аристофан в своей комедии «Птицы», поставленной вскоре после битвы, отпускает шутку насчет медлительности Никия (640)[32], а Плутарх передает сложившееся в Афинах общее мнение: «пока он раздумывал, собирался и выжидал, оказался упущенным благоприятный для действий момент» (Никий 16.8).

Осторожность Никия ввиду отсутствия конницы не была лишена смысла, ведь отряды, занятые выкапыванием рвов и строительством осадной стены вокруг города, были бы не в силах противостоять нападениям сиракузской конницы, не имея прикрытия со стороны собственных всадников. Но исход войны часто решают соображения не только материального порядка. Демосфен, будучи гораздо более талантливым полководцем, полагал, что если бы зимой 415 г. до н. э. Никий действовал энергичнее, то сиракузяне, выйдя на битву, потерпев в ней поражение и оказавшись запертыми в окруженном со всех сторон городе без возможности послать за помощью, были бы вынуждены сдаться. И все же крайне маловероятно, что афинянам удалось бы возвести осадную стену без конной охраны, а пока стены не было, сиракузяне могли беспрепятственно посылать за подкреплениями и распоряжаться ими по своему усмотрению. Подводя итог, можно сказать, что Никий избрал верный план действий и осуществил его с большим мастерством, за что с точки зрения военной тактики он не заслуживает никаких упреков.

Однако в стратегическом отношении Никий действительно допустил ошибку, ставшую главной причиной неудачи всего похода. Наличие конницы было необходимым условием для захвата Сиракуз. Если бы афиняне располагали ею с самого начала, сиракузяне были бы вынуждены капитулировать, и никакая помощь извне их бы не спасла. То, что афиняне не озаботились конницей, выглядит еще более поразительным, если вспомнить, что Никий сам подчеркивал ее значение в речи перед афинским собранием накануне экспедиции: «Больше всего [сиракузяне] превосходят нас тем, что имеют множество лошадей и пользуются хлебом своим, а не привозным» (VI.20.4). Но, представляя для голосования список необходимых в походе сил, он ни разу не упомянул всадников, и, хотя до отправления оставалась уйма времени, чтобы попытаться исправить ситуацию на следующем собрании, он так и не сделал этого. Даже после совещания в Регии, когда перспектива осады Сиракуз стала очевидной, у руководства похода еще было время послать в Афины за конницей.

Вероятно, этот недосмотр объясняется скорее неопределенностью целей, чем ошибкой в расчетах. Как мы уже видели, Никий с самого начала выступал против атаки на Сицилию. Принужденный к участию в походе, он собирался придерживаться программы-минимум, избегая любых сколько-нибудь значимых столкновений. Быть может, он просто не рассматривал столь серьезный шаг, как нападение на Сиракузы, пока обстоятельства не сделали его неизбежным, после чего обнаружил, что у него нет для этого войск.

Хотя осаду Сиракуз пришлось отложить на несколько месяцев, не было никаких причин впустую тратить зиму 415/414 г. до н. э., дожидаясь прибытия из Афин денег и конницы. Афинский флот направился в Мессину, надеясь при помощи предателей овладеть городом, раздираемым партийной борьбой. Но Алкивиад по пути на Пелопоннес успел раскрыть горожанам замысел афинян – то было первое из многих его деяний, которые докажут, что он еще жив. Когда афинский флот подошел к городу, враждебная партия отказалась пустить афинян внутрь. Те отплыли в Наксос и построили там новую базу.

СОПРОТИВЛЕНИЕ СИРАКУЗ

Тем временем в Сиракузах Гермократ призвал сограждан предпринять серию крупных военных реформ. Сиракузяне раздали оружие беднякам, чтобы те могли сражаться наравне с гоплитами, и тем самым увеличили размеры своего войска. Они также ввели обязательную боевую подготовку, что было нетипично для непрофессиональных ополчений греческих городов. Количество стратегов было уменьшено с пятнадцати до трех, и одним из них стал сам Гермократ. Стратегам разрешалось действовать по своему усмотрению, не советуясь с народным собранием, что позволяло более эффективно управлять войском и сохранять в тайне военные планы. Перед лицом возникших чрезвычайных обстоятельств сиракузяне сознательно ограничили свою демократию.

Действуя на дипломатическом фронте, они не только обратились к Коринфу и Спарте за помощью в обороне города, но и попросили спартанцев «вести войну с афинянами, в их же интересах, с большею настойчивостью и открыто, чтобы тем самым принудить афинян или вывести свои войска из Сицилии, или отнять у них возможность посылать сицилийским войскам дальнейшие подкрепления» (VI.73.2). Они также увеличили протяженность городских стен, которые теперь включали в себя бóльшую территорию, что должно было заставить афинян строить еще более длинную осадную стену вокруг Сиракуз. Кроме того, они разместили гарнизоны в Мегарах Гиблейских и храме Зевса, а также установили частоколы в местах, где вероятность высадки на побережье была наивысшей.

Узнав о том, что афиняне пытаются привлечь на свою сторону Камарину, Гермократ отправился туда и стал доказывать местным жителям, что афиняне явились не для помощи своим союзникам, а для завоевания Сицилии. Прибывший с афинским посольством оратор Эвфем возразил на это, что свободе греческих городов на Сицилии угрожают сами Сиракузы. Камаринцы, со своей стороны, были благожелательно настроены к афинянам, но все же опасались, что те «поработят Сицилию», и поэтому дали такой официальный ответ: «Так как обе воюющие стороны находятся в союзе с [нами], то, при данном положении, долг клятвы возбраняет [нам] помогать той или другой из них» (VI.88.1–2). Этот формальный нейтралитет был выгоден Сиракузам, но не Афинам, у которых было очень мало времени на то, чтобы обзавестись союзниками на Сицилии. Возможно, на решение камаринцев повлияли гигантские размеры афинской армады, вновь вошедшие в противоречие с изначальной стратегией.

С сикулами, которые не были греками, дела у афинян шли более удачно. Некоторые их поселения добровольно перешли на сторону Афин и стали поставлять им съестные припасы и деньги, другие же потребовалось принуждать к покорности силой. Перенеся свою базу в Катану для лучшего сообщения с сикулами, афиняне обратились за помощью и в такие далекие страны, как Этрурия в Италии и Карфаген в Африке. И те и другие ранее уже враждовали с Сиракузами. Притом что этрусские города в 413 г. до н. э. прислали на Сицилию несколько кораблей, обращение к Карфагену не дало никаких результатов, хотя сама эта просьба опровергает слова Алкивиада, Гермократа и Фукидида о том, что одной из целей афинского похода было завоевание Карфагена.

АЛКИВИАД В СПАРТЕ

Сиракузянам в их поисках повезло больше, и коринфяне, основатели их города, с радостью согласились поддержать своих колонистов. Вместе с сиракузскими они отправили собственных послов, чтобы убедить спартанцев присоединиться к ним. Однако лидеры Спарты не желали брать на себя далеко идущих обязательств относительно Сицилии. Они постановили не оказывать Сиракузам сколько-нибудь существенной помощи, а лишь послать туда миссию с призывом держаться против афинян. Тем не менее сиракузянам и коринфянам удалось найти в Спарте ценного союзника в лице Алкивиада. Афинский распутник замечательно приспособился к спартанскому образу жизни: он активно занимался физическими упражнениями, купался в холодной воде, отрастил длинные волосы на спартанский манер и питался грубым хлебом и черной похлебкой спартанского приготовления, но вряд ли он планировал провести остаток жизни в Спарте. Он был полон решимости вернуться в Афины либо вождем и героем, либо мстителем.

Поскольку Алкивиад по-прежнему считался беглым преступником и награда за его голову была назначена везде, куда простиралось могущество Афин, он прежде всего желал сделать себе имя в Спарте и обрести влияние и власть. Этого он надеялся достичь, убедив спартанцев разбить афинян на Сицилии, а затем возобновить войну против них в Греции. Главной задачей его вступительной речи перед народным собранием Спарты было умерить недоверие и неприязнь спартанцев к его персоне. Демагог, поддержанный афинянами, главный оппонент дружественного Спарте Никия, инициатор гибельной политики, вовлекшей Афины в союз с Аргосом, Мантинеей и Элидой, ответственный за битву при Мантинее и сам сицилийский поход и, наконец, предатель собственного города, – Алкивиад не выглядел человеком, от которого следовало бы ожидать доброго совета на пользу Спарте.

Он начал свое выступление с того, что пренебрежительно отмахнулся или отрекся от своих прошлых деяний и представил свое бегство из Афин как избавление от демократии, которую он назвал «общепризнанным "безумием"» (VI.89.6). Он заявил, что раскроет подлинные мотивы похода афинян на запад: их замысел, утверждал он, вовсе не ограничивается войной с Сиракузами ради защиты союзников, а включает в себя захват всего острова, а также других земель. Помимо Сицилии, афиняне собираются покорить Южную Италию, Карфаген с его владениями и даже далекую Иберию. Совершив все это, афиняне воспользуются громадными ресурсами, полученными в результате завоеваний, чтобы напасть на Пелопоннес, «а после того водворить свое господство и над всей Элладой» (VI.90.3). Афинские стратеги, настаивал он, будут следовать этим планам даже в его отсутствие.

Спартанцам нужно действовать быстро и успеть до того, как сиракузяне сдадутся. «Каждый из вас должен понять, что в настоящем совещании речь идет не только о Сицилии, но и о Пелопоннесе» (VI.91.4). Необходимо немедленно отправить на Сицилию войско под командованием военачальника-спартиата, а также возобновить боевые действия на материке, чтобы тем самым приободрить сиракузян и отвлечь афинян от Сицилии. Для этого спартанцам следует предпринять шаг, которого афиняне опасаются больше всего: возвести долговременный форт в Декелее в Аттике. Оттуда спартанцы смогут полностью отрезать афинян от их загородных домов и засеянных полей, равно как и от серебряных рудников Лавриона, и еще больше сократить их доходы, поощряя сопротивление и восстания в афинских владениях.

Изменник Алкивиад хорошо понимал необходимость убедить всех в правдивости своих слов. «Истинный патриот – не тот, кто не идет против своего отечества и тогда, когда несправедливо лишится его, а тот, кто из жажды иметь отечество приложит все старания добыть его снова» (VI.92.4). Мы не можем судить о впечатлении, которое эта софистика произвела на спартанцев, но Алкивиад закончил свою речь призывом оставить прошлое и оценить те выгоды, которые он сможет принести Спарте в будущем: «Если, будучи врагом, я сильно вредил, то, сделавшись другом, могу быть очень полезен, поскольку положение афинян я знаю, а ваше угадывал» (VI.92.5).

У спартанцев было достаточно оснований для подозрительного отношения к изгнанному предателю, за голову которого была обещана награда и который уже успел заслужить репутацию большого хитреца. Но одно из его заявлений не могло не заставить их усомниться во всем, что он говорил, ведь в данном случае ложь была совершенно очевидной: «Оставшиеся в Сицилии стратеги с неменьшим усердием будут осуществлять эти планы, если смогут» (VI.91.1). Спартанцам, должно быть, казалось немыслимым, что Никий, которого они хорошо знали и уважали, станет следовать плану великих завоеваний, как его обрисовал Алкивиад. В этом пункте Алкивиад просто лгал, и весьма вероятно, что он также выдумал грандиозные замыслы афинян, которые затем якобы разоблачил перед спартанцами. Он сделал это в личных целях, желая запугать Спарту до состояния, в котором она вновь объявит войну Афинам.

Чтобы вникнуть в суть того представления, с которым Алкивиад выступил в Спарте, нам нужно внимательно проследить его жизненный путь и достижения к 415–414 гг. до н. э., еще до того, как он приобрел статус легенды. Под его началом афиняне не добились ни одной победы ни на суше, ни на море, а предлагаемые им планы неизменно заканчивались стратегическим проигрышем. Его военные кампании носили характерный отпечаток: чаще всего они основывались на убедительности его личной дипломатии и использовании войск союзников, на плечи которых возлагалась основная тяжесть борьбы при соответственном небольшом риске для Афин. Такой подход мог казаться ловким и щадящим, но от него нельзя было ожидать внушительных результатов. Вершиной его пелопоннесской стратегии стала битва при Мантинее в 418 г. до н. э., но для победы в ней требовалось большее количество афинских гоплитов, чем то, которое имелось. При этом стойкое нежелание Алкивиада рисковать жизнями афинян оставляет открытым вопрос, стал бы он посылать в бой дополнительные силы, если бы в тот год был стратегом, или же нет.

Отсутствие Алкивиада при Мантинее подчеркивает еще один его недостаток как лидера афинян: он не мог обеспечить себе стабильную политическую поддержку из года в год, в которой нуждался любой стратег для проведения последовательной политики. Стратегия, предложенная им для сицилийского похода 415 г. до н. э., не была оригинальной, ведь она в общих чертах повторяла план, который афиняне безуспешно пытались осуществить в 427–424 гг. до н. э. Несомненно, он полагал, что благодаря своему таланту руководителя и способности убеждать он добьется успеха там, где потерпели неудачу Софокл и Евримедонт. Но ему не удалось помешать Никию расширить отправляемое в поход войско до исполинских размеров, которые испугали греческие города на западе и заставили их придерживаться нейтралитета или выступить против афинян. Когда же последствия этого расширения проявили себя в Регии, Алкивиад не стал менять свой план в соответствии с новыми обстоятельствами. Наконец, недоверие, которое испытывали к нему сограждане, позволило противникам Алкивиада добиться его изгнания из города. Вот каким был Алкивиад, представший перед спартанцами побежденным и преследуемым человеком, которому любой ценой требовалось убедить их в величине нависшей угрозы и в тех выгодах, которые они смогут извлечь из его советов и помощи. Можно лишь поражаться его дерзости и изобретательности, как и масштабу его блефа.

Спартанцы действительно послали на Сицилию стратега, но в его подчинении было всего два коринфских и два лаконских корабля. Никто из воинов-спартиатов не отправился на Сицилию, а стратег Гилипп не был спартиатом в полном смысле слова. Сын Клеандрида – изгнанника, приговоренного к смерти за получение взяток, – и, по слухам, матери-илотки, он являлся мофаком, человеком более низкого статуса. Таким образом, снаряжаемый на Сицилию спартанский отряд состоял из людей, которых было не жалко. Но если бы афиняне приняли разумные меры предосторожности, то даже этот ничтожный контингент не добрался бы до Сицилии.

ГЛАВА 23

ОСАДА СИРАКУЗ

(414 Г. ДО Н.Э.)

В V в. до н. э. для захвата города, окруженного мощными стенами и обороняемого приличным гарнизоном, требовалась либо тщательно подготовленная и хорошо проводимая осада, каковая лишала город подвоза припасов и позволяла взять его измором, либо помощь изменников. Весной 414 г. до н. э. афиняне господствовали на море и располагали достаточным количеством войск, чтобы полностью блокировать Сиракузы с суши. Оставалось дождаться прибытия денег и конницы из Афин, и можно было приступать к операции. После того как осадная стена вокруг Сиракуз будет готова, бдительный афинский флот сможет перехватывать любую помощь, которую пошлют пелопоннесцы.

Известие о появлении афинской конницы взволновало сиракузян, и они решили разместить сторожевые отряды на подступах к Эпиполам – протяженной возвышенности, с которой был виден весь город (карта 22). Сиракузяне полагали, «что афинянам даже в случае победы нелегко будет запереть их стеною, если они не овладеют Эпиполами» (VI.96.1). Но они опоздали. Еще до подхода сиракузского гарнизона флот Никия доставил афинское войско к Леонту, что неподалеку от северных склонов Эпипол. Прежде чем сиракузяне смогли им помешать, армия афинян поднялась на возвышенность, откуда без труда отразила бы любую попытку сиракузян выбить их с занятой позиции. Затем афиняне возвели форт у Лабдала, что на севере Эпипол, и обустроили там хранилище припасов, снаряжения и денег.

Вскоре прибыли лошади, а с ними и дополнительные всадники от сицилийских союзников. Теперь, располагая гоплитами и конницей общей численностью в 650 всадников, афиняне могли обеспечить охрану строителей, занятых возведением осадных стен. В месте под названием Сика, к северо-западу от Сиракуз и недалеко от края возвышенности, они построили укрепление, которое Фукидид называет «кругообразным» (VI.98.2). Здесь на время осады должен был расположиться оперативный центр афинян.

Сиракузяне вышли из города, чтобы дать сражение, но их стратеги, увидев, в каком беспорядке пребывает их недисциплинированное войско, вскоре отвели его под защиту городских стен. Они оставили в поле лишь некоторую часть конницы, которая должна была помешать афинянам строить осадную стену. При помощи собственной конницы и отряда гоплитов афинянам удалось рассеять сиракузян и защитить свои постройки. На следующий день они приступили к строительству еще одного участка стены, который должен был протянуться на север от «кругообразного укрепления» по направлению к Трогилу. Сиракузянам следовало действовать быстро, если они не хотели быть отрезанными с суши, но их полководцы все еще боялись посылать свое войско в бой против афинян. Вместо этого они решили возвести поперечную стену, которая пересекала бы линию намечавшихся осадных работ. Для ее сооружения они использовали камни и древесину, а вдоль нее разместили несколько башен. Афиняне же продолжили строительство собственной стены на возвышенности и, вместо того чтобы атаковать поперечную стену сиракузян, переключились на водоснабжение осажденного города, разрушив трубы, по которым вода под землей поступала в Сиракузы.

Беспечность сиракузян вскоре дала афинянам возможность проявить свою удаль. Растянувшись под лучами полуденного солнца, сиракузяне оставили свои стены под охраной немногочисленных и невнимательных часовых, и три сотни афинских гоплитов при поддержке отряда легковооруженных воинов, которых специально для этого дела снабдили тяжелым оружием, бегом бросились в атаку. Никий и Ламах с остальными силами шли следом, командуя каждый своим флангом войска. Штурмовой отряд выбил стражников с поперечной стены, отогнав их к стене вокруг предместья под названием Теменит. Преследователям удалось проникнуть за ее ворота, но для удержания занятой позиции их было слишком мало. Потерпев неудачу при попытке овладеть Теменитом, афиняне разрушили поперечную стену сиракузян и установили трофей победы.

БОЛЕЗНЬ НИКИЯ И ГИБЕЛЬ ЛАМАХА

Примерно тогда же Никий слег с болезнью почек, которая будет мучить его до самой смерти. Вероятно, он был нездоров уже в то время, когда планировалась неожиданная вылазка, так как ее дерзость и стремительность выдают почерк Ламаха. На следующий день после набега афиняне приступили к постройке южного участка своей осадной стены, от «кругообразного укрепления» на Эпиполах до Большой гавани, расположенной к югу от города. В случае успешного завершения строительства в окружении оказывалась основная часть Сиракуз, а афиняне получали возможность перевести свой флот из Фапса, откуда им приходилось доставлять припасы до Эпилол по суше, на безопасную якорную стоянку в Большой гавани. Без этой стены сухопутному войску афинян пришлось бы разделиться для защиты афинского флота на побережье Большой гавани, что было очень опасно.

Это новое строительство сильно встревожило сиракузян, и они тут же принялись сооружать еще одну поперечную стену через Лисимилейское болото. Тем временем афиняне уже протянули свою стену до края возвышенности и готовились к новой атаке, на этот раз одновременно с суши и с моря. Они завели свой флот в Большую гавань и спустились с Эпипол на равнину. Там афиняне прошли через болото, положив широкие доски и двери на самые твердые его участки, и вновь застали сиракузян врасплох. Атака расколола сиракузское войско надвое. Его правое крыло укрылось в городе, а левое отступило к реке Анап. Пока они бежали к мосту, триста отборных афинских воинов ринулись вперед, чтобы преградить им путь, но у реки их ожидала сиракузская конница. Вместе с гоплитами она ударила по отряду из трехсот афинян, обратила их в бегство, а затем обрушилась на правое крыло основного афинского войска. Это крыло у фаланги всегда наиболее уязвимо, особенно в случае совместной атаки пехоты и конницы, так что передовые силы афинян запаниковали. Смелый и решительный Ламах, стоявший на противоположном левом фланге, поспешил на помощь. Ему удалось выровнять строй, но сам он, оказавшись отрезанным от основных сил каким-то рвом и имея при себе всего несколько воинов, пал в бою. Забрав с собой его тело, сиракузяне отступили через реку к своей крепости в Олимпейоне. Победа далась афинянам дорогой ценой, ведь единственным их командующим остался страдающий от недуга Никий. Им будет очень недоставать умения и отваги Ламаха.

Видя, что афинское войско стоит на равнине перед городом, сиракузяне послали один отряд для отвлечения его внимания, а силами второго отряда напали на «кругообразное укрепление» на вершине. Им удалось захватить и разрушить незаконченный и неохраняемый участок осадной стены, протянувшийся к югу от укрепления, в котором лежал Никий. Несмотря на болезнь, Никий действовал весьма активно. Он приказал разжечь огромный костер, которым отогнал неприятеля и вместе с тем подал сигнал находившемуся на равнине войску о том, что укреплению угрожает опасность. Момент был выбран удачно, поскольку афиняне под Сиракузами уже отбились от атак противника, а афинский флот как раз вошел в гавань. Теперь можно было без опаски подняться на Эпиполы и успеть защитить укрепление и единственного оставшегося у афинян стратега. Видя это, сиракузяне поспешно отступили в свой город.

Больше ничто не мешало афинянам достроить южную стену до самого моря. Если бы им удалось проложить северную стену через плоскогорье Эпипол, то тогда, контролируя море с помощью флота, они добились бы полной блокады Сиракуз и, при поддержании должной бдительности, могли бы поставить противника перед выбором: либо сдаться, либо умереть голодной смертью. Новость о бедственном положении сиракузян быстро распространилась и привлекла к союзу с афинянами тех сикулов, которые прежде сохраняли нейтралитет. Кроме того, из Италии начали поступать припасы, а из далекой Этрурии на помощь афинянам прибыло три корабля.

Сиракузяне «не надеялись было уже на победу в войне, так как из Пелопоннеса не являлось к ним никакой помощи» (VI.103.3). В воздухе носилась капитуляция, и сиракузяне отстранили от дел своих прежних стратегов, заменив их тремя новыми. Они обсуждали условия мира друг с другом и даже с Никием, а по городу ходили слухи о заговоре изменников с целью сдать Сиракузы врагу. Никий, как всегда, обладал прекрасными источниками информации, и у афинян были все основания верить в то, что город вот-вот падет без боя.

Но тут Никий проявил беспечность и самонадеянность, попросту отмахнувшись от единственного далекого облачка на ясном небе афинян. Речь идет о следовавших из Пелопоннеса четырех кораблях, на одном из которых плыл спартанец Гилипп. Чуть ранее до Никия уже дошли вести о прибытии спартанцев в Италию, но он решил не предпринимать никаких действий против столь ничтожного отряда. На самом же деле ему следовало: поспешить с установлением полной блокады Сиракуз; отправить эскадру кораблей к проливам или к побережью Италии, чтобы помешать проходу пелопоннесцев; перекрыть обе сиракузские гавани, чтобы не пропустить ни одного неприятельского корабля, которому бы удалось проскользнуть через передовые заслоны; взять под охрану подступы к Эпиполам, в особенности Евриел, на случай, если у кого-либо из пелопоннесцев получится добраться до Сицилии и подойти к Сиракузам со стороны суши. Ничего из этого Никий не сделал, и последствия были катастрофическими.

АФИНЫ НАРУШАЮТ ДОГОВОР

Все это время Никиев мир формально оставался в силе, хотя то тут, то там периодически случались вооруженные столкновения. Спарта и Аргос продолжали терзать и грабить земли друг друга. Нередко и сами афиняне совершали налеты с Пилоса на Мессению и другие области Пелопоннеса, но при этом не внимали просьбам аргосцев напасть на Лаконию. По молчаливому соглашению сторон такой порядок действий, как ни странно, не считался нарушением условий Никиева мира; прямая атака афинян на Лаконию, напротив, стала бы именно таким нарушением. Однако к 414 г. до н. э. афиняне больше не могли отказывать союзникам, молившим о более деятельной поддержке, поскольку на Сицилии в интересах Афин сражались аргосские воины. Тридцать афинских кораблей было отправлено к берегам Лаконии для совершения морских набегов. Таким образом, сицилийская экспедиция наложила заметный отпечаток на ход всей войны, ведь этими своими действиями афиняне «самым явным образом… [нарушили] мирный договор с лакедемонянами» (VI.105.1).

Тем временем Гилипп и коринфский наварх Пифен, каждый из которых командовал двумя пелопоннесскими кораблями, продвигались к Сицилии. По их расчетам, афиняне уже должны были завершить строительство стены вокруг Сиракуз, но в Локрах, что в Южной Италии, они узнали о реальном положении дел и тотчас же пустились в путь, желая спасти город. Чтобы избежать встречи с афинским флотом, они взяли курс на Гимеру. Никий, узнав об их прибытии в Локры, решил послать им наперехват четыре корабля, но эта мера явно запоздала. Гимерские воины присоединились к плаванию пелопоннесцев и снабдили их корабельные команды оружием. Кроме того, помощь оказали Селинунт и Гела, а также сикулы, которые после смерти своего дружественного Афинам царя решили перейти на другую сторону, поддавшись на страстные увещания Гилиппа. Когда тот наконец двинулся к Сиракузам, под его командованием находилось войско из приблизительно 3000 пеших воинов и 200 всадников.

В СИРАКУЗЫ ПРИХОДИТ ПОМОЩЬ

Дополнительные подкрепления в виде одиннадцати трирем, снаряженных коринфянами и их союзниками, уже были в пути. Одна из трирем, которой командовал коринфский стратег Гонгил, сумела преодолеть блокаду и прибыла в город даже раньше Гилиппа, который шел по суше. Гонгил появился как раз вовремя, ведь сиракузяне уже собирались сдаться афинянам. Он убедил их воздержаться от созыва собрания, на котором должно было быть принято окончательное решение, сообщив, что на помощь идут и другие корабли, а спартанец Гилипп со дня на день прибудет для того, чтобы принять над ними руководство. Неудивительно, что эти известия заставили сиракузян изменить свои планы, и они послали все свое войско поприветствовать спартанского стратега.

Гилипп подошел к Эпиполам с запада, поднявшись на них через Евриел. Ранее афиняне прошли тем же путем, и трудно понять, почему они оставили этот проход незащищенным. Гилипп прибыл в критический момент, ведь афиняне вот-вот должны были закончить возведение своей двойной стены, протянув ее до Большой гавани. Незавершенным оставался лишь небольшой участок у самого моря. «Для большей половины остальной части того кольцеобразного укрепления у Трогила, которое шло к морю по другую сторону, были уже свалены камни; частью оно было возведено наполовину и в таком положении оставалось, частью совсем окончено. Столь опасно было положение Сиракуз» (VII.2.4).

Приблизившись к осадной стене, Гилипп высокомерно предложил афинянам перемирие, если те за пять дней покинут Сицилию. Афиняне не удостоили спартанца ответом, но на сиракузян его самоуверенность, должно быть, произвела впечатление. Однако войску Гилиппа, при всей браваде стратега, недоставало дисциплины и военной выучки. В ходе подготовки к сражению Гилипп заметил, что его воины пребывают в замешательстве и не могут построиться должным образом, оставаясь уязвимыми для внезапной атаки афинян. Проиграй он теперь, это не только дискредитировало бы его лично как стратега, но и лишило бы сиракузян воли к дальнейшему сопротивлению. Однако Никий, как это было ему свойственно, не воспользовался полученным шансом. После того как Гилипп отступил на более открытую местность, Никий не стал его преследовать и остался стоять там, где был.

На следующий день Гилипп перешел к наступательным действиям. Он отвлек афинян нападением на их стену, а другой свой отряд выслал к тому месту на Эпиполах, где афиняне еще не успели закончить строительство; также он атаковал их укрепление в Лабдале. Гилипп захватил укрепление со всем находившимся там имуществом и перебил афинский гарнизон. Недальновидность Никия, не удосужившегося обеспечить надлежащую защиту укрепления, склада с припасами и казны, была очередным и очень серьезным упущением с его стороны. Тем временем Гилипп воспользовался еще одной его ошибкой. Никию стоило поторопиться с завершением строительства стен, окружавших Сиракузы, так как одной морской блокады было недостаточно для полной изоляции города. Вместо этого он решил возвести двойную стену до моря на юге, притом что на севере Эпипол от кольцеобразного укрепления к Трогилу стена еще не была готова ни на одном участке. Не закончив северный отрезок, афиняне не могли позволить себе тратить время и людские ресурсы на строительство второй южной стены, какую бы дополнительную безопасность она ни обеспечивала. В ответ на действия афинян Гилипп начал сооружать поперечную стену, которая должна была пересечь линию афинской стены до того, как та достигнет Трогила на севере.

НИКИЙ ПЕРЕПРАВЛЯЕТСЯ В ПЛЕММИРИЙ

К этому моменту Никий уже оставил все мысли о завоевании Сиракуз. Мучимый недугом и принужденный вести бой с храбрым и энергичным противником, с которым ему еще не доводилось сталкиваться, он думал в первую очередь о том, как сохранить свое войско и увести его с Сицилии. Вместо того чтобы принять срочные меры и помешать Гилиппу возвести поперечную стену, проведя свою стену до Трогила, Никий приказал соорудить три укрепления на Племмирии, расположенном к югу от входа в Большую гавань. Он собирался обустроить там новую базу для своего флота и для хранения припасов взамен Лабдала. Правда, у выбранного места имелись свои недостатки: здесь не хватало воды и хвороста, так что их приходилось носить издалека. При этом высылаемые за ними наряды афинян становились легкой добычей сиракузской конницы, которая разместилась у Олимпейона, откуда и совершала нападения. «С этих пор уже и начались затруднения для судовой команды Никия» (VII.4.6).

Кроме того, передислокация в Племмирий заставила Никия рискованно разделить свои силы. Основное войско на вершинах Эпипол находилось далеко от припасов, и противник, улучая момент для атаки на укрепления внизу, всякий раз вынуждал бы афинян спускаться для их обороны. Никий не представил никаких убедительных доводов в пользу новой тактики, а ведь она отражала коренное изменение в целях и стратегии. Поскольку потеря Лабдала отрезала афинянам путь к отступлению на север по суше, Никий со своим войском переместился в Племмирий, который был самой безопасной точкой для отхода с острова морем. Лишь после того как афиняне закрепились на новом месте, он отправил двадцать кораблей на перехват коринфского флота, который приближался к Сицилии со стороны Италии.

В то же самое время Гилипп продолжал возводить поперечную стену, используя для этого камни, которые ранее афиняне заготовили для строительства собственной стены. Он регулярно вызывал их на бой, так как понимал, что решительного успеха можно добиться только в сражении, а не в соревновании по постройке стен. Он верно почувствовал, что Никий ни за что не захочет ввязываться в битву. Робость командующего подрывала боевой дух афинских воинов, и она же придавала врагу уверенности в себе. Однако для первого сражения Гилипп избрал место, где его превосходную конницу невозможно было использовать. В результате он потерпел поражение, и ситуация стала угрожающей. Вину за неудачу он полностью взял на себя, завоевав уважение и преданность сиракузян своими словами о том, что они ни в чем не уступают противнику и что он вскоре докажет это, когда поведет их на новую битву.

Возможность для нее представилась, когда поперечная стена Гилиппа наконец достигла линии афинской стены, ведущей к Трогилу. Теперь Никий был вынужден либо сражаться, либо оставить всякую надежду на окружение города. Бой состоялся на открытой местности, где наличие конницы и метателей дротиков давало противнику преимущество над афинскими гоплитами. Ключевую роль сыграла конница, атаковавшая уязвимый левый фланг афинян и обратившая его в бегство. Это привело к разгрому всего войска, и афиняне едва смогли избежать полного истребления, укрывшись за стенами своего кольцеобразного укрепления. Битва принесла Гилиппу важнейшую стратегическую победу: построенная сиракузянами поперечная стена пересекла линию осадной стены афинян.

Сосредоточив все свое внимание на вершинах Эпипол, афиняне не сумели помешать коринфскому флоту под командованием Эрасинида без потерь войти в сиракузскую гавань. Моряки с этих кораблей послужили Гилиппу подкреплением более чем в две тысячи человек. Они могли помочь с завершением строительства поперечной стены и, вероятно, даже провести ее через всю протяженность Эпипол, тем самым отрезав афинян от равнины и северного выхода к морю. Теперь все надежды на то, что афинянам с имеющимися у них силами удастся окружить Сиракузы и заставить их сдаться под угрозой голода, рушились.

Даровитый и усердный Гилипп построил у Евриела форт и разместил там шестьсот сиракузских воинов для охраны прохода на Эпиполы, разбив на возвышенности три лагеря для сиракузян и их союзников. Вести о его успехах разошлись далеко, и он попытался склонить на свою сторону тех, кто сохранял нейтралитет, и добиться помощи от союзников, которые ранее не участвовали в конфликте, поскольку ожидали неминуемой победы афинян. Он также отправил гонцов в Спарту и Коринф с просьбой прислать подкрепления в людях и кораблях. Несмотря на то что афиняне по-прежнему господствовали на море, победы Гилиппа придали сиракузянам достаточно воли и мужества, чтобы начать готовить свои корабельные команды к сражению с великим афинским флотом.

ПИСЬМО НИКИЯ В АФИНЫ

К концу лета Никий начал понимать, что на Сицилии над афинянами нависла угроза, требующая либо вывода войск, либо усиления их значительными контингентами. Сам он, разумеется, предпочел бы отступить, ведь его никогда не привлекала эта военная кампания. Ее перспективы не вызывали у него никакого доверия, а недавние события произвели глубокий деморализующий эффект. Оставшись единственным стратегом в походе, он располагал полномочиями, которыми афинское собрание наделило всех троих, поэтому дать приказ об отступлении было в его власти. В этом случае первенство афинского флота на море гарантировало бы безопасный путь на родину.

Никий так и не сложил с себя командование, ведь подобный поступок навлек бы на него бесчестье, а возможно, возымел бы еще более неприятные последствия. До сицилийской экспедиции в послужном списке Никия значилось много побед и ни единого поражения, но покинуть Сицилию, не достигнув никаких значимых целей, означало бы расписаться как минимум в неудаче. В ходе войны афиняне не раз демонстрировали, что не склонны прощать полководцев, обманувших их ожидания. Они стыдили и требовали покарать даже великого Перикла, когда итоги его политики и стратегии шли вразрез с их пожеланиями. В том же году афиняне предали суду двух стратегов, взявших Потидею после долгой и дорогостоящей осады, лишь потому, что те заключили мир на условиях, которые собрание сочло невыгодными. Софокл, Пифодор и Евримедонт – стратеги, заключившие в 424 г. до н. э. Гелойский мир, по которому афиняне обязывались прекратить свой первый поход на Сицилию, – были осуждены по формальному обвинению во взяточничестве, но подлинной причиной приговора, по словам Фукидида, были неудовлетворительные результаты боевых действий. Евримедонт был наказан штрафом, остальных же ждало изгнание. В том же году самого Фукидида изгнали за причастность к потере Амфиполя.

Никий был уверен, что по возвращении в Афины столкнется с суровой критикой, ведь известие о военном вмешательстве Спарты и Коринфа в сицилийские дела должно было произвести шокирующее впечатление. К тому же афиняне вряд ли поверили бы в то, что Никий вернулся домой из-за серьезной опасности, нависшей над их могучим экспедиционным корпусом. Многие недовольные участники кампании наверняка стали бы жаловаться, что приказ об отступлении он отдал в условиях, когда флот оставался непобежденным и хозяйничал на море, а сухопутное войско сохраняло боеспособность. Ошибки, промедления и просчеты Никия получили бы огласку и превратились бы в главный предмет обсуждения. Если бы Никий приказал отступить, не получив разрешения от афинского собрания, он поставил бы под удар свою репутацию, которую он создавал и поддерживал на протяжении всей жизни, не говоря уже об угрозе конфискации имущества или даже казни.

Поэтому Никий решил вновь прибегнуть к хитрости. Вместе с официальным докладом, поступившим в Афины осенью 414 г. до н. э., он послал собранию письмо. В нем он, не объясняя причин, сообщал о неблагоприятном для афинян развитии событий и описывал текущий расклад сил: афиняне прекратили осаду Сиракуз и перешли к обороне; Гилипп собирает подкрепления и готовится к нападению на афинян с суши и с моря; положение афинян становится безнадежным. Он не признавал, что, как главнокомандующий, сам виноват во всем этом, ссылаясь на то, что качество кораблей и их экипажей упало из-за продолжительности кампании и необходимости поддерживать блокаду, каковая вынуждает их постоянно находиться в море. Противник, свободный от подобных нужд, может беспрепятственно ставить свои корабли на просушку, а также проводить учения для корабельных команд. Если же афиняне вовсе откажутся от дозорной службы, пути их снабжения будут заблокированы, так как все припасы приходится доставлять по морю из Италии, минуя Сиракузы. Злоключения афинян на Сицилии влекут за собой и другие проблемы. Моряки, выходящие из лагеря за водой, хворостом и фуражом для лошадей, гибнут от нападений вражеской конницы. Рабы, наемники и добровольцы дезертируют, а возникающая из-за этого нехватка опытных гребцов лишает афинский флот привычного тактического преимущества. Вскоре, предостерегал Никий, те области Италии, которые до сих пор снабжали афинян припасами, в предчувствии победы сиракузян прекратят поставки продовольствия, что станет концом похода. Ни в чем из этого, утверждал он, нет вины стратегов или воинов. Афинянам «нужно или отозвать их обратно, или же прислать новое войско, не менее многочисленное, как сухопутное, так и морское, а также много денег» (VII.15.1). Он также просил собрание освободить его от командования по причине болезни, при этом настаивая на том, что, какое бы решение ни было принято, принять его следует незамедлительно, пока враги на Сицилии не стали слишком сильны.

Послание Никия рисовало более мрачную картину, чем та, которую можно было бы оправдать реальной обстановкой. Афиняне по-прежнему пользовались превосходством на море, и ничто не говорило о том, что в ближайшее время им следует ожидать нехватки продовольствия. Его попытка объяснить злополучие афинян еще меньше соответствовала действительности. Львиная доля ответственности за ситуацию лежала на самом Никии и его вялой, слишком самонадеянной и беспечной манере управления войсками. Благодаря ему сиракузяне, еще недавно стоявшие перед угрозой неминуемой капитуляции, смогли быстро восстановить свой боевой дух, овладеть инициативой и ощутимо приблизиться к победе. Он не смог перехватить численно ничтожную эскадру Гилиппа и позволил флоту Гонгила проскользнуть через блокаду. Он пренебрег обороной подступов к Эпиполам и потратил драгоценное время на постройку двойной стены к морю на юге горного плато, а также трех укреплений в Племмирии, тогда как его северная стена так и осталась незавершенной. Он дал противнику захватить склад припасов и казну в Лабдале, допустил проход коринфской эскадры в Сиракузы и перевел собственный флот на неприспособленную для обороны стоянку в Племмирии. Падение качества флота не было неизбежным, но являлось следствием халатности Никия: он мог бы ставить корабли на просушку и ремонт по очереди в течение нескольких месяцев до прибытия на Сицилию Гилиппа. Причиной же того, что афинские моряки гибли и дезертировали, было размещение их кораблей на неудобной позиции в Племмирии.

Подлинной целью неполного, своекорыстного и не до конца откровенного доклада Никия было убедить собрание в необходимости вернуть экспедиционный корпус домой. В случае отказа он желал бы добиться почетного освобождения от командования и назначения на свое место кого-нибудь другого. Если бы он открыто заявил, что, по его мнению, перспектив на победу сейчас очень мало, афиняне, возможно, согласились бы на отступление. Если бы он только объяснил, что очень болен и не может исполнять свои обязанности, они, скорее всего, отозвали бы его и отправили бы ему на смену здорового полководца. Но вместо этого он предоставил им выбор. Озабоченный собственной репутацией и самим собой, он просил афинян либо последовать его предложению, либо снарядить второй поход не меньшими силами, чем первый. Это выглядит как очередная уловка, подобная той, с помощью которой он еще в самом начале надеялся удержать афинян от экспедиции. Прошлая попытка закончилась неудачей, но, похоже, Никия это ничему не научило.

ОТВЕТ АФИНЯН

И вновь афиняне обманули ожидания Никия. Они проголосовали за то, чтобы послать на Сицилию еще один флот и войско, и отказались освободить его от командования. Вместо этого они назначили ему во временные помощники Менандра и Евтидема – оба они уже находились под Сиракузами. В качестве постоянных стратегов, которым предстояло возглавить подкрепления и разделить с Никием общее командование войском, они избрали Демосфена, героя Сфактерии, и Евримедонта, руководившего афинскими воинами на Сицилии в период с 427 по 424 г. до н. э. Евримедонту надлежало тотчас же отправиться на Сицилию с десятью кораблями, 120 талантами серебра и обнадеживающим известием о том, что вскоре к афинянам прибудет Демосфен с гораздо большими силами.

Решение афинян в обоих своих аспектах может лишь удивлять. Обещания и ожидания сторонников первого похода, как показывали события, по большей части были необоснованными, в то время как опасения его противников в целом оказались оправданными. Восторженного и массового перехода италийцев и сицилийцев на сторону афинян не произошло, в боевые действия были вовлечены пелопоннесцы, а сиракузяне стали оказывать сопротивление с удвоенной решимостью. Можно было бы ожидать, что афиняне осознают, как их обманывали оптимисты, согласятся с правотой скептиков и отзовут экспедиционный корпус с его пессимистично настроенным и больным командиром.

Большинство историков вслед за Фукидидом возлагают вину за продолжение сицилийской кампании на жадность, невежество и глупость прямой афинской демократии. Но на этот раз поведение афинян было строго противоположно непостоянству и робости, в которых обычно упрекают их демократический строй. Они продемонстрировали настойчивость и твердую решимость довести до конца начатое дело вопреки всем неудачам и разочарованиям. На самом деле подобную же ошибку, независимо от формы правления, совершают многие могущественные государства, когда сталкиваются с неожиданным сопротивлением противника, которого предполагалось легко разгромить как слабого и беззащитного. Такие государства склонны рассматривать отступление как удар по престижу, который, весьма неприятный уже сам по себе, также ставит под сомнение их мощь и непреклонность, а вместе с тем и их безопасность. Поддержка авантюр сродни сицилийской экспедиции, как правило, не ослабевает до тех пор, пока не исчезнет последний шанс на победу.

Но почему афиняне настояли на сохранении в должности больного и деморализованного Никия? Ответ может крыться в том исключительном уважении, с которым афиняне относились к своему полководцу. Это не было благоговение, которое они испытывали перед блестящей изобретательностью и риторическим гением Перикла, чей интеллект, казалось, всегда был способен разработать план или найти выход из любого кризиса, а затем убедительно донести его до народа. В случае с Никием важную роль сыграло сложившееся у афинян мнение о его характере, его образе жизни и сопровождавших его повсюду успехах и удаче. Он старался держаться с достоинством традиционных политиков-аристократов, но без их неблаговидной надменности. «Никий в своем величии не был ни строгим, ни придирчивым, ему присуща была какая-то осторожность, и эта видимость робости привлекала к нему народ». Его недостатки как оратора странным образом вызывали симпатию: «Осмотрительность в государственных делах и страх перед доносчиками казались свойствами демократическими и чрезвычайно усилили Никия, расположив в его пользу народ» (Плутарх, Никий 2.4, 6).

Как-то после победы в одной битве недалеко от Коринфа Никий обнаружил, что оставил непогребенными тела двух афинских воинов. Просить у врага позволения похоронить собственных убитых считалось символом поражения, но Никий вернулся и попросил об этом, лишь бы не проявить непочтительности, бросив тела без присмотра. Как пишет Плутарх, «Никий предпочитал лишиться награды и славы победителя, чем оставить непохороненными двух своих сограждан» (Никий 6.4). Возможно, Плутарх был прав, критикуя Никия за то, что тот всегда тщательно отбирал доверенные ему кампании, принимаясь только за те, которые обещали быстрый и легкий успех без большого риска. Но афиняне знали только то, что он никогда не проигрывал, так же как никогда не проигрывали выставляемые им хоры в драматических состязаниях Диониса. Даже имя его было связано с нике – греческим словом, означающим победу.

Поэтому неудивительно, что менее чем через два года после того, как осквернение мистерий и обезображивание герм нанесло страшное оскорбление богам, афиняне отказались освободить от службы человека, которого боги любили больше остальных, того, кто стал их талисманом победы. Если он болен, то обязательно поправится, а тем временем ему будут помогать здоровые и полные сил коллеги. Располагая лишь изначальным контингентом, он едва не овладел Сиракузами, а теперь, с прибытием подкреплений и способных помощников, при его умении и удачливости он совсем скоро непременно добьется победы.

ГЛАВА 24

ОСАЖДАЮЩИЕ В ОСАДЕ

(414–413 ГГ. ДО Н.Э.)

СПАРТА ПЕРЕХОДИТ В НАСТУПЛЕНИЕ

Пока афиняне были озабочены Сицилией, спартанцы готовились покончить с вынужденным и неестественным миром. Два значимых изменения в статус-кво убедили их возобновить войну, вторгшись в Аттику и построив долговременный форт на афинской территории. Первым было нарушение стратегического равновесия на Сицилии, где, как казалось, афиняне вот-вот проиграют сиракузянам. Теперь, вместо того чтобы высвободить великую армаду для выполнения боевых задач на родине, сицилийская кампания грозила еще больше истощить силы Афин. Вторым критическим событием стало решение афинян о проведении рейдов возмездия на спартанских землях. Некоторое время афиняне уже предпринимали вылазки против пелопоннесцев, но при этом избегали нападений непосредственно на Лаконию. Спартанцы решили не расценивать эти мелкие уколы как нарушение мира, но летом 414 г. до н. э. афиняне атаковали побережье Лаконии, в корне изменив ситуацию. Этим нападением они «самым явным образом… [нарушили] мирный договор с лакедемонянами» (VI.105.1) и избавили спартанцев от чувства вины, которое тяготило их с самого начала боевых действий. Спартанцы прекрасно понимали, что война началась после того, как их фиванские союзники в обход перемирия напали на Платеи, что они сами были неправы, отказавшись в 432–431 гг. до н. э. от предложения решить дело с помощью третейского суда, и что именно они попрали данные ими клятвы и условия Тридцатилетнего мира. «Вследствие этого лакедемоняне признавали свои неудачи заслуженными и этим объясняли себе и свое несчастье под Пилосом, и другие постигавшие их беды» (VI.18.2).

Теперь же нарушителями договора и клятвопреступниками стали афиняне. В предыдущие годы, когда афиняне вместе со своими союзниками сражались на Пелопоннесе, именно спартанцы просили о посредничестве в решении споров, а афиняне отказывались. На этот раз спартанцы «пришли… к убеждению, что вина, прежде лежавшая и на них, теперь всецело переходит на афинян. Поэтому-то лакедемоняне сильно желали войны» (VII.18.3).

ФОРТ В ДЕКЕЛЕЕ

Царь Агис вновь стал опустошать Аттику в начале марта 413 г. до н. э. Тогда же он укрепил и обеспечил гарнизоном господствующий над равниной холм возле городка Декелеи, расположенного примерно в двадцати километрах на северо-северо-восток от Афин и почти на таком же расстоянии от Беотии. Небывалые испытания легли на плечи афинян, ведь прошлые вторжения обычно длились не более сорока, а некоторые всего пятнадцать дней за весь год. Теперь же афиняне оказались полностью отрезанными от своих домов и полей. «Афины… превратились теперь в крепость» (VII.28.1). Днем и ночью воины всех возрастов сменяли друг друга, стоя на страже на случай нападения спартанцев, и это положение дел оставалось в силе зимой и летом до самого конца войны. Чтобы как-то сдержать спартанцев, афинская конница ежедневно участвовала в стычках, которые изматывали людей и калечили лошадей. Связанные обороной родного города, эти всадники не могли принять участие в боевых действиях на Сицилии, где потребность в них ощущалась очень остро.

Захват Декелеи был сравним с захватом афинянами Пилоса сразу по нескольким важным признакам. Так, в первый же год бежало около 20 000 рабов, большая их часть – с серебряных рудников в Лаврионе, что лишало афинян этого источника дохода. Домашний скот и вьючные животные становились добычей пелопоннесцев. Фиванцы, поддержавшие спартанцев в их набегах на Аттику, из всех союзников проявили наибольшую беспринципность и горячность в деле присвоения афинской собственности. Историк IV в. до н. э. рассказывает нам, что они «смогли приобрести дешевых рабов и разнообразную добычу, но прежде всего, пользуясь близостью, они могли принести себе крупное имущество, от каркасов крыш до кровельной черепицы»[33] (Оксиринхская греческая история 12.4).

Находясь в Декелее, спартанцы также блокировали сухопутную тропу в Эвбею через Ороп. С самого начала войны почти весь домашний скот афинян питался на эвбейских пастбищах. Из Эвбеи афиняне получали необходимые припасы, и туда же осуществлялся экспорт некоторых товаров. Захват противником Декелеи вынудил афинян принимать и вести поставки по длинному морскому пути вокруг мыса Сунион, что требовало гораздо больших затрат. Все это серьезно обременяло Афины.

Именно нехватка денег была причиной событий, ставших самым жестоким зверством за все время войны. Собирая подкрепления на Сицилию, афиняне наняли большое количество легких пехотинцев из Фракии, но 1300 из числа этих вооруженных кинжалами варваров прибыли в Афины слишком поздно для участия в кампании. Чтобы сэкономить деньги, их отправили домой в сопровождении Диитрефа – афинского военачальника, получившего приказ использовать их в дороге для нанесения максимального ущерба неприятелю. Однажды утром, на рассвете, они атаковали небольшой город Микалесс в Беотии, жители которого даже не думали об обороне. «Ворвавшись в Микалесс, фракийцы стали разорять дома и святилища, избивать людей, не щадя ни старых, ни юных, а убивали всякого встречного без разбора, и женщин, и детей, даже вьючный скот, и вообще все, что находили живого» (VII.29.4). Они напали и на школу для мальчиков, «куда только что вошли дети, и всех их зарубили» (VII.29.5).

ПОДКРЕПЛЕНИЯ ДЛЯ ОБЕИХ СТОРОН

Пока афиняне готовились укрепить свои позиции на Сицилии, пелопоннесцы, воодушевленные успехом Гилиппа, также решили отправить на остров дополнительные силы. Они планировали выделить для этого три отряда: первый, состоявший из 600 илотов и неодамодов, которыми командовал спартанский стратег Эккрит, и второй, насчитывавший 300 беотийцев во главе с собственными стратегами, должны были отплыть с мыса Тенар на юге и вместе пересечь открытое море. Третьему отряду, включавшему в себя 700 гоплитов из числа коринфян, сикионцев и нанятых в Аркадии бойцов, предстояло пройти на запад через Коринфский залив мимо афинской базы в Навпакте под защитой конвоя из двадцати пяти коринфских трирем.

Тем временем первым из Афин на Сицилию с деньгами и небольшим отрядом выступил Евримедонт, Демосфен же готовил к отправке основную армаду с подкреплениями. Ранней весной 413 г. до н. э. из Пирея вышли две флотилии, руководимые Хариклом и Демосфеном. Они не поплыли прямо к Сицилии, а напали на Лаконию, в чем им помогли аргосцы. Их главной целью был расположенный напротив острова Кифера мыс, где они высадились и укрепили перешеек. По задумке, этот мыс должен был стать чем-то вроде Пилоса на западе – местом, куда бы стекались беглые илоты и откуда они смогли бы совершать набеги на Лаконию, – но оказалось, что новая база расположена слишком далеко от Мессении, чтобы там могли собираться беглецы, и, поскольку афинянам так и не удалось предпринять оттуда ни одной атаки, они оставили базу уже в следующем году.

Харикл возвратился в Афины, в то время как Демосфен со своими кораблями двинулся вдоль побережья по направлению к Сицилии, по пути доставляя неприятности коринфянам и вербуя союзников. В Акарнании он встретился с Евримедонтом, который вернулся, чтобы сообщить ему о переменах в положении афинян и необходимости поспешить с подкреплениями. Но еще до того как они успели отплыть, явился Конон, командовавший афинским флотом в Навпакте, и пожаловался на то, что располагает там всего восемнадцатью триремами и по этой причине не может вступить в бой с коринфским конвоем из двадцати пяти кораблей. Впоследствии Конон проявил себя как один из величайших флотоводцев во всей Греции, так что его колебания заставляют думать, что корабли в Навпакте были укомплектованы менее опытными командами и кормчими, тогда как лучших моряков забрал себе флот, уже находившийся на Сицилии, а также тот, который только шел туда. В помощь Конону Демосфен и Евримедонт отрядили лучшие из своих судов, после чего спешно направились к Сицилии.

ЗАХВАТ ПЛЕММИРИЯ

На Сицилии Гилипп уже одержал ряд крупных побед, но перспектива высадки новых военных сил афинян ставила под угрозу все, чего ему удалось достичь. У сиракузян, оплачивавших службу целым 7000 иноземных солдат, подходили к концу деньги, а афинская блокада, пусть и неполная, привела к уменьшению доходов частных лиц и прекращению торговли, пошлины с которой пополняли общественную казну. Кроме того, непосильным бременем для сиракузян стали расходы на строительство и снаряжение боевых кораблей и укомплектование их экипажами, ведь у них не было державы, из которой можно было бы черпать средства на флот, а союзники денег не предлагали. Таким образом, прибытие свежих подкреплений из Афин вполне могло заставить сиракузян вновь задуматься о капитуляции.

Поэтому Гилипп решил срочно выдвинуться против афинян, напав на них там, где они были уязвимы, а именно в Племмирии. Он планировал провести отвлекающую атаку с моря, под прикрытием которой можно было бы напасть на афинскую базу с суши. Чтобы уговорить сиракузян сразиться с грозным афинским флотом, пусть даже это было лишь отвлечение, ему пришлось прибегнуть к помощи Гермократа, который уже не занимал официальной должности, но оставался при этом могущественной фигурой. Красноречие Гермократа убедило сиракузян, и они с воодушевлением поднялись на свои корабли. Под покровом темноты Гилипп провел свое войско к Племмирию, и в это же время восемьдесят сиракузских трирем в разных точках подошли к нему с моря.

Афинский флот отреагировал незамедлительно, спустив на воду шестьдесят трирем и добившись в упорной битве ничьей, несмотря на численное превосходство противника. Однако ситуация на суше складывалась иначе. Войско афинян, не зная о приближении неприятеля, наблюдало за ходом морской битвы с берега. На рассвете Гилипп напал на плохо защищенные укрепления и захватил все три из них, хотя многим афинским воинам удалось спастись бегством. Тогда-то превосходство афинян в военно-морском деле и дало себя знать: сиракузские корабли утратили боевой порядок и «уступили победу афинянам» (VII.23.3). Афиняне потопили одиннадцать кораблей, потеряв только три своих, и вернули себе господство на море. Тем не менее многие из афинян погибли, а продовольствие и корабельное снаряжение – паруса и снасти для сорока трирем, а также три целые триремы, захваченные на берегу, – попали в руки противника. Стратегические потери от захвата Племмирия были еще более велики. Афиняне больше не могли обеспечивать подвоз припасов, да и «вообще взятие Племмирия повергло афинское войско в состояние уныния и робости» (VII.24.3).

Сиракузяне уведомили пелопоннесских соратников о своей победе, призвав их еще активнее вести войну с Афинами, а также отправили флот к берегам Италии, чтобы перекрыть поток снабжения из Афин. Они оповестили всю Сицилию о падении Племмирия, используя коринфских, спартанских и амбракийских послов для подтверждения своих слов. Их старания увенчались полным успехом, и «теперь уже почти вся Сицилия… даже те, кто до того был в выжидательном положении, сплотилась с сиракузянами для борьбы против афинян» (VII.33.2).

БИТВА В БОЛЬШОЙ ГАВАНИ

Сиракузяне набрали воинов из числа сицилийских греков, чтобы отправить их к Сиракузам сражаться с афинянами. Но Никий еще в начале пути смог организовать против них засаду, тем самым лишив сиракузян шансов на то, что им удастся напасть на афинян с суши до прибытия подкреплений. Поэтому сиракузянам была необходима победа на море, и свежие вести, пришедшие с Коринфского залива, внушали им надежды на успех. Дифил, ставший теперь афинским командующим в Навпакте, располагал тридцатью тремя кораблями против тридцати коринфских под началом Полианфа. Чтобы свести на нет привычное преимущество афинян в опыте и подготовке, Полианф внес небольшое, но важное изменение в конструкцию своих трирем, что позволило ему применить новую тактику боя. На носу каждой триремы имелись эпотиды – выступающие с двух сторон брусья, напоминающие якорный брус-крамбол на современных гребных судах; к ним также можно было подвешивать якорь. На триреме эпотиды находились на конце аутригеров[34], которые крепились к планширам[35] по бортам корабля и в которых были размещены отверстия для весел верхнего ряда гребцов.

В обычной битве триремы не решались таранить друг друга в лоб, так как это могло повредить оба корабля, что вовсе не обязательно давало преимущество одной из сторон. Однако Полианф сделал эпотиды своих судов гораздо более мощными, так что, когда афиняне атаковали, его усиленные якорные брусья могли разбивать вдребезги более хрупкие брусья противника, ломая также соединенные с ними аутригеры и буквально парализуя афинские корабли. В сражении было потоплено три коринфских судна, но при этом семь афинских кораблей благодаря выдумке Полианфа были полностью выведены из строя. Исход битвы был неопределенным, ведь трофеи победы установили обе стороны, однако стратегическая победа осталась за пелопоннесцами. Афинянам не удалось уничтожить вражеский флот и лишить противника возможности защищать свои грузовые суда и суда для перевозки воинов, которые следовали на запад. Впервые флот пелопоннесцев добился ничьей в сражении с численно превосходящим его флотом афинян. В открытом море противник, знакомый с новой тактикой, нашел бы меры противодействия, но, применяемая в закрытых водах против неподготовленного врага, эта находка могла и дальше приносить результат.

Триумф в Коринфском заливе воодушевил сиракузян на еще одну попытку бросить вызов афинскому флоту, и эта попытка стала частью сложного плана наступления с суши и с моря. На этот раз на сиракузских судах были установлены утолщенные носовые балки, закрепленные подпорками как изнутри, так и снаружи корабля. В узком пространстве сиракузской гавани афинянам было бы крайне неудобно прорываться через строй сицилийцев (маневр, который по-гречески назывался диэкпл) или обходить его вокруг (перипл), поэтому тактика, предусматривавшая столкновение тяжелых поперечных балок с более легкими балками афинян, обещала успех. Так как территория вокруг Большой гавани (за исключением небольшого отрезка побережья между стенами афинян), а также Ортигия и Племмирий находились под контролем сиракузян, они владели всеми подходами к ней (карта 22). Поражение афинян здесь могло стать настоящей катастрофой, ведь их корабли в случае отступления не имели бы возможности ни пристать к берегу, ни спастись по воде. И хотя к этому времени афиняне уже знали об эффективности лобовых атак пелопоннесцев в Коринфском заливе, их уверенность в собственном превосходстве и презрение к неумелости противника были настолько велики, что они посчитали эти атаки не тщательно продуманной тактикой, а непреднамеренными действиями плохо обученных пелопоннесских кормчих.

Выполняя сухопутную часть плана, Гилипп повел войско к афинской стене, обращенной к Сиракузам, а охранявшие Олимпейон сиракузяне – гоплиты, всадники и легковооруженные воины – одновременно подошли к ней с противоположной стороны. Это отвлекло афинян на оборону стен и, как следствие, сделало их абсолютно неготовыми к противостоянию с сиракузским флотом, когда тот внезапно двинулся на них. Кто-то из афинян бежал к одной стене, кто-то – к другой, и лишь некоторые бросились к кораблям, чтобы сражаться на море. При этом им все же удалось с семьюдесятью пятью кораблями выступить против восьмидесяти судов неприятеля, и бои первого дня не принесли определенных результатов. Следующий день прошел без столкновений, и Никий смог воспользоваться паузой, чтобы приготовиться к новой атаке. Чтобы защитить вытащенные на берег корабли, афиняне построили частокол, вкопав его в морской песок на некотором расстоянии от береговой линии. Для дополнительной защиты выходящих из боя кораблей Никий перед каждым проходом в частоколе на дистанции шестидесяти метров друг от друга расставил по грузовому судну. На всех боевых кораблях были установлены краны с тяжелыми металлическими гирями в форме дельфина. Такой кран мог сбросить «дельфина» на вражеский корабль-преследователь и таким образом потопить или вывести его из строя.

На третий день сиракузяне атаковали. Битва и на этот раз превратилась в серию мелких стычек, которые продолжались до тех пор, пока сиракузяне не отошли на отдых и обед к берегу, где торговцы как раз устроили продуктовый рынок для голодных воинов. Афиняне также направились к берегу, полагая, что на этот день боевые действия закончились. Но пока афинские воины были заняты едой, сиракузяне внезапно предприняли новое нападение, и уставшие, голодные и растерянные афиняне едва успели вывести свои корабли в море. Афинские военачальники видели, что напряжение от долгого маневрирования на воде вскоре окончательно истощит силы их моряков и лишит их возможности противостоять отдохнувшим сиракузянам. Но отступление перед боевым строем противника в закрытых водах не могло быть легким и безопасным, и в любом случае казалось неслыханным, чтобы афинские флотоводцы уклонились от битвы с почти равным по численности врагом. Поэтому они отдали приказ немедленно атаковать.

Сиракузяне встретили афинян лобовой атакой, а также применили некоторые новые приемы. Они разместили на своих палубах метателей дротиков, которые сумели сразить многих афинских гребцов. Кроме того, небольшие лодки с метателями дротиков подплывали под весла афинских трирем, что позволило им перебить еще больше гребцов. Нестандартная тактика и разница в физическом состоянии моряков двух флотилий принесли сиракузянам победу. Афиняне с трудом спаслись от окончательного бедствия, бежав за линию своих грузовых судов и частокола. Два отчаянных сиракузских корабля, чрезмерно увлекшихся преследованием, были уничтожены «дельфинами». У афинян было потоплено семь кораблей и еще большее количество было повреждено. Множество афинских моряков было убито, и многие попали в плен. Сиракузяне добились полного контроля над Большой гаванью и установили трофей победы. Теперь они были уверены, что превосходят афинян на море, а вскоре победят их и на суше, и готовились предпринять новые атаки на обоих фронтах.

ВТОРАЯ АФИНСКАЯ АРМАДА: ПЛАН ДЕМОСФЕНА

Ликование сиракузян было недолгим, ведь вскоре после битвы в гавани к афинянам прибыли подкрепления под командованием Демосфена и Евримедонта. Армада появилась во всем своем великолепии, которое преследовало как психологическую, так и военную цель. Афинянам удалось, «как в театре, ошеломить врагов блеском оружия, отличительными знаками на триерах» (Плутарх, Никий 21.1). Военные силы почти такого же размера, как первая экспедиция, состояли из семидесяти трех кораблей, на которых было почти 5000 гоплитов, множество метателей дротиков, пращников и лучников, а также припасы для всего этого войска. Столь крупное подкрепление, отправленное в то самое время, когда занявшие Декелею спартанцы господствовали над Аттикой, поразило и ужаснуло сиракузян. Они стали сомневаться, что их город сможет когда-нибудь избавиться от угрожающей ему опасности.

Демосфен внимательно изучил ход всей предыдущей военной кампании афинян и пришел к выводу, что стремительное нападение и осада заставили бы сиракузян сдаться еще до того, как они успели призвать на помощь пелопоннесцев. С присущими ему прямотой и отвагой он вознамерился тотчас же исправить ситуацию. «Понимая, что и сам он при данных обстоятельствах наиболее всего страшен врагам в первый день, Демосфен решил возможно скорее и полнее воспользоваться тем смущением, которое в настоящий момент овладело войском сиракузян», и немедленно атаковать (VII.42.3).

Он был уверен в том, что его флот сможет блокировать город с моря. Важнейшей задачей было овладеть поперечной стеной сиракузян на Эпиполах, которая мешала полному окружению города с суши. Несмотря на то что подходы к вершинам Эпипол охранял грозный спартанский военачальник Гилипп, Демосфен был готов пойти на риск, ведь даже поражение выглядело предпочтительнее, чем пустая трата ресурсов и невозможность обезопасить собственных воинов. Если ему удастся захватить Эпиполы, он сможет разгромить Сиракузы и получит шанс подчинить всю Сицилию. В случае неудачи он отведет войско домой, чтобы продолжить борьбу позднее. Так или иначе война на Сицилии закончится, а основные силы афинского экспедиционного корпуса останутся в целости.

НОЧНОЕ НАПАДЕНИЕ НА ЭПИПОЛЫ

Первая прямая атака Демосфена на сиракузскую поперечную стену на Эпиполах провалилась, показав, что при свете дня любое нападение обречено на неудачу. Несломленный и, как всегда, полный идей, он задумал дерзкое наступление ночью. В начале августа, пользуясь темнотой перед восходом луны, Демосфен во главе войска примерно из 10 000 гоплитов и такого же количества легковооруженных воинов подошел к проходу у Евриела на западном краю нагорья. Афиняне застали сиракузский гарнизон врасплох и овладели его укреплением. Беглецы разнесли весть о том, что крупные силы афинян уже находятся на возвышенности, но отборная стража сиракузян, первой пришедшая на помощь, была быстро рассеяна. Развивая успех, афиняне устремились вперед: передовой отряд расчищал путь, а другие поспешили к поперечной стене. Охранявшие стену сиракузяне бежали, позволив афинянам захватить и частично разрушить ее.

Гилипп и его воины, ошеломленные столь лихой и неожиданной тактикой, попытались задержать рвущихся вперед афинян, но были отброшены, после чего те направились дальше на восток. Но тут, стремясь воспользоваться замешательством противника, афиняне сами сломали строй и, столкнувшись с отрядом беотийских гоплитов, обратились в бегство. Это стало поворотным моментом битвы. Как только первый афинский отряд повернул обратно на запад, наступило всеобщее смятение. В тусклом свете луны продвигавшиеся вперед афиняне не могли уверенно определить, являются ли бегущие им навстречу воины друзьями или врагами. Эта проблема усугублялась тем, что стратеги не оставили у прохода людей, которые могли бы регулировать движение воинов. Когда разрозненные отряды поднялись на возвышенность, они обнаружили, что часть афинян, не встречая сопротивления, движется на восток, часть бегом отступает обратно к Евриелу, а остальные поднялись по проходу чуть ранее и пока никуда не шли. Никто не указывал новоприбывшим воинам, к какой группе им надлежит присоединиться.

Сиракузяне вносили свою лепту в сложившийся хаос, крича и подбадривая друг друга. Почувствовав победу, они с союзниками, которые тоже были дорийцами, вспомнили старый дорийский обычай и запели пеан. Их боевой клич, прогремевший из темноты, поверг афинян в ужас. Хотя основная часть их войска состояла из ионийцев, в него также входили значительные дорийские соединения, такие как аргосцы и керкиряне, которые подхватили собственные пеаны, неотличимые от вражеских. Это лишь прибавило афинянам страха, а отличить союзника от врага им стало еще труднее. «Наконец, когда распространилось общее смятение, многие части афинского войска наталкивались друг на друга, причем не только приходили в ужас, но вступали между собою врукопашную, друзья с друзьями, граждане с гражданами, и лишь с трудом расходились» (VII.44.7).

Никто с афинской стороны не был знаком с возвышенностью так же хорошо, как сиракузяне, а воины, которые только накануне прибыли вместе с Демосфеном и Евримедонтом, вообще ничего не знали об этой местности. В темноте, когда победа обернулась поражением, наступление – отступлением, а отступление – беспорядочным бегством, это неведение оказалось фатальным. Пытаясь спастись, многие афинские воины прыгали вниз со скал и разбивались насмерть, а многих других та же судьба, вероятно, постигла по случайности. Опытные воины из войска Никия в конце концов сумели отыскать путь к лагерю и укрыться в нем, но новички из подкрепления блуждали по окрестностям до восхода солнца, пока их не выследили и не перебили сиракузские всадники. Итогом всей атаки стало крупнейшее поражение афинян с самого начала похода: погибло от двух до 2500 воинов, а всякая надежда на быструю победу под Сиракузами испарилась.

ОТСТУПИТЬ ИЛИ ОСТАТЬСЯ?

Торжествующие сиракузяне занялись вербовкой дополнительных союзников на Сицилии для нападения на стены афинян, которое должно было принести окончательный триумф. Боевой дух афинян тем временем упал еще ниже. Помимо поражения в битве, их настроение подавляли малярия и дизентерия, распространившиеся из-за того, что афинский лагерь располагался в болотистой местности, и это в конце сицилийского лета. «Им самим их положение представлялось безнадежным» (VII.47.2). Демосфен высказывался за то, чтобы отправиться домой, пока у афинян еще сохранялось превосходство на море. «Для государства полезнее, говорил Демосфен, вести войну с неприятелем, укрепившимся в их собственной стране, нежели с сиракузянами, покорить которых уже не очень-то легко; с другой стороны, вообще неблагоразумно делать большие затраты на упорную осаду» (VII.47.4). Это был мудрый совет, ведь всем было ясно, что взять сиракузскую поперечную стену на Эпиполах нет никакой возможности, как нет и ни единого шанса на успешную осаду города. Не поступят из Афин и новые подкрепления. Пришло время подсчитывать убытки, не дожидаясь, пока удручающая неудача превратится в катастрофу.

Учитывая все это, Демосфен, вероятно, был удивлен, когда Никий с ним не согласился. Никий понимал, что положение афинян рискованно, но, при всех внутренних колебаниях, не хотел принимать окончательного решения об эвакуации, так как опасался, что враг узнает об этом и отрежет им путь домой. Кроме того, из своих собственных источников он узнал, что у противника дела обстоят еще хуже, чем у афинян, ведь более многочисленный афинский флот все еще мог препятствовать доставке припасов в Сиракузы по морю. Больше всего его обнадеживало сообщение о том, что часть сиракузян продолжает настаивать на сдаче города афинянам. Никий держал с ними связь, и они по-прежнему убеждали его стоять на своем.

Однако ни та ни другая причина не были достаточно убедительными. Даже в условиях разорванных морских коммуникаций сиракузяне могли получать снабжение по суше, а надежды на измену среди горожан были химерой. Желавшие сдаться не обладали достаточной поддержкой, и после недавних сиракузских побед вряд ли можно было ожидать, что их позиции усилятся. Прибытие Гонгила и Гилиппа поставило крест на любой реальной возможности капитуляции.

В разразившемся между афинскими стратегами споре Никий, подавив собственную неуверенность, доказывал необходимость остаться на Сицилии. Его основной довод был нацелен на опровержение тех весомых соображений финансового характера, которые привел Демосфен. Сиракузяне, утверждал Никий, находятся в еще более отчаянном положении. Расходы на содержание военного флота и множества нанятых ими воинов уже составили 2000 талантов из городской казны и вынуждали их брать в долг еще больше. Вскоре у них закончатся средства для оплаты своих наемников.

Без сомнения, деньги у сиракузян подходили к концу, но одержанные ими победы повышали доверие к ним со стороны кредиторов и вдохновляли союзников и не только на предоставление им всего необходимого для полного успеха. Кроме того, они все еще располагали частным имуществом граждан, которое в нынешних чрезвычайных условиях можно было бы частично изъять посредством налогообложения. Не будучи полностью изолированными с суши и с моря, Сиракузы могли держаться сколь угодно долго, а надежд на полную блокаду города афиняне больше не питали.

В заключение Никий раскрыл свои истинные мотивы: он боялся, что по возвращении в Афины его воины выступят против него и убедят собрание в том, что именно он является виновником неудачи. Они станут «кричать, что стратеги, подкупленные деньгами, оказались изменниками и ушли. Зная характер афинян, он поэтому предпочитает отважиться на свой страх на битву и погибнуть, если уж необходимо, от неприятеля, нежели погибнуть от афинян жертвою позорного и несправедливого обвинения» (VII.48.4).

Хотя Демосфен и Евримедонт возражали против решения Никия остаться, они оказались в меньшинстве после того, как Менандр и Евтидем – те двое, которых выбрали в помощники страдающему от болезни Никию, – поддержали своего авторитетного пожилого командира. Опираясь на них, Никий также отклонил выдвинутое Демосфеном и Евримедонтом компромиссное предложение, которое предусматривало перенос стоянки с болот в окрестностях Сиракуз в более здоровое и безопасное место у Фапса или Катаны. Оттуда афиняне могли бы совершать набеги на сицилийские поля и этим добывать себе средства к существованию. Кроме того, выйдя из сиракузской гавани, они получили бы возможность сражаться в открытом море, где новая тактика сиракузян стала бы бесполезной и где афиняне имели бы преимущество за счет собственных превосходных навыков и опыта. Вероятно, отказ Никия от этого плана объяснялся его опасениями, что после того, как войско поднимется на корабли и покинет сиракузскую гавань, удержать афинян на Сицилии будет уже нельзя.

Тем временем Гилипп собрал крупное войско из сицилийцев, прибавив к нему шестьсот пелопоннесских гоплитов, илотов и неодамодов, которые задержались из-за шторма, но все же добрались до Сицилии как раз вовремя, чтобы принять участие в новом нападении на афинян. Вызванная малярийными болотами болезнь продолжала снижать численность и боевой дух афинского войска, так что даже Никий смягчил свою позицию по поводу отступления. Он просил лишь о том, чтобы решение не принималось открытым голосованием, иначе враг может заранее узнать об их планах. Как мы видим, у афинян еще оставался путь к спасению, но тут в дело вмешались не то боги, не то судьба, не то случай.

ЗАТМЕНИЕ

Вечером 27 августа 413 г. до н. э., между 9:41 и 10:30 после захода солнца, произошло полное лунное затмение. Суеверное афинское войско было охвачено ужасом; все увидели в событии божественный знак, предостерегавший от немедленного отправления. Никий обратился к прорицателю, и тот посоветовал афинянам ждать, пока не пройдет «двадцать семь дней» (VII.50.4), и лишь затем отправляться в путь. Однако такая интерпретация затмения не была единственно возможной даже для людей легковерных. Филохор – историк, живший в III в. до н. э. и сам бывший провидцем, – давал другое толкование: «Это знамение отнюдь не дурное, а, напротив, даже благоприятное для убегающих, поскольку дела, совершаемые с опаской, должны быть скрыты и свет им помеха» (Плутарх, Никий 23.8). Полководец, замысливший отступить, мог бы и сам легко выдумать подобное объяснение и воспользоваться им в своих целях. Никий же безоговорочно согласился с тем, что знамение неблагополучно: он был уверен в том, что сами боги вмешались, чтобы подтвердить его точку зрения. Он «говорил, что и рассуждать нечего о том, чтобы двинуться с места раньше, как по прошествии двадцати семи дней» (VII.50.4).

Противнику стало известно о споре военачальников и о принятом ими решении остаться. Перебежчики рассказали сиракузянам о том, что афиняне планировали отплыть домой, но были задержаны лунным затмением. Чтобы воспрепятствовать их уходу, сиракузяне решили как можно скорее навязать им новое морское сражение в сиракузской гавани. Пока афиняне, следуя совету предсказателя, терпеливо ждали, сиракузяне обучали экипажи своих кораблей военной тактике. И все же первая их атака состоялась на суше. В ходе вылазки им удалось выманить группу афинских гоплитов и всадников за ворота укрепления, а затем разгромить ее, обратив в бегство. Главное нападение последовало на следующий день. Пока сухопутное войско атаковало афинские стены, сиракузский флот в количестве семидесяти шести трирем выступил против афинской стоянки. Афиняне вышли ему навстречу с восьмьюдесятью шестью кораблями.

Численное превосходство афинян позволило находившимся на правом краю кораблям Евримедонта растянуться вширь за пределы левого крыла сиракузян, так что он приказал выполнить охватывающий маневр, перипл. Он начал продвигаться на юг, в сторону той части залива, которая располагалась напротив Даскона, но при этом, пытаясь достичь максимальной скорости, оказался слишком близко к берегу. Еще до того, как он успел обогнуть край вражеской боевой линии, сиракузяне прорвались через корабли Менандра в центре афинского строя. Здесь коринфский наварх Пифен решил не преследовать бежавших перед ним афинян, а вместо этого повернул на юг и присоединился к атаке на Евримедонта. Сиракузянам удалось оттеснить правое крыло афинян назад к берегу, уничтожив семь кораблей и сразив самого Евримедонта. Это стало поворотным пунктом сражения. Весь афинский флот обратился в беспорядочное бегство и был прижат к берегу, и многие из находившихся на кораблях воинов покидали их за пределами частокола и далеко от своей защищенной стенами территории. Гилипп убивал отступавших афинян, когда они подводили свои корабли к берегу или пытались достичь его вплавь, а сиракузяне в море оттаскивали прочь брошенные экипажами триремы. Когда же воины Гилиппа попытались наскоком захватить афинский лагерь, они неожиданно наткнулись на отряд союзных афинянам этрусков, которые при участии самих афинян сумели спасти бóльшую часть кораблей. Но восемнадцать трирем вместе со всеми членами их команд все же были потеряны.

Сиракузяне установили трофеи в ознаменование одержанных ими побед на суше и на море. Точно так же поступили и афиняне, чувствовавшие, что имеют на это право после того, как отразили удар Гилиппа у морской стены, хотя выглядел этот жест довольно жалко. Афинское войско, расширенное за счет значительных подкреплений, потерпело серьезные поражения как на суше, так и на море. По мнению Фукидида, афиняне просчитались в двух ключевых моментах: они недооценили мощь Сиракуз в кораблях и в коннице, а также не учли того, что Сиракузы представляют собой демократическое государство, единство которого гораздо труднее подорвать изнутри. Было бы не совсем честно винить в бедственном положении афинян народное собрание, проголосовавшее за гигантские размеры экспедиционного корпуса и отправку подкреплений, ведь в обоих случаях афиняне следовали советам Никия. Точно так же неправильно возлагать на них ответственность за вторую ошибку, так как нет ни одного свидетельства, что они каким-либо образом рассчитывали на внутренний переворот или измену, которая предала бы Сиракузы в их руки. Это была личная идея одного Никия. Медля с окружением города и продолжая надеяться на изменников даже после того, как последний шанс победить таким образом исчез, он предопределил судьбу афинян, и они в конце концов поняли, что победа недостижима. «Если и прежде афиняне чувствовали себя в затруднительном положении, то гораздо больше затруднений для них было теперь, когда они были разбиты, чего не ожидали, и на море» (VII.55.2). Их последней надеждой оставалось бегство.

ГЛАВА 25

РАЗГРОМ И УНИЧТОЖЕНИЕ

(413 Г. ДО Н.Э.)

Ошеломительная морская победа в гавани вернула сиракузян к жизни, и отныне они были решительно настроены не только спасти собственный город, но и добиться полного уничтожения афинского экспедиционного корпуса и свободы для всех греков, находившихся под властью Афин. Эти великие свершения, полагали они, принесут их городу честь и славу, «и они будут возбуждать к себе в прочих людях и в потомстве великое удивление» (VII.56.2). Первым делом сиракузяне вознамерились запереть афинский флот в Большой гавани: они перегородили выход из нее поставленными на якорь триремами и другими судами, а затем вымостили их сверху досками и связали друг с другом железными цепями. И поскольку для возвращения домой афинянам требовались корабли, а единственный возможный путь к отступлению пролегал по морю, афиняне решили попытаться вырваться из гавани, какой бы пугающе сложной такая попытка ни казалась.

ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ НА МОРЕ

Теперь афиняне готовились биться за само свое существование. Это был уже не тот гордый щеголеватый флот, вышедший из Пирея как на регату, а разношерстное сборище, растерявшее весь свой новомодный лоск. На кораблях находилось множество гоплитов, метателей дротиков и лучников, способных сражаться в старинной манере, когда упор делался на обстрел противника стрелами и дротиками с последующим взятием его кораблей на абордаж и переходом врукопашную, а не на доведенную до совершенства тактику тарана, сделавшую афинян повелителями морей. Как средство против вражеских лобовых атак с использованием утолщенных носовых брусьев афиняне придумали «железные абордажные крюки» (VII.62.3), которые должны были удерживать атакующий корабль на месте, не давая ему отступить после того, как он врезался в нос афинского судна. Афиняне рассчитывали, что, сковав противника подобным способом и располагая немалым количеством пехотинцев, они смогут добиться преимущества в тесных водах гавани, где нельзя было применить более утонченную тактику. Однако изменники вновь предупредили врага о принятых афинянами мерах, поэтому сиракузяне обтянули носы и верхние части своих кораблей шкурами, чтобы крючья не могли за них зацепиться.

Никий остался руководить воинами на суше, но после того, как он произнес речь перед всем собравшимся на берегу войском, он прошел на лодке через весь афинский флот, поднявшись на каждую трирему и обратившись к каждому из корабельных командиров по имени, имени отца и названию рода. Он увещевал их, взывая к памяти предков и семейным чувствам. Подобно Периклу, он напомнил им о свободе, которую отечество даровало своим гражданам, и уже в собственной, менее возвышенной манере сказал им то, «о чем говорят люди в столь решительный момент, не заботясь о том, что иному могли показаться устаревшими такие речи, при всех случаях одинаковые: говорил о женах и детях, об отеческих богах – под влиянием наступающей паники люди громко взывают ко всему этому, считая это полезным» (VII.69.2). Конечно, Никий не обладал врожденным аристократизмом, интеллектуальной мощью и политическим мастерством Перикла, но его простые старомодные манеры и умение находить с воинами общий язык сами по себе были значимым достоинством в условиях афинской демократии.

После этого флот афинян под командованием остальных стратегов был спущен на воду и двинулся по направлению к выходу из гавани, через который афиняне рассчитывали силой проложить себе путь к спасению. Выход сторожила группа сиракузских кораблей, а прочие из них были рассредоточены вокруг всей гавани, чтобы, когда придет время, иметь возможность напасть на афинский флот одновременно со всех сторон. Флангами сиракузян командовали Сикан и Агафарх, а в центре расположился Пифен. Сиракузские пехотинцы выстроились вдоль берега почти что всей гавани, а афиняне заняли лишь малую его часть – ту, которую уже контролировали. Подобно состязанию атлетов, битва развернулась на глазах у множества зрителей, ведь семьи сиракузских воинов заранее заняли все близлежащие возвышенности, с которых можно было наблюдать за сражением.

Афинский флот направился к небольшому проходу в заграждении, который сиракузяне оставили для собственных кораблей, и численное превосходство афинян позволило им прорваться сквозь строй противника. Когда они начали разбивать цепи, державшие суда в заслоне, другие сиракузские эскадры атаковали со всех направлений, стеснив афинян с флангов и с тыла. В узких водах гавани почти две сотни кораблей сошлись в ближнем бою, поскольку использовать тараны было невозможно. Все способствовало тому, чтобы лишить афинян преимуществ их опыта и навыков, полученных за долгие годы маневров и войны на море. Афинские воины осыпали противника стрелами и метали в него дротики, но, привыкшие сражаться на твердой земле, а не в условиях качки на быстро движущихся кораблях, они не могли добиться точности попаданий. В свою очередь, сиракузяне получили от хитроумного коринфского командующего Аристона, который сам погиб в этой битве, приказ кидать во врага камни – ими было легче целиться, и в сложившихся условиях они были более эффективны. Боевые действия по большей части заключались во взятии судов противника на абордаж и рукопашных схватках корабельных воинов с обеих сторон. В стесненном пространстве корабль, сцепившийся с врагом борт в борт, мог получить удар или сам подвергнуться вражеской атаке с другого борта. Крики воинов производили такой шум, что гребцы не слышали команд и не могли выдерживать ритм гребли, и это стоило афинянам еще одного важного преимущества. Через какое-то время даже келевсты дошли до полного исступления и стали выкриками подбадривать своих воинов, что мешало им задавать ритм гребцам.

За драматическим ходом этого морского сражения с разных удобных точек следило множество зрителей из числа воинов с обеих сторон, а также граждан Сиракуз. Все они поочередно то ликовали, то отчаивались в зависимости от того, хорошо или плохо, по их мнению, протекала битва. Это был захватывающий и пугающий спектакль, развязка которого была для зрителей вопросом жизни и смерти. Под конец сиракузяне обратили афинян в бегство. Те в панике устремились на берег, бросили свои корабли и побежали, чтобы укрыться в лагере. Дисциплина и боевой дух афинян рухнули, бóльшая их часть думала лишь о спасении собственных жизней. Они даже не попросили о перемирии, чтобы похоронить своих павших, – поразительное упущение. Но ничто не должно было задерживать их бегства, ведь они не сомневались, что спасти их может только чудо.

В этот страшный момент лишь один афинянин сумел сохранить разум и хладнокровие. Демосфен видел, что у афинян еще оставалось шестьдесят исправных трирем, в то время как у противника их было меньше пятидесяти. Он предложил собрать воедино все силы и на рассвете предпринять еще одну попытку прорыва из гавани. План мог бы сработать, ведь сиракузяне, скорее всего, не ожидали этой новой попытки, а уменьшившееся число участников означало, что афиняне имели бы достаточно пространства, чтобы воспользоваться своим тактическим превосходством. Никия удалось убедить принять этот замысел, но было слишком поздно. Боевой дух воинов полностью иссяк. Получив от стратегов приказ вновь подняться на корабли, они отказались его выполнить и потребовали искать путь к спасению на суше.

ПОСЛЕДНЕЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Сиракузяне также утратили всякую дисциплину, но совсем по другой причине: они не могли нарадоваться на свою победу и сохранение города. Они пили и веселились, не думая о разгромленном противнике. Однако кое-кто из сиракузян мыслил стратегически. Гермократ был уверен, что афиняне по-прежнему представляют опасность, и понимал, что в случае, если им удастся бежать в другую часть Сицилии, они смогут прийти в себя, восстановить боевой дух и выдержку, а затем вернуться и вновь создать угрозу для города. Он желал уничтожить афинское войско на месте, пока для этого была возможность, и предложил перекрыть дороги и проходы, выходящие из Сиракуз. Гилипп согласился, но, как и другие стратеги, полагал, что в нынешнем состоянии воины вряд ли станут подчиняться каким-либо приказам. Поэтому Гермократ пошел на хитрость. С наступлением темноты он отправил к афинскому лагерю несколько всадников. Притворившись изменниками, которые хотят выдать город Никию, они издалека выкликнули по именам нескольких афинян и попросили их передать Никию, что этой ночью вести войско в поход будет небезопасно, так как сиракузяне взяли дороги под охрану. Собственные опасения афинян перед перспективой ночного марша по вражеским землям, вероятно, привели бы к такому же выводу, так что они отложили выступление. После этого они промедлили еще один день, собирая припасы и снаряжение перед долгой дорогой. Но к тому времени противник уже давно успел перекрыть все пути отхода.

Лагерь покинуло около 40 000 человек, из которых почти половину составляли воины, прочие же были нестроевой прислугой. «Они напоминали собою убегающее тайком население города, взятого осадою, притом города значительного» (VII.75.5). Афинян тяготило чувство стыда за то, что они совершили кощунство, не похоронив своих павших и бросив раненых и больных, которые жалобными криками взывали к друзьям и близким и цеплялись за одежду своих товарищей, проходивших мимо. «Таким образом, рыдало все войско, и, будучи преисполнено отчаяния, оно уходило с трудом, хотя и снималось с вражеской земли, где потерпело уже беды, превосходящие всякие слезы. Но в темном будущем оно боялось встретить еще новые» (VII.75.4).

Уставший, мучимый недугом и сильными болями, Никий обратился к воинам с речью, желая поднять их дух и рассеять тревогу. Он призвал их не винить себя за поражения и невзгоды и выразил надежду, что их судьбы вскоре переменятся. Он напомнил воинам, что они все еще представляют собой могучее войско. «Сообразите, что сами по себе, где бы вы ни утвердились, вы тотчас составите государство, и всякому другому государству в Сицилии нелегко было бы выдержать ваше нападение или вытеснить вас откуда-либо с места поселения» (7.77.4). Следовательно, они еще могут спастись, если будут двигаться быстро и в строгом порядке, сохраняя боевой настрой и дисциплину. «Вообще, воины, знайте, – говорил Никий, – что вам необходимо показать себя доблестными мужами, так как вблизи нет такого пункта, где, несмотря на утомление ваше, вы могли бы считать себя достигшими спасения. Если же теперь вы ускользнете от неприятеля, то все получите возможность узреть снова то, к чему вы стремитесь, а вы, афиняне, восстановите великую мощь государства, хотя теперь и пошатнувшуюся. Ведь государство – это люди, а не стены и не корабли без людей» (VII.77.7).

Их первоочередной целью была Катана – город, сохранивший верность Афинам. В нем афинян должны были встретить как друзей и снабдить припасами, после чего его можно было бы использовать как базу для дальнейших операций. Обычный маршрут вокруг Эпипол мог поставить отступающее войско под удар сиракузской конницы, поэтому афиняне решили двинуться на запад вдоль русла реки Анап, соединиться с дружественными сикулами где-нибудь в горной местности, а затем найти подходящее место и повернуть на север по направлению к Катане, оставив Эпиполы и охранявших их сиракузян далеко на востоке. Никий и Демосфен шли каждый во главе своего отряда, выстроенного в каре, в центре которого располагалась прислуга. Километрах в шести от Сиракуз, двигаясь вдоль Анапа, они пробились через боевые ряды сиракузян и их союзников, но сиракузская конница и легковооруженные воины продолжали находиться рядом, тревожа афинян постоянными нападениями и градом стрел и дротиков. На следующее утро те прошли около трех километров на северо-запад, чтобы раздобыть пищу и воду, и в итоге потратили на поиски пропитания целый день.

Дальнейший путь им преградило протяженное горное плато, в наши дни носящее название Монти Климити[36]. Это плато заканчивается высоким утесом в тринадцати километрах к северо-западу от Сиракуз. Афиняне надеялись преодолеть его, двигаясь по широкому ущелью, которое сегодня именуют Кава Кастеллуччо, а затем продолжить путь к спасительной Катане. Но здесь их вновь подвели предыдущие задержки: у сиракузян хватило времени на то, чтобы возвести стену через ущелье к востоку от места, называемого в то время Акрейским утесом. Когда утром следующего дня афиняне выступили из лагеря, сиракузские и союзные им всадники и метатели дротиков атаковали их, заставив вернуться обратно. Еще через день они попытались с боем подняться на плато Монти Климити, преодолев вражеское укрепление и сопротивление оборонявших его пехотинцев. Они сумели пробиться к сиракузской стене, но тут на них сверху, с обеих сторон ущелья, обрушился град копий и стрел, и афиняне вновь оказались отброшены назад. Внезапно над горным перевалом, где они находились, разразился проливной дождь с громом – опасное и пугающее явление, которое многие афиняне истолковали как знак недовольства богов. Страдающие от вражеских стрел, объятые страхом, насквозь промокшие и измотанные афиняне даже не смогли отдохнуть, ведь Гилипп уже строил стену у них в тылу. Так как эта преграда отрезала бы им путь назад и дала бы неприятелю возможность истребить их на месте, афиняне поспешили послать отряд, чтобы воспрепятствовать завершению работ, а сами всем войском отошли назад и разбили лагерь на равнине, в отдалении от сиракузских сил.

Их новый план состоял в том, чтобы отправиться на северо-запад вдоль течения Анапа, оставив Климити справа, а затем двинуться в Катану. На пятый день отступления они дошли до равнины, которая сегодня известна как Контрада Пулига, где их вновь настигли сиракузские всадники и метатели дротиков. Они скакали и бежали спереди, по бокам и сзади афинского войска, не вступая с гоплитами в ближний бой, а расстреливая их на расстоянии. Конница преграждала путь отставшим и давила их лошадьми. Если афиняне бросались в атаку, сиракузяне отступали, когда же отходили афиняне, сиракузяне нападали вновь. Они сосредоточили свои атаки на тыле, надеясь посеять панику среди афинских воинов. Афиняне сражались храбро и дисциплинированно, пройдя прочти километр до того, как им пришлось встать лагерем на отдых.

Здесь Никий и Демосфен, повернув на юго-восток к морю, решили следовать по течению одной из рек, впадавших в море с нагорья, и там либо встретиться с сикулами, либо опять двинуться к Катане, но уже в обход. Чтобы незаметно прокрасться мимо сиракузян, они зажгли столько походных костров, сколько могли, и оставили их в качестве приманки, а сами под покровом темноты выступили в обратном направлении – к побережью, в сторону небольшого городка Кассибиле. Никий командовал передовым отрядом, осторожно пробиравшимся сквозь пугающую враждебную тьму, а за ним следовал Демосфен с остальным войском. К рассвету они соединились на побережье и направились к реке Какипарису (сегодня она называется Кассибиле), планируя продвигаться вдоль ее берегов вглубь острова – навстречу дружественным сикулам. Сиракузянам вновь удалось перехватить их, но афиняне с боем преодолели реку и продолжили путь на юг по направлению к следующей реке, Эринею.

УЧАСТЬ АФИНЯН

Сразу же за рекой Никий расположился лагерем, оказавшись примерно на десять километров впереди Демосфена. Сиракузяне продолжали терзать Демосфеновых воинов, замедляя их отход, а затем, около полудня на шестой день афинского отступления, из лагеря у Монти Климити прибыли главные силы сиракузян, включая конницу и легковооруженных воинов. Они окружили афинян чуть более чем в километре к югу от Какипариса и оттеснили их в огороженную стеной оливковую рощу, по обе стороны от которой шла дорога. Сиракузяне могли метать дротики и обстреливать афинян из луков с любого направления. Весь оставшийся день афиняне несли тяжелые потери. Наконец, желая разделить своих врагов, Гилипп и сиракузяне предложили свободу афинским союзникам, если те согласятся перейти на их сторону. Так поступили лишь немногие из союзных отрядов, но после того, как положение стало совершенно безнадежным, сдаться решил сам Демосфен. Он оговорил следующие условия: если афиняне сложат оружие, «никто из них не будет умерщвлен ни казнью, ни в оковах, ни через лишение необходимейших средств к жизни» (VII.82.2). В плен к сиракузянам угодило 6000 человек – весь остаток от 20 000, которые за неделю до этого начали отступление. Четыре щита были наполнены захваченной у них добычей. Демосфен пытался заколоть себя своим же мечом, но схватившие его враги помешали самоубийству.

На следующий день сиракузяне настигли Никия, сообщили ему о пленении Демосфена и потребовали, чтобы он тоже сдался. Но вместо этого он передал им встречное предложение: все военные расходы Сиракуз будут возложены на Афины в обмен на то, что его войску позволят свободно уйти, при этом афиняне оставят в заложниках по одному воину за каждый истраченный талант. Сиракузяне отказались, так как видели перед собой шанс изничтожить ненавистного врага и добиться полной победы, и этот шанс они не продали бы ни за какое количество денег. Они окружили воинов Никия и начали осыпать их стрелами и дротиками, как ранее уже поступили с попавшим в ловушку отрядом Демосфена. Афиняне вновь задумали бежать в ночи, но на этот раз сиракузяне были начеку. Тем не менее триста человек отважились на побег и прорвались через сиракузскую стражу, остальные же бросили подобные попытки.

На восьмой день Никий попытался пробиться через окружавшего его неприятеля к еще одной реке, Ассинару, который протекал примерно в пяти километрах к югу. У афинян уже не было никакого плана – лишь слепое желание спастись и иссушающая жажда. Попадая под обстрелы, подвергаясь атакам конницы и нападениям гоплитов, они достигли Ассинара, и тут вся их дисциплина окончательно развалилась. Каждый спешил перебраться через реку первым. Войско превратилось в стихийное сборище, забившее собой проход и облегчившее противнику задачу помешать переправе. «Будучи вынуждены идти густою толпою, афиняне падали один на другого и топтали своих же; одни натыкались на копья и военные принадлежности и тут же погибали, другие запутывались в последних и уносились течением. Кроме того, сиракузяне выстроились вдоль противоположного отвесного берега реки и обстреливали неприятеля сверху, в то время как большинство афинян с жадностью пили воду и скучились в глубоком русле реки. Пелопоннесцы спустились к берегу и убивали преимущественно тех, что были в реке. Тотчас вода была испорчена: она смешалась с грязью и кровью; несмотря на это, ее пили, и большинство боролось за нее» (VII.84.3–5).

Остатки некогда гигантского афинского войска были уничтожены у Ассинара. Сиракузская конница, доставившая афинянам столько неприятностей за всю военную кампанию, добила тех немногих, кому удалось пересечь реку. Никий сдался в плен, но лично Гилиппу, «которому он доверял больше, чем сиракузянам» (VII.85.1). Лишь после этого спартанский командующий приказал остановить бойню. Из воинов Никия в живых осталось всего около 1000 человек. Некоторым удалось спастись бегством с Ассинара, другие позднее бежали из плена, и все они устремились в Катану.

Торжествующие сиракузяне захватили пленников и добычу, сняли доспехи с павших врагов и развесили их на самых красивых и высоких деревьях вдоль реки. Они возложили на себя венки победы и украсили своих коней. После возвращения в Сиракузы они созвали собрание, на котором решили обратить в рабство слуг и державных союзников афинян, а самих афинских граждан вместе с их соратниками-сицилийцами запереть под надежной охраной в городских каменоломнях. Предложение казнить Никия и Демосфена вызвало споры. Гермократ возражал, взывая к великодушию, но собрание возмущенными криками заставило его замолчать. У Гилиппа были более практичные соображения: он хотел прославиться тем, что доставит афинских стратегов к себе в Спарту. Демосфен был злейшим врагом спартанцев после своих побед в Пилосе и на Сфактерии, а Никий – другом, некогда призывавшим к освобождению пленников и заключившим со Спартой сперва мир, а затем и союз. Но сиракузяне отвергли эти соображения, и так же поступили коринфяне, поэтому собрание постановило предать обоих афинских военачальников смерти.

ОЦЕНКА НИКИЯ

Фукидид оставил о Никии необычайно лестный отзыв: «По этой или приблизительно по этой причине Никий и был умерщвлен, из эллинов моего времени менее всех заслуживавший столь несчастной кончины, потому что во всем своем поведении он следовал установленным принципам благородства» (VII.86.5). У граждан Афин на этот счет было иное мнение. Ценитель древностей Павсаний однажды увидел на афинском общественном кладбище стелу, на которой были начертаны имена стратегов, сражавшихся и павших на Сицилии, – всех, за исключением Никия. Причину исключения он нашел у сицилийского историка Филиста, «…который передает, что Демосфен заключил договор для всех, кроме себя, и когда он был взят в плен, то он попытался убить себя, а что со стороны же Никия сдача была произведена добровольно. Поэтому имя Никия и не написано на стеле: он был признан добровольно сдавшимся пленником, а не настоящим солдатом» (1.29.11–12)[37].

В сиракузских каменоломнях под стражей оказалось свыше 7000 пленников, вынужденных ютиться в нечеловеческих условиях. Днем их опаляло солнце, а по ночам они мерзли на осеннем холоде. В день им давали одну котилу[38] воды и две котилы еды – намного меньше того, что спартанцы по договору могли отправлять на Сфактерию для рабов. Они ужасно страдали от голода и жажды. Люди умирали от ран, болезней и отсутствия ухода, а трупы громоздились друг на друга, производя невыносимый смрад. По прошествии семидесяти дней все выжившие были проданы в рабство, за исключением афинян и греков с Сицилии и из Италии. Плутарх передает рассказы о рабах, получивших свободу благодаря своей способности читать по памяти стихи Еврипида, поэзию которого сицилийцы безумно любили. Но ни поэзия, ни что-либо другое не могли помочь тем, кто остался в каменоломнях. Их держали там в течение восьми месяцев; вероятно, никто из них не пережил этот срок.

Фукидид оценивает сицилийскую экспедицию как «важнейшее военное событие не только за время этой войны, но, как мне кажется, во всей эллинской истории, насколько мы знаем ее по рассказам, событие самое славное для победителей и самое плачевное для побежденных. Действительно, афиняне были совершенно разбиты повсюду и везде испытали тяжкие бедствия. Погибло, как говорится, все: сухопутное войско и флот, ничего не осталось, что бы не погибло; из огромного войска возвратились домой лишь немногие» (VII.87.5–6). Большинству греков казалось, что на этом война закончится.

Но кто же был виновен в этой страшной катастрофе? Идею сицилийского похода подал Алкивиад, однако Никий сыграл в нем куда более значимую роль. Фукидид считал кампанию ошибкой неуправляемой и неблагоразумной демократии. Он не обвиняет Никия, а, напротив, превозносит его в самых высоких выражениях, хотя его рассказ о событиях тех дней оставляет впечатление, которое сильно расходится с его же интерпретацией этих событий. В конце концов, именно неудачный риторический прием Никия превратил скромное, почти совсем нерискованное предприятие в целую военную кампанию, массовость которой внушала мысль о том, что завоевание Сицилии – посильная и вполне безопасная задача. Он же допустил важнейший практический просчет, не включив конницу в список требуемых для похода сил.

Действия и бездействие Никия во главе войска на Сицилии сложились в череду ошибок, повлекших за собой гибель экспедиционного корпуса. Он не смог взять Сиракузы в полную осаду, так как, переключившись на другие задачи, промедлил со строительством единственного ряда стен вокруг города. Еще больше времени он потратил на переговоры с сиракузской оппозицией. Кроме того, он не послал эскадру на перехват Гилиппа, когда тот еще только направлялся на Сицилию; он не установил грамотную блокаду, которая помешала бы Гонгилу и коринфским кораблям добраться до Сиракуз по морю; он не построил укреплений и не расставил стражу на Эпиполах, чтобы предотвратить внезапную атаку. Таким образом, он позволил врагу прийти в себя, после чего тот лишил афинян доминирующих позиций. Далее Никий перебросил афинский флот, склад с припасами и казну на непригодную для обороны стоянку в Племмирии, где боевой дух и качество флота быстро пошли на спад и откуда Гилипп смог выбить афинян, захватив деньги и припасы.

В начале осени 414 г. до н. э., когда обреченную кампанию следовало прервать, Никий не стал делать этого из страха за свою репутацию и безопасность. Вместо этого он оставил выбор за афинянами: отступить или прислать громадные подкрепления, а также попросил освободить его от командования. Прямая и честная оценка угрожающей ситуации и признание неспособности справиться с ней вполне могли бы подтолкнуть афинян к решению о выводе войск с Сицилии, что позволило бы избежать катастрофы. Но даже после чудовищного поражения на Эпиполах Никий отказался вести экспедиционный корпус домой. Желая сберечь репутацию и ускользнуть от наказания, он ухватился за лунное затмение как за соломинку в тщетной надежде уклониться от неизбежного – и так упустил последний шанс афинян на спасение.

ЧАСТЬ VI

СМУТА В АФИНАХ И ИХ ДЕРЖАВЕ

В 413 г. до н. э., сразу после сицилийского похода, многие в Греции предсказывали неминуемый крах Афин. Эти прогнозы оказались преждевременными, но они тем не менее имели под собой почву, ведь в течение нескольких следующих лет афиняне сталкивались с восстаниями в своих владениях и беспорядками в родном городе, которые вполне могли закончиться падением государства. Лишь исключительная решимость и напряжение всех сил позволили Афинам продолжить борьбу.

На завершающем этапе войны ее ход в значительной степени определяла Персидская империя. После того как афиняне, вопреки всем ожиданиям, сохранили контроль над заморскими владениями и способность сражаться, стало очевидным, что спартанцы и их союзники не смогут победить, если не построят флот и не нанесут Афинам решительного поражения на море. Этого нельзя было сделать, не заручившись поддержкой персов, ведь только они могли предоставить необходимую финансовую и военную помощь. Несмотря на то что спартанцев и персов объединяло желание лишить Афины их могущества, подлинные цели персидского государства расходились со стремлениями и амбициями Спарты. Афинянам для восстановления своего потрепанного флота также нужны были деньги, но еще больше они нуждались в том, чтобы воспрепятствовать врагу в получении персидской поддержки. Вот почему после окончания боевых действий на Сицилии всеобщее внимание перешло на восток, к Великому царю Персии и сатрапам ее западных областей.

ГЛАВА 26

ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ

(413–412 ГГ. ДО Н.Э.)

Первые известия о катастрофе на Сицилии, вероятно, дошли до Афин к концу сентября 413 г. до н. э. Говорили, что некий чужеземец поведал о случившемся своему цирюльнику в Пирее, который затем пересказал его слова в Афинах, где им никто не поверил. Какое-то время люди сомневались даже в том, что о масштабах бедствия рассказывали спасшиеся с Сицилии воины. Когда же афиняне наконец приняли правду, то, охваченные гневом и страхом, они излили свою ярость на политиков, которых посчитали ответственными за сицилийский поход, «как будто не они сами подавали голоса в его пользу» (VIII.1.1), а также на прорицателей, предсказывавших его успех.

Они скорбели о погибших соотечественниках и, подсчитывая свои потери и приобретения врага, всерьез опасались за собственную безопасность. Им предстояло выдержать массовые восстания в державе, а возможно, и нападение на Афины со стороны пелопоннесцев. Афиняне понимали, насколько плохо их город подготовлен к отражению подобных угроз. Прежде всего в городе остро ощущалась нехватка боеспособных мужчин. Помимо того что примерно треть его населения выкосила чума, а некоторых других людей она же превратила в калек, сама сицилийская кампания стоила жизни по меньшей мере 3000 гоплитов и 9000 фетов, а также тысячам метеков. К 413 г. до н. э. в распоряжении афинян, по-видимому, было не более 9000 гоплитов всех возрастов, около 11 000 фетов и 3000 метеков, что составляло менее половины от того количества воинов, которое у них имелось в самом начале войны. Афиняне также потеряли 216 трирем, из которых 160 были собственно афинскими; в строю оставалось лишь около 100 кораблей, не все из которых были пригодны для плавания.

Денег на ремонт и строительство новых судов также не хватало. Из почти 5000 талантов, которые можно было пустить на дополнительные расходы в 431 г. до н. э., в казне оставалось менее пяти сотен. При содействии спартанских отрядов, укрепившихся в Декелее, более 20 000 рабов сумели бежать. Постоянная угроза со стороны спартанцев не давала афинянам обрабатывать свои поля, а беотийские мародеры грабили их дома и уводили домашний скот. Многие были вынуждены переехать из сельской местности в город, где увеличение спроса на все товары послужило причиной резкого скачка цен. Приходилось ввозить все больше товаров из-за границы, притом что расстояния стали длиннее, а сопутствующие затраты возросли. Расходы на поддержание беднейших слоев населения истощали государственную казну еще сильнее, ведь нужно было заботиться о вдовах и сиротах, которых породила война.

Личные финансовые потери афинских граждан сказались на их возможности обеспечивать государство кораблями. Ранее каждый состоятельный афинянин, когда приходил его черед исполнить гражданский долг, мог за свой счет снарядить боевой корабль. Теперь же пришлось учредить синтриерархию, позволявшую разделить эти расходы между двумя гражданами. Вдобавок афинские богачи даже в текущей критической ситуации никак не могли уплачивать слишком обременительные прямые налоги.

ПРОБУЛЫ

В результате сицилийского похода афиняне также лишились своих лучших и опытнейших полководцев: Демосфен, Ламах, Никий и Евримедонт были мертвы, Алкивиад находился в изгнании, а четверо других известных по именам стратегов к 413–412 гг. до н. э. еще ни разу не командовали войском. Что касается политических лидеров, то здесь к Никию и Алкивиаду можно прибавить Гипербола, который также был изгнан. Чтобы заполнить эту пустоту, афиняне решили «создать какую-либо магистратуру, которая была бы представлена старейшими гражданами», или пробулами. Пробулы должны были давать советы, предлагать законы, а также заниматься «обсуждением текущих дел согласно нуждам» (VIII.1.3). Афиняне избрали десять пробулов – граждан, перешагнувших сорокалетний рубеж, по одному от каждого рода. По-видимому, пробулы могли выступать на собрании с законодательными инициативами, заменяя в этом качестве городской совет. Но какими бы ни были их официальные полномочия, неограниченный срок их водворения и размытые обязанности давали им беспрецедентное влияние и власть.

До нас дошли имена лишь двух пробулов: Гагнона и Софокла, великого поэта-трагика. Гагнон, наряду с Периклом, был одним из стратегов в походе на Самос в 440 г. до н. э.; таким образом, к 413 г. до н. э. ему должно было быть за шестьдесят. Он всегда выступал в защиту Перикла и обладал большим авторитетом как публичная фигура. Софокл, которому к моменту его избрания, вероятно, уже перевалило за восемьдесят, ранее тоже был стратегом и даже назначался на высокую должность казначея Афинского союза. Но больше всего он прославился как автор трагедий, которые удостаивались наград в течение более чем полувека, что делало его одним из самых знаменитых и почитаемых людей в Греции. Как и Гагнон, он был связан с Периклом и сотрудничал с ним. И тот и другой пробулы были состоятельными, опытными, уважаемыми и, в контексте 413 г. до н. э., консервативными политиками, при этом их связь с Периклом служила гарантией того, что они не являются ни олигархами, ни врагами демократии.

Фукидид не мог удержаться от колкости в адрес пост-Перикловой демократии: «Афиняне, объятые в данный момент сильным страхом, готовы были, как обыкновенно поступает демос, ввести всюду строгий порядок» (VIII.1.4). Афинское собрание и в самом деле действовало со свойственными Периклу сдержанностью и благоразумием, когда, следуя его традиции, ограничило себя тем, что наделило чрезвычайными полномочиями комиссию из уважаемых и заслуживающих доверия умеренных политиков. Первым делом они постановили, что, «насколько позволяют обстоятельства, уступать не следует, но необходимо на какие бы то ни было средства снарядить флот, добыв лесу и денег, обеспечить себе верность союзников, преимущественно Эвбеи… [и] благоразумно сократить государственные расходы» (VIII.1.3).

Помимо новых кораблей, афиняне построили форт на Сунионе, что в южной оконечности Аттики, для защиты проплывавших мимо судов с зерном. Они покинули свое укрепление в Лаконии, которое оказалось слишком затратным и при этом почти совсем недейственным. Афиняне «вообще сократили все расходы, какие почему-либо казались им бесполезными» (VIII.4). Они пристально наблюдали за союзниками, чтобы те «не отлагались от них» (VIII.4), а также заменили дань, которая ранее взималась по возможностям каждого союзного города, единой пятипроцентной пошлиной, налагаемой на все товары, ввозимые или вывозимые по морю. Эта мера была принята для увеличения сборов по сравнению с теми, какие можно было получить от находившихся на грани мятежа заморских владений. Новый налог также снимал основную денежную нагрузку с землевладельцев и перекладывал ее на торговцев, дело которых процветало под афинским владычеством, – по этой причине они могли быть более расположены платить пошлину, сохраняя при этом добрые чувства к Афинам. Тем не менее подвластные афинянам города «готовы были к отпадению от них… при этом они не принимали в расчет своих сил» (VIII.2.2). В течение года против Афин восстали такие значимые области, как Эвбея, Хиос, Лесбос, Родос, Милет и Эфес, хоть они и не могли обрести свободу без помощи Спарты и ее союзников.

АМБИЦИИ СПАРТЫ

Поражение афинян на Сицилии позволило спартанцам почувствовать себя гораздо увереннее и поставить перед собой более амбициозные военные цели. В самом начале, еще только вступая в войну, они заявляли о стремлении «освободить эллинов», теперь же полагали, что после триумфальной победы над Афинами «утвердят уже безопасно свое господство над всей Элладой» (VIII.2.4). Еще больше спартанцев верили в то, что, победив в войне, «они будут наслаждаться великим богатством, величие и мощь Спарты возрастут, а в домах частных граждан воцарится небывалое процветание» (Диодор 11.50).

Росту числа тех, кто думал именно так, способствовали не только военные успехи, но и изменения в спартанском обществе. Количество полноправных граждан Спарты постепенно сокращалось: под Платеями в 479 г. до н. э. сражалось примерно 5000 гоплитов, но уже в 371 г. до н. э. под Левктрами их было всего около 1000. Не более 3500 находились в строю в битве при Мантинее в 418 г. до н. э. Такие спартанские обычаи, как принудительное разделение супругов в самом благоприятном для зачатия детей возрасте, а также мужеложство, продолжали отрицательно влиять на численность потомства. Кроме того, спартиаты целенаправленно старались заводить меньше детей, чтобы каждому из рожденных досталось большее наследство. Они также стремились приобретать в частную собственность как можно больше земли и других ценностей, получая таким образом прибавку к государственной субсидии.

К тому же с падением численности спартиатов в населении Лаконии росла доля свободных людей, которые спартиатами не являлись. В 421 г. до н. э. во всем регионе проживала 1000 неодамодов – илотов, отслуживших в рядах спартанского войска и получивших свободу и участок земли в награду за службу. К 396 г. до н. э. их было уже не менее 2000. Скорее всего, они и их дети могли рассчитывать на получение статуса спартиатов, ведь само их название подразумевает определенную степень гражданства. Другой подобной группой были гипомейоны, или «опустившиеся», которые, как кажется, в основном происходили из класса спартиатов и уже в силу этого могли претендовать на гражданство Спарты. Но их бедность не позволяла им участвовать в организации общинных трапез, и по этой причине они лишались гражданских прав, уважения и чести.

Еще одна группа свободных людей за пределами сословия спартиатов называлась мофаками. По-видимому, некоторую их часть составляли незаконнорожденные сыновья мужчин-спартиатов и женщин-илоток, у других же, вероятно, оба родителя были спартиатами, но при этом сами они были слишком бедны, чтобы устраивать трапезы. Однако они все равно проходили спартанскую боевую подготовку и могли быть допущены к общему столу в ходе трапез, если долю за них вносил более обеспеченный покровитель из числа спартанцев. Трое из этого сословия – Гилипп, Калликратид и Лисандр – во время войны занимали высокие посты в командовании. То, что эти люди, несмотря на свое скромное происхождение, сумели достичь столь почетного и выдающегося общественного статуса, показывает, что шанс на это был и у других, при условии что им удастся разбогатеть и быть допущенными к трапезам и полному гражданству. Те же, кто не обладал достаточными для гражданства средствами, могли надеяться заполучить их в виде добычи, которую обещали война, завоевания и установление спартанской гегемонии. Неудивительно, что такие люди усиленно напирали на проведение более агрессивной политики, чем та, что обычно была свойственна Спарте.

В 413 г. до н. э. для спартанской партии чаяний и притязаний ситуация складывалась самым благоприятным образом. Агис, пользовавшийся всеобщим уважением после одержанной им славной победы при Мантинее, стоял в Декелее, превосходя силами и возможностями всех прежних спартанских царей. Он жаждал еще больше прославить имя и мощь Спарты, а также прославиться сам. Среди приверженцев старых схем, выступавших против военных авантюр за пределами Пелопоннеса, не было равной ему фигуры. Потерявший доверие царь Плистоанакт мог лишь отсиживаться в тылу и молча молиться о мире.

И все же завершить войну быстрой победой было для спартанцев более сложной задачей, чем может показаться. Как и раньше, афинян нельзя было победить, не разбив их на море, но спартанцы по-прежнему не располагали кораблями и обученными командами, а также не имели денег для того, чтобы построить первые и заплатить вторым. Они и прежде сильно зависели от союзных городов в обеспечении этих потребностей, а в 413 г. до н. э., несмотря на то что война нанесла немалый ущерб экономике союзников, установили для каждого из участников союза квоту на постройку кораблей: двадцать пять для себя и еще столько же для беотийцев; пятнадцать для коринфян и пятнадцать для локров с фокидянами; десять для объединенных вместе Аркадии, Пеллены и Сикиона; и еще совокупно десять для Мегар, Трезена, Эпидавра и Гермионы. Это очень незначительные цифры в сравнении с довоенными возможностями тех же регионов. Общее же число в сто трирем было совершенно недостаточным для того, чтобы нанести поражение афинянам. Но, судя по всему, даже эта норма не была выполнена, и к весне 412 г. до н. э. готовыми к бою оказались только тридцать девять кораблей. За оставшийся период войны материковые союзники построили для Спарты очень мало судов, и, хотя спартанцы рассчитывали на внушительную помощь от своих союзников на Сицилии, к 412 г. до н. э. из Сиракуз и Селинунта к ним прибыло всего двадцать два корабля, к которым в 409 г. до н. э. прибавилось еще пять сиракузских кораблей.

С учетом состояния экономики союза единственным возможным источником необходимых ресурсов была Персия, но добиться ее поддержки было нелегко. Поскольку спартанцы вели войну под лозунгом «Свобода для эллинов», их конечной целью должно было быть разрушение Афинской державы и восстановление автономии ее подданных, многие из которых прежде, в то или иное время, находились под властью персов.

Персы желали вернуть себе владычество если не над всеми из них, то над большей их частью, а потому столкновение интересов было неизбежным. Эта ситуация еще больше осложнялась тем, что в кругах влиятельных спартанцев кое-кто уже имел виды на «освобожденные» города и планировал распоряжаться ими себе на пользу.

Хотя на протяжении первых десяти лет войны персы и спартанцы регулярно поддерживали друг с другом связь, сношения между ними из-за конфликтующих целей двух сторон никогда не были плодотворными. В 425 г. до н. э. афиняне перехватили персидского гонца с письмом от Великого царя, который выражал удивление по поводу противоречивого содержания посланий из Спарты.

Тогда же афиняне сами попытались вступить с персами в переговоры, но царь Артаксеркс умер до того, как сторонам удалось достичь чего-то определенного. Его смерть развязала борьбу за престол, и победитель занял трон под именем Дария II. Он был одним из семнадцати незаконнорожденных сыновей покойного царя, а так как остальные шестнадцать оставались в живых, его положение было шатким. В 424–423 гг. до н. э. афиняне и персы заключили Эпиликов договор о «дружбе на вечные времена» (Андокид, О мире 29). Поход Брасида на Амфиполь создал угрозу для Афин, и афиняне стремились любой ценой предотвратить помощь Спарте со стороны Персии. В течение нескольких следующих лет новому персидскому царю пришлось подавлять восстания против своей власти, так что у него были причины удовольствоваться достигнутым соглашением.

Никиев мир не стал для Дария соблазном или поводом к изменению политики, ведь, пока афинский флот контролировал моря, а оплачивавшая его афинская казна пополнялась за счет увеличенных выплат союзнического налога и не несла дополнительных военных расходов, не было никакой возможности поколебать статус-кво. Катастрофа на Сицилии нарушила этот баланс, дав персам шанс на возвращение утраченных греческих владений. Но для достижения своих целей им требовалось договориться со спартанцами, а это было непростой задачей.

АГИС ВО ГЛАВЕ ВОЙСКА

После сицилийской кампании «обе стороны заняты были приготовлениями к войне и действовали так, как будто они только что начинали ее» (VIII.5.1). Спартанцы вновь перешли в наступление, афиняне же на этот раз могли лишь готовиться к обороне. Еще до начала войны Архидам предупреждал спартанцев, что их сыновья примут это противостояние из их рук, и действительно, в 413 г. до н. э. его сын Агис командовал спартанскими силами в Декелее, где имел полное право «посылать военные отряды, куда желал, собирать войско и взыскивать деньги. Более того, можно сказать, что в течение этого времени союзники находились в зависимости не столько от лакедемонского государства, сколько от Агиса: располагая военными силами, он быстро являлся всюду и тем внушал страх» (VIII.5.3).

Сражаясь за распространение владычества Спарты и ради собственной славы, Агис повел войско в Центральную Грецию. Эта военная кампания стала выражением новой, более агрессивной политики Спарты и его лично. Поздней осенью он с войском вступил в область Эты недалеко от Малийского залива (см. карту 14), имея своей целью возвращение колонии Гераклея в соседней Трахинии. Спартанцы основали Гераклею в 426 г. до н. э., но в 420–419 гг. до н. э. ее заняли беотийцы под предлогом того, что иначе она досталась бы афинянам. В 413 г. до н. э. спартанцы будут использовать ее в качестве базы для организации восстаний в Эгеиде, а к 409 г. до н. э. Гераклея вновь окажется под их властью. Но тогда Агис, который лелеял более честолюбивые планы, начал силой взыскивать деньги с ряда городов, а также брать у них заложников, пытаясь принудить их ко вступлению в Спартанский союз. Эти действия представляли собой расширение спартанского влияния в Центральной Греции – политика, которая будет продолжена и после войны и результатом которой станет то, что современные историки называют Спартанской гегемонией.

ИНИЦИАТИВЫ ПЕРСОВ

После возвращения в Декелею Агис согласился оказать помощь эвбейцам, восставшим против Афин, но до того, как он смог что-либо предпринять, к нему прибыло посольство с Лесбоса с просьбой помочь их собственному мятежу. Он сделал выбор в пользу Лесбоса, отправив туда десять кораблей и триста неодамодов, беотийцы же дополнительно отрядили десять трирем. Тем временем еще две делегации, каждая из которых заручилась поддержкой персов, прибыли прямо в Спарту и попросили оказать помощь их восстаниям. Первую, представлявшую Хиос и Эритры, сопровождал посланник от Тиссаферна, персидского сатрапа Сард, а вторая явилась по поручению Фарнабаза, сатрапа провинции Геллеспонт, принадлежавшей Персидской империи. Греческие послы, говорившие от имени персов, призывали спартанцев поддержать восстания греческих городов в области Геллеспонта. Сатрапы действовали с ведома Великого царя; Персия была готова присоединиться к войне против Афин.

Некоторое время Дарий уже требовал от своих сатрапов собирать дань и недоимки с греческих городов, которые были потеряны Персией в 479 г. до н. э. Тем самым он не только разрывал договор с Афинами, с момента заключения которого не прошло и дюжины лет, но и прекращал политику поддержания мира с Афинами, которую Персия проводила с середины столетия. Почему же Великий царь захотел вновь воевать с Афинами? Некоторые историки указывают на его недовольство тем, что какое-то время назад афиняне заключили союз с Аморгом – незаконнорожденным сыном сатрапа Писсуфна, поднявшим мятеж против Великого царя в Карии. Но самое правдоподобное объяснение резкой перемены в позиции персов лежит на поверхности – это катастрофа на Сицилии, предвещавшая гибель Афин. Великий царь воспользовался благоприятным моментом, чтобы вступить в войну против надломленного противника и вернуть себе утраченные ранее земли, источники доходов и почет.

Строго говоря, явившиеся в Спарту послы сатрапов были соперниками, каждый из которых пытался склонить спартанцев к поддержке антиафинского восстания в его собственной области, присвоив себе заслугу в союзе Спарты с Великим царем. Еще больше разногласий по вопросу о вмешательстве в зарубежные дела возникло среди самих спартанцев. Прежде всего разница во мнениях имелась между Спартой и Агисом в Декелее. В то время как царь решил оказать помощь лесбосцам, в Спарте дело дошло до «сильного препирательства, причем одни старались убедить лакедемонян послать прежде корабли и войско в Ионию и на Хиос, другие – в Геллеспонт» (VIII.6.2). На самом деле убедительные доводы имелись в пользу каждого из четырех предложений. Афиняне держали свои стада и табуны на Эвбее и, как и раньше, полагались на них как на источник провизии. Когда в 411 г. до н. э. эта область восстала, афиняне были напуганы еще больше, чем после сицилийской катастрофы, ведь из Эвбеи они «извлекали больше выгод, чем из самой Аттики» (VIII.96.2). Лесбос был крупным, богатым и густонаселенным островом, который благодаря удачному стратегическому положению мог послужить базой для операций, способных прервать жизненно важное сообщение Афин с Черным морем. Предложение Фарнабаза также было весьма привлекательным, ведь оно открывало спартанцам доступ к самому Геллеспонту; еще одним аргументом за была финансовая поддержка, обещанная Персией.

СПАРТАНЦЫ ВЫБИРАЮТ ХИОС

В конечном итоге спартанцы отдали предпочтение просьбе хиосцев и Тиссаферна, так как посланцы из Эвбеи и Лесбоса не предложили ни греческого флота, ни персидской помощи. На первый взгляд самым заманчивым из всех было предложение Фарнабаза, ведь успех на Геллеспонте был кратчайшим путем к победе над Афинами, а его послы привезли с собой двадцать пять талантов наличными. Но Тиссаферн, по всей видимости, располагал на западе более крупными силами для войны против Афин, а хиосцы могли предоставить в распоряжение союзников собственный флот весьма солидных размеров. Решение спартанцев поддержал и Алкивиад. Ему нужно было доказать свою ценность новым хозяевам, которые не без причины относились к нему с подозрением, и военная кампания в Ионии, начавшаяся с восстания на Хиосе, дала бы ему уникальный шанс для этого. У Алкивиада имелось несколько друзей с положением и связями в ионийских землях, так что он вполне мог рассчитывать на то, чтобы предстать перед спартанцами в качестве незаменимой фигуры.

Спартанцы провели тщательную проверку, желая убедиться в том, что размеры хиосского флота и военная мощь города соответствуют заявлениям послов, а затем проголосовали за то, чтобы включить хиосцев и живших на другом берегу пролива эритрейцев в свой союз. Они решили послать сорок трирем, десять из которых должны были отплыть немедленно под началом спартанского наварха Меланхрида, на соединение с хиосским флотом, насчитывавшим шестьдесят кораблей. Однако накануне отплытия случилось испугавшее спартанцев землетрясение, из-за чего они сократили первый отряд до пяти кораблей и поставили во главе его Халкидея. Но даже после этого они действовали довольно медлительно, так что к середине весны 412 г. до н. э. флот так и не был отправлен.

Притом что спартанцы в самом деле серьезно относились к землетрясениям и знамениям, на эту задержку также могли повлиять стратегические и политические факторы. Агис вряд ли был доволен тем, что предложенному им плану предпочли другой. Перед тем как предпринять какой-либо морской поход, необходимо было получить одобрение Пелопоннесского союза, так как бóльшая часть кораблей принадлежала союзникам и в целях безопасности стояла на якоре в Коринфском заливе. Когда в Коринфе наконец собрался военный совет, было решено послать Халкидея на Хиос, но вместе с тем снарядить флот и на Лесбос, как того хотел Агис, и поставить во главе его Алкамена, «которого назначал в поход и Агис» (VIII.8.2). Третья операция, которая должна была начаться сразу после плавания на Лесбос, предусматривала отправку флота на Геллеспонт под командованием Клеарха. Эта чрезмерно усложненная трехчастная стратегия, скорее всего, была отражением не менее запутанной политической ситуации в самой Спарте.

Совет союза принял решение, что все эскадры должны отправиться тотчас же, не маскируя своих перемещений, «так как пелопоннесцы с презрением относились к бессилию афинян, у которых не оказывалось уже вовсе значительного флота» (VIII.8.4). И все же эскадры двигались с большой опаской, ведь поражения, нанесенные им афинским флотом, еще были свежи в их памяти. Кроме того, коринфяне отказались выходить в море до окончания Истмийских игр. Агис предложил взять на себя командование походом на Хиос и позволить коринфянам остаться дома на все время празднества, но те отвергли это предложение и заручились достаточной поддержкой союзников, чтобы настоять на своем.

Неудивительно, что возникшая в итоге задержка дала афинянам достаточно времени, чтобы разгадать замысел противника. Они обвинили хиосцев – последних своих союзников, обладавших собственным флотом, – в подготовке мятежа и потребовали, чтобы те передали часть своих кораблей союзному флоту в знак чистоты намерений. И так как олигархи на Хиосе боялись, что их планы встретят сопротивление со стороны простого народа и проафински настроенных олигархов, а также потому, что промедление пелопоннесцев заставило их усомниться в обещанной помощи, они передали афинянам семь судов, как те и велели.

Заминка также позволила афинянам присутствовать на Истмийских играх, где они сумели еще больше разузнать о заговоре на Хиосе и о подробностях вынашиваемых пелопоннесцами планов. Когда в июле 412 г. до н. э. Алкамен с двадцатью одним кораблем первой пелопоннесской эскадры наконец вышел в море, его уже поджидал там равный по численности афинский флот, так что Алкамен тут же вернулся в гавань. В свою очередь, афиняне отошли в Пирей за подкреплениями, расширив свою флотилию до тридцати семи кораблей. Алкамен попытался незаметно проскользнуть на юг вдоль побережья Пелопоннеса, но афиняне выследили его. Заметив вражеский флот, Алкамен успел укрыться в заброшенном порту Спирея, к северу от эпидаврской границы. Он потерял всего один отставший корабль. Прочие же достигли гавани, но она не стала для них безопасным убежищем: атаковав ее с суши и с моря, афиняне уничтожили бóльшую часть вражеских кораблей на берегу и убили самого Алкамена. Афиняне разбили лагерь неподалеку и усилили свой флот, которому предстояло наблюдать за неприятелем. Они были решительно настроены не пустить в Эгеиду ни одного пелопоннесского корабля.

Эфоры в Спарте ожидали вестей. Ранее они приказали Алкамену послать им гонца сразу же после отплытия, чтобы можно было отправить на соединение с ним пять кораблей под командованием Халкидея. Боевой дух был на высоте, и воинам не терпелось взойти на корабли. Когда же пришла весть о поражении, гибели Алкамена и блокаде Спирея, настроение спартанцев резко переменилось. «Эта неудача при самом начале Ионийской войны повергла лакедемонян в уныние; они решили не посылать больше кораблей из Лаконики и даже отозвать те немногие, которые вышли раньше» (VIII.11.2).

В ИГРУ ВСТУПАЕТ АЛКИВИАД

После новостей о неудаче пелопоннесцев под угрозой срыва оказалось само восстание на Хиосе, но тут, судя по всему, вмешался Алкивиад, заставив Спарту вновь взяться за дело. Он убедил эфоров отправить пять кораблей под командованием Халкидея прямо в Ионию и сам поднялся на борт одного из них, надеясь прибыть раньше, чем там станет известно о поражении. Алкивиад намеревался рассказать ионийцам о слабых сторонах Афин и заверить их в решимости спартанцев. Он рассчитывал, что ему поверят, ведь он прекрасно знал и Афины, и Спарту, а также пользовался влиянием среди ионийских лидеров. Из его слов, сказанных наедине эфору Эндию, можно заключить, что в политике Спарты значимую роль по-прежнему играли личное соперничество и принадлежность к той или иной партии. «Как будет хорошо, если Иония восстанет через его, Эндия, посредство, и если лакедемоняне приобретут союз с царем, причем дело это достанется не на долю Агиса». У Алкивиада были свои причины желать этого, ведь «с Агисом Алкивиад был в ссоре» (VIII.12.2). Последнее замечание имеет целью напомнить нам о нашумевшем скандале, который случился в Спарте, вероятно, в конце февраля 412 г. до н. э. Тогда из-за землетрясения Алкивиад, как рассказывали, выбежал на всеобщее обозрение прямо из покоев жены Агиса. К июлю слухи о произошедшем должны были дойти до Агиса и побудить его к мести. Наилучшим исходом для Алкивиада было бы достичь такого выдающегося успеха, который сделал бы его неуязвимым даже для Агиса; в противном случае ему пришлось бы искать убежища в единственном месте, еще доступном ему, – Персидской империи. Экспедиция в Ионию предоставляла обе эти возможности.

Для поддержания секретности небольшой флот Халкидея по дороге к Хиосу захватывал все суда, которые попадались ему навстречу. Прибытие спартанцев, как и задумывали их союзники из олигархической партии, точь-в-точь совпало с заседанием городского совета. Это собрание, по-видимому, представляло собой смешение немногих и большинства[39], и «народ был удивлен и перепуган» появлением флота (VIII.14.2). Подкрепленный силой спартанских кораблей и воинов, Алкивиад сообщил им, что к острову направляется еще один крупный отряд. Это воодушевило хиосцев начать восстание, к которому присоединились и жители Эритр. Типичный Алкивиадов трюк принес грандиозный успех: при помощи крохотной эскадры и блестящей выдумки ему удалось добыть для Спарты шестьдесят боевых кораблей, надежную оперативную базу и первых критически важных перебежчиков из афинского лагеря. Кажется, этим он нанес Афинам еще больший ущерб, чем всеми своими предыдущими действиями, вновь и самым впечатляющим способом известив афинян о том, что он еще жив.

Алкивиад и Халкидей быстро организовали восстания в нескольких соседних городах, и вскоре вдохновляющий пример Хиоса породил мятежи в Эритрах, Клазоменах, Герах и Лебеде, Теос же объявил себя открытым городом. Южнее к восстаниям присоединился великий город Эфес, а также Анея – небольшой городок, занимавший стратегически значимое положение напротив Самоса и недалеко от Милета. Теперь Алкивиад намеревался привлечь на свою сторону Милет, жемчужину Ионии. Он заменил экипажи из пелопоннесцев хиосцами, так как «желал предупредить пелопоннесские корабли и привлечь милетян на свою сторону… для хиосцев, себя самого… и Эндия, который послал его добиться, согласно обещанию, счастливого успеха: лишь с помощью хиосцев… отторгнуть от афинян очень многие города» (VIII.17.2). Алкивиад и Халкидей прибыли как раз вовремя, чтобы привлечь Милет ко всеобщему восстанию – прежде чем афиняне смогли бы им помешать. Измена Милета послужила отправной точкой для распространения мятежей на южную Ионию и Карию, а также на прилегавшие к ним острова.

ТИССАФЕРН ПРЕДЛАГАЕТ ДОГОВОР

Захват Милета побудил Тиссаферна отправиться туда, чтобы оговорить условия союза между спартанцами и Великим царем. Этот однобокий документ возвращал Дарию все территории и города, которыми владели его предки, а персы и спартанцы договаривались объединить усилия, с тем чтобы пресечь выплаты дани с этих областей в пользу Афин. Спартанцы обязывались помогать Великому царю в подавлении любых мятежей его подданных, а царь – поддержать спартанцев в случае, если кто-либо из их союзников решит восстать против них. Обе стороны также соглашались вместе сражаться против Афин и не заключать сепаратного мира. Но выходило так, что спартанцам в то время не грозило никакой беды со стороны союзников, тогда как персы вели войну с Аморгом и могли объявить своими мятежными подданными все потерянные ими с 479 г. до н. э. греческие города. Соглашение, если толковать его буквально, возвращало персам все греческие территории, которые находились под их властью до Саламинской битвы. На этом фоне бросается в глаза, что ни слова не было сказано о том, какую именно помощь – финансовую или иную – персы окажут Спарте. Позднее один выдающийся спартанец открыто выразит свое возмущение истинным значением договора: «Он заявил, что… опасно, если царь предъявит и теперь притязания на всю ту землю, какая была раньше в его власти и во власти его предков. И действительно, по смыслу этого пункта, все острова, Фессалия, Локрида, вся Эллада до Беотии должны были бы снова перейти в рабство к царю, и лакедемоняне вместо свободы наложили бы на эллинов персидское господство» (VIII.43.3). Неудивительно, что спартанцы предпочли хранить это соглашение в тайне от своих союзников.

Без сомнения, Алкивиад был причастен к тому, что спартанцы согласились принять столь неравный договор. Поскольку Алкивиад имел большой опыт переговоров, он стал одним из главных участников всех обсуждений, и Халкидей следовал его советам. Вероятно, Алкивиад убедил его, что быстрое заключение договора позволит Халкидею приписать себе достижение союза с Персией; детали не важны, и их можно будет изменить позднее. Теперь же самым главным было добиться от персов согласия на союз до того, как из Спарты явится кто-нибудь другой – к примеру, кто-нибудь из сторонников Агиса – и заявит о своей заслуге в этом. Такие доводы, разумеется, отвечали и собственным желаниям Алкивиада, ведь ему срочно нужны были великие свершения.

Какая бы судьба ни ожидала договор Халкидея в дальнейшем, в 412 г. до н. э. он почитался за огромный успех, даже несмотря на то, что разработавший его афинский изгнанник, по слухам, наставил рога спартанскому царю и, как итог, был вынужден жить одним днем. Тем не менее восстания в Ионии и договор с Великим царем соответствовали тому, что Алкивиад обещал Эндию, эфорам и Спарте. И хотя со временем недостатки соглашения станут очевидными, на тот момент Алкивиад сумел вывести Спарту из состояния робости и летаргии и открыл перед ней путь к победе.

ГЛАВА 27

ВОЙНА В ЭГЕИДЕ

(412–411 ГГ. ДО Н.Э.)

АФИНЫ НАНОСЯТ ОТВЕТНЫЙ УДАР

Восстание на Хиосе грозило афинянам крайне опасными последствиями: они понимали, что «после восстания важнейшего государства и прочие союзники не пожелают оставаться в покое» (VIII.15.1). По этой причине летом 412 г. до н. э. они проголосовали за то, чтобы воспользоваться резервным фондом в 1000 талантов, отложенных в начале войны для экстренных нужд. Они отозвали корабли, занятые блокадой противника у пелопоннесского побережья, и отправили их на Хиос, в планах же у них было снарядить туда еще тридцать кораблей. Пока восстание продолжалось, каждый новый день приносил убытки афинской казне и давал персам возможность вмешаться, а вражескому флоту – время на совершенствование своих мореходных навыков.

Девятнадцать афинских судов отплыли из Самоса для подавления восстания в Милете. Они прибыли туда слишком поздно, однако, несмотря на численное превосходство противника, располагавшего двадцатью пятью кораблями, им удалось установить блокаду города. Опасаясь, что к афинянам в любой момент могут подойти подкрепления и тогда преимущество окажется на их стороне, командующий пелопоннесским флотом Халкидей не стал атаковать и даже отказал хиосцам, когда они предложили свои услуги. Подобно большинству спартанских военачальников, он неохотно шел на риск морских сражений, даже если афинский флот уступал в численности. Если бы Халкидей пополнил свои силы за счет хиосцев, соотношение сторон было бы тридцать пять судов против девятнадцати в его пользу, и ему было бы трудно отказаться от битвы. Дальнейшие события покажут, что его нельзя счесть ни глупцом, ни трусом. Сражения при Киноссеме и Кизике, которые состоятся в ближайшие годы, вполне убедительно продемонстрируют, что афиняне по-прежнему пользовались превосходством на море.

Однако нежелание Халкидея сражаться позволило афинянам послать подкрепления в Эгеиду и превратить Самос в свою главную военно-морскую базу в Эгейском море. Пока они были заняты этим, на острове разразилась гражданская война, носившая отпечаток жестокой классовой ненависти. При содействии афинских моряков простой люд восстал против аристократов из правящей олигархии. Они перебили двести представителей самосской знати, отправили в изгнание еще четыреста, разделили между собой принадлежавшие им земли и дома и лишили аристократов гражданских прав, включая право на браки с людьми из низших сословий.

Тем временем хиосцы на кораблях подошли к Лесбосу и спровоцировали восстания в Мефимне и Митилене (карта 23). Тогда же войско пелопоннесцев двинулось на север по материковому побережью, пройдя Клазомены, Фокею и Киму и склонив эти важные города к переходу на свою сторону. На пелопоннесском побережье, в Спирее, спартанские корабли в конце концов прорвали блокаду и направились к Хиосу. Ими руководил Астиох – новый наварх, которого назначили командующим всем пелопоннесским флотом. У Лесбоса он соединился с основными силами хиосцев и осуществил высадку в Пирре, откуда на следующий день двинулся к Эресу. Двадцать пять афинских кораблей под командованием стратегов Леонта и Диомедонта прибыли в Митилену всего несколькими часами ранее. Они разбили стоявшую в гавани хиосскую флотилию, одержали победу на суше и захватили ключевой город Лесбоса в первой же атаке. Астиох организовал восстание против афинян в Эресе, после чего вышел в море и поплыл вдоль северного побережья острова, намереваясь защитить мятежников в Мефимне и побудить к мятежу Антиссу. «Но так как на Лесбосе Астиох во всем встречал препятствия» (VIII.23.5), он возвратился в Милет. Оставшись без поддержки флота, продвигавшееся к Геллеспонту сухопутное войско было вынуждено повернуть назад, после чего все союзные отряды были распущены по домам. Так закончилась первая попытка пелопоннесцев добиться быстрого завершения войны.

Поправив свое положение на Лесбосе, афиняне направились к Хиосу и по пути отбили у врага Клазомен, после чего вновь вышли в море. Под командованием Леонта и Диомедонта они заняли группу островов близ северо-восточной оконечности Хиоса и два укрепленных города на материке, располагавшихся прямо напротив Хиоса, и стали использовать их как опорные базы для ведения блокады и нападений с моря. Теперь местные воды находились под контролем афинян, и они могли высаживаться в любой их точке по своему выбору. Кроме того, в качестве корабельных воинов афиняне задействовали гоплитов, а не фетов, как бывало обычно, и это сделало их сильнее в боях на суше. После того как афинский флот нанес противнику одно за другим несколько поражений, хиосцы отказались от дальнейших попыток сражаться на море. Тогда афиняне принялись сходить на берег и грабить богатые, умело возделанные и плодородные поля хиосцев. Чтобы прекратить эти нападения, некоторые из хиосцев замышляли свергнуть правительство и возобновить союз с афинянами, но правящие олигархи призвали на помощь Астиоха. Вместе с ним они обдумали, «каким образом с возможно большею умеренностью подавить заговор» (VIII.24.6). Астиох взял заложников, что на какое-то время успокоило ситуацию. Тем не менее Хиос все еще был осажден и подвергался постоянным атакам. Он перестал быть центром восстания в Ионии и сам оказался под угрозой скорого разгрома.

РЕШЕНИЕ, ПРИНЯТОЕ В МИЛЕТЕ

Следующей целью афинян был Милет – единственный крупный город Ионии, по-прежнему находившийся в состоянии мятежа. В октябре стратеги Фриних, Ономакл и Скиронид отплыли с Самоса во главе эскадры из сорока восьми кораблей, часть которых служили для перевозки войск. На них расположилось 3500 гоплитов – 1000 из Афин, 1000 от эгейских союзников, а также 1500 из Аргоса. Это были довольно внушительные силы с учетом того, что с момента сицилийской катастрофы прошло совсем немного времени. Против них выступило войско, состоявшее из 800 милетских гоплитов, неизвестного количества пелопоннесцев, наемников на службе у сатрапа Тиссаферна и самого Тиссаферна вместе с его конницей.

Аргосцы в едином порыве кинулись на врага, нарушив порядок афинского строя, и заплатили за это безрассудство поражением и потерей трехсот воинов. У самих афинян и их ионийских союзников дела шли лучше. Они рассеяли противостоявших им пелопоннесцев и заставили отступить персов и их наемников, после чего милетяне благоразумно укрылись за стенами своего города. Афиняне праздновали великую победу, ведь теперь они господствовали как на суше, так и на море. Оставалось лишь обнести город осадной стеной и дождаться его капитуляции. Они были уверены, что падение Милета положит конец восстаниям.

Однако в день своего триумфа афиняне получили известие о том, что к Милету направляются пятьдесят пять кораблей под общим командованием спартанца Феримена, из них двадцать два сицилийских – под началом Гермократа, их заклятого врага из Сиракуз. После того как этот флот вошел в Иасский залив и встал на стоянку у Тихиуссы, сам Алкивиад прискакал к ним на коне и рассказал о победе афинян при Милете, добавив, что, «если они не желают загубить дело Ионии и вообще все предприятие, [необходимо] как можно скорее подать помощь Милету и не допускать его обложения» (VIII.26.3).

Хотя прочие афинские военачальники желали остаться и дать противнику бой, Фриних высказался против сражения. Он убеждал коллег в том, что «если после испытанных несчастий государству вряд ли позволительно наступать на врага не иначе, как с надежными военными силами или же только в крайней нужде, то нечего и думать о том, чтобы без нужды добровольно кидаться самим на опасность» (VIII.27.3). Фриних сумел настоять на своем, и афиняне отплыли на Самос, «не довершив победы» (VIII.27.6) и сняв осаду и блокаду c Милета. Раздосадованные этим решением, аргосцы отправились домой и в дальнейшем не принимали участия в войне.

Отступление афинян имело и другое неприятное следствие. Тиссаферн прибыл в Милет и уговорил пелопоннесцев напасть на Аморга, находившегося в Иасе. Сами иасцы, не знавшие об уходе афинян, подумали, что приближающийся флот афинский, и оказались совершенно не готовы к обороне. Пелопоннесцы взяли Аморга живым и выдали его Тиссаферну, приняли пелопоннесских наемников Аморга в собственное войско и разграбили Иас, продав его жителей Тиссаферну и передав ему же все то, что осталось от города. В результате афиняне лишились еще одного союзника, персы избавились от назойливого смутьяна, отвлекавшего их внимание, а боевое сотрудничество спартанцев и персов увенчалось первой победой.

Некоторые афиняне одобряли действия Фриниха и выбранную им стратегию: «За свою проницательность Фриних снискал себе славу не только теперь и не в одном этом случае, но и впоследствии во всех делах, какие лежали на нем» (VIII.27.5). Однако бóльшая часть его сограждан заняла противоположную позицию. В следующем году его официально обвинили в потере Иаса и гибели Аморга. Есть основания согласиться с этим вердиктом. Современные историки оправдывают решение Фриниха, указывая на то, что после истории с Сицилией афинский военный флот был уже совсем не тот, что прежде, что его преимущество в тактике было утрачено и что в этих условиях сражение на море было бы чрезмерным риском. Но такие рассуждения не соответствуют действительности. Хотя славные дни Формиона и в самом деле были позади, сицилийская катастрофа вовсе не лишила афинский флот его тактического превосходства. Чуть ранее в том же 412 году афиняне сумели вынудить пелопоннесский флот бросить якорь на всеми покинутой и неудобной стоянке, а у Хиоса и Лесбоса они полностью очистили море от неприятельских кораблей. К весне 411 г. до н. э., даже несмотря на то, что Афины потеряли контроль над всем побережьем Ионии, спартанцы продолжали бояться афинского флота настолько, что послали войско к Геллеспонту по суше. В том же году афиняне, имея семьдесят шесть кораблей против восьмидесяти шести у противника, обратили пелопоннесцев в бегство под Киноссемой, что на Геллеспонте.

В доводах Фриниха имелся один существенный изъян: последовав его совету, афиняне больше не могли быть уверены в своей способности навязать врагу битву. Спартанцам было нетрудно уклониться от сражений на море, вместо этого отправляя войска по суше. Даже выбирая морской путь, они могли избегать встречи с афинским флотом и разжигать все новые и новые восстания. На самом деле для афинян лучшим способом заставить противника сражаться на море было выманить его на битву в условиях, когда их собственный флот выглядел более слабым. Под Милетом у Фриниха была возможность принудить Феримена к битве ради спасения города, но он упустил ее. Если бы афиняне остались на месте и вступили в бой, вся война, быть может, пошла бы другим путем. Их уход не только позволил мятежникам передохнуть и дал им новую надежду: на внутреннем фронте умеренная демократия пробулов также лишилась победы, которая обеспечила бы ей уважение и доверие и сделала бы ее способной противостоять заговорам олигархов, зревшим в Афинах в это самое время.

На текущий момент спартанцы имели численное преимущество на море. Пользуясь им, они могли бы снять блокаду с Хиоса – ключевой точки восстаний в Ионии на пути к Геллеспонту, но действовали они слишком медленно. Спартанцы по-прежнему боялись сталкиваться с афинянами в открытом море, и у них не было опытных и даровитых флотоводцев. Дополнительные трудности создавали их союзные обязательства перед персами, ведь разные планы сторон неизбежно вели к задержкам и периодам полного бездействия.

АЛКИВИАД ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К ПЕРСАМ

После нападения на Аморга в Иасе Феримен вернулся в Милет, в то время как спартанский наварх Астиох по-прежнему находился на Хиосе, отрезанный от своих кораблей афинским флотом с Самоса. Примерно в начале ноября 412 г. до н. э. Тиссаферн прибыл в Милет, чтобы выплатить обещанные спартанцам деньги: каждый моряк получил месячное жалованье в размере одной аттической драхмы за каждый день службы. При этом Тиссаферн объявил, что в дальнейшем будет платить лишь половину от этой суммы, но Гермократ, неуемный командующий сиракузян, сумел добиться компромисса, и сумма жалованья немного возросла.

Хотя Алкивиад не принимал участия в этих спорах, после битвы при Милете он вновь сменил хозяев, уйдя от спартанцев и примкнув к Тиссаферну. Всеобщая настороженность по отношению к нему возникла среди пелопоннесцев «после смерти Халкидея и после сражения при Милете» (VIII.45.1). Афинский перебежчик тесно сотрудничал с Халкидеем, но после того, как спартанский военачальник погиб в бою, Алкивиад остался без важнейшей поддержки. Примерно в это же время подошел к концу срок Эндия на посту эфора, что лишило Алкивиада еще одного влиятельного друга, помощь которого пришлась бы очень кстати, ведь теперь Алкивиад «был во враждебных отношениях с Агисом и вообще казался человеком, не заслуживающим доверия» (VIII.45.1). Происхождение, личные качества и биография Алкивиада всегда вызывали подозрения, но ни один древний автор не поясняет, почему пелопоннесцы, находившиеся тогда в Ионии, вдруг поверили в его связь с изменниками и стали настаивать на том, чтобы Астиоху было отправлено письмо с приказом убить Алкивиада.

Вероятно, причина этой перемены заключалась в провале того плана, который Алкивиад выдвинул в Спарте. Афиняне сумели быстро подавить выступления в своих заморских владениях; Хиос, вместо того чтобы стать центром и источником всеобщего восстания, был осажден и оттягивал на себя пелопоннесские ресурсы. Судя по всему, Алкивиад также убедил спартанцев сыграть на руку персам. Персы не спешили выплачивать спартанским воинам обещанные деньги, а теперь и вовсе собирались урезать жалованье. Именно по совету Алкивиада Халкидей заключил с персами договор, который был невыгоден Спарте и, казалось, признавал за Дарием право на порабощение греков. Под Милетом афиняне нанесли пелопоннесцам поражение в сухопутной битве, в которой от наемников Тиссаферна было мало толку. Пелопоннесское войско под началом Феримена не разбило афинян, а лишь оказало услугу Тиссаферну, отдав ему в руки Аморга и Иас.

Скорее всего, Алкивиад решил сменить хозяев после того, как узнал о письме с приказом убить его, поэтому, когда в начале ноября Тиссаферн прибыл в Милет, Алкивиад уже несколько недель как находился при нем. Фукидид сообщает, что Алкивиад стал «руководителем Тиссаферна во всем» и что Тиссаферн «доверился ему вполне» (VIII.45.2; 46.5). Однако перс сам обладал острым и изощренным умом и имел свои причины для покровительства двойному беглецу.

Для Тиссаферна, как и для спартанцев, ситуация складывалась вопреки ожиданиям. Поскольку стремительного распространения мятежа в афинских владениях не произошло и быстрой победы не состоялось, войну нужно было вести дальше. Это требовало наличия крупного войска, а также большого количества денег, часть из которых, если не все, Тиссаферну пришлось бы выложить из собственных средств. У Алкивиада имелись ценные связи в обоих лагерях, и он мог быть полезен при контактах с ними, выступая от имени Тиссаферна. В свою очередь, сам Алкивиад нуждался в персидском сатрапе как в защитнике. Кроме того, сношения с ним наделяли Алкивиада определенным статусом: его служба в качестве доверенного, близкого и очень нужного советника человека, который способен решить исход войны, могла открыть для него возможность однажды вернуться в Афины. Пока же Алкивиада устраивало то, что он постоянно находится подле Тиссаферна, производя впечатление, что тот к нему прислушивается, точно так же как Тиссаферна устраивала ситуация, при которой Алкивиаду было позволено вести себя именно таким образом.

Помимо всего прочего, Алкивиад давал Тиссаферну советы относительно стратегии. Так, он предложил ему «не очень торопиться с окончанием войны и отказаться от желания предоставить одному государству владычество на суше и на море». Лучше всего было бы «предоставить эллинам истощать самих себя» (VIII.46.1–2). По-видимому, он вновь лишь озвучивал прописные истины, ведь у персов в Эгейском море не было собственного военного флота, с помощью которого можно было выиграть войну. Что касается использования финикийского флота, то здесь мы впервые слышим о подобных планах. Неясно, вынашивал ли их когда-нибудь Тиссаферн, но к началу зимы 412/411 г. до н. э. никакого финикийского флота, которым можно было бы воспользоваться, не существовало.

Алкивиад также посоветовал Тиссаферну порвать со Спартой и сблизиться с Афинами. Он доказывал, что афиняне, будучи циничными державниками, с легкостью отдадут малоазийских греков персам и что с ними «удобнее делить власть», в то время как спартанцы, взяв на себя роль освободителей эллинов, неизбежно будут и дальше их поддерживать. Поэтому Тиссаферну следует «ослаблять оба государства, а потом уже, когда афиняне будут основательно истощены, избавить страну и от пелопоннесцев» (VIII.46.3–4). Такое предложение было в корне абсурдным и грубо искажало принципы обеих сторон, но при этом отвечало текущим потребностям Алкивиада. Он понимал, что в данный момент именно спартанцы представляют для него наибольшую угрозу. К тому же если ему удастся вбить клин между персами и спартанцами, он сможет рассчитывать на благодарность афинян и, возможно, на возвращение домой с почестями и славой. Но Тиссаферн не дал обмануть себя подобными советами и продолжил вести политику, которую считал выгодной для себя. Он нерегулярно выплачивал пелопоннесцам их урезанное жалованье и держал их на привязи постоянными уверениями в том, что вот-вот подойдет финикийский флот. Так Тиссаферн добивался того, чтобы они и дальше оставались в бездействии.

НОВОЕ СОГЛАШЕНИЕ СПАРТАНЦЕВ С ПЕРСИЕЙ

В течение последних трех месяцев 412 г. до н. э. пелопоннесский флот оставался в Милете, в то время как афиняне сумели собрать на Самосе 104 корабля и сохраняли за собой первенство на море. Они посылали эскадры с различными заданиями, но спартанцы по-прежнему отказывались от битвы, даже когда численное преимущество было на их стороне. Действия жаждал лишь Астиох на Хиосе. Как мы уже знаем, для предотвращения переворота на острове он захватил заложников, а затем попытался организовать наступление на близлежащие территории. Его атаки на материковые крепости афинян закончились неудачей, а плохая погода положила конец всей военной кампании. Когда посланники с Лесбоса попросили его помочь их восстанию, он был готов отправиться к ним с войском, но союзники, главным образом коринфяне, отвергли эту идею по причине неудачи, которую потерпели там ранее. Чуть позже лесбосцы повторили свою просьбу, и на этот раз Астиох призвал к участию в своем походе Педарита, спартанского наместника на Хиосе. Астиох утвержал, что этим походом «они или увеличат число своих союзников, или в случае неудачи причинят вред афинянам» (VIII.32.3). Но Педарит отказался, и в этом отказе его поддержали хиосцы. Огорченный Астиох был вынужден оставить свой замысел. При отъезде с Хиоса он поклялся, что ни за что не придет к его жителям на помощь, если она им когда-нибудь понадобится.

После этого Астиох направился в Милет, чтобы принять командование основным спартанским флотом, но еще до его прибытия спартанцы и персы начали вносить изменения в первоначальный текст своего договора. Пересмотр несбалансированного соглашения был спартанской инициативой, которую продвигал Феримен, и появившийся в результате договор носит его имя. Ему удалось добиться улучшения некоторых условий. Новая статья договора привычным языком говорила о взаимном ненападении, заменив собой прежнее условие, по которому греческие города Азии «принадлежали» Великому царю. Было опущено и требование об оказании сторонами обоюдной помощи в подавлении восстаний, что было выгодно исключительно Персии. Новая версия документа особо оговаривала обязательство Великого царя оплачивать расходы на содержание греческих войск, призванных им на помощь, и, сверх того, определяла соглашение как договор о «мире и дружбе» (VIII.37.1). Однако все эти изменения были не более чем рядом любезностей, ведь Персия уже достигла своей цели, воспользовавшись пелопоннесскими силами для поимки Аморга и захвата Иаса. В дальнейшей помощи персы пока не нуждались.

Спарта, со своей стороны, вновь пошла на значительные уступки. Соглашение, заключенное Халкидеем, обязывало обе стороны не допускать сбора подати в пользу афинян, в то время как новый договор запрещал спартанцам собирать ее самим – мера, которая, по сути, была направлена на то, чтобы не дать спартанцам занять «державное» положение афинян. Обещание персов платить жалованье греческим воинам было ограничено тем их количеством, которое призовет Великий царь, а ведь других бойцов тоже нужно было кормить. О точном размере компенсации за их содержание в соглашении не было ни слова. Основное отличие нового договора от старого проявилось в первом его параграфе: «Лакедемонянам и союзникам лакедемонян не ходить войною или с каким-нибудь злым умыслом на всю ту землю и города, какие принадлежат Дарию, или принадлежали отцу его, или его предкам» (VIII.37.2). В ближайшем будущем Тиссаферн мог опасаться нападений спартанцев на его собственную территорию, а также их попыток собирать деньги с городов, которые персы считали своими. Договор с Ферименом принуждал спартанцев воздержаться от этих действий.

Почему же спартанские лидеры заключили еще одно невыгодное соглашение? Феримен не был ни выдающейся личностью, ни опытным переговорщиком, но даже блестящий дипломат с огромным опытом, приложив все усилия, вряд ли добился бы заметно лучших результатов в имевшихся обстоятельствах, ведь позиции для торга у спартанцев были просто ужасными. Тиссаферн уже получил что хотел, а если он и вызывал у спартанцев раздражение, то, значит, так тому и быть; именно спартанцы как никогда раньше нуждались в персидских деньгах и поддержке в схватке против вновь набравших силу афинян. Завершив переговоры с персами, Феримен официально передал командование своим флотом наварху Астиоху, а сам отплыл на маленькой лодке, после чего никто его больше не видел. Судьба его так и осталась неизвестной.

В Милете у Астиоха было примерно девяносто трирем против семидесяти четырех афинских, стоявших на якоре у соседнего Самоса. Несмотря на это численное преимущество, он отказывался принимать бой, даже когда афиняне начали совершать против него вылазки. Моряки с кораблей, которыми командовал Астиох, стали жаловаться, что его политика уклонения от битвы может повредить пелопоннесскому делу, что его подкупили и что он «из личной корысти… предложил свои услуги Тиссаферну» (VIII.50.3). Но бездействие Астиоха легко можно объяснить, не прибегая к обвинениям в коррупции и измене. Подобно большинству спартанских флотоводцев, он всегда был осторожен и не горел желанием вступать в бой с афинянами. Так или иначе, он, вероятно, поверил обещанию Тиссаферна привлечь к борьбе с врагом финикийский флот и потому терпеливо ожидал его прибытия.

Выступив против Хиоса, афиняне высадились на восточном берегу острова и начали укреплять Дельфиний – удобный для обороны пункт с хорошими гаванями, расположенный к северу от столицы. Тем временем Педарит казнил тех, кого обвиняли в сочувствии к Афинам, и заменил умеренный режим острова правлением узкого круга олигархов. Принятые им суровые меры, кажется, положили конец любым проафинским выступлениям. Хиос был полон напуганных людей, подозревавших друг друга и опасавшихся афинян. Оказавшись в столь стесненном положении, они послали за помощью к Астиоху, но тот по-прежнему отказывался идти к ним на выручку. Педарит отправил в Спарту письменную жалобу, в которой обвинил наварха в нарушении воинского долга, но тогда этот его поступок не возымел никакого действия. Ущерб, наносимый хиосцам из афинского форта в Дельфинии, был сравним с тем уроном, который сами афиняне терпели от спартанского укрепления в Декелее, а в некоторых аспектах даже превосходил его. У хиосцев в собственности числилось необычайно много рабов, с которыми на острове обращались особенно сурово. Многие из них искали убежища в Дельфинии и были готовы помогать афинянам всем, чем смогут. Поскольку афиняне продолжали контролировать море, хиосцы не могли ввозить к себе никаких, даже самых необходимых товаров. В отчаянии они вновь обратились к Астиоху, умоляя его «не относиться безучастно к тому, как важнейший из союзных городов в Ионии оказывается запертым с моря, а с суши подвергается разбойническим нападениям» (VIII.40.1).

И все же Астиох по-прежнему колебался, и неспроста: между ним и хиосцами располагался 101 афинский военный корабль, 74 у Самоса и 27 у Хиоса. Но мольбы хиосцев настолько тронули союзников, что они буквально потребовали от Астиоха отправиться к ним на помощь. Эта настойчивость, к которой, вероятно, также прибавился страх подвергнуться критике или даже чему-то худшему по возвращении в Спарту, в конце концов заставила его уступить и дать согласие на выход в море.

НОВАЯ СПАРТАНСКАЯ СТРАТЕГИЯ

Но прежде чем Астиох успел отплыть, пришло известие о том, что к нему направляется Антисфен с флотом и одиннадцатью «советниками» (симбулами), уполномоченными «озаботиться вообще возможно лучшим устроением дел» (VIII.39.2). Во главе группы стоял богатый, знаменитый и влиятельный человек по имени Лих – победитель Олимпийских игр в гонках на колесницах, который имел значительный дипломатический опыт и в одиночку мог затмить наварха. Лих и остальные симбулы обладали беспрецедентными полномочиями: они могли, если сочтут это необходимым, отстранить от командования Астиоха и заменить его Антисфеном. Поводом для их приезда, несомненно, стала жалоба Педарита, но свою роль в нем сыграло и недовольство спартанцев тем, как Астиох справлялся со своими обязанностями. Кроме того, симбулы получили распоряжение взять столько кораблей, сколько они посчитают нужным, отдать их под начало Клеарха, сына Рамфия, и послать этот флот к Фарнабазу на Геллеспонт, чтобы попытаться закрыть проливы для Афин.

То было изменение основ всей стратегии, которое, конечно же, было вызвано крахом первоначального плана, но, помимо этого, отражало и важный политический сдвиг. В самом начале решение идти на Хиос поддерживали Эндий и Алкивиад, но к этому моменту эфор уже отошел от дел, а афинский перебежчик состоял на службе у Тиссаферна. Хиос находился в осаде, афиняне ожили и преобразились, пелопоннесские войска действовали неумело или безынициативно, а переговоры с Персией закончились невыгодными соглашениями и обещаниями поддержки, на которые нельзя было положиться. Большинству спартанцев было ясно, что назрели перемены. По большому счету письмо Педарита лишь ускорило процесс пересмотра политики, который уже шел сам по себе.

Чтобы избежать встречи с афинским флотом, корабли Антисфена выбрали обходной маршрут, бросив якорь в Кавне на южном побережье Малой Азии. Оттуда они запросили эскорт для сопровождения их на пути к Милету, который теперь стал главной базой пелопоннесцев в Ионии. Они ожидали, что афиняне попытаются атаковать их. Астиох сразу же оставил все мысли об отплытии на Хиос, «лишь бы переправить в Милет столь значительное количество кораблей и обезопасить переправу лакедемонянам, явившимся для наблюдения за ним» (VIII.41.1). Это означало, что Хиос и находившихся на нем спартанских воинов попросту бросали на произвол судьбы. Однако призыв из Кавна дал Астиоху столь серьезный повод для отказа от похода на Хиос, что даже отчаявшимся союзникам пришлось с этим смириться.

Когда афиняне узнали о прибытии Антисфена в Кавн, они отправили на юг двадцать кораблей, чтобы его задержать. Им противостояло шестьдесят четыре корабля, которые привел с собой Астиох. Афиняне не раздумывая послали столь небольшой флот навстречу значительно превосходящим его силам, равно как и оставили на Самосе лишь пятьдесят четыре корабля против девяноста вражеских в Милете. По пути на юг двадцать афинских трирем должны были пройти мимо Милета, но их командующий Хармин, кажется, не считался с угрозой атаки со стороны спартанцев.

Астиох плыл на юг, спеша как можно скорее доставить эскорт Антисфену. Из-за дождя и тумана его флот потерял строй, и в наступившей неразберихе Астиох наткнулся на эскадру афинян. И хотя для Хармина это тоже стало неожиданностью – он ничего не знал о планах Астиоха и рассчитывал встретить лишь флотилию Антисфена из двадцати семи судов, а не наварха с его шестьюдесятью четырьмя кораблями, – афиняне решили атаковать. Под завесой тумана они начали терзать левый фланг Астиоха, пока, к своему удивлению, не обнаружили, что окружены силами всего спартанского флота. Несмотря ни на что, они сумели вырваться, потеряв всего шесть кораблей. Астиох не стал их преследовать, а отправился к Книду, где соединился с флотилией из Кавна. Лишь после этого могучий объединенный флот отплыл в Симу, где пелопоннесцы установили трофей в знак победы над двадцатью кораблями Хармина.

Однако афиняне не позволили им долго наслаждаться триумфом. Хотя теперь их самосский флот вместе с кораблями Хармина насчитывал менее семидесяти трирем против девяноста или около того под командованием Астиоха, они попытались вызвать его на бой, чтобы отомстить за «поражение». Но все попытки были тщетны. Даже при таком преимуществе Астиох отказывался сражаться. После объединения пелопоннесского флота симбулы, проведя расследование по факту выдвинутых против Астиоха обвинений, в конечном итоге оправдали его и утвердили в должности.

Теперь спартанцы наконец могли высказать все свое недовольство Тиссаферну. От их имени выступил всеми уважаемый Лих. Хотя все это время спартанские военачальники вели себя так, как если бы оба договора с Персией носили обязательный характер, эти соглашения так и не были официально ратифицированы Спартой, и теперь Лих говорил о них с пренебрежением: «Он заявил, что… опасно, если царь предъявит и теперь притязания на всю ту землю, какая была раньше в его власти и во власти его предков. И действительно, по смыслу этого пункта, все острова, Фессалия, Локрида, вся Эллада до Беотии должны были бы снова перейти в рабство к царю, и лакедемоняне вместо свободы наложили бы на эллинов персидское господство». Он объявил также, что, пока договор не будет изменен, спартанцы не станут его придерживаться и что «при таких условиях они вовсе не нуждаются в продовольствии для войска» (VIII.43.3–4).

Трудно объяснить возмущенный тон Лиха одной лишь оскорбленной любовью к эллинской свободе, ведь вскоре он примет участие в обсуждении третьего договора, согласно которому греческие города Азии уступались Персии, после чего сам Лих заявит недовольным милетянам, что они «и прочие обитатели царской земли должны покоряться умеренным требованиям Тиссаферна и быть к услугам его» (VIII.84.5). Возможно, он полагал, что предыдущие переговорщики были запуганы и проявили чрезмерную уступчивость и что более жесткий подход принесет лучшие результаты, включая такие формулировки относительно статуса греческих городов, которые не были бы столь постыдны для «освободителей Эллады», а также более ясные и выгодные условия финансовой поддержки. Если так, то Лиха ждало разочарование, ведь Тиссаферн просто покинул переговоры в гневе. Он совершенно отчетливо понимал, что спартанцы нуждаются в нем больше, чем он в них, и мог позволить себе ждать, пока они не осознают этого.

Еще одно объяснение поведению Лиха можно обнаружить в приказах, привезенных им из Спарты. В них военачальникам предписывалось перенести боевые действия из Ионии на Геллеспонт, подальше от сатрапии Тиссаферна и поближе к территории, подчиненной Фарнабазу, в коем спартанцы надеялись найти более покладистого партнера. Вероятно, Лих хотел, чтобы Фарнабаз узнал о содержании его переговоров с Тиссаферном, что могло послужить для сатрапа полезным предостережением как раз в то время, когда спартанцы разворачивали операции на новом театре военных действий.

ВОССТАНИЕ НА РОДОСЕ

Но тут спартанцам неожиданно представилась еще одна возможность, задержавшая их выступление на север. Группа олигархов с Родоса прибыла на Книд, чтобы уговорить спартанских вождей оказать помощь восстанию демократических городов против Афин, установить в них режим олигархии и, как итог, привлечь на сторону пелопоннесцев этот богатый природными и человеческими ресурсами остров.

Спартанцы тут же согласились, надеясь, что ожидаемый приток финансовых средств и людей позволит им содержать флот без необходимости обращаться к Тиссаферну за деньгами. С эскадрой из девяноста четырех кораблей они подошли к Камиру, что на западном побережье острова, и застигли город врасплох. В январе 411 г. до н. э. весь Родос, включая Линд и Иелис, перешел на сторону пелопоннесцев.

Именно здесь проявили себя последствия неудачной попытки захвата афинянами Милета, ведь, когда афиняне подошли к Родосу с Самоса, помешать восстанию они уже не могли. Фриних в свое время утверждал, что афиняне смогут «дать битву позже, имея точные сведения о количестве неприятельских и своих кораблей, надлежащим образом приготовившись на досуге» (VIII.27.2). События на Родосе показали, насколько он ошибался в своих расчетах. Семьдесят пять афинских трирем встали вблизи острова, вызывая на бой в открытом море спартанский флот из девяноста четырех кораблей, но спартанцы отказались. Они вытащили свои суда на родосский берег в середине января и не спускали их на воду вплоть до весны следующего года.

Наконец осознав, какие тяжелые последствия повлекло за собой решение не сражаться с пелопоннесским флотом у Милета в прошлом году, афиняне отстранили от командования Фриниха и Скиронида и назначили вместо них Леонта и Диомедонта. Воспользовавшись тем, что пелопоннесские корабли оставались на суше, новые командующие немедленно атаковали Родос, разгромили родосское войско, а затем двинулись к Халке – находящемуся неподалеку острову, откуда афиняне продолжили совершать внезапные нападения и вести наблюдение за пелопоннесцами.

В это время запертые на Родосе спартанцы получили от Педарита на Хиосе призыв о помощи. Он сообщал, что афинские укрепления в Дельфинии полностью достроены и что остров будет потерян, если туда срочно не явится весь пелопоннесский флот. Ожидая его прибытия, Педарит со своими наемниками и хиосцами атаковал афинскую крепость и захватил несколько вытащенных на берег кораблей, но афиняне предприняли успешную контратаку, в ходе которой сам Педарит был убит. Хиосцы «сильнее прежнего были обложены с суши и с моря, и среди них начался большой голод» (VIII.56.1).

Спартанские командиры на Родосе не могли отмахнуться от призыва с Хиоса и были готовы прийти на помощь острову, несмотря на то что получили еще одно обращение крайней срочности. В Эвбее поднялось восстание, вдохновленное захватом беотийцами Оропа, который располагался прямо напротив через узкий пролив. Повстанцы просили пелопоннесский флот о помощи. Никакое другое восстание не могло бы представлять для афинян большей угрозы, но пелопоннесская армада на Родосе оставила обращение эвбейцев без внимания и в марте отплыла к Хиосу. По пути они заметили, как афинский флот вышел из Халке на север, но афиняне не стали искать боя, продолжив движение к Самосу. Однако даже этого мимолетного взгляда на афинян хватило, чтобы заставить спартанцев вернуться в Милет. Они были уверены, что «впредь без морской битвы им нельзя будет помочь Хиосу» (VIII.60.3).

ЗНАЧЕНИЕ ЭВБЕИ

Действия обеих сторон в этой ситуации требуют разъяснения. Спартанцы, которые вытащили свои корабли на берег в Родосе и продержали их там всю зиму в страхе перед афинским флотом, теперь плыли на север навстречу тому самому флоту, чьей атаки они должны были опасаться. Но едва завидев противника, спартанцы бегут обратно в порт. Афиняне, со своей стороны, прибыли в Халке специально для того, чтобы выловить спартанцев в открытом море и навязать им сражение. Но как только такая возможность наконец появляется, они легко ее упускают.

Разгадка такого поведения заключается в той ценности, какую для обеих враждующих сторон представляла Эвбея. Для афинян этот остров был жизненно необходимым. Когда позднее в том же году всю Эвбею охватило восстание, «афинянами овладела такая паника, какой они до сих пор не испытывали: ни бедствие в Сицилии, как ни казалось оно тогда ужасным, ни другая какая-либо неудача еще не испугали их в такой степени» (VIII.96.1). Поскольку из Эвбеи Афины «извлекали больше выгод, чем из самой Аттики» (VIII.96.2), первым побуждением афинских навархов в Эгейском море было тотчас же плыть на ее защиту, даже если такой шаг высвободит огромный спартанский флот на Родосе и позволит ему поднять новые восстания, прийти на выручку Хиосу, угрожать Самосу и Лесбосу и добраться до Геллеспонта и жизненной артерии Афин. Но вместо этого афиняне направились к Самосу, откуда они могли быстро выступить либо в Эвбею, либо на перехват спартанского флота. Причина, по которой они не искали битвы со спартанцами по пути на север, заключалась в их стремлении как можно скорее достигнуть Самоса на тот случай, если их срочно призовут в Эвбею.

В свою очередь, спартанцы, получившие известия о захвате Оропа и восстании на Эвбее, ожидали, что афиняне без промедления направятся туда и оставят свободным путь на север, позволив, таким образом, спартанцам прийти на помощь Хиосу. Но когда они увидели, что афинский флот стоит прямо у них на пути, они забыли про Хиос и предпочли ему безопасное возвращение на свою основную базу в Милете, так как этот маршрут оставался открытым.

Тем временем разворачивавшиеся в Эгейском море события заставили Тиссаферна изменить свое мнение о ситуации. Он отвернулся от Спарты, поскольку из двух противоборствующих держав она выглядела более сильной, а его стратегия предусматривала истощение обеих сторон конфликта. Жесткая риторика Лиха, возможно, также сыграла свою роль в том, чтобы сделать афинян привлекательной альтернативой, но, как показали события этой зимы, расчеты Тиссаферна были ошибочными: афиняне, хоть и уступая в численности, снова господствовали на море, а спартанский флот просто боялся с ними сражаться. Теперь Тиссаферна беспокоила не столько победа спартанцев, сколько то, на какие действия они могут решиться в своем отчаянном положении. Денег, собранных спартанцами на Родосе, не хватило бы для содержания корабельных команд пелопоннесского флота даже в течение одного месяца, а ведь они оставались там более восьмидесяти дней. Тиссаферн опасался, как бы спартанцы, после того как у них закончатся средства, «не были вынуждены дать морскую битву афинянам и не потерпели поражения или как бы афиняне и без него не достигли цели своих стремлений, коль скоро пелопоннесские корабли будут покидать воины. Больше же всего Тиссаферн опасался, что пелопоннесцы в поисках [пищи] станут грабить материк» (VIII.57.1). Он хотел держать спартанский флот под своим контролем в Милете, чтобы спартанцы защищали этот стратегически значимый порт от нападений афинян и чтобы все их действия были у него на виду.

НОВЫЙ ДОГОВОР С ПЕРСИЕЙ

Спартанцы жаждали примирения ничуть не меньше. Слухи о переговорах персов с афинянами становились все тревожнее, деньги подходили к концу, а зимние события показали, что, если у спартанцев и есть шанс разбить афинян на море, он целиком зависит от объемов той помощи, которую могут оказать персы. Поэтому в феврале в Кавне лидеры спартанцев обсудили с Тиссаферном условия нового соглашения. Как и предыдущие договоры, этот включал в себя пункт о ненападении, замечание о финансовой поддержке со стороны персов и взаимное обязательство вести войну и заключать мир сообща. Однако его отличия от прежних версий носили принципиальный характер. Договор должен был стать официальным, требующим ратификации правительствами обоих государств. Скорее всего, сам царь Дарий одобрил первый параграф, который звучал так: «Земля царя, какая находится в Азии, принадлежит царю; и о своей земле царь пусть располагает, как хочет» (VIII.58.2). При всей грандиозности заявленного, в этом месте отсутствуют какие-либо упоминания о европейских территориях, которые были включены в текст предыдущих соглашений, – уступка озвученному Лихом недовольству. И все же не было никаких сомнений в претензиях Дария на единоличное господство в Азии.

Одним из важнейших пунктов, отличающих это соглашение от предыдущих, было содержавшееся в нем указание на возможность использования «царских кораблей» (VIII.58.5). В более ранних версиях договора стороны исходили из того, что боевыми действиями будут заниматься спартанцы и их союзники, а на Великого царя лягут только финансовые обязательства. Однако в новом соглашении груз ожиданий военного успеха возлагался именно на флот Дария. Теперь его представители соглашались выделять содержание пелопоннесцам лишь до тех пор, пока не прибудет царский флот. После этого пелопоннесцы могли либо остаться на условиях самообеспечения, либо получить деньги от Тиссаферна, но не в качестве безвозмездной субсидии, а как заем, который предстояло выплатить по окончании войны. Войну же обеим сторонам надлежало вести вместе.

В прошлых столкновениях с греками персидские боевые корабли показали себя никудышным противником, и в конечном итоге персы их так и не задействовали. Но какими бы ни были их реальные возможности, твердое обещание подкреплений само по себе было решающим фактором в том, чтобы убедить Лиха, наряду с другими лидерами спартанцев, в необходимости принять соглашение, несмотря на то что сущностно оно не сильно отличалось от того, против которого он так яро протестовал.

Даже отказ персов от претензий на территории за пределами Азии не имел большого практического значения, ведь этот отказ никак не мог быть искренним. Спартанцы же официально отрекались от греков Азии, а также от своей роли освободителей, что было глубоко унизительным условием нового договора. Они не согласились бы на это условие, если бы неудачи военных кампаний, состоявшихся после сицилийской катастрофы, не убедили их в том, что иного способа выиграть войну не существует.

СПАРТАНЦЫ НА ГЕЛЛЕСПОНТЕ

Хотя никакого персидского флота так и не появилось, персидские деньги в самом деле помогли спартанцам вернуть себе инициативу. Известие о примирении, кажется, было встречено с энтузиазмом даже частью малоазийских греков. Поскольку спартанцы не могли бросить вызов Афинам на море, они избрали единственно возможный курс, отправив войско под началом стратега Деркилида по суше к Геллеспонту. Их первоочередной целью была милетская колония Абидос на азиатском побережье, но они надеялись, что, дойдя до проливов, им удастся поднять восстания по всему региону и создать угрозу для торговых маршрутов и линий снабжения афинян. По меньшей мере присутствие пелопоннесского войска на Геллеспонте должно было заставить афинян переправить свой флот из Эгейского моря на север, что вновь открывало возможность для восстаний в афинских владениях.

Деркилид добрался до Геллеспонта в мае 411 г. до н. э. и быстро организовал мятежи в Абидосе и соседнем Лампсаке (карта 24). Афинский стратег Стромбихид с двадцатью четырьмя кораблями, среди которых были грузовые суда с гоплитами, вернул Лампсак, но не сумел вновь захватить Абидос. В Сесте, что на европейской стороне, он обустроил крепость и «обратил… [город] в наблюдательный пункт над всем Геллеспонтом» (VIII.62.3). При этом ему так и не удалось выбить спартанцев с их плацдарма на этом критически важном морском пути.

Новая спартанская стратегия вскоре дала свои плоды и на эгейском направлении. Чуть ранее спартанцы отправили своего военачальника Леонта на замену Педариту в качестве командующего на Хиосе. Взяв двенадцать кораблей из Милета, он соединился с двадцатью четырьмя триремами хиосцев и так сформировал флот из тридцати шести судов. Против него афиняне послали тридцать два корабля, некоторые из них, впрочем, служили для перевозки войск и были малопригодны для участия в морской битве. И хотя в ходе самой битвы пелопоннесцы имели преимущество, они не смогли добиться решительной победы до наступления темноты. Блокада продолжилась, но теперь пелопоннесцы с союзниками показали, что в сражении на море способны добиться большего, чем просто ничья.

После этого Стромбихид был вынужден взять лучшую часть афинского флота и двинуться к Геллеспонту, оставив лишь восемь кораблей для наблюдения за морем вокруг Хиоса. Это придало смелости Астиоху, и тот смог незаметно пробраться мимо Самоса к Хиосу. Встав во главе объединенного флота, насчитывавшего более сотни боевых кораблей из Хиоса и Милета, он направился оттуда к Самосу и призвал афинян к сражению за владычество на море. Его новообретенное мужество было встречено очевидной робостью со стороны противника: афиняне отказались вступить в бой. По словам Фукидида, они не вышли навстречу Астиоху «вследствие царившей у них взаимной подозрительности» (VIII.63.2). То был намек на внутренний конфликт, незадолго до этого разгоревшийся в Афинах. Из-за него граждане разделились на враждебные друг другу партии, а дальнейшее существование города оказалось под угрозой. Ситуация резко и полностью переменилась: разрываемые междоусобицей Афины утратили контроль над морями и инициативу в войне.

ГЛАВА 28

РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ

(411 Г. ДО Н.Э.)

С самого начала боевых действий в 431 г. до н. э., на протяжении всех двадцати лет войны как в горячей, так и в холодной фазе афинский демос демонстрировал замечательное единство. Несмотря на жесточайшие лишения, вызванные невозможностью свободно пользоваться своими полями и загородными домами, вынужденной скученностью в столице, опустошительной чумой и, наконец, страшными потерями на Сицилии, афиняне удивительным образом продолжали жить без государственных переворотов и гражданских войн. Это положение дел оставалось неизменным целых сто лет с момента изгнания из Афин тирании. Казалось, что благодаря восстановлению господства на море, выглядевшему невероятным после сицилийской катастрофы, афинянам удастся устранить последствия той непродуманной военной кампании, вернуть себе утраченные города и вновь обрести надежду на победу в войне. Однако вмешательство Персии затмило эти перспективы. В 411 г. до н. э. враждебные афинской демократии силы, которые долгое время пребывали в состоянии полудремы, воспользовались нависшей персидской угрозой и амбициями Алкивиада, чтобы выступить против действующего строя.

По иронии судьбы в 411 г. до н. э. отмечалась столетняя годовщина избавления Афин от тирании, за которым вскоре последовало установление первой в мире демократии. За это время Афины превратились в процветающий и могущественный город, а его жители привыкли считать демократию естественной и нормальной для себя формой правления. Демократическая модель по-прежнему была редкостью в греческих городах, большинство из которых управлялось узким или широким кругом олигархов. Афиняне из высших сословий принимали демократию, сами участвовали в борьбе за лидерство или просто наблюдали за ней со стороны. И разумеется, почти все ведущие афинские политики вплоть до начала Пелопоннесской войны имели благородное происхождение.

АРИСТОКРАТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

Однако некоторые из аристократов так и не избавились от своего презрения к народоправству – предрассудка, имевшего глубокие корни в греческой традиции. В гомеровском эпосе именно благородные принимали решения и отдавали приказы, а простолюдины знали свое место и повиновались им. В VI в. до н. э. поэт Феогнид Мегарский, будучи аристократом, с горечью писал о политических и социальных переменах, разрушивших привычный ему мир, и в IV в. до н. э. противники демократии все еще находились под мощным влиянием его взглядов. В зависимости от происхождения Феогнид разделял людей на два типа: добрые и благородные с одной стороны и дурные и подлые – с другой. Поскольку лишь благородному присущ разум (гноме) и почтительность (айдос), только такой человек способен к умеренности, самоограничению и честности. У народных масс эти добродетели отсутствуют, и потому они бесстыдны и заносчивы. Более того, хорошие качества нельзя привить воспитанием:

Смертного легче родить и вскормить, чем вложить ему в душу

Дух благородный. Никто изобрести не сумел,

Как благородными делать дурных и разумными глупых.

…

Если б умели мы разум создать и вложить в человека,

То у хороших отцов злых не бывало б детей:

Речи разумные их убеждали б. Однако на деле,

Как ни учи, из дурных добрых людей не создашь.

(Феогнид, Элегии 429–438)[40]

Среди представителей высших афинских сословий также пользовались популярностью идеи фиванского поэта Пиндара, жившего во второй половине V в. до н. э. Смысл его текстов перекликался с воззрениями Феогнида: люди благородного происхождения по своей природе превосходят массы в том, что касается интеллекта и нравственности, и это различие невозможно преодолеть с помощью образования:

Кто рожден в доброй славе,

Тот тверд и весок,

А кто перенял ее,

Тот темен,

Тот дышит то тем, то этим,

Тот не сделает твердого шага,

Тот лишь пригубит тысячу тысяч подвигов бессильным к свершению духом.

(Немейские оды 3.75–81)[41]

Лишь человек, мудрый от природы, способен к пониманию:

Мой тул исполнен стрел глашащих,

И разум гласу слух сему,

Но звон их разумом летящим

Не внемлет темный муж ему.

Хвала природному пииту –

Но слову, худогом излиту,

От сердца ль полного хвала?

То слово –    вранов крик бесчестных,

Теснящихся в зыбях небесных

Вкруг громовержцева орла.

(Олимпийские оды 2.143–152)

В умах, сформированных подобными идеями, демократия представлялась в лучшем случае глупой, если не бесчестной и безнравственной формой правления. Афинская полития – памфлет, написанный в 420-е гг. до н. э. неизвестным автором, которого часто называют «Старым олигархом»{7}, – обнажает то недовольство, которое испытывали некоторые граждане Афин во время войны: «Об афинском же государственном устройстве, которое они избрали для себя, этот род устройства я не хвалю, потому что, выбрав себе его, они выбрали, что подлая чернь (пониры) находится в лучшем положении, чем честные граждане (христы)» (1.1)[42]. Они бросают жребий для назначений на должности, которые не требуют риска и оплачиваются жалованьем, но оставляют выборными опасные посты стратегов и гиппархов, чтобы их могли занимать «лица наиболее могущественные» (Афинская полития 1.3).

Чего люди, подобные «Старому олигарху», желали бы для своего государства, так это эвномии[43]. Этим словом свою систему правления называли спартанцы, и его же Пиндар применял к олигархии Коринфа. При такой системе лучшие и достойнейшие устанавливают законы, а честные сдерживают негодяев. Честные «будут… не позволять безумцам ни участвовать в совете, ни произносить речи, ни принимать участия в народном собрании. Именно благодаря этим хорошим средствам народ всего скорее попадает в рабство» (1.9). Автор ожидает, что массы станут бороться за сохранение демократии, «дурного правления» (какономии), ибо она дает им преимущество. «Кто же, не будучи расположен к народу, предпочитает жить в демократическом государстве, а не в олигархическом, тот делает это с злым умыслом, зная, что злодею легче остаться безнаказанным в демократическом государстве, чем в олигархическом» (2.20). Неудивительно, что люди, исповедовавшие подобные взгляды, считали свержение демократии своим моральным долгом в полном смысле этого слова.

ДЕМОКРАТИЯ И ВОЙНА

В ходе Пелопоннесской войны критика демократии, помимо абстрактно-философского, начала приобретать и сугубо практический смысл. Вину за затянувшийся конфликт, за страдания и лишения, за крах всех предложенных стратегий окончательной победы и прежде всего за катастрофу на Сицилии легче всего было возложить на существующий режим и на людей, которые им руководили. К тому же вместе с исчезновением сильных и уважаемых политических лидеров-аристократов, таких как Кимон или Перикл, исчез и один из буферов между демократией и ее критиками. В 411 г. до н. э. на фоне лидерского дефицита заметно возросло влияние гетерий – неформальных объединений, которые играли все бóльшую роль в афинской политике, особенно в среде противников демократии. В условиях войны члены этих групп, как и прочие представители имущих классов, несли невиданные прежде финансовые потери. Сократилось и число налогоплательщиков, уменьшившись примерно с 25 000 взрослых мужчин перед войной до около 9000 ближе к ее окончанию.

К 411 г. до н. э. многие афиняне, и не только олигархи, начали задумываться о некотором ограничении демократических процедур, а может быть, и о смене всего режима, лишь бы хоть как-то помочь делу войны. Однако первым эту мысль заронил изгнанник Алкивиад, который, как и всегда, руководствовался не идеологией, а личной выгодой. Он быстро сообразил, что Тиссаферн гарантирует ему неприкосновенность лишь на время и что рано или поздно их интересы неизбежно разойдутся. Но поскольку вернуться в Спарту, где правил Агис, было немыслимо, Алкивиад решил воспользоваться своим нынешним влиянием на Тиссаферна, чтобы обеспечить себе безопасное возвращение в Афины.

Первым делом Алкивиад велел передать «наиболее видным в среде [афинского] войска» людям на Самосе – судя по всему, стратегам, триерархам и другим значимым фигурам – послание с просьбой «напомнить о нем лучшим людям» (VIII.47.2). Он хотел дать им понять, что готов вернуться в Афины и принести с собой поддержку Тиссаферна, если афиняне согласятся сменить демократию на олигархию. «Афинское войско на Самосе прослышало о том влиянии, какое имеет Алкивиад у Тиссаферна» (VIII.47.2), и потому его план удался. Они стали обмениваться гонцами. Согласно одному немаловажному утверждению Фукидида, на которое редко обращают внимание, инициатива олигархического переворота принадлежала лидерам афинян: «Независимо от Алкивиада и еще в большей мере, чем он, стремились к ниспровержению демократии находившиеся на Самосе триерархи афинян и влиятельнейшие граждане» (VIII.47.2).

В данном случае Фукидид явно ошибался, приписывая подобные замыслы всем без исключения лидерам афинян на Самосе, ведь один из триерархов, чье имя мы знаем, – Фрасибул, сын Лика из Стирии, – никогда не был врагом демократии. Вначале, когда самосцы едва узнали об антидемократическом заговоре олигархов, они сообщили о нем Фрасибулу и другим людям, которые «с величайшею враждою относились к заговорщикам» (VIII.73.4). Фрасибул и его соратники встали на защиту демократического строя на Самосе и подавили восстание олигархов. Они привели всех воинов к присяге на верность демократии, после чего это насквозь демократическое войско низложило своих стратегов и избрало на их место надежных сторонников демократии, в том числе и Фрасибула. Остаток войны он провел в качестве несгибаемого лидера демократов, а после ее окончания именно он стал тем героем, который сопротивлялся олигархии Тридцати тиранов и в конце концов добился ее свержения, восстановив в Афинах демократию. Если Фукидид ошибается или проявляет неосведомленность в данном случае, он может быть неправ и в остальных. Вот почему нам не стоит всякий раз принимать его мнение на веру, но следует разбирать каждый случай в отдельности.

ФРАСИБУЛ И УМЕРЕННЫЕ

Удивительно, но, несмотря на свои демократические убеждения, Фрасибул был одним из тех людей на Самосе, кто благосклонно отнесся к обратному переходу Алкивиада на сторону Афин. Поэтому и те прочие, кто приветствовал возвращение отступника, могли руководствоваться не только враждебностью к существующему режиму, но и иными мотивами. С самого начала лидеры афинян на Самосе были расколоты как минимум на две группы. Одной из них была группа, к которой принадлежал Фрасибул. Фукидид пишет, что Фрасибул «неизменно… [оставался] при том мнении, что необходимо возвратить Алкивиада» (VIII.81.1). Однако из этого следует, что в конце 412 г. до н. э. этот пожизненный демократ был готов согласиться с тем, что демократию, по крайней мере на какое-то время, придется ограничить, ведь при действовавшем тогда правительстве Алкивиада невозможно было восстановить в правах. Сам Алкивиад вначале открыто высказывался в поддержку олигархии, но Фрасибул и другие истинные демократы, вероятно, заставили его умерить свою риторику. К моменту встречи с делегацией с Самоса Алкивиад несколько скорректировал свою позицию, пообещав привлечь Тиссаферна к союзу с афинянами, «если только не будет демократического правления» (VIII.48.1). Эта едва уловимая перемена в тоне его высказываний была уступкой таким людям, как Фрасибул, которые были согласны изменить систему власти, как они это уже делали, вводя институт пробулов, но не перейти к олигархии.

Убедив афинское войско на Самосе наделить Алкивиада юридической неприкосновенностью и избрать его стратегом, Фрасибул сам переправился на материк и прибыл в лагерь Тиссаферна за Алкивиадом, чтобы доставить того на Самос. Как поясняет Фукидид, он полагал, «что единственное спасение их заключается в привлечении Тиссаферна от пелопоннесцев на их сторону» (VIII.81.1). Фрасибул был убежден, что сохранение союза между Персией и Спартой означает гибель Афин. Чтобы победить в войне, Афинам нужно было «завоевать» Персию, а сделать это мог только Алкивиад.

Можно выделить различия между ограничениями демократии, приемлемыми для Фрасибула, и теми, которые Алкивиад предложил афинянам на Самосе летом 411 г. до н. э., после того как самые закоренелые олигархи отвергли перебежчика как «неподходящего» для участия в олигархии. Он предлагал распустить Совет четырехсот, который захватил олигархическую власть насильственным путем, и восстановить старый демократический Совет пятисот. Он также призывал отменить выплату жалований за должности, что на практике отстранило бы бедных афинян от занятия государственных постов, и учредить Правление пяти тысяч, при котором полноправными гражданами становились бы представители класса гоплитов и выше.

На тот момент Фрасибул был готов согласиться на все эти условия, кроме ограничения Совета четырехсот. Ему больше всего подходит традиционное определение «умеренного», как в 411 г. до н. э. называли человека, высшим приоритетом которого была победа в войне, даже если ради нее приходилось идти на компромиссы в устройстве популярной в Афинах демократии.

ПОДЛИННЫЕ ОЛИГАРХИ

Прочие же из тех, кто вступал в споры с Алкивиадом, были настоящими противниками всякого рода демократии и хотели заменить ее насовсем той или иной формой олигархического правления. Двумя участниками этого заговора были Фриних и Писандр, каждый из которых ранее был вождем масс[44]. Через несколько лет после окончания войны один афинский оратор обвинит их обоих в том, что они содействовали установлению олигархии, опасаясь кары за множество проступков, совершенных ими против народа Афин. Однако мы не можем с уверенностью говорить о том, что в переходе этих некогда популярных политиков-демократов на сторону заговорщиков-олигархов сыграли роль личные соображения.

Как бы то ни было, никто не смог убедить их в необходимости возвращения Алкивиада ради победы в войне. Фриних упорно сопротивлялся этой идее и выказал «величайшую и исключительную энергию в деле установления олигархии… Вступив в рискованное предприятие, Фриних оказался тут самым надежным человеком» (VIII.68.3). Писандр мгновенно обратился против Алкивиада и возглавил группу самых жестоких и узколобых олигархов. Он внес официальное предложение о введении Олигархии четырехсот и взял на себя ведущую роль в ниспровержении демократии в афинских владениях и в самих Афинах. После падения олигархии он перебежит к спартанцам.

Когда «триерархи афинян и влиятельнейшие граждане» (VIII.47.2) на Самосе послали своих представителей к Алкивиаду, Писандр и Фрасибул, вероятно, находились в составе этой делегации. На встрече с ними Алкивиад пообещал привлечь Тиссаферна и Великого царя на сторону афинян, «если только не будет демократического правления (тогда… царь больше будет доверять им)» (VIII.48.1). Алкивиад воспользовался своим умением жонглировать словами, чтобы преодолеть колебания умеренных: «не будет демократического правления» можно было трактовать таким образом, который устроил бы как умеренных, так и олигархов, тогда как прямо высказанная идея об «установлении олигархии, а не подлой демократии» (VIII.47.2) такого результата не дала бы.

Следующим шагом лидеров было сплотить «подходящих» в действующую политическую организацию, связав их клятвой. Вероятно, в ее ряды должны были вступить гоплиты, участвовавшие в военной кампании под Милетом, но присутствие среди них Фрасибула указывает на то, что это был не просто олигархический заговор. Участники новой группы созвали афинян на Самосе на собрание и объявили воинам, «что царь будет их другом и доставит деньги, если Алкивиад будет возвращен и в Афинах не будет демократического строя» (VIII.48.2). То, что некоторые из членов группы на самом деле замышляли установление узкой и несменяемой олигархии, оставалось тайной не только для простого люда, но и для других ее участников, таких как Фрасибул.

«Чернь, – как Фукидид называет собрание воинов и моряков, – хотя вначале и была отчасти недовольна происками, держалась спокойно в приятной надежде на царское жалованье» (VIII.48.3). Это описание афинских воинов и моряков не совсем справедливо. Так же как и в случае с повальным энтузиазмом накануне сицилийского похода 415 г. до н. э., Фукидид утверждает, что единственным мотивом собравшихся была обыкновенная жадность. Однако они наверняка руководствовались гораздо более сложными чувствами и соображениями. В 412 и 411 гг. до н. э. на кону стояло само существование этих людей, а также их семей и родного города. Своим поведением в последующие годы они еще не раз докажут свой патриотизм и преданность афинской демократии.

ФРИНИХ ПРОТИВ АЛКИВИАДА

Когда наконец пришло время вынести официальное решение, принять Алкивиада на встрече лидеров были готовы все, кроме Фриниха. Он отверг мысль, что Алкивиад или кто-либо еще сможет склонить персов на сторону афинян, а также выразил свое несогласие с тем, что упразднение демократии поможет сохранить державу. Он выступил против того, чтобы конституционные формы приносились в жертву сословной борьбе и внутренним дрязгам, и отметил первостепенную значимость стремления к автономии. Никто из союзников, предостерегал он, не захочет отказаться от нее, «ведь рабства в соединении с демократией или с олигархией они не предпочтут свободе, какой бы государственный строй они ни получили» (VIII.48.5).

Но и без учета всех этих соображений, настаивал Фриних, Алкивиаду нельзя доверять. Конституционные установления ничего для него не значат, и единственное, что его волнует, – это возможность вернуться в Афины невредимым. Его новое появление в городе повлечет за собой гражданскую войну и гибель Афин, чего никак нельзя допустить. Но даже перед лицом таких аргументов лидеры афинян, отчаянно искавшие способ вывести город из кризиса, в конце концов приняли предложение Алкивиада. Они назначили Писандра главой посольства, которому предстояло отправиться в Афины и попытаться условиться о возвращении Алкивиада домой, а также о том, как низложить действующую демократию и тем самым добиться расположения Тиссаферна.

Теперь уже Фриних чувствовал себя в большой опасности, ведь Алкивиад, узнав о его противодействии, очень скоро попытался бы отомстить ему как своему недругу. В отчаянии Фриних придумал план, как помешать возвращению Алкивиада и защитить себя. Историки долгое время недоумевали по поводу запутанных событий, которые за этим последовали, и, хотя о них ничего нельзя сказать с полной уверенностью, ниже приводится одна из возможных реконструкций. Поведение Фриниха во всей этой истории больше всего походит на проявление очень сильной и давней неприязни, каковая бы объяснила его готовность даже в одиночку выступать против реабилитации Алкивиада. После того как ему не удалось переубедить собрание на Самосе, он в страхе за собственную жизнь написал письмо спартанскому наварху Астиоху в Милет, в котором уведомлял того о заговоре с целью вернуть Алкивиада, а также об обещании перебежчика добиться для афинян поддержки со стороны Тиссаферна и персов. Не зная о том, что Алкивиад уже покинул лагерь спартанцев, Фриних предполагал, что Астиох тотчас же возьмет Алкивиада под стражу и положит конец заговору. И хотя такой возможности у Астиоха уже не было, он тем не менее не мог пренебречь этим предостережением и позволить афинскому заговору завершиться успехом.

Астиох решил доставить письмо Тиссаферну в Магнесию и таким образом раскрыть перед ним строимые козни. Должно быть, сатрап был потрясен, ведь он не давал Алкивиаду никаких обещаний. Доверие к Алкивиаду сильно пошатнулось, а его положение при сатрапе резко начало рушиться.

В гневе Алкивиад отправил на Самос послание, в котором сообщал своим соратникам о письме Фриниха и требовал казнить его. Фриних, ожидавший, что Астиох одним ударом уничтожит Алкивиада и весь заговор и при этом сохранит его письмо в тайне, в панике написал Астиоху еще одно письмо, в котором подсказывал, как лучше всего разгромить афинян на Самосе. Современным историкам трудно поверить, что Фриних оказался настолько безрассудным, чтобы отправить Астиоху второе письмо после того, как тот раскрыл содержание первого. Но обстоятельства в этих двух случаях различались. В первом послании Фриних по незнанию просил о невозможном, ведь к тому времени Алкивиад уже покинул спартанцев, и его нельзя было арестовать. Второе письмо, напротив, предлагало наварху шанс, который не только был вполне реализуем, но и обещал громкую победу – такую, какой можно было бы положить конец всей войне. Алкивиад был не единственным афинским политиком, обладавшим удивительной способностью приспосабливаться и грандиозными личными амбициями, готовым предать родной город ради собственной безопасности и карьерного роста.

При всем при том Астиох боялся угодить в ловушку. Чтобы покончить с заговором, целью которого было убедить Персию перейти на другую сторону, он сообщил о втором письме как Алкивиаду, так и Тиссаферну. Фриних же, узнав, что Астиох вновь предал огласке содержание его письма, организовал ту самую ловушку, которой так опасался Астиох. Он предупредил афинян о готовившемся нападении – нападении, которое он сам же и спровоцировал. Когда чуть позже Алкивиад отправил на Самос послание, в котором сообщал афинянам о предательстве Фриниха и о планируемой атаке, ему не поверили, так как и вообще «не доверяли» (VIII.51.3). Ловкий афинский перебежчик оказался превзойден еще более искусным хитрецом: вместо того чтобы навредить Фриниху, письмо Алкивиада лишь подтвердило его слова, а вся история в целом заметно укрепила положение Фриниха, по крайней мере на текущий момент, а также усилила недоверие к Алкивиаду в афинском лагере. Она также привела к разрыву сношений между Тиссаферном и Алкивиадом и похоронила все надежды последнего на то, что он сможет сдержать обещания, данные им афинянам на Самосе. Крах переговоров с Тиссаферном лишил участников олигархического заговора всякого интереса к возвращению Алкивиада, и между Спартой и Персией был заключен новый договор. Первое покушение на афинскую демократию провалилось.

ГЛАВА 29

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ

(411 Г. ДО Н.Э.)

ПРИБЫТИЕ ПИСАНДРА В АФИНЫ

В конце декабря 412 г. до н. э. те, кто, находясь на Самосе, вынашивал планы против афинской демократии, отправили в Афины посольство во главе с Писандром. Они еще не догадывались об интригах, приведших к дискредитации Алкивиада, а потому действовали согласно первоначальному плану, в котором Алкивиаду и его обещаниям отводилось одно из центральных мест. Поскольку умеренные, такие как Фрасибул, по-прежнему поддерживали предлагаемые изменения и продолжали играть важную роль во всем предприятии, убежденным сторонникам олигархии приходилось несколько смягчать свою риторику, чтобы угодить им.

Смысл послания, доставленного афинскому собранию, заключался в следующем: само существование государства и победа в войне зависят от персидской помощи; только Алкивиад способен ее обеспечить, и по этой причине его нужно вернуть из изгнания; для этого потребуется ограничить демократию. Послы уверяли афинян, что будет достаточно лишь покончить с «теперешним демократическим строем» (VIII.53.1), просто заменив его иной формой народовластия. Но как бы аккуратно они ни выбирали слова, оба предлагаемых ими шага не могли не вызвать бурных протестов. Многие выступили против каких-либо изменений в демократическом устройстве, и вся когорта недругов Алкивиада решительно воспротивилась его возвращению в Афины. Обсуждение проходило в нервной и шумной обстановке, так что жалобы и возмущенные выкрики то и дело прерывали ораторов. Однако же выступление Писандра перед этой дикой и враждебно настроенной толпой произвело на удивление сильный эффект. Подспорьем ему стала его репутация «представителя левого фланга»: ранее он был известен как радикальный политик-демократ и в этом качестве звучал убедительнее консервативных политиков. Писандр воспользовался этим преимуществом, прибегнув к смелому риторическому приему. Он задал авторам наиболее язвительных реплик вопрос: имеется ли у них какая-нибудь надежда на спасение города, притом что у Спарты столько же кораблей, сколько у Афин, но больше союзников и есть деньги из Персии? Он спросил: знают ли они какие-нибудь пути спасения, кроме возвращения Алкивиада, который принесет с собой персидскую помощь? Ответа ни у кого не было, и крики толпы стихли. После этого Писандр озвучил перед отрезвленными сторонниками афинской демократии неизбежный вывод: им нужно сменить форму правления, чтобы город смог получить назад Алкивиада, а вместе с ним и помощь от персов.

Это заявление было ложным сразу в двух аспектах. Как мы уже видели, Алкивиад не мог привлечь персов на сторону Афин, и нет никаких доказательств того, что персов вообще беспокоила существующая в Афинах форма правления. Участвовавшие в движении олигархи желали изменить государственный строй сам по себе и воспринимали возвращение Алкивиада как одно из условий сделки. Некоторые умеренные хотели наложить на демократию определенные ограничения, другие же предпочли бы сохранить ее в прежнем виде, однако и те и другие полагали, что Алкивиад был ключом к получению поддержки со стороны персов. И так как для его возвращения требовалось изменить государственный строй, они были готовы заплатить эту цену.

Писандр тщательно подбирал слова, чтобы угодить не только своим умеренным коллегам, но и широкой демократической аудитории, к которой он обращался. Афинянам не удастся достичь своих целей, предупреждал он, «если не будет у нас установлен более умеренный образ правления, и скорее в духе олигархии» (VIII.53.3). Предложенный им сценарий предусматривал сохранение демократии в прежнем виде, за исключением ограничения на занятие должностей. Многие были согласны принять его как умеренную и прагматичную уступку на фоне реального положения дел; если афинская казна пуста и город больше не может платить жалованье тем, кто занимает государственные посты, почему бы при назначении на должности не ограничиться теми, кто не нуждается в жалованье? В период кризиса, убеждал Писандр, не время спорить о формах правления, и к тому же, если афинянам не понравится новый порядок, можно будет в любой момент вернуться к старому.

Хотя собрание было недовольно тем, что Писандр упомянул «об олигархии» (VIII.54.1), ему удалось убедить большинство в том, что другого пути к спасению не существует. Будучи напуганными и полагая, что в случае чего это решение всегда можно пересмотреть, афиняне согласились с его доводами. Собрание отправило Писандра и еще десять человек послами к Алкивиаду и Тиссаферну, уполномочив их установить «такие отношения с ними, какие признают наилучшими» (VIII.54.2).

Чтобы окончательно расчистить себе путь, Писандр устранил потенциальную преграду в лице Фриниха, обвинив того в изменнической сдаче противнику Иаса и Аморга. Строго говоря, это обвинение не было оправданным, но его понимали в том смысле, что именно на Фринихе лежит ответственность за уклонение от морской битвы при Милете, которое теперь выглядело ошибкой катастрофических масштабов. В этом он, разумеется, был виновен, и афиняне постановили отрешить его вместе со Скиронидом, одним из его товарищей по командованию, от должности стратегов, назначив вместо них Диомедонта и Леонта. Таким образом, Писандр смог открыто воспользоваться негодованием масс для достижения своих целей.

До своего отъезда из Афин он обошел с визитами все гетерии, бóльшая часть из которых была настроена в пользу олигархии, «и посоветовал им соединить свои силы, принять общее решение и ниспровергнуть демократию» (VIII.54.4). Перед подобной публикой он мог позволить себе говорить прямо и начистоту, призывая к установлению узкой олигархии без оглядки на мнение своих умеренных союзников.

РАЗРЫВ ОЛИГАРХОВ С АЛКИВИАДОМ

После этого Писандр и другие послы отплыли ко двору Тиссаферна, где обнаружили Алкивиада, восседавшего рядом с сатрапом и беседовавшего с ним. Но его самоуверенная поза человека, обладающего огромным влиянием, была обманчивой: Алкивиад лишь «желал скрыть перед афинянами собственное бессилие убедить» Тиссаферна (VIII.56.3). До сих пор Фукидид описывал Алкивиада как человека, которого сатрап по-настоящему уважал и к чьему мнению прислушивался. По этой причине, когда Алкивиад сообщал своим друзьям на Самосе, что может добиться помощи со стороны персов, он, вероятно, и сам верил, что это в его силах. Но теперь, сообщает нам Фукидид, Тиссаферн вернулся к своему первоначальному замыслу, предусматривавшему истощение обеих сторон, и в результате его отношения с Алкивиадом потеряли в прочности.

Переписка между Фринихом и Астиохом уже показала, что за спиной у сатрапа Алкивиад действовал в своекорыстных интересах, плетя тайные интриги вокруг своего возвращения в Афины и никак не сообразуясь с пожеланиями Тиссаферна. Это открытие не могло не пошатнуть доверие сатрапа к своему вероломному советнику и не разуверить его в необходимости помогать Афинам, если, конечно, мысль об этом вообще приходила ему в голову. В настоящий момент Тиссаферн намеревался вернуться к политике нейтралитета, и он наверняка сообщил Алкивиаду об этом решении еще до официальной встречи с Писандром и его спутниками, ведь в ходе аудиенции афинский изгнанник должен был говорить от его имени.

Таким образом, Алкивиад полностью отдавал себе отчет в том, что он не сможет сдержать своих обещаний и что требования Тиссаферна будут неприемлемы. Ему оставалось лишь создавать видимость прежнего благорасположения к нему со стороны сатрапа и пытаться обставить дело так, будто неизбежный провал на переговорах является следствием нежелания афинян идти на уступки, а не плодом его беспомощности. Обсуждения растянулись на целых три встречи. Тиссаферн настаивал на том, чтобы афиняне вернули персам все города на западном побережье Малой Азии, «сверх того прилегающие к ней острова и т. д.» (VIII.56.4). Под этим подразумевалась передача таких богатых и стратегически важных территорий, как Родос, Самос, Хиос и Лесбос, но послы, вопреки ожиданиям, согласились. Тогда на последней встрече сатрап устами Алкивиада потребовал, чтобы афиняне позволили «царю соорудить флот и плавать вдоль их владений, где ему угодно и с каким угодно числом кораблей» (VIII.56.4).

C тех пор как греки одержали победу над персами в 479 г. до н. э., последним не разрешалось иметь боевой флот в Эгейском море или на Геллеспонте. От отсутствия в этих водах персидских кораблей зависела безопасность Афин и их заморских владений. Теперь же сатрап Великого царя настаивал на возвращении к тому положению дел, которое существовало до Персидских войн. Никакое народное собрание в Афинах не приняло бы такие условия по собственной воле, и Писандр со спутниками ожидаемо отвергли их. В гневе афинские послы решили, что Алкивиад обманул их и сам подыгрывает Тиссаферну в его претензиях. Но кое в чем отступник преуспел: афиняне не заподозрили его в неспособности выполнить свои обещания. Вместо этого они подумали, что по каким-то своим причинам он не захотел их выполнять. Так миф о могуществе и влиянии Алкивиада остался неразвенчанным.

Движение за смену демократического государственного устройства Афин тут же столкнулось с кризисом. Из-за нежелания или неспособности Алкивиада обеспечить персидскую помощь его план окончательно потерял всякую привлекательность в глазах умеренных, таких как Фрасибул. В дальнейшем Фрасибул будет иметь дело с этим движением лишь в качестве его главного противника, при этом ему, скорее всего, удалось увести за собой в оппозицию еще нескольких членов группы. Прочие же никогда не любили Алкивиада и через какое-то время решили «оставить Алкивиада в покое, так как он не желал примкнуть к ним (да и вообще они не считали его подходящим для олигархии)» (VIII.63.4). Они окончательно расстались с надеждой на персидскую помощь, но при этом решительнее, чем когда-либо, были настроены на ликвидацию демократии: после всего, что уже было предпринято ими ради достижения этой цели, они стали ощущать угрозу для себя лично.

РАЗНОГЛАСИЯ СРЕДИ ЗАГОВОРЩИКОВ

К этому времени участники движения уже публично заявили о своем намерении сменить государственный строй. Было еще не поздно отказаться от плана, сославшись на то, что Алкивиад ввел их в заблуждение или что он не в силах выполнить свои обещания. Именно так поступили триерарх Фрасибул и другие умеренные, после того как переговоры с Алкивиадом и Тиссаферном закончились провалом.

Некоторые из тех, кто остался верен движению, являли собой настоящих поборников олигархии, главной целью которых была резкая смена формы правления сама по себе. Другие же не разделяли столь крайних взглядов, но лишь были глубоко разочарованы пороками радикальной демократии и опасались ее дальнейших неверных шагов. Вероятно, последние также уверили себя в том, что государству нужно придерживаться строгой экономии, что было несовместимо с выплатой жалованья тем, кто занимает государственные должности и состоит на службе.

Однако обе эти группы оказались в весьма затруднительном положении. Они больше не могли делать вид, что стремятся добиться изменений в позиции Персии. Уход Фрасибула гарантировал, что имена заговорщиков станут известны их противникам, которые к тому же обретут хорошо осведомленного и талантливого лидера в лице самого Фрасибула. Тем, кто продолжал придерживаться прежнего курса, после того как исчезли последние надежды на помощь персов, грозило оказаться в роли врагов демократии и потенциальных тиранов, и эта роль становилась бы заметнее с каждым днем. И все же они решили поддерживать движение на плаву, тратя на него собственные деньги и неся все прочие издержки, но ни в коем случае не уступать Спарте.

Для коалиции пришло время уйти в подполье и превратиться в группу заговорщиков. Они определили три цели, достижение которых обещало им полный успех: взять под контроль базу флота на Самосе, создать благоприятные условия для олигархических переворотов по всей державе и, наконец, установить олигархию в Афинах. Следуя этому плану, они попытались заручиться на Самосе поддержкой гоплитов и крестьян, не так сильно привязанных к радикальной демократии, как те, кто служил во флоте. Они вступили в сговор с «влиятельнейшими гражданами» острова, чтобы учредить на нем олигархию.

Тем временем по завершении переговоров с Тиссаферном Писандр с половиной послов отплыл в Афины, заходя по пути в подконтрольные державе города и вводя в них олигархический строй. Остальные пять послов рассеялись по Эгеиде с той же целью, но в процессе столкнулись с трудностями. На Фасосе одному из заговорщиков, стратегу Диитрефу, вначале удалось свергнуть демократию и установить олигархическое правление. Однако вскоре, несмотря на установление олигархии в самих Афинах, фасосские олигархи, объединив усилия с олигархами в изгнании, стали укреплять свой остров на случай возможного нападения афинян и призвали к себе флот под командованием коринфского военачальника Тимолая. Олигархи Фасоса больше не нуждались в навязанной им извне «аристократии», имея шансы на «освобождение» в союзе со спартанцами (VIII.64.4).

Развитие событий на Фасосе подтвердило правоту Фриниха, который предупреждал, что одной лишь замены демократии олигархией может оказаться недостаточным для того, чтобы заставить зависимые государства смириться с афинским господством. Фукидид отмечает: «Лишь только они получили рациональный образ правления и перестали опасаться за самих себя, они обратились к настоящей свободе, не отдавая предпочтения обманчивой законности (эвномии), предлагаемой им афинянами» (VIII.64.5).

ДЕМОКРАТИЯ СВЕРГНУТА

Несмотря на эту неудачу, Писандр не терял надежды на успех. В Афинах нанятые им радикалы из числа молодых аристократов уже расправились с несколькими ведущими демократами. Одним из загубленных был Андрокл – самый популярный на тот день политик, убитый не только потому, что он был «демагогом», то есть народным лидером, но и для того, чтобы угодить Алкивиаду. По-видимому, исполнители еще не знали об изменении ситуации и о новых целях лидеров заговора, так как выдвигали старую программу, соответствовавшую требованиям умеренных. Они призывали сограждан прекратить выплату жалованья всем, кроме тех, кто несет военную службу, а также ограничить число полноправных граждан не более чем 5000 человек, имеющих статус гоплита или выше.

В то же время эти молодые аристократы выборочно устраняли и других людей из числа своих политических противников, чему умеренные вряд ли были рады. Помимо Андрокла, «тайно умертвили они и нескольких других неудобных для них граждан» (VIII.65.2). Эти убийства были частью политики террора, имевшей целью ослабить оппозицию и облегчить свержение демократии. Народное собрание и Совет продолжали проводить заседания, но теперь их повестка определялась членами движения. Они же были единственными, кто выступал с речами, поскольку несогласных удалось принудить к молчанию страхом: «Если же кто и осмеливался возражать, то тем или другим подходящим способом его немедленно умерщвляли» (VIII.66.2). Убийц никто не преследовал, их не подвергали допросам и арестам, им не предъявляли обвинений, и их не судили. Никому не доверяя, члены демократической партии боялись говорить друг с другом откровенно, ведь даже хорошо известные политики-«демагоги», такие как Писандр и Фриних, оказывались среди лидеров новой олигархии.

Так заговорщики создали атмосферу страха, в которой сумели захватить власть в государстве, не прибегая к грубой силе. Они действовали под маской законности, обоснованности всех процедур и согласия большинства. Созвав собрание, они предложили учредить комиссию из тридцати человек (синграфеев), включая десять пробулов, уполномоченную «в назначенный день» представить собранию проекты по введению «наилучшей государственной организации» (VIII.67.1). Фактически этой группе дозволялось обсуждать смену государственного строя. Запуганное собрание беспрекословно согласилось.

В установленный день комиссия представила свой проект – не на холме Пникс в Афинах, как это было принято, а в одном-двух километрах от города на холме под названием Колонос Гиппиос[45]. Возможно, так было сделано специально для того, чтобы еще больше запугать простой люд: если наличие вооруженной гоплитской стражи еще могло показаться резонным, поскольку собрание проводилось за пределами оборонительных стен и требовало охраны, то сам по себе перенос мероприятия на незнакомое место должен был вызвать тревогу. Синграфеи не дали никаких рекомендаций, касающихся безопасности государства или его наилучшего устройства, выдвинув вместо этого единственный законопроект: о том, что «каждый афинянин может безнаказанно предлагать что угодно» (VIII.67.2). Это означало, что действовавший ранее запрет на внесение противозаконных предложений, графэ параномон, отменяется.

Учитывая, что собрание проходило в условиях устрашения и внешнего контроля, смысл этой меры состоял не в том, чтобы позволить всем свободно выражать свои мысли, а в том, чтобы служить законным прикрытием для тех, кто планировал переворот. В этих обстоятельствах единственным оратором стал Писандр. Он изложил программу заговорщиков. Выплата жалованья за государственную службу, не связанную с ведением войны, отныне прекращалась, за исключением должностей девяти архонтов, а также членов притании, каждый из которых должен был получать по полдрахмы в день. Центральным элементом представленной Писандром программы было учреждение Совета четырехсот, которому предстояло «управлять государством самодержавно по своему усмотрению» (VIII.67.3). Выборы в этот орган должны были проходить сложным и непрямым путем. Мало кто сомневался, что в сложившейся атмосфере страха и угроз избраны будут кандидаты от заговорщиков. Также необходимо было составить перечень Пяти тысяч из граждан, принадлежавших к классу гоплитов и выше, Четыремстам же предоставлялось право созывать их в любое время по своему усмотрению.

Собрание без возражений одобрило эти меры, а затем было распущено. Переворот увенчался успехом. Демократия, правившая на протяжении почти целого столетия, сменялась режимом, при котором низшие сословия исключались из политической жизни, а управление государством переходило в руки узкой олигархии.

Хотя оговорка насчет созыва Пяти тысяч была обманом, в 411 г. до н. э. афинянам казалось, что эти предложения в целом укладываются в программу умеренных. Выплату жалованья требовалось сократить ради экономии денег для ведения войны, а радикальная демократия на время боевых действий должна была уступить место более ограниченному, но при этом умеренному правлению. Таким образом, Совет четырехсот можно было рассматривать в качестве временного органа, находящегося у власти лишь до тех пор, пока его полномочия не перейдут к Пяти тысячам.

Оставалось принять решение относительно Алкивиада и его обещаний привлечь Тиссаферна и персов на сторону Афин. Хотя Писандр знал, что надежд на это больше нет, не совсем ясно, успело ли известие о неудачной встрече с Тиссаферном дойти до умеренных сторонников движения. Вероятно, умеренные в Афинах продолжали поддерживать переворот потому, что еще не знали об итогах той встречи, но даже если они знали, у них все равно были причины не отклоняться от прежнего курса. Подобно умеренным на Самосе, не отказавшимся от своих планов даже после того, как им стало известно о крахе надежд на Алкивиада и Персию, афинские умеренные могли упорствовать по той причине, что, «пойдя уже на риск» (VIII.63.4), не видели путей для отступления и теперь хотели довести дело до конца. Возможно также, что они в самом деле желали сохранить казенные деньги для воинов и полагали, что ограничение полноправного гражданства представителями имущих классов является лучшим способом помочь Афинам выстоять и победить в войне.

ВОЖДИ ОЛИГАРХОВ

Лидерами движения, поставившего своей целью ниспровержение демократии, были Писандр, Фриних, Антифонт и Ферамен. Первые двое, как и бóльшая часть Четырехсот, представляли собой лишь эгоистичных приспособленцев, действовавших из соображений личного честолюбия. Антифонт, однако, руководствовался иными мотивами. Пока Фриних и Писандр активно занимались публичной политикой, Антифонт предпочитал работать за кулисами. Кажется, он был первым профессиональным логографом[46] в Афинах и заслужил восхищение Фукидида, отзывавшегося о нем как о человеке, «который мог всего больше помочь своими советами каждому, кто имел дело в суде и в народном собрании». При этом он не был сторонником демократии, и «к нему как к прославленному оратору народ относился с подозрением». Именно он являлся «лицом, устроившим все дело так, что оно могло достигнуть такого успеха, и задолго радевшим о нем» (VIII.68.1). Судя по всему, Антифонт действительно верил в то, что для Афин будет лучше свергнуть демократию и утвердить вместо нее настоящую узкую олигархию. Он был готов приложить все усилия, пойти на что угодно ради достижения этой цели. По мнению Фукидида, это был человек, «никому из современников не уступавший в нравственных качествах, человек изобретательнейшего ума, прекраснейший оратор» (VIII.68.1).

Но наиболее значимую роль в событиях 411 г. до н. э. суждено было сыграть Ферамену. Он также являлся самой противоречивой фигурой из четырех. Некоторые обвиняли его в том, что он олигарх и враг демократии, а противники называли его котурном – театральным сапогом, подходившим на любую ногу. Однако, как показывает весь жизненный путь Ферамена, он был патриотом и подлинным сторонником партии умеренных, искренне преданным идее передачи власти классу гоплитов, будь то в форме ограниченной демократии или с опорой на широкую олигархию.

Эти четверо, каждый из которых был движим своими собственными мотивами и философскими представлениями, поставили перед собой задачу «отнять свободу… у афинского народа, почти за сто лет до того низвергнувшего тиранов… [народа, который] не только никому не покорялся, но и привык к владычеству над другими в течение более половины этого периода» (VIII.68.4).

Писандр не назвал точной даты перехода власти к новому режиму, и многие афиняне, вероятно, ожидали, что это произойдет не раньше чем через месяц, когда подойдет к концу годовой цикл переизбраний в Совете. Но заговорщики действовали стремительно, и уже 9 июня 411 г. до н. э., всего через несколько дней после собрания на Колоне, им удалось захватить власть. Они приступили к делу, когда афиняне разошлись по своим боевым постам на стенах и в сборных пунктах. Им помогали 4000–5000 вооруженных людей, призванных с Теноса, Андроса, Кариста и Эгины специально для совершения переворота.

Спрятав под одеяниями кинжалы и взяв с собой 120 молодых аристократов из тех, кто ранее терроризировал Афины, Четыреста ворвались в здание Совета. Они выплатили членам демократического Совета жалованье за оставшееся время службы, а затем велели им убираться. Получив деньги, те беспрекословно удалились, из прочих же граждан ни один не вмешался в происходящее. Четыреста, как было принято в старом Совете, по жребию выбрали пританов и архонтов, а затем совершили обычные при вступлении в должность молитвы и жертвоприношения. Они изо всех сил старались сохранить ощущение преемственности, нормальности и законности, но лишь немногие обманывались на этот счет. Впервые после изгнания тиранов из рода Писистратидов в 510 г. до н. э. государственная власть в Афинах была захвачена при помощи угроз и насилия.

ГЛАВА 30

ЧЕТЫРЕСТА У ВЛАСТИ

(411 Г. ДО Н.Э.)

Те, кто активнее прочих участвовал в формировании режима Четырехсот, сами не принадлежали к умеренным. Однако, поскольку поддержка со стороны умеренных была им необходима, они пытались скрыть свои подлинные планы за завесой обещаний, выдержанных в более или менее умеренном духе. Собрание на холме Колон назначило коллегию чиновников для составления списка Пяти тысяч (чего те так и не сделали), а также учредило комиссию для выработки принципов будущего государственного устройства. Эти меры были призваны убедить умеренных в том, что правление Четырехсот носит временный характер и уступит место новому порядку во главе с Пятью тысячами, как только кризис минует.

Но поскольку радикальное крыло заговорщиков планировало сохранять режим Четырехсот лишь до тех пор, пока не удастся установить еще более узкую олигархию, оно было вынуждено то и дело прибегать к обману. Поэтому комиссия по определению государственного строя приняла «компромиссное» решение, предложив два проекта: один для немедленного внедрения, а второй для реализации в будущем. Порядок, который предлагалось ввести прямо сейчас, официально легализовывал действия радикалов, придавая законный статус Совету четырехсот и наделяя его членов полномочиями действовать «так, как находят полезным» (Аристотель, Афинская полития 31.1)[47]. Афинян обязали заранее согласиться с любыми конституционными нормами, принятыми таким образом, и отказаться от попыток изменить их или прибавить к ним новые. В сущности, эти условия позволяли Четыремстам делать все, что они посчитают нужным, и оставаться у власти столько, сколько они сами пожелают.

Чтобы не лишиться поддержки со стороны умеренных, Cовет четырехсот также выдвинул проект государственного устройства на будущее. Этот проект не был доработан до конца в своей основе, так как в нем отсутствовали какие-либо упоминания о судебной власти, и все же он предусматривал формирование Совета из представителей Пяти тысяч, достигших тридцати лет, с полным отказом от выплаты жалованья. Они должны были разделиться на четыре части, которые, сменяя друг друга, исполняли бы обязанности целого Совета в течение года. Стратеги и другие высокопоставленные должностные лица должны были избираться из членов действующего в данный период времени состава Совета, поэтому срок их службы ограничивался одним годом из четырех. Предполагалось, что эта норма предотвратит появление народных лидеров. Ее непрактичность, как и все прочие детали проекта, не имела значения, ведь олигархи не рассчитывали, что эта система когда-нибудь вступит в силу, чего, конечно, и не произошло. В настоящий момент умеренные удовольствовались общей перспективой будущего государственного устройства, отвечавшей их пожеланиям, а конкретику можно было продумать позднее.

Через восемь дней после захвата власти Четыреста официально ввели новую форму правления. Комиссия по определению государственного строя обнародовала два своих проекта, заявив, что они одобрены Советом Пяти тысяч. Это утверждение было откровенной ложью, ведь списка Пяти тысяч еще даже не существовало. Но афиняне по большей части были слишком запуганы, запутаны и плохо осведомлены, чтобы начать задавать вопросы. Как до этого публичного мероприятия, так и после него большинство из них были уверены в том, что Совет Пяти тысяч уже мог быть избран. Умеренные из числа Четырехсот были информированы лучше, но предпочитали сохранять спокойствие, воспринимая все эти маневры как необходимый пролог к желаемой ими передаче власти. Им требовалось расположить к себе афинское войско на Самосе, и формально узаконенная база нового режима вместе с обещанием представительного и умеренного правительства в будущем были шагами к достижению этой цели.

Олигархия сумела утвердиться за счет военного кризиса, но ее бурное водворение спровоцировало еще один кризис – на этот раз внутри государства, так что новый режим с самого начала столкнулся с множеством проблем. Самой насущной из них было обеспечение безопасности Афин. Затем Четыремстам предстояло привлечь на свою сторону афинское войско на Самосе и тем самым объединить всех афинян под своей властью. Кроме того, необходимо было определиться с тем, что делать с заморскими владениями и как дальше вести войну. Нужно ли продолжать сражаться? Если да, то какой должна быть стратегия? Если же нет, то каких условий мира следует добиваться? И в любом случае какое устройство должно принять афинское государство в долгосрочной перспективе? При всех своих внутренних разногласиях Совет четырехсот намеревался ответить на эти вопросы.

Чтобы произвести впечатление умеренности, законности и преемственности, они избрали председателей Совета по жребию, как при демократии. Желая как можно скорее получить контроль над вооруженными силами в Афинах, они, в нарушение ими же установленной процедуры, поспешили назначить новую коллегию из стратегов, гиппарха и десяти филархов[48]. Из числа стратегов, имена которых дошли до нас, четверо были радикальными олигархами, а Ферамен и еще один стратег принадлежали к умеренным – соотношение, которое, вероятно, было пропорционально составу самого Совета четырехсот. Сторонники крайних взглядов в Совете хотели вернуть на родину тех, кто был изгнан при прежнем режиме, ведь большинство из этих людей являли собой заклятых врагов демократии. Однако всеобщая амнистия изгнанников распространилась бы и на Алкивиада, по отношению к которому олигархи испытывали недоверие и страх. При этом исключение Алкивиада из числа амнистированных оттолкнуло бы умеренных, по-прежнему тесно связанных с ним, а потому было решено не поднимать этот вопрос вовсе.

Поначалу заговорщики делали вид, что переворот совершается ради достижения победы в войне. Но как только Четыреста взяли власть, они стали искать мира со Спартой. Несмотря на неоднократные заявления вождей олигархии о желании сражаться дальше, нельзя было не видеть, что уничтожение демократии несовместимо с продолжением войны. Флот был единственной надеждой афинян на победу, а его сила напрямую зависела от взаимодействия между простыми людьми и демократическими лидерами государства. Пока безопасность города оставалась в их руках, любое покушение на народовластие могло рассчитывать лишь на краткосрочный успех. Однако даже непродолжительное перемирие со Спартой означало, что бóльшая часть кораблей останется у пристаней, а их команды будут распущены. В таких условиях олигархи получали возможность навязать свой режим, прибегнув к террору и склонив на свою сторону гоплитов. После этого они могли начать переговоры о полноценном мире, при котором в Афинах сохранялся бы олигархический строй.

Но даже этот ход событий был маловероятен, ведь умеренные стали бы настаивать на продолжении борьбы или по крайней мере потребовали бы таких условий мира, которые спартанцы вряд ли могли принять. Представители радикального крыла заговорщиков, без сомнения, были бы не против выгодного мира, но в целом соглашались заключить его «на каких бы то ни было условиях» (VIII.90.2), вплоть до отказа от афинских стен, флота и автономии. Именно для того, чтобы помешать такому исходу, Ферамен вскоре возглавит движение, которое свергнет власть Четырехсот. Как и все умеренные, он был готов обсуждать мирный договор, по которому Афины сохранят свою независимость, заморские владения и военную мощь, даже если для этого придется вернуться к довоенному статус-кво и смириться с потерей некоторых подвластных городов, в которых произошли восстания. Меньшее его категорически не устраивало. Радикалы же, несмотря на свою готовность к гораздо большим уступкам, были согласны с умеренными как минимум в том, что касалось первой стадии переговоров.

Поэтому Четыреста отправили посольство к царю Агису в Декелею, предлагая ему мир, при котором каждая из сторон сохранит те территории, которыми владеет на текущий момент. Агис сразу же отверг это предложение: мира не будет «иначе как при условии, чтобы афиняне отказались от владычества на море» (Аристотель, Афинская полития 32.3). Спартанский царь счел предложение афинян признаком их слабости, а потому распорядился, чтобы из Пелопоннеса к афинским стенам двинулось многочисленное войско, которое затем соединилось бы с ним и его воинами, наступавшими из Декелеи. Но афиняне не собирались сдаваться. Воины, набранные из всех слоев общества, – всадники, гоплиты, пельтасты и лучники – атаковали подошедшего к стенам противника и смогли отразить натиск спартанцев.

Решительность афинян показывала, что одолеть их будет нелегко. После битвы Четыреста продолжили искать мира, а отрезвленный поражением Агис призвал афинян направить послов прямо в Спарту. Он не желал выглядеть препятствием на пути к миру, но при этом был не готов лично обсуждать его условия, которые могли бы показаться неприемлемыми правительству Спарты.

ДЕМОКРАТИЯ НА САМОСЕ

Теперь Четыреста обратились к проблемам, назревшим на Самосе. Изначально они планировали учредить на острове олигархию, но вскоре столкнулись с трудностями: Писандр убедил некоторых самосских политиков-приспособленцев организовать заговор Трехсот, и те прибегли к тактике террора, очень похожей на ту, которая применялась Советом четырехсот в Афинах. Заговорщики убили Гипербола, жившего на острове после своего остракизма в 416 г. до н. э. Убийцы желали убедить афинских олигархов в своей преданности, но на Самосе подобное насилие оказалось не столь эффективным, как в Афинах. В ответ самосские демократы нашли себе вождей в лице самых верных друзей демократии среди всех афинян – стратегов Леонта и Диомедонта, триерарха Фрасибула и Фрасилла, который по рангу был простым гоплитом. Эти люди «всегда с величайшею враждою относились к заговорщикам» (VIII.73.4).

События на Самосе лишний раз подтверждают, что с самого начала заговор по изменению формы правления в Афинах был сложным и запутанным явлением, включавшим в себя несколько разнородных элементов. Столкнувшись с катастрофой общенационального масштаба, Леонт и Диомедонт, не будучи ни олигархами, ни радикальными демократами, должны были принять возвращение Алкивиада и изменение демократического устройства Афин, каким бы непривлекательным ни казался им этот план. Однако их как стратегов нельзя было исключить из внутреннего круга Четырехсот, в который входили подлинные олигархи, такие как Писандр. По этой причине внешний наблюдатель мог видеть в них представителей олигархии. Это объяснило бы, почему позднее афинские демократы на Самосе отправили их в отставку вместе с другими стратегами и теми из триерархов, кого они посчитали ненадежными.

Не менее поразительным является то доверие, с которым демократы относились к триерарху Фрасибулу – убежденному стороннику Алкивиада и одному из первоначальных авторов идеи о привлечении персидской помощи. Он входил в группу из всего четырех афинских лидеров, выбранных для спасения самосской демократии, и это показывает, что, по мнению участников событий, Четыреста не представляли собой однородную массу и что среди них имелись истинные друзья демократии.

Каждый из группы выбранных афинян принялся предупреждать о нависшей угрозе тех афинских воинов, на которых можно было положиться, в особенности моряков с вестового судна «Парал», которые были известны своими демократическими взглядами и ненавистью к олигархии. Леонт и Диомедонт, выходя в море с каким-либо поручением, не забывали всякий раз оставлять на Самосе несколько кораблей для охраны, в число которых обязательно входил «Парал». Поэтому, когда самосские олигархи приступили к перевороту, афинские моряки, и в первую очередь команда «Парала», были наготове и сумели им помешать. Одержав победу на Самосе, демократы казнили тридцать главарей мятежа и еще троих отправили в изгнание, остальным же объявили амнистию. По меркам тех дней они проявили выдающуюся сдержанность, и награда не заставила себя ждать: бывшие сторонники олигархии примирились со своими противниками и «впоследствии вместе с ними управляли государством на демократических основах» (VIII.73.6).

Так как все эти события произошли совсем скоро после переворота в Афинах, на Самосе еще не знали, что в столице воцарилась олигархия. Поэтому, когда «Парал» прибыл в Афины с радостной вестью о победе на острове демократов, его команду немедленно взяли под стражу. Херей, особо ревностный демократ, в одиночку смог скрыться и в спешке возвратился на Самос. Его рассказ о ситуации в Афинах рисовал ее в еще более мрачных тонах, чем то было на самом деле: он сообщал, что людей там наказывают бичеванием, что не допускается никакая критика власти, что женщины и дети подвергаются возмутительному надругательству и что олигархи хотят бросить в тюрьмы, а быть может, и убить родственников самосских воинов, не сочувствующих их делу. По словам Фукидида, «прибавил Херей много и других небылиц». Речь Херея настолько распалила афинских воинов, что те двинулись «на главных виновников установления олигархии и на их пособников», намереваясь забить их камнями до смерти, «но потом упокоились, будучи сдержаны людьми "средними"» (VIII.75.1). «Главными виновниками», вероятно, были люди, близкие к Писандру и Фриниху, а в число «пособников» входили умеренные демократы, такие как Леонт и Диомедонт, коих в минутном порыве отстранили от должности стратегов. К «средним» наверняка относили Фрасибула и Фрасилла, ведь именно они взяли на себя главную роль в происходящем. Они также поспособствовали предотвращению насилия и предоставлению фактической амнистии тем, кто участвовал в олигархическом движении на его ранней стадии. Теперь эти люди вместе со всеми афинскими и самосскими воинами были связаны клятвой «в том, что они останутся верными демократическому правлению и пребудут в согласии, что будут энергично вести до конца войну против пелопоннесцев, что будут врагами Четырехсот и откажутся от всяких сношений с ними» (VIII.75.2). Отныне как самосцы, так и находящиеся на острове афиняне будут вместе бороться против Четырехсот в Афинах и врагов на Пелопоннесе.

Афинские воины на Самосе избрали, помимо прочих, Фрасибула и Фрасилла на замену низложенным стратегам, что было равносильно декларации о суверенитете, провозглашавшей их легитимной властью в противовес олигархическому правительству на родине. Новые лидеры ободряли воинов, заявляя, что именно они, а не афинские олигархи представляют народное большинство, а также флот, без которого невозможно сохранить контроль над заморскими владениями и обеспечить поступление державных доходов. Это Афины отложились от них, а не они от Афин. Действуя с Самоса, они могли заставить олигархов восстановить в Афинах демократию и при этом сдерживать врага. В любом случае, пока у них оставался их мощный флот, они могли чувствовать себя в безопасности.

Тем временем пелопоннесцы на своей базе в Милете, что недалеко от Самоса, столкнулись с собственными проблемами. Под влиянием разгневанных сиракузян многие воины открыто высказывались против своих вождей. Они сетовали на бездействие и возможности, упущенные за то время, пока афиняне были заняты междоусобицей. Они упрекали наварха Астиоха в том, что он уклоняется от битвы и чрезмерно доверяет Тиссаферну. Они были злы и на самого сатрапа за то, что он обещал им финикийский флот и тот так и не появился, а также за недостаточную и нерегулярную выплату жалованья. Они ставили ему в вину, что своим промедлением он намеренно истощает их силы. Уступив этим нападкам, Астиох был вынужден созвать военный совет, на котором было решено дать противнику крупное сражение. Зная о нападении демократов на олигархов на Самосе, пелопоннесцы надеялись застать афинян врасплох в самый разгар их гражданской войны.

Поэтому в середине июня они со всем своим флотом из 112 кораблей двинулись к Самосу. У афинян на Самосе было всего 82 судна, но они вовремя получили сведения о подходе неприятеля и успели послать Стромбихиду в Геллеспонте приказ срочно плыть назад и быть готовым к битве. При появлении пелопоннесцев афинский флот укрылся на Самосе, ожидая возвращения Стромбихида. Пелопоннесцы расположились лагерем в Микале, что на материке напротив Самоса, и готовились выйти в море на следующий день. Однако, узнав о прибытии Стромбихида и о том, что вместе с его эскадрой общие силы афинян теперь насчитывают 108 кораблей, Астиох отступил в Милет. Афиняне бросились его преследовать, надеясь вынудить противника к решающему бою, но Астиох отказался покинуть гавань. Несмотря на внутренние распри, афиняне восстановили баланс сил, имевший место прошлой зимой: афинский флот, хоть и несколько уступавший врагу в численности, вновь господствовал на море.

ФАРНАБАЗ И ГЕЛЛЕСПОНТ

Отступление от Самоса еще больше раздражило пелопоннесских воинов и моряков. Они с удвоенной силой требовали от Астиоха решительных действий, а в это же время невыплата Тиссаферном жалования поставила под угрозу способность наварха содержать флот. При этом Фарнабаз, сатрап северной Анатолии, пообещал взять пелопоннесский флот на содержание, если Астиох приведет его в Геллеспонт. Жители города Византий на Босфоре также просили его прибыть к ним и помочь организовать восстание против афинян. Кроме того, Астиох пока так и не выполнил полученный им из Спарты приказ отправить войско под командованием стратега Клеарха на помощь Фарнабазу. Его политика, заключавшаяся в сохранении присутствия в Ионии и попытках сотрудничества с Тиссаферном, явным образом провалилась, и он больше не мог медлить.

В конце июля Клеарх с эскадрой из сорока кораблей отплыл к Геллеспонту. Страх перед афинским флотом на Самосе заставил его взять курс значительно западнее прямого маршрута. Этот курс увел его в открытое море, и там его внезапно настигла буря – одна из тех, что часто случаются в Эгейском море и представляют большую опасность для трирем. Он отказался от продолжения похода и, дождавшись штиля, смог вернуться в Милет незамеченным. Тем временем десять кораблей во главе с более смелым (или более удачливым) мегарским флотоводцем Геликсом все-таки дошли до черноморских проливов и подняли восстание в Византии. Вскоре на другой стороне Босфора к мятежу присоединились Халкидон, Кизик и Селимбрия.

Эти события в корне изменили всю стратегическую ситуацию, ведь восстания и спартанский флот в проливах ставили под угрозу обеспечение Афин зерном и, как следствие, их способность продолжать войну. Переход пелопоннесцев в сферу влияния Фарнабаза также имел большое значение, поскольку прежде они находились в вынужденной зависимости от ситуативной и ненадежной поддержки Тиссаферна, а все их действия были подчинены его замыслам. С Фарнабазом в роли союзника и казначея пелопоннесцы могли рассчитывать на более внушительные успехи, особенно сейчас, когда они перекрыли жизненно важную линию снабжения афинян.

АЛКИВИАД ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Афиняне на Самосе быстро осознали угрозу, исходящую от этого нового союза, и приняли встречные меры. Фрасибул, который всегда говорил, что возвращение Алкивиада является ключом к победе в войне, наконец заручился поддержкой большинства воинов и добился специального постановления, призывавшего Алкивиада вернуться к своим и предоставлявшего ему юридическую неприкосновенность. Фрасибул лично отправился сопроводить Алкивиада на Самос, «полагая, что единственное спасение их заключается в привлечении Тиссаферна от пелопоннесцев на их сторону» (VIII.81.1).

Однако положение, в котором оказался Алкивиад после своего приезда, отличалось от того, на что он рассчитывал. Многие не доверяли ему, а некоторые и ненавидели. Пока что он вернулся только на Самос, а не домой в Афины, и неприкосновенность защищала его здесь и сейчас, но не уберегала от попыток предъявить ему счет в будущем. Он предпочел бы появиться в Афинах во главе широкой коалиции, в которой он был бы центральной и незаменимой фигурой. Вместо этого его возвращение на Самос состоялось лишь благодаря усилиям небольшой группы умеренных демократов, по настоянию их лидера Фрасибула и вопреки желаниям города. Его успехи, как и вся его дальнейшая судьба, целиком зависели от поддержания хороших отношений с Фрасибулом, который, будучи верным другом, оставался при этом могущественной и независимо мыслящей личностью и не спешил становиться чьей-либо марионеткой. Прибывший в афинский лагерь Алкивиад должен был подчиниться его авторитету.

По приезде на Самос Алкивиад обратился к местному собранию афинян с речью, желая при этом, чтобы его слова были услышаны и лидерами олигархов в Афинах, а также пелопоннесцами. Фукидид пишет, что в намерения Алкивиада входило завоевать уважение воинов на Самосе и вернуть им уверенность в своих силах, заставить пелопоннесцев еще больше сомневаться в Тиссаферне и этим лишить их надежд на победу, а также вселить своим возвращением страх в сердца тех, кто стоял у руля олигархии в Афинах, и тем самым покончить с влиянием радикалов из олигархических тайных обществ. Свою речь Алкивиад построил на лжи, заявляя, что он обладает огромным влиянием на Тиссаферна и что сатрап жаждет помочь афинянам. Тиссаферн, по его словам, приведет финикийский флот, ранее обещанный пелопоннесцам, и передаст его в распоряжение афинян – но только в том случае, если они позволят Алкивиаду, его доверенному лицу, вернуться обратно, что послужит гарантией их добрых намерений. Афинские воины, которым очень хотелось верить в то, что спасение и победа как никогда близки, тотчас же избрали его стратегом «и возложили на него все дела» (VIII.82.1).

На самом деле риторика Алкивиада оказалась даже слишком убедительной: вдохновленное ею афинское войско пожелало немедленно выступить на кораблях к Пирею и атаковать олигархов из Совета четырехсот. Однако Алкивиаду вначале требовалось время, чтобы встретиться с Тиссаферном и известить его о том, что сам он теперь не человек без родины, чья безопасность и жизнь зависят от сатрапа, а новоизбранный командующий афинским войском на Самосе и фигура, с которой нужно считаться. По словам Фукидида, «афинян Алкивиад стращал Тиссаферном, а Тиссаферна афинянами» (VIII.82.3), но, чтобы его план удался, ему было необходимо добраться до сатрапа раньше, чем афиняне предпримут какие-либо действия.

Тем временем в Милете отношения между пелопоннесцами и Тиссаферном с каждым днем становились все хуже. Сатрап воспользовался бездействием воинов как предлогом для удержания еще большей части жалованья, и теперь даже их командиры открыто выражали недовольство, адресуя его прежде всего своему безынициативному наварху Астиоху. Им казалось, что он чрезмерно лоялен к Тиссаферну и, возможно, подкуплен им. Воины из Фурий и Сиракуз довели всеобщее возмущение до крайности, требуя от Астиоха уплаты жалованья. С надменностью, которая была характерна для спартанцев, начальствующих над чужаками, он дал им резкий ответ и даже поднял свой жезл на Дориея – выдающегося атлета, который командовал фурийцами. Фурийские моряки были готовы побить наварха камнями, но тот бежал под защиту какого-то алтаря. Воспользовавшись распрей среди пелопоннесцев, милетяне захватили укрепление, построенное сатрапом в их городе, и изгнали оттуда его гарнизон, заслужив этим поступком одобрение со стороны союзников, и в особенности сиракузян. В разгар всех этих событий, в августе, на смену Астиоху явился новый наварх Миндар.

Такой переполох должен был понравиться Алкивиаду, который провел часть смутного времени с Тиссаферном в Милете. Вскоре после его возвращения на Самос туда же из Афин прибыло посольство от Четырехсот, чтобы попытаться уладить сложившуюся неблагоприятную ситуацию. Поначалу обозленные воины своими криками не давали послам обратиться к собранию с речью и угрожали убить тех, кто уничтожил афинскую демократию. Но спустя какое-то время воины затихли, и послы были выслушаны. По их словам, переворот был совершен с целью спасти город, а не предать его. Новое правительство не будет узкой олигархией вечно; Четыреста рано или поздно уступят место Пяти тысячам. Высказанные Хереем обвинения являются ложью; родственникам воинов в Афинах ничто не угрожает. Однако все эти заверения не успокоили слушателей, и предложение немедленно напасть на Пирей и на афинских олигархов получило широкую поддержку. Фукидид замечает, что «при тогдашних обстоятельствах никто другой не в силах был бы сдержать толпу, Алкивиад же остановил поход» (VIII.86.5). Здесь, как и во многих других случаях, он приписывает афинскому перебежчику (который, вероятно, был основным источником Фукидида при написании им своей истории) слишком большое влияние на события, ведь в сдерживании толпы свою роль сыграл и Фрасибул – «своим присутствием и могучим криком: говорят, что этот Фрасибул был самым голосистым среди афинян» (Плутарх, Алкивиад 26.6).

Отвечая послам, Алкивиад настаивал на принятии программы Фрасибула и умеренных: «Он не мешает управлять Пяти тысячам, но требует, чтобы они удалили Четыреста и восстановили Совет пятисот на прежних основаниях» (VIII.86.6). Он приветствовал любые меры экономии, принимаемые ими для того, чтобы лучше снабжать армию, и призывал их не поддаваться врагу, ведь, покуда афиняне надежно удерживают город, остается надежда на примирение враждующих партий. Воины и моряки, без сомнения, предпочли бы вернуть демократию в полном объеме, но их лидеры по-прежнему желали установления того умеренного режима, о котором мечтали с самого начала, и собрание в конце концов согласилось на это.

Впрочем, главными адресатами выступления Алкивиада, пожалуй, были люди в афинском правительстве. Своими словами он хотел укрепить решимость умеренных в противостоянии возможным эксцессам со стороны радикалов и, вероятно, побудить их взять власть самим. Кроме того, целью Алкивиада было удержать Совет четырехсот от заключения сепаратного мира с врагом и передачи города в его руки. Угроза подобного развития событий была реальна, и вскоре войско на Самосе получило убедительные доказательства того, что Четыреста вновь пытаются вступить в переговоры со спартанцами, хотя их послы так и не добрались до Спарты. Команды перевозивших их кораблей подняли бунт против тех, в ком они видели «главных виновников низвержения демократии» (VIII.86.9), и передали послов аргосцам, которые, в свою очередь, доставили их на Самос.

К концу лета 411 г. до н. э. те, кто надеялся установить в Афинах бессменную олигархию, не смогли достичь ни одной из своих целей. Их усилия, направленные на укрепление власти над державой путем учреждения в ней олигархий, лишь провоцировали новые восстания. На Самосе, вместо того чтобы бережно взрастить дружественную олигархию, они попытались свергнуть власть насильственным путем, что вызвало гнев демократов, которые едва удержались от военного похода на Афины. Они оттолкнули от себя Фрасибула, одного из основателей движения, и превратили его в опасного врага, объединившегося со своим другом Алкивиадом, который когда-то занимал не последнее место в их собственных планах. Теперь эти двое требовали роспуска Совета четырехсот и оказывали влияние на своих умеренных единомышленников в составе самого Совета в Афинах. Попытка Четырехсот заключить мир со Спартой провалилась. Единственное, на что они еще могли рассчитывать, было уговорить спартанцев спасти их до того, как станет слишком поздно.

ГЛАВА 31

ПЯТЬ ТЫСЯЧ

(411 Г. ДО Н.Э.)

Вернувшись с Самоса в Афины, послы олигархии донесли до Совета четырехсот лишь часть из того, что сказал Алкивиад. Они сообщили о его воззвании к афинянам держаться стойко и не уступать спартанцам, о его надеждах на гражданское примирение и победу над врагом. Однако они и словом не обмолвились о поддержке Алкивиадом Пяти тысяч, о его возражениях против дальнейшего правления Четырехсот и призыве восстановить старый Совет пятисот. Если бы об этих пожеланиях стало известно в Афинах, это еще сильнее углубило бы раскол внутри движения. Но даже в таком урезанном виде доклад ободрил умеренное большинство граждан, «сочувствующих олигархическому режиму, которые и раньше уже были удручены создавшимся положением и с удовольствием как-нибудь вышли бы из него под условием собственной безопасности» (VIII.89.1).

РАЗНОГЛАСИЯ В СОВЕТЕ ЧЕТЫРЕХСОТ

Во главе недовольных стояли Ферамен и Аристократ, сын Скелия. Поведение Ферамена в этот период было прологом к его будущей карьере в качестве уверенного в себе и деятельного политика, выступавшего за установление в Афинах умеренного режима. Аристократ был хорошо известен в Афинах. Как полководец, он обладал достаточным весом, чтобы участвовать в подписании Никиева мира и союза со Спартой. Он же стал мишенью для шутки в комедии Аристофана «Птицы», написанной в 414 г. до н. э. Подобно Ферамену и Фрасибулу, Аристократ вначале поддерживал движение за ограничение афинской демократии, а затем выступил против Четырехсот. После восстановления демократии он, как и Ферамен, преуспеет в политических делах, став одним из сподвижников Алкивиада.

На сходках несогласных Ферамен и Аристократ заявляли, что опасаются не только Алкивиада и его войска на Самосе, но и «отправленного в Лакедемон посольства, как бы оно, вопреки желанию большинства граждан, не учинило какого-либо зла государству». При этом они тщательно подбирали слова, избегая любых разговоров о контрреволюции, чтобы не спровоцировать новую волну террора и вспышку гражданской междоусобицы, которая сделает город легкой добычей спартанцев. Вместо этого они лишь подчеркивали, что Совету четырехсот следует выполнить собственное обещание и «на деле, а не на словах только назначить Пять тысяч и установить государственный строй более равномерный» (VIII.89.2).

Если исключить все личные амбиции, этими людьми двигал не только патриотизм, но и в неменьшей степени страх. Можно было ожидать, что по мере ухудшения ситуации радикалы обратятся против недовольных внутри Совета четырехсот, а ведь они уже продемонстрировали готовность убивать своих политических оппонентов. Если же к власти пришли бы афинские демократы с Самоса, они вряд ли проявили бы милость к тем, кто стоял у истоков режима Четырехсот. Таким образом, с каждым новым днем росла вероятность того, что радикалы сдадут город Спарте, чтобы спасти олигархию и самих себя. Однако умеренные в Афинах были решительно настроены сохранить независимость города и довести войну до победного конца. В будущем их сограждане из демократической партии по достоинству оценят их самоотверженность и не раз доверят им военное командование. Все вышеизложенное побуждало умеренных к срочным действиям.

ОЛИГАРХИЧЕСКИЙ ЗАГОВОР: ПРЕДАТЕЛЬСТВО АФИН

Послы старательно упустили многое из сказанного Алкивиадом, и все же новости с Самоса встревожили лидеров крайнего крыла олигархов настолько, что они начали возводить укрепление в гавани Пирея на Этионии – мысе, протянувшемся на юг поперек входа в гавань, откуда можно было наблюдать за входящими и выходящими судами. На первый взгляд новое сооружение позволяло небольшому отряду охранять гавань в случае нападения внутренних врагов со стороны суши, но Ферамен и другие умеренные сразу же разглядели в нем потенциальную угрозу. Как они уверяли, подлинной целью строительства было создать условия, при которых радикалы имели бы «возможность, когда они пожелают, встретить неприятеля на море и на суше» (VIII.90.3). Весть о возвращении Алкивиада еще больше усилила опасения радикалов; они видели «ту перемену, какая произошла в среде большинства их же единомышленников, на которых они полагались раньше» (VIII.90.1). Сами они предпочли бы, как и прежде, иметь автономию, установить в Афинах олигархию и сохранить за собой заморские владения. В случае потери этих владений они попытались бы удержать автономию, но, категорически не желая восстановления демократии, скорее согласились бы «ввести неприятеля в город и примириться с ним, хотя бы с потерею укреплений и флота, лишь бы, как бы то ни было, удержать государство в своей власти, при условии сохранения личной неприкосновенности» (VIII.91.3). Вот почему они спешили закончить строительство укреплений на Этионии, а кроме того, отправили в Спарту дюжину послов, в числе которых были Антифонт и Фриних, для заключения мира «на каких бы то ни было условиях» (VIII.90.2).

Мы можем лишь строить догадки относительно деталей тех переговоров. Вероятно, афиняне просили мира, основанного на сохранении статус-кво, а спартанцы отвергли эти просьбы. Поэтому послы вернулись из Спарты, так и не достигнув принципиального соглашения. Однако они сумели выторговать путь отступления для радикалов: Антифонт и его сообщники договорились о том, что предадут родной город в обмен на собственную безопасность.

Чем выше росли новые стены, тем с большей открытостью, энергией и мужеством высказывался Ферамен, невзирая на то что противопоставлять себя радикалам было очень рискованным занятием, за которым в любой момент могли последовать донос или убийство из-за угла. Однако событием, давшим старт контрреволюции, стало совсем другое политическое убийство. Посреди многолюдной Агоры на выходе из здания Совета был убит Фриних. Убийце удалось скрыться, а сопровождавший его аргосец даже под пыткой отказался выдать имена других участников покушения. В это же время в Афины пришло известие о том, что пелопоннесский флот, который, судя по всему, направлялся на помощь восставшим эвбейцам, бросил якорь в Эпидавре, а затем совершил набег на Эгину. То была не стоянка на пути к Эвбее, а подготовка к нападению непосредственно на Пирей. Ферамен, Аристократ и остальные умеренные, как входившие, так и не входившие в Совет четырехсот, провели экстренное совещание. Ферамен еще раньше предупреждал о том, что настоящей целью пелопоннесского флота является не Эвбея, а афинский порт. Теперь же он требовал принятия решительных мер.

Аристократ, командовавший отрядом гоплитов в Пирее, немедленно взял под стражу Алексикла – «стратега по назначению олигархов, вполне преданного своим товарищам» (VIII.92.4), а также известного своей тесной связью с тайными обществами. Отстранение полководца, представлявшего партию радикалов, по приказу одного из умеренных было с радостью встречено войском гоплитов, которое составляло ядро вооруженных сил. Радикалам требовалось сохранить над ним контроль, если они всё еще надеялись осуществить свой план и передать город спартанцам. Когда весть о восстании достигла Афин, Четыреста заседали в здании совета. Радикалы тут же набросились на Ферамена, на которого падало очевидное подозрение, но он, ко всеобщему удивлению, сам вызвался отправиться вместе с ними на выручку Алексикла. Будучи застигнутыми врасплох, не зная наверняка о причастности Ферамена к произошедшему и не желая провоцировать явный раскол в столь критический момент, они приняли его предложение и позволили ему взять с собой еще одного стратега-единомышленника. Единственное, что они смогли предпринять в качестве подстраховки, – это послать вместе с ними третьего стратега – Аристарха, принадлежавшего к партии радикалов.

Когда одно войско из Афин выступило против другого войска в Пирее, гражданская война казалась неизбежной. Но так как пирейскими воинами командовали умеренные, а двое из трех стратегов у вышедших им навстречу афинян также были из числа умеренных, дело кончилось не упорной битвой, а скорее комедийным представлением. Когда Аристарх в гневе потребовал от гоплитов сражаться в полную силу, Ферамен для вида тоже стал бранить их. Однако воины, по большей части пребывая в нерешительности, спрашивали Ферамена, «находит ли он, что укрепление сооружается на благо государства, и не лучше ли срыть его». Он отвечал, что, если они думают, что укрепление лучше всего разрушить, он не имеет ничего против. Тогда гоплиты принялись срывать укрепление, сопровождая дело криками: «Кто желает, чтобы правили Пять тысяч вместо Четырехсот, должен идти на работу» (VIII.92.10–11).

Такое подстрекательство явно входило в планы умеренных. Их обращение «к народной толпе» с призывом разрушить укрепление и помешать действиям радикалов, собиравшихся сдать город спартанцам, должно было также послужить гарантией того, что новый режим будет править в соответствии с нормами, к которым умеренные всегда стремились. Воины, подхватившие этот лозунг, вероятно, предпочли бы прямой возврат к полноценной демократии, если бы у них было время это обдумать, но в сложившихся обстоятельствах они последовали примеру Ферамена и его товарищей и удовольствовались свержением олигархии Четырехсот и предотвращением измены.

Однако направлявшие их действия лидеры умеренных не хотели, чтобы ситуация переросла в гражданскую войну. Их целью было заставить радикалов уступить, а не драться. На следующий день, завершив снос укреплений и освободив из тюрьмы Алексикла, войско двинулось в Афины, но, встретив на плацу вышедших им навстречу уполномоченных от Четырехсот, остановилось. Эти представители пообещали воинам обнародовать список Пяти тысяч, из числа которых по определенной самими Пятью тысячами процедуре затем будет избираться Совет четырехсот. Они призвали воинов сохранять спокойствие и не подвергать опасности государство и всех его жителей. Уполномоченные сумели убедить воинов провести собрание в театре Диониса в заранее назначенный день и договориться о восстановлении согласия.

Делая это предложение, радикалы были по меньшей мере неискренни, ведь «организацию правительства с участием столь большого числа граждан они считали настоящей демократией» (VIII.92.11). Скорее, они пытались выиграть время до прихода спартанцев, которые должны были их спасти. Через несколько дней поступило известие, что к Саламину движется спартанский флот с намерением занять укрепления в Пирее (о том, что они уже разрушены, спартанцы не знали). Вероятно, поход спартанцев был частью совместного с афинскими олигархами плана по высадке в Пирее: если бы к их появлению Этиония находилась под контролем их друзей-олигархов, они могли бы захватить гавань или заблокировать ее вход, после чего голодом склонить афинян к покорности. При лучшем для себя раскладе они застали бы афинян раздираемыми гражданской войной, а гавань незащищенной. В противном же случае, если бы укрепление оказалось в руках их противников, спартанцы всегда имели бы возможность просто проплыть мимо и направиться в Эвбею.

Однако, поскольку укрепление лежало в руинах, спартанцы не знали, что им следует делать. Афиняне же, едва завидев вражеский флот, бросились на защиту гавани. Спартанский командующий Агесандрид с сорока двумя кораблями миновал город и двинулся на юг к мысу Сунион, лежавшему на пути к Эвбее. Стараниями умеренных и простого народа Афины были спасены.

УГРОЗА ЭВБЕЕ

Так как для людей, запертых в Афинах, в Пирее и в огражденном стенами пространстве между ними, Эвбея «была… всем» (VIII.95.2), афиняне поспешили на защиту этого слабо укрепленного острова, отправив в Эретрию срочно собранную эскадру под командованием Фимохара, стратега из числа умеренных. Находившийся на другой стороне пролива, в Оропе, более чем в десяти километрах от афинян, флот Агесандрида превосходил афинский в соотношении сорок два корабля против тридцати шести. Кроме того, преимуществами спартанцев были более опытные и лучше подготовленные экипажи, отработанный план битвы, элемент неожиданности и союз с эретрийцами. Частью общего замысла было помешать афинянам воспользоваться рынком в месте их высадки, чтобы в поисках съестного им пришлось порознь отправиться вглубь территории. Когда они в самом деле разбрелись таким образом, эретрийцы подали сигнал, и Агесандрид начал атаку. Афиняне были вынуждены бегом вернуться на свои корабли и сразу же выйти в море. Им не хватило времени построиться в боевом порядке, поэтому очень скоро их оттеснили обратно на берег. Эвбейцы перебили многих из тех, кто спасался бегством, хотя некоторым все же удалось укрыться в Халкиде, а другим – в афинской крепости на острове. В конечном итоге афиняне потеряли двадцать два корабля вместе с экипажами, а пелопоннесцы водрузили трофей победы. За исключением Гистиеи на северной оконечности Эвбеи, весь остров присоединился к восстанию.

Смятение, охватившее афинян после поражения в битве, было бóльшим, чем после сицилийской катастрофы. У них оставалось слишком мало денег и кораблей, они были отрезаны ото всей Аттики за пределами городских стен, а теперь к этому добавилась еще и Эвбея, ранее заменявшая им оккупированную врагом территорию. Город раздирали внутренние распри, ему угрожала измена. В любое время могла разразиться гражданская война или произойти нападение афинской эскадры с Самоса. Больше всего жители Афин боялись, что пелопоннесцы вернутся и атакуют Пирей, теперь почти что не защищенный флотом. По мнению Фукидида, спартанцы могли либо блокировать порт, либо взять его в осаду, вынудив находившиеся на Самосе суда прийти на выручку соплеменникам и родному городу, после чего афиняне растеряли бы все свои владения от Геллеспонта до Эвбеи. Но, как пишет историк, спартанцы «оказались такими врагами, воевать с которыми афинянам было очень удобно» (VIII.96.5), что они еще раз подтвердили в этом случае, как и во многих других, упустив представившуюся им возможность.

Однако, судя по дальнейшим событиям, нельзя сказать, что пелопоннесцы обязательно победили бы, веди они себя более дерзко. В самих Афинах угроза нападения спартанцев привела не к гражданской войне, а к свержению Четырехсот и сплочению государства под властью умеренных – атака спартанцев могла лишь приблизить такой исход. Если же говорить о державе, блокада или осада спартанцами Пирея непременно повлекла бы за собой нападение с Самоса силами находившегося там афинского флота, который легко справился бы с намного меньшей эскадрой Агесандрида, как и с мятежами в заморских владениях. В результате произошло бы воссоединение афинского флота под командованием умеренных вроде Фрасибула, а во главе города встали бы такие умеренные, как Ферамен и Аристократ. Вновь объединившись, афиняне могли бы бросить вызов пелопоннесскому флоту и имели бы прекрасные шансы на победу и возвращение утраченных территорий. Таким образом, у спартанцев были все основания воздержаться от рискованной атаки на афинский порт.

ПАДЕНИЕ ЧЕТЫРЕХСОТ

Афиняне, конечно, не знали, чего ожидать, а потому приняли необходимые меры для обороны. Укомплектовав экипажами двадцать кораблей, чтобы хоть как-то защитить гавань, они собрались на Пниксе – привычном месте народных собраний при демократии. Этим они ясно давали понять, что срок нынешнего правления подошел к концу. Они официально низложили Совет четырехсот и «постановили передать власть Пяти тысячам» (VIII.97.1), а также запретили выплату жалованья на любых государственных должностях.

Фактически это было узаконивание программы умеренных. Поскольку основная часть флота, укомплектованного преимущественно выходцами из низших сословий, находилась на Самосе, принятое решение отвечало чувствам проголосовавших за него на собрании, главным образом гоплитов. Некоторым из них такая форма правления нравилась сама по себе, другие же, вероятно, поддержали ее как шаг к восстановлению полноценной демократии. Бдительность и мужество, проявленные лидерами умеренных, спасли город от измены и гражданской войны и не дали ему скатиться до олигархии. Своим поведением во время этого кризиса Ферамен и Аристократ заслуживают похвалы за «значительную услугу государству» (VIII.86.4) в гораздо большей степени, чем обаятельный перебежчик на Самосе.

ГОСУДАРСТВО ПЯТИ ТЫСЯЧ

При новом режиме право голосовать на собраниях, заседать в суде и занимать государственные должности было доступно лишь гражданам, занесенным в списки гоплитов, а также тем, кто был еще состоятельнее. Властные полномочия перешли от Совета четырехсот к народному собранию. Но насколько многочисленным было это собрание на практике? «Пять тысяч» были скорее символическим, чем реальным числом, ведь в него должны были входить все, кто мог обеспечить себя тяжелым вооружением или служил в коннице. В сентябре 411 г. до н. э. общее количество таких людей могло приближаться к 10 000.

В Афинах также имелся Совет, который, судя по всему, насчитывал пятьсот членов. Вероятно, они избирались голосованием, а не жеребьевкой и обладали бóльшими полномочиями и свободой действий, чем старый демократический Совет. В прочих отношениях государство было устроено так же, как ранее при демократии. Судебная система, по-видимому, функционировала традиционным образом, хотя из состава заседателей теперь исключались представители низших сословий. В целом, если отбросить сословные ограничения, режим Пяти тысяч по своему устройству был очень похож на своего демократического предшественника.

Правление Пяти тысяч продлится менее десяти месяцев, после чего мирно сменится полностью восстановленной демократией: «Вскоре у этого правительства народ отнял власть» (Аристотель, Афинская полития 34.1). Несмотря на короткий срок существования режима Пяти тысяч, Фукидид описывает его как «умеренное смешение немногих и многих» (8.97.2) и считает его наилучшим государственным строем из тех, которые были в Афинах на его памяти. Аристотель замечает, что «в эту пору, по-видимому, у афинян было действительно хорошее управление: шла непрерывно война, и руководство государством принадлежало тем, кто обладал тяжелым вооружением» (Афинская полития 33.2).

Впрочем, главной слабостью нового режима было то, что, отняв у основной массы моряков привычные им гражданские права, он был обречен столкнуться с серьезными трудностями в ходе войны, которая велась преимущественно на море. Чтобы добиться успеха, пришедшим к власти умеренным необходимо было соединить гоплитов и всадников в городе с еще более значимым в военном отношении флотом на Самосе. Но как только единение произошло, требования корабельных гребцов восстановить их в правах стали лишь вопросом времени. Так умеренные оказались перед дилеммой: их будущее и будущее их родного города зависело от союза двух разных сил, но этот союз неизбежно подводил черту под тем государственным строем, который они считали наилучшим.

ПЯТЬ ТЫСЯЧ В ДЕЙСТВИИ

В качестве первого шага к примирению двух лагерей Совет Пяти тысяч решил призвать в Афины Алкивиада и сопровождавшую его группу изгнанников. Ферамен и прочие умеренные всегда хотели вернуть Алкивиада и использовать в своих интересах те несравненные дипломатические и военные таланты, которыми он, по их мнению, обладал. Так же как он, будучи врагом государства, чуть было не привел его к краху, он же сможет спасти его, вновь став его гражданином. Действия Алкивиада после того, как вышло это постановление Совета, показывают, что оно не предоставляло ему гарантий полной реабилитации или прощения. Подтверждая избрание Алкивиада стратегом флота, оно отменяло его преступный статус, а также связанную с ним угрозу преследования, но при этом, возможно, оставляло Алкивиада в том же положении, в котором он пребывал осенью 415 г. до н. э., будучи обвиненным в злодеяниях, но еще не представшим перед судом: для окончательной реабилитации ему пришлось бы явиться в Афины. И хотя главные враги Алкивиада уже были либо мертвы, либо отстранены от власти, которая теперь находилась в руках его единомышленников, он предпочел не возвращаться в Афины сразу, под приветственные крики благодарного населения и в роли человека, которого полностью оправдали и которому ничто не угрожает. Его выжидание продлилось около четырех лет, до лета 407 г. до н. э. Как поясняет Плутарх, Алкивиад «считал, что возвращаться надо не с пустыми руками, не жалостью и милостью толпы, но с подвигами, со славою» (Алкивиад 27.1). Но скорее всего, он откладывал свое появление потому, что все еще боялся судебного преследования.

Новая власть отнюдь не была уверена в прочности своего положения. Хотя некоторая часть крайних олигархов сразу же бежала из города, ситуация оставалась настолько нестабильной, что кое-кто из них решился остаться и, возможно, даже надеялся на возвращение своих позиций. Умеренным приходилось действовать очень осторожно, ведь, несмотря на их ведущую роль в свержении Четырехсот, многие из них сами когда-то были членами этой группы. Им следовало не только быть начеку, пресекая попытки радикалов восстановить олигархию или совершить государственную измену, но и попытаться как-то отделить себя в общественном сознании от этих радикалов, вместе с которыми они еще недавно заседали в Совете четырехсот. При этом одно из первых официальных мероприятий, проведенных новым режимом, было довольно странным: собрание вынесло постановление против трупа Фриниха, предъявив покойнику обвинение в измене. После того как он был признан виновным, его останки извлекли из могилы и перенесли за пределы Аттики, его дом разрушили, собственность конфисковали, а приговор и постигшую его кару начертали на бронзовой стеле. По-видимому, это постановление было попыткой угадать настроения масс, покарав человека, у которого было множество врагов и который и так уже был благополучно мертв. Тем не менее на суде от имени Фриниха выступили Аристарх и Алексикл, и это заставляет предположить, что оба радикала по-прежнему чувствовали себя в достаточной безопасности, чтобы публично защищать своего сподвижника.

После того как прецедент был успешно создан, умеренные начали принимать меры против живых радикалов. Писандр, по-видимому, сумел скрыться, не дожидаясь приговора, но судебные иски все же были поданы против трех других олигархических лидеров – Архептолема, Ономакла и Антифонта. Они обвинялись в измене путем переговоров со спартанцами «к великому ущербу для города» (Плутарх, Моралии 833E). Ономакл, кажется, бежал, но Архептолем с Антифонтом остались, готовые защищать себя в суде: они знали, что чуть ранее Полистрата, члена Совета четырехсот, отпустили на свободу, наказав лишь денежным штрафом, а многих других, по-видимому, оправдали полностью. Однако же этих двух олигархов приговорили к смерти и казнили с таким же позором, как и Фриниха. Бронзовую стелу с описанием приговора и постигшей их участи предстояло воздвигнуть рядом со стелой Фриниха, а на месте, где когда-то стояли их дома, должны были быть установлены камни с надписью: «[земля] Архептолема и Антифонта, предателей» (Плутарх, Моралии 834A).

Судьба Архептолема и Антифонта должна была подтолкнуть оставшихся радикалов к бегству, устранив всякую угрозу со стороны изменников в будущем. Вероятно, их осуждение также привлекло к умеренным народные симпатии и придало им решимости. Фимохар сохранил за собой должность наварха, а Ферамен, достаточно уверенный в своих силах, отплыл на Геллеспонт, где соединился с Фрасибулом и Алкивиадом. Теперь умеренные могли заняться решением ключевого вопроса: как выиграть войну.

ГЛАВА 32

ВОЙНА НА ГЕЛЛЕСПОНТЕ

(411–410 ГГ. ДО Н.Э.)

Очень скоро новое правительство столкнулось со смертельной угрозой от внешнего врага: малочисленный пелопоннесский флот подошел к Византию – важнейшему городу на Босфоре – и склонил его и соседние города к восстанию против Афин, поставив под удар снабжение столицы зерном и само существование афинского государства. Фарнабаз, сатрап северной части Малой Азии, призвал спартанцев срочно направить в регион еще больше кораблей, чтобы воспользоваться представившимся шансом, но Миндар действовал слишком медленно.

ФАНТОМНЫЙ ФИНИКИЙСКИЙ ФЛОТ

По условиям договора с Персией Спарта была обязана и дальше сотрудничать с Тиссаферном в Ионии. Хотя сатрап, следуя своему обыкновению, по-прежнему выплачивал спартанцам жалованье от случая к случаю и в недостаточном объеме, он пообещал привести в Эгеиду финикийский флот. Объединив его с флотом пелопоннесцев, спартанцы получили бы возможность добиться победы в войне на море. По этой причине им приходилось быть терпеливыми с Тиссаферном, сколько бы он ни тянул с выполнением своих обещаний. На деле же финикийский флот численностью в 147 кораблей доплыл только до Аспенда, что на южном побережье Малой Азии, но не двинулся дальше, так как сатрап по-прежнему был настроен добиться истощения греков с обеих сторон.

Миндар прождал в Милете больше месяца, пока наконец не получил известие о том, что Тиссаферн обманывает спартанцев и что финикийские корабли уже держат путь домой. На этом ожиданиям спартанцев пришел конец. Теперь они были свободны от договорных обязательств и имели право уйти к Фарнабазу на Геллеспонт.

Но чтобы добраться туда, наварху требовалось провести свои семьдесят три корабля мимо семидесяти пяти афинских трирем, преграждавших ему путь на Самосе. Миндар предпочел дать битву в тесных водах Геллеспонта, где берег всегда был бы поблизости, а флот мог бы рассчитывать на поддержку сухопутного войска персов. За главного на Самосе был оставлен неопытный Фрасилл, который, судя по всему, до этого ни разу не командовал ни кораблем, ни пешим отрядом, но при этом смог подняться в звании от простого гоплита до стратега благодаря тому, что сыграл одну из первых ролей в предотвращении восстания олигархов на Самосе. Успешно справившись с этим восстанием, он очень скоро столкнулся с еще одним вызовом: мятежи вспыхнули в городах Мефимне и Эрессе на острове Лесбос. Афинских сил на острове вполне хватало на то, чтобы справиться с Мефимной, Фрасибул же с небольшой эскадрой отправился на усмирение Эресса. Хотя Фрасиллу следовало тотчас же плыть к Хиосу, чтобы не дать Миндару прорваться в Геллеспонт, он вместо этого поспешил на Лесбос, взяв с собой пятьдесят пять кораблей и оставив остальные охранять афинскую базу на Самосе. Его замысел состоял в том, чтобы напасть на Эресс и в то же время заставить Миндара задержаться на Хиосе, разместив сторожевые посты на обеих оконечностях острова и на материке. Он планировал оставаться на Лесбосе в течение долгого времени, используя его как базу для нападений на спартанцев на Хиосе.

Пытаясь достигнуть слишком многого сразу, Фрасилл не справился со своей главной задачей. Миндар задержался на Хиосе всего на два дня, которые потребовались для того, чтобы погрузить на корабли припасы, необходимые для быстрого броска к Геллеспонту, а затем резко взял курс через стесненные воды между Лесбосом и материком, чего афиняне совершенно не ожидали. Прорыв завершился успехом, и к полуночи он благополучно достиг входа в Геллеспонт, проделав путь в 180 километров примерно за двадцать часов. Миндар не только перенес боевые действия на новую территорию, но и изменил весь ход войны. То, что афиняне не сумели помешать этой дерзкой и остроумной операции, стало серьезным просчетом, поставившим под угрозу само существование их города.

БИТВА ПРИ КИНОССЕМЕ

Афинская эскадра бросилась в погоню, но не успела помешать Миндару соединиться с пелопоннесским флотом в Абидосе – городе, служившем пелопоннесцам морской базой в Геллеспонте (см. карту 24). Афиняне, которыми теперь командовал Фрасибул, в течение следующих пяти дней разрабатывали план предстоящего сражения и готовились к нему, а затем, выстроив свои семьдесят шесть кораблей в одну линию, вошли в Геллеспонт, двигаясь вдоль берега Галлипольского полуострова. У Фрасибула не было другого выбора, кроме как наступать, ведь на кону стоял жизненно важный зерновой маршрут. И поскольку у спартанцев не было никаких причин выходить в открытое море, афинянам пришлось вступить с ними в схватку в стесненных водах Геллеспонта.

На стороне спартанцев, имевших восемьдесят шесть кораблей, был численный перевес, к тому же они могли не отходить далеко от своей базы и выбирать время и место сражения. Используя эти преимущества, Миндар выстроил свои корабли в боевую линию, протянувшуюся на двенадцать километров от Абидоса до Дардана. Сиракузян он разместил на правом фланге, уходившем вглубь Геллеспонта, а сам принял командование над левым флангом, ближайшим ко входу в пролив. Дождавшись момента, когда центр афинской колонны оказался прямо напротив мыса под названием «Собачья могила» (Киноссема), в самом узком месте пролива, Миндар атаковал, рассчитывая вытеснить афинян на берег, где превосходные боевые навыки его корабельных воинов могли проявиться с максимальной эффективностью. Сам он взял на себя непростую задачу охватить противника с фланга и тем самым отрезать ему путь к отступлению. Он желал добиться полного уничтожения афинского флота. Если спартанскому центру удастся выполнить поставленную перед ним задачу, правое крыло афинян поспешит на помощь терпящему бедствие центру, что позволит Миндару встать между ними и входом в Геллеспонт, после чего афиняне окажутся в западне. То, что останется от их центра и сошедшего с курса правого крыла, будет зажато между победоносным спартанским центром и кораблями Миндара. После этого сокрушить левый фланг афинян выше по Геллеспонту не составит труда.

Фрасилл шел во главе афинской колонны, командуя левым крылом, напротив которого находились сиракузяне, а Фрасибул возглавлял правое крыло напротив Миндара. Инициатива была в руках противника, поэтому обоим афинским военачальникам нужно было быть начеку, приготовившись реагировать быстро и изобретательно. Вероятно, Фрасибул разгадал стратегический замысел Миндара, ведь он дал на него блестящий ответ. Когда афинский центр подошел к самой узкой части пролива, пелопоннесцы атаковали, и весьма успешно. Левое крыло афинян под командованием Фрасилла было связано боем с сиракузянами и не могло видеть, что происходит в центре их строя ниже по проливу, так как выступающий мыс загораживал им обзор. Таким образом, исход сражения для афинян зависел от их правого крыла, которым руководил Фрасибул. Если бы он, как ожидалось, бросился на выручку центру, он оказался бы зажат численно превосходящими его объединенными силами центра и левого крыла противника и весь афинский флот был бы уничтожен, как и задумывал Миндар.

Однако Фрасибул разглядел ловушку и, сообразив, что Миндар своим маневром собирается отрезать ему путь к отступлению, воспользовался большей скоростью афинских трирем, чтобы вытянуть свою линию за пределы линии противника. При этом он ослабил находившийся в тяжелом положении центр, что позволило пелопоннесцам загнать множество афинских кораблей на сушу и высадить на берег своих собственных воинов. Но тут свою роль сыграли неопытность пелопоннесцев в морском деле и отсутствие дисциплины, в конечном итоге лишившие их победы. Если бы они перестроили свою линию и соединились с левым крылом Миндара, которое было занято преследованием Фрасибула, они сумели бы потопить или захватить многие из его кораблей. По меньшей мере они смогли бы уничтожить эскадру Фрасилла и установить прочный контроль над Геллеспонтом. Вместо этого отдельные суда ринулись преследовать рассеявшиеся триремы афинян, и, как итог, пелопоннесская линия пришла в полный беспорядок. Дождавшись подходящего момента, Фрасибул остановился, развернулся навстречу приближавшимся кораблям Миндара и наголову разбил их. Затем он обрушился на расстроенный центр противника, и пелопоннесский флот без боя бежал по направлению к Сесту. Когда они показались из-за мыса Киноссемы, сиракузяне увидели своих бегущих товарищей, после чего также начали спешно отступать, оказавшись впереди всех в этой гонке и стремясь поскорее найти убежище в Абидосе.

В текстах историков этого периода мы, как правило, видим морские баталии греков глазами адмирала, который обозревает всю картину битвы с ее командирами, маневрирующими крыльями, центрами и целыми флотами. Однако при описании сражений на Геллеспонте историк Диодор дарит нам редкую возможность взглянуть на бой с палуб отдельных кораблей – так, как на те события взирали их триерархи. Поскольку корабельные воины пелопоннесцев превосходили своих оппонентов, они добились большего успеха в центре, где сражение должно было вестись в непосредственном соприкосновении сторон, а основными тактическими приемами были сцепление крючьями и абордаж. Преимущество осталось на стороне пелопоннесцев и тогда, когда афиняне были вытеснены на берег и морская битва превратилась в сухопутную. И все же в самом конце афинские кормчие, «имевшие превосходный опыт, внесли большой вклад в предстоящую победу» (Диодор XIII.39.5)[49]. Это помогает понять, каким образом Фрасибул, поначалу находившийся в крайне затруднительном положении в бою с вражескими триремами, смог затем обратить эти самые триремы в бегство. Сумятица в пелопоннесском центре заставила его изменить свою стратегию. Он больше не пытался ускользнуть от ловушки, а вместо этого стремительно вступил в бой с Миндаром, чтобы воспользоваться царившим у противника беспорядком и при этом не оказаться между двумя выстроенными вражескими линиями. Каждый раз, когда пелопоннесцы пытались осуществить таранный маневр всем своим флотом, опытные афинские кормчие разворачивались к ним носом, чтобы встретить таран тараном. «Тогда Миндар, видя неэффективность таранов, велел своим кораблям группами нападать на одно судно противника. Но и этот маневр умение кормчих сделало безуспешным, а наоборот, умело избегая тараны приближавшихся судов, они атаковали их с боков, многие повредив» (Диодор 13.40.2).

Хотя афиняне сумели захватить лишь двадцать один корабль, при этом потеряв пятнадцать своих, моряки Фрасибула заслужили право установить трофей победы на вершине мыса Киноссема. Получив известие о триумфе, граждане Афин восприняли его как «неожиданную удачу». Новость пришла очень кстати: одержанная сразу после потери Эвбеи и гражданских распрей вокруг свержения Четырехсот, эта победа приободрила афинян. «Они сильно воспрянули духом и решили, что могут еще выйти победителями, если примутся энергично за дело» (8.106).

Победа в той битве имела огромное влияние на ход конфликта в его заключительной стадии. При Киноссеме Фрасибул всего за один день мог проиграть всю войну, ведь если бы тогда, в начале октября 411 г. до н. э., Миндару удалось разбить афинский флот, афинянам с большой вероятностью вскоре пришлось бы капитулировать. У них не было средств на строительство нового флота, а еще одно поражение подряд после Эвбеи вызвало бы очередные волнения в державе. Триумф при Киноссеме помешал этому и позволил Афинам продолжить войну с надеждой выйти из нее без большого ущерба и с честью.

После Киноссемы обе стороны, как только для этого представлялась возможность, совершали набеги на территории друг друга, и каждая из них старалась нарастить свой флот в ожидании следующего крупного столкновения. Хорошо понимая, что предстоящая битва может закончить войну, Миндар приказал сиракузскому военачальнику Дориею, занятому подавлением восстания на Родосе, привести свою эскадру на север в Геллеспонт.

Примерно в это же время Алкивиад вернулся на Самос. До этого он находился на южном побережье Малой Азии, куда уехал после того, как Тиссаферн встретил финикийский флот у Аспенда. Хотя его влияние на сатрапа окончательно иссякло, он хвалился тем, что смог помешать приходу финикийцев. На самом же деле он преуспел лишь в том, что собрал с городов Карии и близлежащих земель деньги, которыми в конце сентября поделился с воинами на Самосе, заслужив их признательность.

Пока Фрасибул не на жизнь, а на смерть бился при Киноссеме, а обе стороны искали подкреплений для следующего раунда борьбы, Алкивиад оставался на Самосе. По-видимому, он нес дозор на случай появления флота Дориея, который по-прежнему угрожал афинским владениям на юге. Но если поставленная перед Алкивиадом задача была такова, то он с ней не справился. Когда он со своими кораблями выдвинулся на помощь находившимся в Геллеспонте афинянам, ему пришлось следовать по пятам Дориея, которому удалось проскользнуть мимо него.

К этому времени черноморские проливы стали местом, к которому было приковано всеобщее внимание, и даже Тиссаферн направился из Аспенда именно туда. После того как пелопоннесский флот покинул воды его сатрапии и вступил в сговор с Фарнабазом, Тиссаферн начал опасаться, что его соперник завоюет славу и заслужит благосклонность Дария, нанеся поражение афинянам, – то, с чем не справился он сам. Но у него были и иные заботы. Греческие города Книд и Милет подняли против него восстания и добились успеха, и то же самое при помощи спартанцев удалось сделать Антандру. Спартанцы жаловались на Тиссаферна своему правительству и более не зависели от него – напротив, они шли на него с оружием в руках. Невозможно было сказать, какой еще ущерб нанесут ему эти «союзники».

Именно прибытие Дориея стало прологом к следующему этапу борьбы. В начале ноября, в предрассветной мгле, он попытался тайно провести в Геллеспонт четырнадцать кораблей, минуя афинские сторожевые посты. Однако дозорный подал сигнал о его появлении афинским стратегам в Сесте, и те загнали Дориея на берег недалеко от Ретия. Выждав некоторое время, Дорией смог двинуться дальше, держа курс на базу спартанцев в Абидосе, но афинский флот вновь прижал его к берегу, на этот раз у Дардана. Миндар, узнав о грозящей Дориею опасности, поспешил вернуться из Трои на свою базу в Абидосе и известил Фарнабаза. С флотом из восьмидесяти четырех кораблей Миндар отправился на выручку Дориею по морю, а Фарнабаз привел войско, чтобы поддержать его на суше. Афиняне поднялись на свои корабли и приготовились к морскому сражению.

БИТВА ПРИ АБИДОСЕ

Выстроив девяносто семь кораблей в боевую линию, протянувшуюся от Дардана до Абидоса, сам Миндар принял командование над правым флангом (ближайшим к Абидосу), а на левый фланг отрядил сиракузян. Благодаря такому расположению Миндар оказывался напротив Фрасилла, командовавшего левым крылом афинян. Их правым крылом руководил Фрасибул. Как только командующие с обеих сторон подали необходимые знаки, а трубачи протрубили атаку, битва началась. Сражение было ожесточенным и долгое время шло на равных. Наконец ближе к вечеру на горизонте показались восемнадцать кораблей. Каждый из противников воспрянул духом, думая, что подкрепление идет именно к нему, но затем командующий эскадры, коим был Алкивиад, поднял красный флаг, и афиняне поняли, что прибывшие корабли – свои.

Это не было простым везением: о сигнальном флаге должно было быть известно заранее, и Алкивиада ждали. С чем афинянам действительно повезло, так это со временем его прибытия. Он не был среди тех, кто планировал тактику предстоявшей битвы, и вмешался слишком поздно, когда бой уже подходил к концу. Тем не менее его появление стало судьбоносным.

Поняв, что приплывшие суда принадлежат Афинам, Миндар повел свой флот к Абидосу. Строй пелопоннесцев был сильно растянут, и многие экипажи были вынуждены выводить свои корабли прямо на берег, где затем пытались защитить их в рукопашной схватке. Фарнабаз пришел к ним на помощь со своей конницей и пехотой; при этом сатрап лично участвовал в схватке, заезжая на коне в море и отражая натиск врага. Его вмешательство и наступление темноты не дали случиться полной катастрофе, но афинянам удалось захватить тридцать пелопоннесских судов и вернуть себе те пятнадцать, которые были потеряны при Киноссеме. Под покровом ночи Миндар с остатками своего флота прорвался в Абидос, а афиняне отошли в Сест. На следующее утро они неспешно вернулись, забрали поврежденные корабли и установили еще один трофей победы, недалеко от первого на Киноссеме. Вновь господство над водами Геллеспонта оказалось в руках у афинян.

Пока Миндар был занят ремонтом своих кораблей, слал гонцов на родину за подкреплениями и совещался с Фарнабазом относительно следующей военной кампании, афинянам нужно было просить о подкреплениях для себя, после чего постараться навязать противнику еще одну битву, чтобы окончательно уничтожить остатки пелопоннесского флота в Геллеспонте. Если бы Миндар отказался сражаться, афинянам следовало бы выделить часть флота, чтобы отсечь идущие к противнику подкрепления, а остальными силами вернуть себе города, восставшие против власти Афин в районе Геллеспонта, Пропонтиды[50] и Босфора. Однако ничего из этого не было сделано, так как афинская казна была истощена и не могла содержать весь флот в Геллеспонте даже в течение зимы. Кроме того, в ходе битв при Киноссеме и Абидосе узость Геллеспонта давала возможность терпящим бедствие пелопоннесским триремам спасаться от полного разгрома, выплывая на берег, а у афинян не было достаточного количества гоплитов, чтобы противостоять такой тактике. Наконец, Афинам требовалась поддержка флота ближе к дому, ведь на Эвбее все еще шло восстание.

Для решения последней проблемы Ферамен с флотом из тридцати кораблей выдвинулся против мятежников, которые при помощи своих новых союзников – беотийцев строили дамбу и деревянный мост между Халкидой и Авлидой, чтобы соединить остров с материком. Эскадра Ферамена оказалась слишком маленькой, чтобы нанести поражение охранявшим рабочих воинам, и вместо этого он разграбил вражескую территорию вдоль эвбейского и беотийского побережий, захватив при этом внушительную добычу. Затем он продолжил свой путь через Кикладские острова, свергая установленные режимом Четырехсот олигархии, собирая столь необходимые деньги и завоевывая авторитет для нового правительства Пятисот.

Сделав в Эгеиде все, что было в его силах, Ферамен отплыл в Македонию с намерением помочь ее новому царю Архелаю в осаде Пидны. Македония оставалась главным источником корабельного леса в Греции, и, судя по всему, Архелай поставлял его в Афины, а также, возможно, снабжал афинян деньгами. Затем Ферамен отправился на соединение с Фрасибулом, который собрал некоторое количество средств, ограбив управляемый олигархами Фасос и другие места во Фракии. Оттуда объединенный флот в случае экстренной необходимости мог быстро дойти до Геллеспонта.

Алкивиад с флотом в это время находился в Сесте. Когда в Геллеспонт прибыл Тиссаферн, Алкивиад встретил сатрапа как близкого друга и благодетеля. Афиняне по-прежнему верили, что между этими двоими сохраняются хорошие отношения и что именно Алкивиад убедил Тиссаферна отослать финикийский флот домой. Алкивиад не стал раскрывать перед ними всю правду и, захватив с собой подарки, отправился на встречу с персом. Но он сильно ошибся в оценке ситуации, ведь сатрап не имел никакого желания дружить с Афинами. Спартанцы обвиняли в своих поражениях Тиссаферна, и их жалобы уже должны были дойти до Великого царя, который, вероятно, и без того был недоволен тем, что Тиссаферн держал свой флот у Аспенда, тратя на него немалые средства, но так и не пустил его в дело. Как итог, афиняне теперь находились в Геллеспонте, а царь ни на шаг не приблизился к возвращению утраченных территорий.

В сложившихся обстоятельствах у Тиссаферна были все основания опасаться «царской немилости» (Плутарх, Алкивиад 27.7). Поэтому он взял Алкивиада под стражу и отправил его в Сарды. Правда, уже через месяц хитроумному афинянину удалось бежать. Это происшествие яснее ясного показало, что у Алкивиада больше нет никакого влияния на Тиссаферна. С этого момента его авторитет будет целиком зависеть от его собственных свершений, а не от обещаний добиться чего-либо, пользуясь персидскими связами.

БИТВА ПРИ КИЗИКЕ

К весне 410 г. до н. э. Миндар собрал восемьдесят трирем. Афинские командующие, имея всего сорок кораблей, ночью покинули Сест и направились в Кардию на северном берегу Галлипольского полуострова, но навстречу им уже спешили Фрасибул и Ферамен из Фракии и Алкивиад с Лесбоса. Собравшийся в Кардии флот теперь насчитывал восемьдесят шесть кораблей, и «стратеги с большим желанием стали ожидать решающего сражения» (Диодор XIII.49.3). Тем временем Миндар и Фарнабаз осадили Кизик, находившийся на южном берегу Пропонтиды (карта 25), и вскоре взяли его штурмом. Афинские стратеги вышли в море с целью вернуть город. Двигаясь ночью, чтобы остаться незамеченными, они прибыли на остров Проконнес, чуть к северо-западу от полуострова, на котором был расположен Кизик.

На Проконнесе Алкивиад увещевал моряков и воинов «дать противнику сражение на море, на суше и даже на стенах города. "Ибо, клянусь Зевсом, – воскликнул он, – без полной победы не видать вам денег!.. А враг получает их в изобилии, от персидского царя"» (Плутарх, Алкивиад 28.2; Ксенофонт, Греческая история I.1.14). Флот направился к Кизику под проливным дождем, подвергнув себя опасностям морского шторма в обмен на возможность скрыть за ним свое приближение и фактическую численность. Афиняне проплыли вдоль западного берега полуострова, между материком и островом Галона. У мыса Артака и острова с тем же названием, находящегося недалеко от побережья, они разошлись: Херей со своими гоплитами высадился на берег и направился к Кизику по суше; Ферамен и Фрасибул, разделив сорок шесть кораблей между собой, спрятали свои эскадры в маленькой гавани к северу от мыса; Алкивиад с оставшимися сорока кораблями двинулся прямиком на Кизик. Миндар, скорее всего, решил, что в распоряжении афинян имеется лишь сорок кораблей, базирующихся в Геллеспонте, и что они не знают, как сильно за это время вырос его собственный флот. Поэтому со всеми восьмьюдесятью триремами он выступил им навстречу, желая сразиться с противником при соотношении сил, которое, как он полагал, было два к одному. Изобразив паническое бегство, афинские корабли отступили на запад в направлении острова. Когда же корабли Миндара углубились в залив на достаточное расстояние, Алкивиад развернулся лицом к преследователям. Тогда же Ферамен со своими судами вышел из-за мыса в направлении Кизика, чтобы лишить пелопоннесцев возможности вернуться в город или добраться до ближайшего к нему побережья. Одновременно с этим Фрасибул двинул свою эскадру на юг, чтобы отрезать пути к отступлению с запада.

Миндар быстро понял, что угодил в специально расставленные для него сети, и успел повернуть назад до того, как Фрасибул и Ферамен завершили окружение. Он попытался вырваться из западни единственным путем, который оставался открытым, по направлению к месту под названием Клеры – участку побережья к юго-западу от города, – где расположился лагерем Фарнабаз со своим войском. Пелопоннесцы выволокли свои триремы на берег, но Алкивиад с помощью абордажных крючьев силился вновь стащить их в море. Тут на выручку Миндару подоспело войско Фарнабаза, которое превосходило противника числом и к тому же имело твердую почву под ногами, в отличие от афинян, вынужденных высаживаться с кораблей и идти вброд. Афиняне сражались храбро, но в отсутствие подкреплений их положение выглядело практически безнадежным. Фрасибул, находившийся в море, вовремя заметил опасность и подал Ферамену сигнал соединиться с войском Херея возле Кизика и прийти на выручку защищавшимся изо всех сил афинянам, а сам со своими корабельными воинами поспешил к ним на помощь с запада. Завидев Фрасибула, Миндар послал часть своих сил и отряд наемников Фарнабаза под командованием Клеарха с приказом остановить его. У Фрасибула было столько гоплитов и лучников, сколько помещалось на двадцати пяти кораблях, или даже меньше, а потому противник значительно превосходил его в численности и грозил окружить и полностью уничтожить его отряд. Но тут как нельзя более кстати подоспел Ферамен во главе своего собственного отряда и воинов Херея. Прибытие подкреплений придало истощенным воинам Фрасибула новые силы, и закипела ожесточенная битва, к исходу которой наемники Фарнабаза и спартанцы бежали с поля боя.

Выручив отряд Фрасибула, Ферамен отправился на помощь Алкивиаду, который все еще сражался на берегу, пытаясь отбить вражеские корабли. Теперь Миндар оказался зажатым между воинами Алкивиада и отрядом Ферамена, наступавшим с противоположной стороны. Не смутившись этим, спартанский военачальник послал половину своих воинов навстречу Ферамену, а сам в это время выстроил боевую линию против Алкивиада. Когда же он пал, отважно сражаясь среди кораблей, его воинов и союзников охватила паника, и они обратились в бегство. Лишь прибытие Фарнабаза с конницей смогло остановить преследовавших их афинян.

Афиняне отошли к Проконнесу, а те из пелопоннесцев, кто остался в живых, укрылись в лагере Фарнабаза. Позднее они оставили Кизик, вернувшийся под власть Афин. Афиняне захватили множество пленных, собрали огромную добычу и завладели всеми вражескими кораблями, кроме сиракузских, чьи экипажи сожгли их до того, как те попали в руки противника. Афиняне установили два трофея в память о своих победах на суше и на море.

Алкивиад оставался в Кизике на протяжении двадцати дней, занимаясь сбором денег, после чего отплыл к северному побережью Пропонтиды в направлении Босфора, захватывая по пути города и получая с них средства. В Хрисополе, расположенном напротив Византия, он построил укрепление, способное служить как базой, так и таможней, где в дальнейшем афиняне будут взимать десятипроцентный сбор с торговых судов, проходящих через Босфор.

По мнению Плутарха, главным итогом битвы при Кизике стало то, что афиняне «не только надежно завладели Геллеспонтом, но очистили от спартанцев и остальную часть моря» (Алкивиад 28.6). Вероятно, не менее значимым результатом был удар по боевому духу спартанцев. После битвы афиняне перехватили письмо Гиппократа, эпистолея[51] павшего спартанского наварха, в котором бедственное положение пелопоннесцев описывалось по-лаконски кратко: «Корыта[52] погибли. Миндар преставился. Экипаж голодает. Как быть, не знаем» (Ксенофонт, Греческая история I.1.23).

Помимо всего прочего, триумф при Кизике на какое-то время устранил угрозу продовольственному снабжению Афин и вновь вселил в афинян надежду на победу в войне. И Ксенофонт, и Плутарх видят в этом триумфе исключительную заслугу Алкивиада, но Ферамен и Фрасибул достойны по меньшей мере равных с ним почестей. Хотя мы и не знаем, кто был составителем превосходного плана битвы, давшего такой замечательный результат при Кизике, можно быть уверенным, что Алкивиад не играл никакой роли в стратегическом планировании накануне битв при Киноссеме и Абидосе, ведь в первой он не участвовал вовсе, а во второй появился лишь тогда, когда бой уже почти завершился. При Кизике Алкивиад прекрасно сражался и безупречно справился с порученным ему делом, однако же Ферамен проявил себя не менее выдающимся образом, и именно его своевременный подход с подкреплениями в конечном итоге обеспечил афинянам успех.

Впрочем, тщательный анализ событий заставляет предположить, что решающая роль в победе и на этот раз принадлежала Фрасибулу. Поскольку Фрасибул, по сообщению Диодора, являлся начальником всего флота и важнейшим командующим при Киноссеме, вполне вероятно, что он же разработал тактический план при Абидосе, а также был главным автором стратегии при Кизике. При всем блеске морской составляющей битвы ее исход определялся на суше. Ключевые минуты сражения наступили тогда, когда Алкивиад подвергся нападению войск Миндара и Фарнабаза. Если бы он оказался предоставлен самому себе, его наверняка оттеснили бы и вынудили бы бросить бóльшую часть кораблей там, где их могли прибрать к рукам пехота и конница Фарнабаза. Однако в этот переломный момент на берег с небольшим отрядом высадился Фрасибул, заставив противника отвлечь на него часть сил и тем самым выручив Алкивиада. Не меньшее значение имел приказ, который он отдал Ферамену и который окончательно определил победителя. Как автор стратегии, как тактик и блестящий командир на поле боя, Фрасибул заслуживает, чтобы именно его считали героем битвы при Кизике. Нам следует с уважением отнестись к мнению Корнелия Непота, римского биографа: «В Пелопоннесскую войну неоднократно отличался [Фрасибул] без Алкивиада, а тот без него не совершил ничего примечательного, но благодаря какому-то природному дару все общие успехи обратил в свою пользу» (Корнелий Непот, Фрасибул 1.3)[53].

ЧАСТЬ VII

ПАДЕНИЕ АФИН

Гражданские междоусобицы, опустошившие Афины в 411 г. до н. э., на фоне недавних потерь афинян на Сицилии должны были стать последней каплей, за которой неминуемо следовало бы поражение. Но восстановленная афинская демократия, проявив поразительную стойкость, смогла выдержать еще семь лет войны. Даже когда враги заручились поддержкой Персидской империи, афинянам удалось вернуть себе господство на море и вынудить спартанцев еще раз просить о мире. Вновь учрежденная демократия пользовалась плодами побед, одержанных под руководством Пяти тысяч, решала практические вопросы города и опиралась на могучую преданность и энергию масс, благодаря которым Афины некогда достигли своего величия.

ГЛАВА 33

ВОССТАНОВЛЕНИЕ

(410–409 ГГ. ДО Н.Э.)

К исходу битвы при Кизике пелопоннесцы всего за несколько месяцев потеряли от 135 до 155 кораблей. Афиняне повсюду первенствовали на море, а также сохраняли контроль над жизненно важным каналом снабжения продовольствием, идущим из Причерноморья. Ни персидские деньги, ни укрепление в Декелее не вселяли в спартанцев надежд на победу, а никакой другой стратегии придумать не удавалось. К тому же афиняне захватили достаточное количество пленных, чтобы заставить противника, как и в 425 г. до н. э., срочно искать мира, который вернул бы их домой.

МИРНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ СПАРТЫ

Поэтому в нарушение своего договора с Персией спартанцы выступили с мирными инициативами. Эндий, их главный переговорщик и человек, близкий к Алкивиаду, озвучил предложение Спарты: «Мы хотим быть в мире с вами, граждане Афин, на тех условиях, что каждая сторона будет владеть городами, которыми обладает сейчас. Выведем гарнизоны с чужих территорий и обменяем военнопленных, одного лакедемонянина за одного афинянина» (Диодор XIII.52.3).

Без сомнения, афиняне приветствовали прекращение боевых действий, получение Декелеи вместо Пилоса и обмен военнопленными, но сохранение статус-кво в заморских владениях было совершенно другим делом. В Эгеиде спартанцы по-прежнему удерживали Родос, Милет, Эфес, Хиос, Фасос и Эвбею. Кроме того, в их руках оставались территории на побережье Фракии, Абидос в Геллеспонте, а также Византий и Халкидон по обеим сторонам Босфора. По устоявшемуся мнению, «наиболее разумная часть афинян» склонялась к принятию этих условий, но народное собрание отвергло их, будучи введено в заблуждение теми, «кто жили войной и находили выгоду в общественных раздорах» (Диодор XIII.53).

Согласно этому объяснению, афиняне отказались от мира потому, что по глупости позволили увлечь себя безответственным демагогам, главным из которых был Клеофонт – «человек, пользующийся большим влиянием среди населения» (Диодор XIII.53.2). Клеофонт был излюбленной мишенью сатирических атак комедийных поэтов и объектом презрения и отвращения более серьезных авторов. Комедиографы пренебрежительно называют его «изготовителем лир» (так же как они обзывают Клеонта «кожевником», Лисикла – «продавцом овец», Евкрата – «торговцем льном», а Гипербола – «производителем светильников») – ничтожным ремесленником низкого происхождения. Его мать якобы была из варваров, а сам он – ненасытным чужестранцем. Более серьезные авторы называют его пьяницей, головорезом и человеком, ведущим себя на публике как бесноватый дикарь. Это пристрастный и искаженный портрет, хотя манера его поведения порой и впрямь отличалась чрезмерной горячностью и выходила за рамки приличия. Клеофонт был афинянином, а его отец в 428–427 гг. до н. э. исполнял обязанности стратега. Возможно, что и сам Клеофонт был стратегом, а также членом коллегии по финансам – одним из тех, кого называли пористами. Как после его смерти справедливо заметил один оратор, Клеофонт «много лет держал в своих руках управление всеми государственными делами» (Лисий 19.48)[54]. Вероятно, ему также принадлежала мастерская или фабрика, что делало его состоятельным человеком, таким же, каким был его отец.

Поскольку мирные предложения были внесены в пору правления Пяти тысяч, Клеофонт должен был обладать по меньшей мере статусом гоплита, чтобы принять участие в дебатах. Но скорее всего, его статус был еще выше. Утверждения о том, что он действовал ради личной выгоды, опровергаются тем фактом, что, по сообщениям современников, он никогда не обвинялся в казнокрадстве или мздоимстве, и это в то время, когда подобные обвинения в адрес политиков были обычным делом. Кроме того, известно, что он умер бедным человеком.

Действительно, Клеофонт с избыточным оптимизмом оценивал военные перспективы Афин и выступал за продолжение войны до полной победы. Без сомнения, он был убедителен, но ведь и многие афиняне, находясь под впечатлением от великолепного триумфа при Кизике и восторженно приписывая эту заслугу Алкивиаду, естественным образом рассчитывали под руководством последнего «быстро вернуть себе гегемонию» (Диодор XIII.53.4). Впрочем, помимо ликования от побед и оптимистического взгляда на будущее, имелись более веские причины отклонить предложение спартанцев. В случае нарушения мира, как это уже случалось после 421 г. до н. э., положение Афин значительно ухудшилось бы по сравнению с тем, что было в прошлый раз.

На текущий момент победа афинян при Кизике привела к уничтожению спартанского флота и очистила Проливы для прохода торговых судов, доставлявших необходимое продовольствие из Черного моря в Афины.

Однако ситуация складывалась таким образом, что Фарнабаз мог отстроить для пелопоннесцев еще один флот, и, возможно, даже большего размера. Из Византия и Халкидона они все еще могли блокировать подвоз зерна в Афины и угрожать афинянам голодом. Афиняне по-прежнему нуждались в деньгах, ведь многие из заморских владений, ранее приносивших им доход, оставались в руках спартанцев. За счет этого противник мог предложить большее жалованье опытным гребцам из державы. Кроме того, Афинам пришлось бы, несмотря на все трудности, собрать и укомплектовать командами флот, который затем нужно было отправить в Геллеспонт, чтобы вновь разбить врага. Не было никакой уверенности в том, что афинянам удастся повторить свою победу, а единственное крупное поражение означало бы проигрыш всей войны.

В то же время стремительными действиями можно было лишить противника его баз, расположенных вдоль морского пути в Черное море, и обезопасить Проливы. Тогда у афинян появились бы неплохие шансы и на возвращение утраченных территорий в Эгеиде. Они могли бы воспользоваться впечатлением от своей победы при Кизике, чтобы воодушевить друзей и внушить трепет врагам. Восстановление власти над зависимыми городами и господство на море позволили бы Афинам поправить финансовое положение, доведя его почти до прежнего уровня, улучшить качество флота и удержать опытных гребцов от отступничества.

К тому же у афинян были причины надеяться, что союз между Спартой и Персией окажется недолговечным. Тиссаферн довел спартанцев до исступления и окончательно потерял их доверие. Новые нападения на земли Фарнабаза, и без того ошеломленного исходом битвы при Кизике, могли заставить персидского сатрапа и самого царя отказаться от вмешательства во внутригреческий конфликт. Великий царь, правивший громадной империей, в которой мятежи были привычным делом, мог вынужденно выйти из войны на западных рубежах, столкнувшись с серьезным восстанием в других землях. Наконец, попытка спартанцев заключить сепаратный мир с Афинами была прямым нарушением их договора с Персией и сама по себе могла привести к разрыву союза. В свете этих фактов и прогнозов решение афинян отказаться от предложения мира нельзя назвать глупостью – напротив, его вполне можно понять.

ДЕМОКРАТИЯ ВОССТАНОВЛЕНА

Примерно через два месяца после отказа афинян от мира Пять тысяч согласились на полное восстановление демократии, которая существовала в Афинах до введения института пробулов в 413 г. до н. э. Возможно, переход был постепенным, но в какой-то момент исключительные полномочия Пяти тысяч были отменены, а политические права в полном объеме возвращены всем гражданам. Это могло произойти вскоре после отклонения мирных предложений Спарты. Каким бы объединяющим ни был триумф при Кизике, вызванная им спартанская инициатива произвела резкое разделение. Умеренные наверняка входили в «наиболее разумную часть афинян», склонявшуюся к ее принятию, но большинство явно придерживалось иного мнения. Спор о мире – единственное известное нам значимое событие в промежутке между битвой при Кизике и восстановлением демократии, – вероятно, послужил катализатором других событий, приведших к падению режима Пяти тысяч. Как только решение о продолжении войны было принято, афиняне с легкостью убедили себя, что сторонники мира – не те люди, которым можно доверить управление государством, стремящимся к полной победе. Таким образом, отказ от предложения спартанцев был равносилен вынесению вотума недоверия правительству.

В спорах, закончившихся восстановлением демократии, ее сторонники также обладали немалым числом преимуществ. Они нашли себе талантливого и убедительного лидера в лице Клеофонта, в то время как Ферамен, лучший оратор партии умеренных, по делам службы находился в Хрисополе. Обладавший гипнотическим влиянием Алкивиад, разумеется, также отсутствовал. Но, что более важно, в этот период всякий, кто выступал в поддержку демократии в Афинах, говорил с позиции абсолютного морального превосходства. Этому государственному строю было уже более ста лет, и к нему было страстно привязано множество людей, считавших демократию традиционной и естественной формой правления. Любого рода олигархия воспринималась как новшество, на которое Афины пошли лишь в самый мрачный час своей истории, когда не оставалось никакого иного выхода. Опираясь на все это, политические лидеры демократов мгновенно воспользовались шансом на возврат к привычному режиму. Вероятнее всего, первое предложение об отмене режима Пяти тысяч и о восстановлении традиционного демократического строя прозвучало где-то в июне 410 г. до н. э., и уже к началу июля старая демократия прочно стояла на ногах и принимала свирепые законы для защиты себя от врагов.

Политические мероприятия едва вернувшейся демократии складываются в последовательную, связную и всеобъемлющую программу ведения войны при полностью демократическом и дееспособном режиме. Законодательные нормы, введенные в 410–409 гг. до н. э., затрагивали конституционную, юридическую, финансовую, социальную и духовную сферы и способствовали тому, что город, лишь недавно пришедший в себя после поражений и катастроф, оказался способен на значительные усилия и достиг поразительных успехов.

Первый известный нам документ восстановленной демократии открывается типичной демократической формулой: «Совет и народ решили» (Андокид, О мистериях 96). Слово «народ» относится к народному собранию, а «совет» – это старый Совет пятисот, избираемый жеребьевкой из граждан всех сословий. Памятуя об олигархических советах, демократы наложили ограничения даже на этот полностью демократический орган. По-видимому, он потерял право выносить смертные приговоры или взыскивать штрафы свыше пятисот драхм без позволения собрания или дикастериев[55]. Еще один новый закон предписывал членам Совета занимать места на заседаниях по жребию, что было попыткой уменьшить влияние сидевших вместе партий.

Быстрый переход от режима Четырехсот к режиму Пяти тысяч с последующим возвратом к полной демократии породил заметную путаницу в законодательстве. Оба недолговечных строя назначали коллегии по проверке и изменению законов и введению новых, что тревожило демократов и побуждало их настаивать на возвращении традиционных установлений. Теперь же они собрали коллегию чиновников (анаграфеев), которым предстояло обнародовать утвержденную редакцию законодательного свода Солона, а также закона Драконта об убийствах.

Но старые правила однажды уже не защитили демократию от заговора, и потому афиняне ввели законодательную норму, согласно которой любой человек, участвовавший в низложении демократии или занимавший государственный пост после ее свержения, объявлялся врагом Афин. Таких людей можно было безнаказанно предавать смерти, а их имущество переходило в собственность государства. От граждан требовали принести клятву соблюдать этот закон, который был записан на камне, стоявшем у входа в здание Совета, и продолжал действовать вплоть до IV в. до н. э.

В 409 г. до н. э. афиняне предоставили гражданство людям, убившим Фриниха двумя годами ранее, и удостоили их золотых венков и других наград. В последующие годы вал обвинений обрушился на бывших членов Совета четырехсот, тех, кто занимал при их власти государственные должности, и всех, кто хоть как-то служил им, хотя членство в Совете четырехсот само по себе не являлось преступлением. Приговоры осужденным включали в себя изгнание, штрафы и лишение гражданских прав. Некоторые из предъявленных обвинений, несомненно, носили корыстный характер и представляли собой лишь форму вымогательства, что вызывало острую критику в адрес демократов со стороны афинян из высших сословий. И все же афинская демократия вела себя сдержанно, если сравнивать ее с победителями гражданских войн в других государствах, где проигравших нередко физически истребляли или изгоняли в огромных количествах за одну лишь принадлежность к свергнутой партии. Со своей стороны, восстановленная демократия не стала объявлять членов Совета четырехсот вне закона, и некоторые из них были избраны на самые высокие посты в новом правительстве, вплоть до должностей стратегов. Не было издано никаких постановлений, имеющих обратную силу, а предпринимаемые действия были направлены против конкретных лиц, подозреваемых во вполне определенных нарушениях. Не было массовых казней или изгнаний, а приговоры, судя по всему, выносились в соответствии с тяжестью содеянного.

С возвращением демократии вернулась и выплата жалованья за службу в Совете и в судах, равно как и за прочие государственные посты. Война принесла непомерные страдания беднякам и сделала бедняками многих из тех, кто ранее не был в числе нуждающихся, поэтому Клеофонт ввел новое государственное пособие. Оно получило название диобелия, поскольку его размер составлял два обола (или третью часть драхмы) в день. Вероятно, нуждающиеся граждане получали его, когда в казне хватало на это денег.

Позднее критики осуждали диобелию как форму подкупа и коррупции, поощрявшую заложенную в человеке низменную жажду наживы, которая начинается с небольших сумм, но со временем неизбежно растет. Однако в пору своего введения такие меры были необходимы и вряд ли требовали больших затрат.

Тем не менее афинянам по-прежнему очень нужны были деньги для продолжения войны. Казна была почти пуста, но возрождение афинской мощи и престижа после битвы при Кизике сулило новые доходы. Если раньше зависимые государства отказывались платить Афинам, то теперь афиняне, вновь обретя уверенность в своих силах, вернули старую систему сбора дани, заменив ею налог на торговлю и надеясь таким образом взыскать как задолженности, так и выплаты сегодняшнего дня. Кроме того, восстановленная демократия собиралась ввести еще один прямой военный налог (так называемую эйсфору), который впервые был учрежден в 428 г. до н. э., хотя до конца войны его, кажется, взимали еще только один раз. Бедняки не платили эти сборы, но бóльшая часть греков, включая граждан Афин, считала прямые налоги любого рода недопустимыми, и даже воскрешенная демократия прибегала к ним лишь в случае крайней необходимости.

Возобновление строительной программы на Акрополе, которая была приостановлена после сицилийского похода, стала еще одним финансовым бременем. Возможно, продолжение строительства было представлено как форма помощи нуждающимся, но фактически эта программа имела совсем небольшой размах по сравнению с целой серией масштабных работ, предпринятых до войны, и ограничивалась сооружением нового парапета для храма Афины-Ники и завершением возведения храма Афине Полиаде (ныне известного как Эрехтейон). Для этих проектов не требовалось много рабочих, а срок их найма был недолог. Из записей о строительстве следует, что из семидесяти одного рабочего лишь двадцать были гражданами, а остальные – рабами и метеками. Это явно не тот случай, когда политики-демократы организуют строительные работы, чтобы трудоустроить избирателей. Следует говорить о более амбициозной цели – о попытке возродить дух славных дней Перикла. Один лишь вид новых гигантских сооружений должен был внушать уверенность, надежду и мужество людям, которым после серии страшных неудач предстояло вырвать победу из рук грозного противника.

Парапет, вероятно, задумывался как памятник великой победе при Кизике, тогда как завершение Эрехтейона было скорее актом гражданского благочестия. Периклов век был эпохой просвещения и критического отношения к традициям, но военные невзгоды, чума и поражения распахнули двери для мистических и оргиастических иноземных культов. Несмотря на то что рациональная и научная медицинская школа Гиппократа переживала свой расцвет, афиняне привезли из Эпидавра культ Асклепия – бога чудесных исцелений, символом которого была змея.

Таков был общественный климат, и восстановленная демократия предпочла направить имеющиеся скромные средства на завершение храма Афине Полиаде, старейшей обители богини – покровительницы города и защитницы самого Акрополя. Территория Эрехтейона также вмещала в себя наиболее древние святыни Акрополя: места отправления культов плодородия, хтонических божеств и героев, корни которых уходили в глубины бронзового века, гробницы легендарных царей древности, чудотворное оливковое дерево Афины, след от трезубца Посейдона и оставленные им соляные источники, расщелину, из которой, как считалось, змеевидный бог-дитя Эрихтоний оберегает Акрополь, и другие.

Таким образом, завершение строительства Эрехтейона, как и обнародование древних законов Драконта и Солона, служило вполне традиционным целям. И то и другое было предпринято для того, чтобы заручиться благорасположением богов и вселить уверенность и мужество в сердца граждан Афин перед лицом грядущих испытаний.

ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ВОЙНЫ

В июле Агис попытался воспользоваться только что произошедшей в Афинах сменой режима и атаковать город. Однако объединенные силы афинян были готовы к обороне, и вид их войска, упражнявшегося за городскими стенами, заставил спартанского царя отойти назад в Декелею. При его отступлении афинянам удалось убить некоторое количество отставших спартанцев, и успех этой стычки придал уверенности новому правительству. Тем же летом антиспартанские силы овладели Хиосом, а город Неаполь на побережье Фракии отразил нападение войска с Фасоса, в котором также участвовали пелопоннесцы, и сохранил верность Афинам. Зимой 410/409 г. до н. э. спартанцев ждала еще одна неудача. Их колония Гераклея в Трахинии была разгромлена соседями, при этом погибло около семисот колонистов вместе с присланным из Спарты наместником. Еще больший ущерб пелопоннесцам нанесло вступление Карфагена летом 409 г. до н. э. в войну против Сиракуз. Вторжение карфагенян вынудило сиракузян увести свой флот из Эгеиды и Геллеспонта, лишив спартанцев их самых умелых, дерзких и решительных союзников на море.

Но, несмотря на все это, 410–409 годы принесли афинянам больше потерь, чем приобретений. Зимой 411/410 г. до н. э., еще до реставрации демократии, вновь разразившаяся на Керкире междоусобица вывела этот остров из большой войны, что сильно ударило по Афинам. Еще более болезненным стал захват спартанцами афинской крепости в Пилосе, который избавил Спарту от источника нешуточного раздражения и лишил Афины ценного актива на переговорах.

Следующим летом Афины, помимо всего прочего, уступили мегарцам Нисею, однако решающие события происходили на море, в Эгеиде и черноморских проливах, где афинян также ждали неудачи. Спартанский флот под командованием нового наварха Кратесиппида вернул Хиос под власть Спарты. Еще хуже было то, что Афины так и не сумели воспользоваться своей великой победой при Кизике в Проливах. Какой бы впечатляющей ни была сама эта победа, после нее в руках противника остались такие жизненно важные города, как Сест, Византий и Халкидон. После битвы Фарнабаз предоставил спартанцам средства на постройку нового флота не меньшего размера, чем тот, что был уничтожен, и, пока крупные порты находились под вражеским контролем, афинянам предстояли новые сражения за Геллеспонт. Кроме того, если афиняне собирались вернуть себе мятежные города и доходы с них, им требовалось срочно уйти в Эгеиду. Тем не менее в период с декабря 411 по апрель или май 409 г. до н. э. Фрасилл – стратег, прибывший в Афины за подкреплениями, – оставался дома, а в промежутке между весной 410 и зимой 409/408 г. до н. э. стратеги в Геллеспонте не проводили никаких значимых военных кампаний.

Строго говоря, у афинян были причины тянуть до 409 г. до н. э. с отправкой новых сил в Геллеспонт. Флотилия, которая в конце концов вышла в море, состояла из пятидесяти трирем. Находившиеся на них 5000 гребцов были оснащены как пельтасты и легковооруженная пехота. Войско также включало в себя 1000 гоплитов и 100 всадников и в общей сложности насчитывало 11 000 человек. При низких жалованьях, введенных после сицилийской катастрофы, – три обола в день – ежемесячные расходы на подобную экспедицию должны были составить почти тридцать талантов, и флот не мог отплыть, не имея с собой денег для выплат на несколько месяцев вперед. Транспортные суда, перевозившие гоплитов и лошадей для конницы, требовали дополнительных расходов; кроме того, государство было обязано обеспечить пельтастов оружием. Но до 409 г. до н. э. обескровленная казна не могла найти новых источников средств, и афиняне, судя по всему, не располагали достаточным количеством готовых к походу трирем.

Наконец летом этого года Фрасилл выступил из Афин, но вместо того, чтобы идти к Геллеспонту, он направился через Самос в Ионию. Хотя в Проливах афиняне уже успели растерять преимущество, добытое в результате победы при Кизике, здесь им в настоящий момент ничто не угрожало. Сама же Иония открывала перед афинянами прекрасные возможности. Спартанский флот никак не защищал эту область, Тиссаферн был ослаблен восстаниями в Милете, Книде и Антандре на территории своей сатрапии, а друзья Афин, затаившиеся в большинстве ионийских городов, ждали удобного момента, чтобы склонить их на сторону афинян. Одержанные там победы должны были бы принести афинянам престиж и столь необходимые деньги, а также подготовить почву для более энергичных действий в Геллеспонте, куда Фрасиллу было приказано отправиться после того, как он закончит с порученным ему делом в Ионии.

В июне 409 г. до н. э. Фрасилл прибыл на Самос, а еще через некоторое время высадился на материковой части Ионии. Он намеревался восстановить власть над ранее утраченными державой городами, попутно измотав набегами территорию Тиссаферна и собрав добычу. После первых некрупных успехов, как, например, возвращение Колофона, он потерпел поражение у Эфеса, что вынудило его прервать военную кампанию в Ионии. Оттуда Фрасилл направился на север вдоль побережья и перед самым наступлением зимы достиг Геллеспонта.

Провал Фрасилла в Ионии выявил его недостатки как стратега. Дважды в ходе кампании он терял время, разоряя вражескую территорию, что позволяло противнику подготовиться к его нападению. Если бы он сразу двинулся на Эфес, афиняне могли бы овладеть городом так же легко, как им удалось отбить у врага Колофон. Кроме того, в самой битве за город он применил ошибочную тактику, разделив свои силы, что привело к плачевным последствиям. И все же, хотя первая военная кампания нового демократического правительства закончилась неудачей, войско Фрасилла не понесло серьезных потерь, и у воинов еще был шанс добиться успеха под руководством более опытных и умелых лидеров.

ГЛАВА 34

ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛКИВИАДА

(409–408 ГГ. ДО Н.Э.)

АФИНЫ ПЫТАЮТСЯ ОЧИСТИТЬ ПРОЛИВЫ

Когда к концу 409 г. до н. э. афинские подкрепления под командованием Фрасилла все-таки добрались до Геллеспонта, уже размещенные там воины крайне неохотно приняли вновь прибывших. Алкивиад пытался сплотить обе части войска в единое целое, но ветераны битв в Проливах отказывались пустить в свои ряды бойцов Фрасилла, опозоренных недавним поражением. Как бы то ни было, оба стратега перебросили все свои силы на азиатскую сторону Геллеспонта, в Лампсак, где располагалась база, удобная для проведения рейдов против Фарнабаза и для нападения на главную базу спартанцев в Абидосе. Объединив сухопутные силы с непревзойденным афинским флотом, стратеги могли двинуться вниз вдоль побережья и угрожать противнику как с суши, так и с моря. В течение зимы 409/408 г. до н. э. афиняне укрепляли Лампсак, а затем предприняли атаку на Абидос.

Руководя флотилией из тридцати кораблей, Фрасилл высадился недалеко от города. Фарнабаз с пехотой и конницей пришел на помощь спартанцам, но по суше к месту битвы уже спешил Алкивиад с афинской конницей и 120 гоплитами. Расчет делался на то, что он нанесет удар по силам Фарнабаза, пока те будут скованы боем с воинами Фрасилла. Афиняне обратили персов в бегство, водрузили трофей победы и разграбили территорию Фарнабаза, собрав богатую добычу. Быстрая реакция Фарнабаза на призыв о помощи спасла Абидос, который остался в руках спартанцев, так что победу афинян стратегически можно считать неудачей. Тем не менее одним из ее результатов было сглаживание раскола среди афинян: «Оба войска соединились и вместе вернулись в лагерь, радостно приветствуя друг друга» (Плутарх, Алкивиад 29.4).

Весной 408 г. до н. э. объединенные силы афинян поставили перед собой задачу изгнать врага с Босфора и обеспечить свободный проход в Черное море. Вначале они двинулись на Халкидон, расположенный на азиатском берегу (карта 26). Укреплением обороны этого города почти два года назад занимался Клеарх. Теперь спартанским гарнизоном здесь командовал Гиппократ, исполнявший обязанности гармоста (наместника). Ферамен, выступая из своей базы в Хрисополе, начал опустошать халкидонские земли, и вскоре к нему присоединились Алкивиад и Фрасилл с флотом, состоявшим примерно из 190 кораблей.

Осаду защищенного крепостными стенами Халкидона афиняне начали с постройки собственной деревянной стены, протянувшейся от Босфора до Мраморного моря. Халкидоняне оказались заперты внутри треугольного участка земли, а между ними и персами вдоль деревянного частокола расположилось афинское войско. С учетом того что море контролировалось афинским флотом, окружение было полным. Спартанское войско вышло на бой, и Фрасилл выдвинулся против него со своими гоплитами. Стена не давала пехоте и коннице Фарнабаза принять участие в сражении. Спустя какое-то время в бой со своей конницей и небольшим отрядом гоплитов вступил Алкивиад, и это окончательно сломило сопротивление спартанцев. Гиппократ был убит, но его войску удалось отступить в город и закрыть ворота, после чего они продолжили обороняться. Вновь афинянам не удалось справиться с крайне непростой задачей овладения городом без осады. В поисках денег Алкивиад отправился к берегам Геллеспонта, предоставив вести военную кампанию своим коллегам.

Положение защитников Халкидона, отрезанных с суши и с моря, все же не было безнадежным, ведь совсем неподалеку находились крупные силы Фарнабаза, и можно было рассчитывать на то, что им еще удастся пробиться через выстроенную афинянами преграду и напасть на них с тыла. Возможно, именно по этой причине афинские стратеги вступили с Фарнабазом в переговоры и заключили с ним соглашение на следующих условиях: халкидоняне станут платить Афинам союзнический налог в прежнем объеме, а также выплатят накопившуюся задолженность, сам же Фарнабаз заплатит афинянам двадцать талантов и доставит афинских послов к Великому царю. Со своей стороны, афиняне клятвенно обещали до возвращения послов не нападать на халкидонян или на территорию Фарнабаза.

В отличие от обычных договоров с возвращенными к покорности городами, это соглашение не предусматривало вступление афинян в Халкидон, но при этом они получали причитавшуюся им дань вместе с недоимками, а также то, что вполне можно назвать контрибуцией, которую от имени города выплачивал Фарнабаз. Афиняне приобретали столь нужные им теперь наличные средства и могли рассчитывать на будущие поступления, сберегали необходимые для осады силы и получали возможность двинуться против Византия. Кроме того, соглашение носило временный характер и действовало лишь до тех пор, пока не завершатся переговоры с Великим царем. Оно также позволяло Фарнабазу сохранить город под своей властью без необходимости выдерживать осаду или сражаться в поле, чего он предпочел бы избежать. Переговоры могли сделать дальнейшую борьбу ненужной, или же могло произойти что-то еще, что помешает победе афинян. Пока же Халкидон оставался у него, и за это стоило заплатить двадцатью талантами и одним странным компромиссом.

Хотя конкретно это соглашение оставляло Халкидон в руках врага, в целом избранная афинянами стратегия требовала вернуть все без исключения прибрежные города в зоне Проливов. Следуя ей, Алкивиад собрал с Галлипольского полуострова деньги и воинов-фракийцев, после чего напал на город Селимбрию, расположенный на северном берегу Пропонтиды. Стараясь избежать осады или штурма, он вступил в тайный сговор с проафинской партией среди горожан, и те ночью открыли ему ворота. Алкивиад предложил селимбрийцам разумные условия сдачи и строго следил за их исполнением. Городу и его жителям не было причинено никакого вреда; афиняне лишь разместили в Селимбрии гарнизон и собрали некоторое количество денег. Это была мастерски проведенная операция, сэкономившая время, ресурсы и жизни и при этом полностью достигшая своей цели. Именно в таких способах ведения войны Алкивиад был великолепен.

К востоку от Селимбрии находился Византий – последний ключ, который должен был отпереть Босфор и путь в Черное море. Алкивиад немедленно направился на соединение с Фераменом и Фрасиллом, которые уже ушли туда после завершения осады Халкидона. Несмотря на то что афиняне господствовали на море, обладали значительными сухопутными силами и достаточными средствами для содержания этих сил, они вновь обнаружили, что захват такого хорошо укрепленного города, как Византий, – нелегкая задача. Как и в прошлый раз, они возвели стену, чтобы отрезать город со стороны суши, а флот запер подходы к нему с моря. Обороной города командовал стойкий спартанский гармост Клеарх. С ним был отряд периэков и несколько неодамодов, воины из Мегары и Беотии, а также некоторое количество наемников; сам он был здесь единственным спартанцем.

После неудачной попытки афинян взять город штурмом Клеарх передал оборону Византия в руки своих подчиненных, а сам отправился на азиатский берег к Фарнабазу, чтобы получить жалованье для своих воинов. Помимо этого, он хотел собрать флот и отвлечь афинян от Византия, напав на их союзников в Проливах. Однако положение в Византии было намного хуже, чем казалось Клеарху. Жители голодали, а он проявил себя как типичный спартанский наместник, грубый и высокомерный. В конце концов его поведение привело в ярость слишком многих влиятельных граждан, и они вступили в сговор с Алкивиадом. Пообещав византийцам столь же мягкое обращение, какое было применено к жителям Селимбрии, Алкивиад смог уговорить их впустить афинян в город в условленную ночь. Распространив ложные слухи о том, что афиняне направляются в Ионию, он накануне днем увел все афинское войско прочь от города, как если бы действительно собирался в новый поход.

Когда опустилась ночь, войско скрытно приблизилось к стенам Византия, а флот вошел в гавань, чтобы атаковать стоявшие на якоре суда пелопоннесцев. Защитники бросились со стен им на помощь, оставив бóльшую часть города без охраны, и византийские заговорщики впустили притаившихся воинов Алкивиада и Ферамена в город, прислонив лестницы к незащищенным стенам. Однако верные своему городу византийцы сражались так храбро и умело, что Алкивиад приказал объявить, что гарантирует им безопасность. Это убедило жителей города повернуть оружие против пелопоннесцев, большинство из которых погибло в бою. Афиняне и на этот раз сдержали свое обещание. Они вернули Византию статус союзника Афин и не стали убивать или высылать никого из его жителей. Город вернул себе автономию, так что после изгнания пелопоннесского гарнизона и наместника афиняне даже не заменили их своими. Пленные пелопоннесцы были не перебиты, а всего лишь разоружены и отправлены в Афины на суд. Все эти меры были частью новой политики справедливости и примирения, задуманной как средство возврата утраченных владений.

ПЕРЕГОВОРЫ АФИНЯН С ПЕРСИЕЙ

Готовность афинян идти на значительные уступки в Халкидоне заставляет предположить, что в их планах победоносного завершения войны появилась новая составляющая. Они отвергли мирные предложения спартанцев отчасти потому, что надеялись вбить клин между Спартой и Персией; их возвращение в Проливы с внушительными силами давало им такой шанс. Теперь для афинян пришло время разузнать истинные намерения персов из разговора с самим Великим царем. Череда поражений и потеря огромного количества кораблей без какого-либо положительного результата, вероятно, уже убедили его в высокой цене и бесплодности выбранной им политики. Кроме того, одностороннее предложение мира Спартой нарушало ее договор с Персией. Если переговоры с персами увенчаются успехом, то царь согласится прекратить поддержку спартанцев, после чего те потеряют способность сражаться на море и будут вынуждены заключить мир на гораздо менее выгодных для себя условиях.

Недостатком этого плана было то, что обе стороны продолжали преследовать взаимоисключающие цели. Обе державы стремились к контролю над городами Малой Азии и доходами с них. Временное соглашение с Халкидоном не могло служить моделью долгосрочного урегулирования, и трудно даже представить, как должен был выглядеть обоюдно приемлемый договор. Тем не менее афиняне полагали, что попытаться стоит. Они также слышали о том, что спартанцы направили в Сузы посольство во главе с Беотием, и, вероятно, хотели помешать ему. В любом случае афиняне почти ничего не теряли.

После событий в Халкидоне Фарнабаз предложил афинянам отправить послов к Великому царю в Сузы и сам вызвался их сопроводить. Сатрап вместе с послами медленно продвигался вглубь материка, и к наступлению зимы они едва добрались до Гордия во Фригии, где оставались до весны. Затем они продолжили свой путь в Сузы, но вскоре наткнулись на спартанское посольство Беотия, которое возвращалось после успешной аудиенции у царя Дария II. Спартанцы заявили, что им удалось добиться от царя удовлетворения всех своих пожеланий, и в доказательство представили Кира, царского сына, «которому поручалась власть над всей приморской областью и который должен был быть союзником лакедемонян» (Ксенофонт, Греческая история I.4.3). Это подводило черту под надеждами афинян на соглашение с Персией, и теперь им предстояло выработать альтернативный план.

АЛКИВИАД ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Весной 407 г. до н. э. дурные вести из Персии застигли афинских стратегов-триумфаторов на пути из Геллеспонта в Афины. Захват Византия не оставил в Проливах ни одного вражеского порта, за исключением Абидоса. Очень многие из афинских воинов и моряков не были дома уже несколько лет, но никто так страстно не желал возвращения, как Алкивиад, ведь именно к этому он так долго стремился. Его запутанные маневры после побега из Спарты в 415 г. до н. э. исключали безопасное пребывание на территориях, которые находились под контролем спартанцев и их союзников, а также Персидской империи. Чтобы сохранить жизнь и удовлетворить амбиции, Алкивиаду необходимо было вернуться в Афины и вновь заняться военной и политической деятельностью на благо города.

Но даже направляясь домой во главе победоносного флота, он не чувствовал себя в полной безопасности. Он прибыл на Самос в результате переворота и получил свою первую должность в командовании решением расположенного там флота, а не официальным избранием в Афинах. Его возвращение из изгнания было согласовано лишь с Пятью тысячами, и восстановленная демократия могла отказаться соблюдать прежние условия. Афины, как и прежде, были полны его врагов, принадлежавших к самым разным политическим группировкам. Среди них были демократы, возмущенные его оскорбительными высказываниями в адрес народовластия и с подозрением относившиеся к его честолюбию, религиозные консерваторы, патриоты, не забывшие его предательства, и другие амбициозные политики, видевшие в нем соперника. Кроме того, Алкивиаду приходилось постоянно быть начеку, остерегаясь покушений и обвинений, грозивших ему смертным приговором или новым изгнанием, сопряженным со многими опасностями. Лучшей защитой для него стал бы военный успех, который сделал бы его популярным политиком, но даже после победы при Абидосе и громком триумфе при Кизике, главную заслугу в которых приписывали ему, он по-прежнему не решался на возвращение домой. Возможно, он хотел быть уверенным в том, что никто из стратегов не затмит его в его отсутствие. Выдающиеся успехи в Селимбрии и Византии лишь укрепили его репутацию, но решающим событием, окончательно убедившим его вернуться, скорее всего, стала церемония скрепления договора в Халкидоне. Афинские полководцы и сатрап принесли соответствующие клятвы, но Фарнабаз отказался признавать договор действительным без клятвы Алкивиада, что дало афинянину возможность еще раз продемонстрировать то особое уважение, которым он пользовался у персов. Он заставил сатрапа поклясться еще раз наравне с собою, подчеркнув свой статус именно тогда, когда афиняне старались заручиться поддержкой Фарнабаза на предстоящих переговорах с Дарием. Весной 407 г. до н. э. Алкивиада воспринимали не только как великого полководца, переломившего ход войны в пользу афинян, но и как того единственного человека, в чьих силах было лишить спартанцев персидской помощи и добиться окончательной победы. Возвращаться в Афины следовало именно сейчас.

Уходя из Проливов, афиняне оставили там флот в качестве охраны, что позволило вернуться домой в том числе и Фрасиллу с Фераменом. По пути афинская эскадра воспользовалась своим превосходством на море, чтобы отвоевать еще больше потерянных территорий. Фрасибул очистил от неприятеля фракийское побережье, включая такие значимые его части, как величественный остров Фасос и могущественный город Абдеры. Алкивиад же отплыл раньше всех, направившись сначала на Самос, а затем на юг в Карию, где он собрал сто талантов, после чего вернулся на Самос. Оттуда он выдвинулся в Гифий, ключевую морскую базу спартанцев в Лаконии, где застал спартанцев за постройкой кораблей, но не предпринял против них никаких действий. Почему же он отвлекся на все эти поездки и проволочки вместо того, чтобы триумфально появиться в Афинах?

Причиной, по которой Алкивиад задержался у Гифия, было желание «разведать относительно возможности возвращения на родину – как относятся к нему в Афинах» (Ксенофонт, Греческая история I.4.11), и ею же в равной степени может объясняться все его поведение после отъезда из Геллеспонта. В частности, Алкивиад хотел дождаться результатов выборов стратегов, которые состоялись летом 407 г. до н. э. Их итоги могли лишь обнадежить его, ведь среди членов новой коллегии, имена которых дошли до нас, были его самый влиятельный сторонник Фрасибул и другие друзья, но при этом не числился никто из его врагов.

Тем не менее Алкивиад сохранял бдительность. С точки зрения закона он по-прежнему был преступником, к тому же проклятым на священнейших из религиозных церемоний. Стелы, на которых был записан его приговор и произнесенное в его адрес проклятие, стояли на Акрополе. Даже бросив якорь в Пирее, он какое-то время не сходил на берег, «опасаясь врагов, но, взобравшись на палубу, высматривал, не пришли ли его близкие. И только тогда, когда он заметил своего двоюродного брата Евриптолема, сына Писианакта, а вместе с ним и прочих родственников и друзей, он, наконец, сошел с корабля и поднялся в город, причем сопровождавшие его приготовились к защите на случай нападения» (Ксенофонт, Греческая история I.4.18–19). Однако защита не понадобилась. Огромная толпа людей, собравшаяся на берегу, встретила Алкивиада восторженными возгласами и поздравлениями. После того как он сошел на берег, люди бежали к нему, выкрикивая его имя, и украшали его венками в ознаменование его победы. Было немало споров о том, во что обошлось афинянам его отсутствие, и многие утверждали, что афиняне сумели бы восторжествовать на Сицилии, если бы походом продолжал руководить Алкивиад. Он спас афинян, находившихся в отчаянном положении, и «не только вернул родине владычество на море, но явил ее повсюду победительницей и в пеших сражениях» (Плутарх, Алкивиад 32.4).

Несмотря на этот теплый прием, Алкивиад все же посчитал нужным прийти в Совет и на собрание и представить формальную защиту от старых обвинений. Он заявил о своей невиновности в святотатстве, в котором его ранее подозревали, и посетовал на постигшие его несчастья. Проявив сдержанность, он не возложил вину за них на конкретных людей или на народ в целом, но приписал случившееся с ним своему невезению и козням некоего злого демона, который неотступно его преследовал. Далее он обратился к великолепным перспективам, которые сулило будущее, показал тщетность надежд врага и наполнил сердца афинян уверенностью, как это удавалось ему в прежние времена.

Он добился безусловного успеха. Никто не вспоминал о его прошлых неприятностях и не оспаривал то, что предлагал он и его соратники. Афиняне сняли с него все обвинения, вернули конфискованную собственность, приказали жрецам отменить призванные на его голову проклятия и сбросили в море стелы, на которых были записаны его приговор и прочие предпринятые против него действия. Народ наградил его золотыми венками и назначил главнокомандующим (стратегом-автократором), чьи полномочия распространялись как на сухопутные, так и на морские силы.

Но даже теперь, на вершине популярности, не всё у Алкивиада складывалось хорошо. Феодор, верховный жрец мистерий, нехотя подчинился приказу о снятии наложенного на Алкивиада проклятия, сказав: «Ежели он ни в чем не повинен перед государством, стало быть, и я не призывал на его голову никаких бедствий» (Плутарх, Алкивиад 33.3). Эта оговорка, без сомнения, отражала подозрения и недоброжелательность, по-прежнему имевшиеся у некоторых афинян. В 407 г. до н. э. эти люди составляли незначительное меньшинство, но при этом служили напоминанием о том, что положение Алкивиада остается прочным ровно до тех пор, пока ему сопутствует удача. Некоторые даже усматривали недобрый знак в том, что Алкивиад вернулся в Афины в день проведения религиозной церемонии под названием Плинтерии. В ходе этой церемонии происходило снятие и омовение одежд древней деревянной статуи Афины Полиады, а сама статуя скрывалась от человеческих глаз. Этот день считался самым злосчастным в году для любых важных начинаний. По сообщению Плутарха, все выглядело так, будто богиня не пожелала благосклонно приветствовать Алкивиада, а укрылась от него и не допустила к себе. Ксенофонт пишет, что время его прибытия показалось некоторым афинянам дурным предзнаменованием как для него самого, так и для государства. Лишь немногие придали серьезное значение этому совпадению, но недруги Алкивиада сохранили его в памяти, чтобы использовать в будущем. Нельзя не увидеть некоторой иронии в том, что Алкивиад, столь тщательно готовившийся к своему приезду в Афины, забыл о священном дне. Его старый соперник Никий никогда не допустил бы подобной ошибки.

Возможно, свой первый значимый шаг после возвращения Алкивиад предпринял как раз для того, чтобы развеять это негативное впечатление. Празднество, связанное с Элевсинскими мистериями, было, пожалуй, самым торжественным и зрелищным событием в афинском религиозном календаре. Традиционно каждый год священная процессия проходила расстояние в двадцать три километра до Элевсина, расположенного недалеко от северо-западного рубежа Аттики. Посвященные в мистерии несли предметы культа Деметры вместе с изображением Иакха, который представал в образе божественного юноши с факелом в руках, прислуживающего богиням Деметре и Персефоне. На посвященных были миртовые венки, на жрецах – богато украшенные одеяния, а всю церемонию сопровождали звуки флейт, лир и исполняемых хором гимнов. Правда, в последние годы наличие спартанского укрепления и войска в Декелее делало проведение процессий невозможным, и в 413 г. до н. э. посвященные были вынуждены передвигаться по морю, без блеска и великолепия, которые были важной составной частью ритуала.

Алкивиад, тонко чувствовавший значение эффектного жеста, увидел шанс покончить со своими религиозными осложнениями одним смелым ударом. Спросив совета у соответствующих жрецов, он решил принять участие в знаменательной процессии, которую предстояло провести в традиционной манере. Под защитой караулов и вооруженной стражи, сопровождаемые самим Алкивиадом, празднующие двинулись по священной дороге. Они без происшествий достигли Элевсина и вернулись пешком тем же путем. Это зрелищное действо, представленное как акт благочестия, помогло рассеять религиозные подозрения, а как демонстрация военной доблести и отваги оно оправдало факт вручения Алкивиаду чрезвычайных полномочий и подняло боевой дух афинского войска. В политическом отношении это был мастерский ход. Никакой другой публичный шаг за все время великого агитационного соперничества между Алкивиадом и Никием не мог сравниться с этим по точности выбранного момента и по силе произведенного впечатления. Алкивиад вернулся в Афины, чтобы насладиться местью.

ГЛАВА 35

КИР, ЛИСАНДР И ПАДЕНИЕ АЛКИВИАДА

(408–406 ГГ. ДО Н.Э.)

Победа на Геллеспонте позволила афинянам переключить свое внимание на ионийский и эгейский театры боевых действий. Именно там, по их расчетам, должна была состояться заключительная фаза победоносной войны. После великолепного элевсинского шествия народное собрание постановило передать Алкивиаду командование войском, насчитывавшим 100 трирем, 1500 гоплитов и 150 всадников. В помощь ему назначались стратеги Аристократ, Адимант и Конон, каждого из которых он отобрал лично. В октябре с этими внушительными силами они направились в Эгеиду, чтобы вернуть под власть Афин территории, которые еще оставались в руках врага. В их числе были такие значимые ионийские города, как Милет и Эфес, а также острова: крупные, как Хиос, и выгодно расположенные, как Андрос и Тенос. В ходе экспедиции стратеги намеревались восстановить афинскую гегемонию, увеличить основные финансовые поступления и, если удастся, сокрушить спартанский флот и убедить Персию выйти из войны.

НА СМЕНУ ТИССАФЕРНУ ПРИХОДИТ ЦАРЕВИЧ КИР

Однако все те месяцы, пока афиняне бездействовали, спартанцы усердно отстраивали свой флот, в конечном итоге доведя его численность до семидесяти трирем. Неменьшее значение имели и перемены в руководстве противника. Царь Дарий отстранил от командования Тиссаферна, дискредитированного своей ссорой со спартанцами и явным провалом проводимой им политики. На его место был назначен младший сын царя Кир, а Тиссаферну в управление была передана менее важная провинция Кария. Решение было весьма примечательным, ведь Киру еще не исполнилось и семнадцати лет, а среди возможных кандидатов было множество более опытных людей, включая его старшего брата. Тем не менее выбор Великого царя пал на этого неподготовленного юношу. Кир прибыл в Сарды с титулом карана (владыки или правителя) западноанатолийской сатрапии и полномочиями, распространявшимися на Лидию, Великую Фригию и Каппадокию в придачу к верховному командованию в Ионии. Дарий пошел на это неожиданное назначение под влиянием своей жены Парисатиды, которая недолюбливала их старшего сына Арсака.

Юный царевич и его мать добивались, чтобы именно он, а не Арсак стал наследником персидского трона. Еще в 406 г. до н. э. Кир проявил высокомерие и жажду власти, предав смерти двух своих родственников из царской семьи только за то, что те не оказали ему почестей, подобающих Великому царю. Но даже имея за спиной поддержку матери, Кир не мог надеяться на то, что дорога к трону будет легкой. Ему предстояла борьба с влиятельными врагами на родине, а также с восстановившими свою мощь афинянами. Для победы в войне наследников ему требовалось найти тех, кто в нужный момент сможет оказать ему реальную помощь.

Первоочередной целью Кира было разгромить афинян, но добиться этого можно было лишь в союзе со спартанцами и их пелопоннесскими соратниками, а они, судя по всему, были не способны побеждать на море, сколько бы кораблей и денег ни передали им персы. Для победы им был необходим флотоводец такого уровня, какого в Спарте еще никогда не знали. Кроме того, Киру нужно было заручиться военной поддержкой Спарты для удовлетворения личных амбиций, что также не выглядело простой задачей, так как интересы спартанцев и персов по-прежнему противоречили друг другу. Кир не мог рассчитывать на то, что спартанские цари, эфоры, герусия и народное собрание станут предпринимать усилия, чтобы посадить его на персидский трон, даже если благодаря этому у них появится перспектива выиграть войну. По этой причине Киру следовало найти группу людей или даже одного человека, обладающего уникальными военными способностями, который был бы заинтересован в сотрудничестве с ним и имел бы достаточный авторитет, чтобы повести за собой всех спартанцев. Благодаря поразительному стечению обстоятельств, когда летом 407 г. до н. э. Кир выехал в Сарды, такой человек уже был на месте.

СТАНОВЛЕНИЕ ЛИСАНДРА

В 407 г. до н. э. новым спартанским навархом стал Лисандр. Он был мофаком, родившимся от отца-спартиата и матери-илотки, или, по другой версии, сыном обедневшего спартанца, утратившего свой статус. И в том и в другом случае Лисандра, вероятно, вырастил некий состоятельный спартиат, сделав его товарищем своего собственного сына. Лисандр получил спартанское воспитание и мог надеяться на обретение полного гражданства благодаря неожиданно подаренному ему участку земли.

Назначение столь маргинальной фигуры на столь высокий военный пост требует объяснения. Отец Лисандра, несмотря на бедность, имел благородное происхождение, и это уже выделяло молодого человека на фоне его сверстников. К тому же ближе к концу войны не менее трех мофаков получали в Спарте должность наварха: герой Сиракуз Гилипп, Лисандр и его преемник Калликратид. На протяжении всей войны спартанские флотоводцы значительно уступали афинянам. Когда боевые действия на море приобрели первостепенное значение, спартанцы были готовы пойти на любые меры ради успеха, даже на то, чтобы главнокомандующим флота стал способный человек, не принадлежавший к зачарованному кругу законнорожденных спартиатов.

Лисандр наверняка демонстрировал превосходные военные дарования, хоть мы и не располагаем никакими письменными свидетельствами на этот счет. Впрочем, возможно, что своим возвышением он также был обязан покровительству могущественных особ. Дело в том, что к каждому юному спартиату, обычно когда ему исполнялось двенадцать, приставлялся взрослый мужчина в возрасте от двадцати до тридцати лет в качестве наставника и любовника. Древние авторы склонны подчеркивать образовательную, этическую и духовную стороны этих отношений, но нет никаких сомнений, что в них присутствовали и физические аспекты. Лисандр был любовником (эрастом) юного Агесилая, сводного брата царя Агиса.

Эти связи могли влиять и на политику, ведь отношения между взрослым любовником и его юным возлюбленным должны были носить очень близкий характер, так что за несколько лет между ними возникала сильная привязанность. Позднее Лисандр сыграет ключевую роль в восшествии Агесилая на спартанский трон, и он же убедит молодого царя предпринять великий поход против Персии в 396 г. до н. э.

Судя по всему, Лисандр также состоял в дружеских отношениях с Агисом. В отличие от многих других спартанцев, он разделял желание царя заменить афинское владычество гегемонией Спарты. На заключительном этапе войны они вместе занимались формированием стратегии. Есть все основания согласиться с распространенным мнением, что Лисандр и Агис стали близкими политическими союзниками вскоре после того, как первый из них достиг высокого положения. Нетрудно поверить в то, что такой союз был выгоден Лисандру, ведь ради удовлетворения собственных политических амбиций он всегда старался поддерживать хорошие личные отношения с влиятельными соотечественниками. «В его природе было больше угодливости перед сильными людьми, чем это свойственно спартиатам, и в случае нужды он спокойно терпел тяжесть чужого самовластия» (Плутарх, Лисандр 2.3). Даже среди спартанцев он выделялся своим состязательным духом и честолюбием.

Лисандр стремился к славе, но, помимо этого, им двигала жажда власти. Заслуживающая доверия историческая традиция описывает, как ближе к концу жизни он попытается изменить государственное устройство Спарты, чтобы самому стать царем. В 407 г. до н. э., когда он только принял командование флотом, у него уже наверняка были подобные амбиции. Движимый ими, Лисандр проявлял уникальные способности и старался стать для спартанцев незаменимым, но там, где его собственные интересы входили в противоречие с интересами государства, он не задумываясь приносил последние в жертву первым.

Весной 407 г. до н. э. Лисандр отправился в странствие по Эгейскому морю в направлении Ионии, собирая по пути боевые корабли. Когда он прибыл в Малую Азию, под его командованием находился флот, насчитывавший семьдесят трирем. Он разместил свой опорный пункт не в Милете, как раньше, а к северу от него, в Эфесе. К этому моменту недостатки Милета как базы уже проявились во всей полноте: то, что он располагался южнее Самоса, означало, что афиняне могли перехватить любой спартанский флот, двигавшийся в сторону Проливов. Эфес, находившийся севернее Самоса, был лишен этого недостатка, имея притом и ряд преимуществ. К примеру, он был расположен намного ближе к региональной персидской столице в Сардах. Город воспринял множество персидских черт и по духу был очень близок персидским сановникам, которым нравилось бывать в нем. Таким образом, Лисандр получал больше возможностей для того, чтобы, пользуясь личным обаянием, влиять на своего союзника и казначея. К тому же в среде местной аристократии Лисандр обнаружил «расположение к себе и полную преданность Спарте» (Плутарх, Лисандр 3.2).

В отличие от своих предшественников, Лисандр понимал, что спартанцам необходим порт, который за счет своих размеров, богатства, численности населения и географического положения позволял бы им поддерживать значительные морские и сухопутные силы. И поскольку в Эфесе все эти условия были налицо, он немедленно занялся превращением города в центр торговли и крупную судоверфь. Однако на это требовалось некоторое время, и Лисандр воспользовался столь удобным для него бездействием афинян, чтобы усовершенствовать технику и навыки пелопоннесцев в сражениях между триремами. Он не спешил встретиться с противником в бою, но тратил время на то, чтобы подготовить корабли, отстроить базу и обучить экипажи. Все, что ему было нужно, – это деньги на сопутствующие расходы. Прибытие Кира летом того же года решило эту проблему.

Встреча молодого и амбициозного царевича с не менее амбициозным спартанским военачальником была одним из тех судьбоносных пересечений, когда вовлеченные в них люди играют решающую роль в определении хода мировой истории. Лисандр – человек, идеально подходивший для своего времени, – был опытен и чрезвычайно искусен в установлении доверительных отношений с юными отпрысками царских кровей. Его мастерство в утаивании фактов и плетении интриг вошло в пословицу; он привык «обманывать взрослых людей клятвами, как детей игральными костями» (Плутарх, Лисандр 8.4). Лисандр был единственным среди спартанцев, кто мог втереться в доверие к Киру и добиться от него помощи, необходимой для победы.

СОТРУДНИЧЕСТВО КИРА И ЛИСАНДРА

С самого начала двое лидеров прекрасно поладили друг с другом. Вину за прошлые неудачи и недоразумения Лисандр возложил на Тиссаферна – злейшего недруга Парисатиды. Он попросил царевича изменить политику персов и оказать спартанцам всестороннюю поддержку в их борьбе против общего врага. Кир ответил, что намерен сделать все от него зависящее для достижения победы. Он привез с собой пятьсот талантов и пообещал тратить на дело личные средства, а если их вдруг не хватит, то он разобьет на куски собственный трон, сделанный из золота и серебра. В этой речи было больше бравады, чем реальной оценки собственных возможностей. В ответ на просьбу Лисандра удвоить жалованье его гребцам, чтобы привлечь перебежчиков из афинского флота, юный наследник вынужден был признать, что ему позволено платить спартанцам лишь по три обола согласно заключенному ранее договору.

Но Лисандр воспользовался талантом опытного царедворца и «своим угодливым тоном» (Плутарх, Лисандр 4.2) пленил сердце юного царевича. При расставании Кир спросил, чем он может лучше всего удружить Лисандру, и спартанец ответил: «Если ты каждому моряку прибавишь к жалованью по оболу» (Ксенофонт, Греческая история I.5.6). Кир не только согласился на это, но и выплатил задолженности за прежнее время, а также передал Лисандру жалованье для войска на месяц вперед. Лишь царский сын и любимец царицы мог поднять плату спартанцам без особого на то разрешения.

При всем при этом Лисандр оставался в полной зависимости от благорасположения персидского царевича. Чтобы укрепить собственные позиции, он собрал в Эфесе самых влиятельных людей из городов Ионии и призвал их создавать политические общества (гетерии), заверив их, что в случае своей победы в войне он передаст власть в городах аристократам. Это обещание обеспечило ему мощную поддержку и принесло крупные финансовые вливания. Он также, разумеется, стремился заручиться личной преданностью этих состоятельных лиц, чтобы впоследствии воспользоваться ею в собственных целях. По замечанию Плутарха, он оказывал им услуги персонального характера и «впервые внушил им мысль о перевороте и создании власти десяти, которая впоследствии и установилась при его содействии» (Лисандр 5.3–4).

Обеспокоенные итогами встречи Кира и Лисандра, афиняне попытались задействовать Тиссаферна в качестве дипломатического посредника. Низложенный сатрап явно был не тем человеком, который мог бы справиться с этой задачей, ведь он считался врагом царской семьи и обе стороны относились к нему с неприязнью и недоверием. Тем не менее он попытался убедить царевича вернуться к старой политике и занять позицию над схваткой, лишь наблюдая за тем, как два греческих соперника изнуряют друг друга. Однако же Кир был твердо настроен действовать иначе и не просто отклонил его рекомендации, но отказался даже выслушать афинских послов. Попытки афинян закончить войну дипломатическим соглашением с Персией были отвергнуты и Дарием, и Киром. Теперь им предстояли новые сражения.

СРАЖЕНИЕ У МЫСА НОТИЙ

Стратегическая обстановка принуждала афинян вызвать Лисандра на морской бой у Эфеса. В случае победы они получали возможность безраздельно господствовать в Эгейском море и в Проливах и вернуть под контроль Афин мятежные города вместе с поступавшими из них доходами. Кроме того, уничтожив еще один вражеский флот, они могли вынудить спартанцев заключить мир на приемлемых для себя условиях или по меньшей мере заставить персов задуматься об отказе от дальнейшей помощи спартанцам. Но афинянам нужно было нанести удар в самое ближайшее время, ведь отныне каждый новый день мог стоить им потери наемных гребцов на кораблях из-за того, что пелопоннесцы предлагали им более высокую плату.

Однако Алкивиад с флотом не двинулся прямо к базе спартанцев в Эфесе. Приняв во внимание, что Эвбея находится в руках противника, он попытался захватить Андрос – остров, расположенный на пути, которым шли суда с зерном из Геллеспонта. И хотя он нанес врагу поражение на суше, он не смог полностью овладеть островом и уплыл оттуда, оставив на Андросе отряд, которому предстояло завершить начатое. Позднее враги Алкивиада в Афинах используют эту неудачную попытку против него.

После Андроса Алкивиад, озабоченный поиском денег и добычи для выплаты жалованья своим людям, направился на юго-восток, к Косу и Родосу. Афинская казна по-прежнему страдала от недостатка финансов, и Алкивиаду, возможно, просто не хватило бы средств, чтобы держать свой флот в море, дожидаясь, пока Лисандр решит покинуть порт. С точки зрения Алкивиада, имело смысл собрать как можно больше денег перед тем, как бросить вызов спартанскому флоту. Но эта задержка дала противнику дополнительное время на то, чтобы усилить собственный флот перебежчиками и еще лучше подготовить экипажи к бою.

Далее Алкивиад отправился на Самос, а оттуда к Нотию, который являлся портом Колофона и располагался на побережье к северо-западу от Эфеса. Хотя в Нотии не было крупной военно-морской базы, он мог служить удобным плацдармом для нападения на Эфес: оттуда афиняне могли перехватывать спартанские корабли, курсирующие между Эфесом и Хиосом, и помешать любой попытке спартанцев прорваться в Геллеспонт. У Нотия под командованием Алкивиада находилось восемьдесят трирем, и еще двадцать он оставил на Андросе. Тем временем флот Лисандра достиг численности в девяносто кораблей. Несмотря на это преимущество, Лисандр не вышел на бой, полагая, что время работает на него. Качество его флота после долгого обучения и практической подготовки существенно улучшилось, а выплата повышенного жалованья из предоставленных Киром средств привела к тому, что «очень скоро вражеские корабли опустели. Бóльшая часть моряков переходила к тому, кто платил больше, а оставшиеся, работая спустя рукава и бунтуя, только доставляли ежедневные неприятности своим начальникам» (Плутарх, Лисандр 4.4).

Любой афинский командующий, оценив ситуацию, постарался бы действовать стремительно по той же самой причине, по которой Лисандр предпочел выжидать, но у Алкивиада были и свои собственные причины для спешки. Плутарх дает вполне разумное объяснение его мотивам: «Если бывали люди, которых губила собственная слава, то, пожалуй, яснее всего это видно на примере Алкивиада. Велика была слава о его доблести и уме, ее породило все, свершенное им, а потому любая неудача вызывала подозрение – ее спешили приписать нерадивости, никто и верить не желал, будто для Алкивиада существует что-либо недосягаемое: да, да, если только он постарается, ему все удается!» (Алкивиад 35.2). Несмотря на предоставленные ему особые полномочия и внушительные военные силы, он потерпел неудачу на Андросе, и теперь ему предстояло каким-то образом вынудить Лисандра сразиться с ним на море. Алкивиад понимал, что если он не добьется успеха в самое ближайшее время, то рискует навлечь на себя подозрения афинян и дать своим недоброжелателям новый повод для злорадства.

Алкивиад находился у Нотия около месяца, но в феврале 406 г. до н. э., оставив основную часть флота на том же месте, он отплыл к Фрасибулу, занятому осадой Фокеи. Вероятно, этот отход был частью замысла, призванного выманить Лисандра на битву: спартанский военачальник не мог долго оставаться в стороне, наблюдая за тем, как афиняне захватывают ионийские города, и должен был попытаться вступить с ними в бой. В рамках этой стратегии Фокея была неплохой целью. Ее положение позволяло разместить там базу, с которой затем можно было атаковать Киму, Клазомены и даже Хиос. Отправляясь в путь, Алкивиад взял с собой только суда для перевозки войск; боевые триремы он оставил у Нотия для защиты от постоянно растущего флота спартанцев. Человека, которому он поручил командовать флотом в свое отсутствие, звали Антиох. Это был корабельный старшина, кормчий (по-гречески кибернет), служивший рулевым на судне самого Алкивиада. Решение последнего, единственное в своем роде за всю историю афинского флота, подвергалось критике еще с античных времен. Обычно командование флотилией такого размера поручалось одному или нескольким стратегам, но, судя по всему, в этот раз все коллеги Алкивиада отсутствовали, будучи заняты решением других задач. В подобной ситуации командиром обычно назначался один из корабельных капитанов (триерархов), который уже имел опыт войны на море и отличился в прошлых военных кампаниях. Такой человек обязательно нашелся бы среди множества капитанов, собранных у Нотия. Впрочем, в защиту Алкивиада стоит заметить, что кибернеты, как правило, были людьми, обладавшими солидным опытом и знанием тактики морских сражений; они прошли много битв (зачастую больше, чем любой триерарх) и составляли основу морского могущества Афин. Кроме того, в этом конкретном случае Алкивиад не ожидал и даже не желал того, чтобы битва состоялась в его отсутствие. Он дал Антиоху ясный и недвусмысленный приказ, запрещающий «нападать на корабли Лисандра» (Ксенофонт, Греческая история I.5.11). Можно было рассчитывать, что обычный кормчий гораздо охотнее подчинится такому приказу, чем более высокопоставленный и независимо мыслящий командир, не станет задавать лишних вопросов и рисковать. В сложившейся ситуации Алкивиаду прежде всего нужен был человек, которому он мог доверять, и Антиох, его личный кормчий, много лет прослуживший под его началом, казался оптимальным выбором.

Но Алкивиад ошибся в оценке своего подчиненного. Охваченный жаждой славы, Антиох наметил собственный план и бросился в атаку. Возможно, он хотел повторить блестящую победу афинян при Кизике, которая по праву считается величайшим достижением за всю историю триремного флота. Но при Кизике стратегический замысел базировался на маскировке своих сил и обмане противника. Для того чтобы скрыть от врага момент прибытия флота, его численность и точное местоположение, афиняне использовали все географические особенности местности и погодные условия. При Нотии ничего из этого не было сделано, маскировка была невозможна, и не стоило даже пытаться прибегнуть к прочим уловкам. К тому же Лисандр уже более месяца внимательно изучал афинский флот и успел получить точные сведения о его размере и проводимых им операциях от перебежчиков, которые явились в его лагерь. Он также был прекрасно осведомлен о том, что произошло при Кизике, и о тактике афинян в той битве.

Тем не менее Антиох начал сражение с той же военной хитрости, что и Алкивиад при Кизике. С десятью триремами он на собственном корабле подплыл прямо к Эфесу, приказав остальным быть наготове у Нотия и ждать, «пока враг не отойдет подальше от берега» (Оксиринхская греческая история 4.1). Замысел состоял в том, чтобы увлечь Лисандра в погоню за этим небольшим отрядом, отступавшим в сторону Нотия. Окажись спартанцы в открытом море на достаточном расстоянии от берега, весь афинский флот тут же отсек бы их от гавани и заставил бы их вступить в бой либо же преследовал бы их, если бы те начали спасаться бегством в направлении порта.

Однако Лисандру было хорошо известно, что Алкивиад отбыл в Фокею и что руководство афинским флотом находится в руках человека, прежде ни разу не занимавшего командирского поста. Это был уникальный шанс, и, когда он выпал, Лисандр решил, «что настало время совершить что-либо достойное Спарты» (Диодор XIII.71.3). С тремя триремами он напал на головной афинский корабль и потопил его вместе с Антиохом. Девять следовавших за ним судов тотчас же обратились в бегство, и в погоню за ними пустился весь спартанский флот. Лисандр понимал, что ему удалось ошеломить афинян и опрокинуть их точный временной расчет, а потому спешил воспользоваться наступившей неразберихой. Основные силы афинян, следуя полученным ранее приказам, все еще стояли у Нотия, дожидаясь, пока на горизонте появится афинский авангард, за которым на большом расстоянии должны были плыть корабли противника. Вместо этого они увидели панически отступающий малочисленный отряд афинян и идущий за ними по пятам полноразмерный спартанский флот. Не имея времени, чтобы выстроиться в правильный боевой порядок, и командующего, который сумел бы организовать моряков и взял бы на себя обязанность отдавать приказы, афинские триерархи спускали свои корабли на воду как могли быстро, каждый из триерархов – с разной скоростью. Вот почему афиняне устремились на выручку товарищам «беспорядочной массой» (Диодор XIII.71.3). Афины потерпели поражение, потеряв двадцать два корабля, а море оказалось во власти Лисандра, который установил трофей в память о неожиданной победе у мыса Нотий.

Через три дня на место битвы прибыл Алкивиад, приведя с собой тридцать трирем Фрасибула, так что общее число афинских кораблей у Нотия возросло до восьмидесяти восьми (не считая потерянных двадцати двух). Желая во что бы то ни стало отомстить за проигрыш, он подплыл к Эфесу в надежде вызвать Лисандра на новый бой, но спартанец не видел никаких причин рисковать своим флотом в битве против равного по численности противника, которым к тому же командовал столь грозный военачальник. Алкивиаду не оставалось ничего другого, кроме как вернуться на Самос. Поражение афинян так и не было отомщено.

Притом что в битве Лисандр доказал свои замечательные способности и заслужил обретенную им славу, победой он во многом был обязан ужасным просчетам афинян. Те же горько упрекали Алкивиада за свое поражение и имели на то причины. Какой бы ни была цель его отплытия в Фокею, с его стороны было непростительным безрассудством оставить все свои триремы под руководством человека без какого-либо опыта командования, да еще и перед лицом вражеских сил, численно превосходящих афинские. Хотя людей при Нотии афиняне потеряли не слишком много, а в Эгеиде у них еще оставалось 108 трирем, что давало им преимущество в размере флота, со стратегической точки зрения произошедшее было крупным провалом, переломившим ход всей войны, которая после Кизика определенно складывалась в пользу афинян. В ближайшей перспективе афиняне не могли восстановить свои позиции в Ионии или захватить Андрос. Поражение негативно сказалось на боевом духе афинских воинов и моряков на Самосе, и случаи дезертирства не могли не участиться.

Следующая попытка Алкивиада вернуть Афинам инициативу также не увенчалась успехом. Со всеми своими силами он направился к Киме и начал опустошать территорию вокруг города. Внезапно появившееся войско кимийцев застало афинян врасплох, и те бежали обратно на корабли. Это фиаско, случившееся вскоре после поражения у Нотия, дало недругам Алкивиада еще больше поводов для обвинений в его адрес.

ПАДЕНИЕ АЛКИВИАДА

За время отсутствия Алкивиада в Афинах произошли события, которые усугубили его положение. Пользуясь тем, что многие из афинских гоплитов и всадников несли службу вдали от дома, Агис с крупным силами, состоявшими из пелопоннесских и беотийских гоплитов, легковооруженных воинов и конницы, темной ночью подобрался к стенам Афин. Хотя его нападение удалось отразить, он успел опустошить Аттику, что еще больше раздосадовало афинян, уже получивших вести о поражении при Нотии и неудаче у Кимы. Противники Алкивиада решили, что пришло время перейти в наступление. Тогда же из лагеря на Самосе, пылая злобой, вернулся Фрасибул, сын Фрасона, – заклятый враг Алкивиада. На народном собрании в Афинах он заявил, что Алкивиад вел военную кампанию так, словно это была увеселительная поездка, и доверил командование флотом человеку, единственными талантами которого были пьянство и умение травить морские байки, «чтобы самому беспрепятственно наживаться, плавая куда вздумается, пьянствовать да распутничать с абидосскими и ионийскими гетерами, – и все это когда стоянка вражеских судов совсем рядом!» (Плутарх, Алкивиад 36.2). Затем послы из Кимы обвинили Алкивиада в нападении на «союзный город, не сделавший ничего дурного» (Диодор XIII.73.6). Одновременно с этим некоторые афиняне принялись осуждать его за то, что он не попытался захватить этот город, утверждая, что Алкивиад был подкуплен Великим царем. Другие вспоминали его прошлые прегрешения, его помощь спартанцам и сотрудничество с персами, которые, по словам обвиняющих, хотели сделать Алкивиада тираном в Афинах после окончания войны. Обвинения – старые и новые, истинные и ложные – сыпались на него как из рога изобилия, пока кто-то (возможно, это был Клеофонт) не предложил отстранить его от должности, каковое решение и было принято.

Командиром флота на Самосе афиняне назначили Конона. Алкивиад же вновь отправился в изгнание, решив не возвращаться в Афины, где многочисленные неприятели готовились встретить его шквалом частных исков и каких угодно еще государственных обвинений. Ему также пришлось покинуть Самос, так как расположенное там афинское войско проявило к нему не меньшую враждебность, а на территориях спартанцев и персов его присутствие по-прежнему было нежелательно. Однако, предвидя свою возможную судьбу, Алкивиад успел подготовить для себя безопасное убежище. Он удалился в укрепленный замок на Галлипольском полуострове, который построил в годы своей службы на Геллеспонте.

Многие полагают, что этот отъезд Алкивиада и его окончательное отрешение от командования афинскими вооруженными силами стали поворотным пунктом на заключительном этапе войны и настоящим бедствием для Афин. Можно согласиться с тем, что первые успехи Алкивиада в качестве командующего сухопутными и морскими силами в 411 и 408 гг. до н. э. упрочили его репутацию прекрасного командира-кавалериста и умелого флотоводца, но самым способным командующим в ходе военных кампаний в Проливах был не он, а Фрасибул, сын Лика. Как и прежде, личные амбиции Алкивиада сослужили ему плохую службу, увеличив число недоброжелателей и усилив их ненависть. То, с каким нетерпением они дожидались момента, чтобы наброситься на него, заставляло его ставить перед собой недостижимые цели и давать невыполнимые обещания, ведь только так он мог обрести и поддерживать популярность, которая была его единственной защитой. Это вынуждало его предпринимать рискованные шаги, которых любой другой стратег постарался бы избежать и которые рано или поздно должны были закончиться для Афин катастрофой.

Алкивиад сам по себе был источником серьезных политических затруднений, противоречивой фигурой, которая вызывала к себе сильные чувства восхищения или неприязни, но никогда не пользовалась стабильной поддержкой значительной части граждан. Он не мог опереться на устойчивое большинство в осуществлении своих планов и сам отказывался подчиняться кому-либо ради блага Афин. В то же время он не терпел чужой инициативы, ведь в дни испытаний афиняне неизменно поддавались его обаянию и излучаемым им спасительным иллюзиям. Как менее чем через год после битвы при Нотии сказал один персонаж комедии, отвечая на вопрос, что город думает об Алкивиаде: «Желает, ненавидит, хочет все ж иметь» (Аристофан, Лягушки 1425). Его опала привела к падению его могущественных друзей, таких как Фрасибул и Ферамен, лишив Афины самых даровитых военачальников в то время, когда они были так нужны. Возможно, в конечном итоге именно это стало наиболее значимым результатом спартанской победы у мыса Нотий.

ГЛАВА 36

АРГИНУСЫ

(406 Г. ДО Н.Э.)

Опала Алкивиада повлекла за собой падение его друзей, прежде всего Фрасибула и Ферамена, которые весной 406 г. до н. э. не были переизбраны на должности стратегов. Однако в выборе новых стратегов главную роль сыграла не принадлежность к партиям: в основном избиратели были заинтересованы в продвижении людей, которые являлись опытными флотоводцами и при этом не входили в круг друзей Алкивиада, независимо от того, к какой именно партии они относились.

Самого Алкивиада заменил Конон, ставший в начале 406 г. до н. э. командующим афинским флотом на Самосе. Из-за более высокого жалованья, предлагаемого Лисандром, а также вследствие понесенных при Нотии потерь Конону едва хватало людей, чтобы укомплектовать экипажами семьдесят кораблей из ста имевшихся, что мешало проведению сколько-нибудь серьезных военных операций. Положение же Лисандра к этому времени было прямо противоположным. Он был прекрасно обеспечен деньгами, численность его флота росла, а боевой дух моряков был на высоте. Перед ним стояло единственное препятствие: законы Спарты запрещали занимать пост наварха второй год подряд, и потому Лисандр был вынужден передать свой флот Калликратиду, ставшему его преемником.

НОВЫЙ НАВАРХ

Новый командующий также был мофаком, но отличался от предшественника сразу в нескольких отношениях. На момент вступления в должность ему, вероятно, было немногим за тридцать, и при всей своей отваге и дерзости он, в отличие от Лисандра, был начисто лишен честолюбия. По описанию Диодора, «это был еще совсем молодой человек, благородный и прямодушный, правда, не успевший еще познакомиться с бытом иностранных народов, но зато справедливейший из спартанцев» (XIII.76.2). Есть основания полагать, что он разделял взгляды покойного царя Плистоанакта и его сына и наследника Павсания. Отец выступал за мир и дружбу с Афинами, а сын станет грозным противником Лисандра, возглавив партию, которую один исследователь назовет «группой умеренных традиционалистов» и которая высказывалась против приобретения Спартой обширных заморских владений. Они опасались влияния денег и роскоши, получаемых в качестве доходов с таких владений, на само государство и хотели вернуться к суровым принципам, установленным Ликургом. Можно предположить, что близкая дружба Лисандра с Киром и создание преданных лично ему политических обществ в городах Азии заставили партию Павсания относиться к Лисандру с подозрением и привели к тому, что он был заменен Калликратидом.

Первые разногласия возникли примерно в апреле 406 г. до н. э., когда новоиспеченный наварх прибыл в Эфес. Лисандр передал ему флот, заявив, что делает это «как владыка моря и победитель в морском бою» (Ксенофонт, Греческая история I.6.2). Калликратид сразу же ухватился за это хвастливое заявление. Он предложил Лисандру проплыть мимо афинян на Самосе и передать ему флот в Милете, доказав тем самым правоту своих слов. По сути, это был упрек в том, что Лисандр не сумел воспользоваться плодами победы у мыса Нотий и что его успехи носили весьма ограниченный характер. Этим вызовом молодой стратег определял тон будущего соперничества и ставил перед собой цель добиться еще более впечатляющих побед.

Однако Лисандр не клюнул на приманку. Он отправился прямиком домой, при этом не забыв об ответном уколе. Его сторонники в войске тут же начали копать под Калликратида, рассказывая всем, что он несведущ в морском деле и неопытен. Молодой наварх встретил насмешки во всеоружии. Со спартанской откровенностью и прямотой он обратился к собранию флота, заявив, что готов сдать командование, если «Лисандр или кто-либо другой претендуют на бóльшую опытность в морском деле», но, поскольку ему приказано руководить моряками, он возьмется за это и сделает все, что в его силах. Он предоставил им судить о его целях и оценить критику в его адрес и в адрес спартанского государства, которое назначило его командующим, а затем решить, «остаться мне здесь или отплыть на родину и рассказать все, что здесь делается» (Ксенофонт, Греческая история I.6.4). Эта речь положила конец всем спорам, поскольку никто не решился призвать Калликратида к прямому неподчинению приказам и никто не хотел подвергаться риску того, что тот вернется в Спарту и расскажет об их мятежном поведении.

Но Лисандр оставил в наследство своему преемнику и куда более существенные проблемы. Когда Лисандр покидал пост, в его распоряжении еще находилась часть выделенных Киром денег, которую он по справедливости должен был передать тому, кто сменил его в должности. Вместо этого он вернул их Киру, лишив Калликратида столь необходимых для содержания флота средств. Это вполне соответствовало целям Лисандра, желавшего сохранить благосклонность персидского царевича и вместе с тем унизить своего соперника и создать ему трудности. Поэтому Калликратиду пришлось отправиться к Киру и просить у него денег для выплаты жалованья своим воинам. Тот же сознательно нанес молодому наварху оскорбление, заставив его два дня дожидаться аудиенции. Встреча прошла неудачно – Кир отказал Калликратиду в его просьбе, и спартанский военачальник уехал в гневе, больше чем когда-либо негодуя на поведение Лисандра. Он говорил, что «эллины – несчастнейшие люди, если им приходится льстить варварам из-за денег» и что «если он вернется на родину цел и невредим, то он приложит все усилия, чтобы примирить лакедемонян с афинянами» (Ксенофонт, Греческая история I.6.7). То был голос спартанских традиционалистов: своими словами Калликратид фактически провозглашал независимость от персидского надзора и заявлял о намерении отказаться от помощи персов и отныне следовать другой политике.

Действуя так, Калликратид перенес базу спартанцев из Эфеса обратно в Милет, оставив стратегически выгодную позицию ради своего нового плана. В Милете, где ранее уже происходили конфликты с персами, были лучшие условия для сбора денег на нужды флота. На собрании горожан Калликратид изложил свою программу действий и обратился к ним с просьбой выделить средства для ведения войны: «Итак, с божьей помощью покажем варварам, что и без низкого угождения им мы в силах отмстить врагу» (Ксенофонт, Греческая история I.6.11). Местные греки настолько тепло отнеслись к его призыву, что даже сторонники Лисандра не отважились возражать против внесения пожертвований.

Флот Калликратида, насчитывавший 140 кораблей, был в два раза больше, чем флот Конона, но спартанский полководец знал, что афиняне уже собирают крупные подкрепления. Он упрекал Лисандра в бездействии после битвы у мыса Нотий и в том, что тот боится афинского флота на Самосе; теперь же ему самому нужно было продемонстрировать готовность бросить афинянам вызов. К тому же громкая победа могла повлиять на малоазийских и островных греков и привлечь еще больше пожертвований. Вот почему Калликратиду не терпелось как можно скорее вступить в бой с противником. Он атаковал и захватил афинские укрепления в Дельфинии на Хиосе и в городе Теосе, известив об этом Конона, который со своим флотом находился к северу от Самоса. Затем Калликратид занял Мефимну на Лесбосе и взял множество пленных, при этом отказавшись от предложения продать захваченных граждан города в рабство и тем самым выручить еще больше денег. Напомнив о цели, с которой Спарта вступила в войну, – принести эллинам свободу, – он объявил, что, «пока он у власти, никто из эллинов, поскольку это зависит от него, не будет порабощен» (Ксенофонт, Греческая история I.6.14). Такой политикой и такими словами он хотел воодушевить на восстание те города, которые еще оставались под игом Афин, а также заручиться поддержкой тех, которые уже были освобождены. Для Спарты это был единственный способ выиграть войну без персидской помощи и сдержать свое обещание об освобождении эллинов.

КОНОН ЗАПЕРТ В МИТИЛЕНЕ

Развернув умелую пропагандистскую кампанию, Калликратид велел передать Конону, что «тот завладел морем коварно, как овладевают чужой женой, но он положит конец этой преступной связи» (Ксенофонт, Греческая история I.6.15). Таким образом, он во всеуслышание объявлял, что власть Афин над заморскими землями незаконна, и вызывал афинян на бой. Конон сумел воспользоваться паузой между битвами и обеспечил свой флот всем необходимым, так что «в отношении боевой готовности он превосходил всех своих предшественников» (Диодор XIII.77.1), но при этом по-прежнему сильно уступал противнику в численности и предпочел бы по возможности уклониться от боя. Однако угроза Лесбосу, служившая главным препятствием для возвращения пелопоннесцев в Геллеспонт, вынудила его послать свой флот к Гекатоннесским островам, располагавшимся к востоку от Мефимны. Преследуемый Калликратидом, у которого теперь было 170 кораблей с первоклассными экипажами, Конон отступил в направлении Митилены, но пелопоннесцы настигли его эскадру у входа в гавань и захватили 30 афинских трирем. Конону едва удалось спасти остальные 40 кораблей, но и они вскоре оказались блокированы, так как Калликратид взял город в осаду с суши и с моря. Находясь под угрозой блокадного голода и опасаясь измены со стороны многочисленных друзей Спарты в самом городе, Конон кое-как смог вывести из гавани один корабль, которому предстояло отправиться в Афины и сообщить о бедственном положении флота.

Конону удалось спастись от полного разгрома, и это лишило Калликратида возможности выиграть войну одним ударом. Если бы афинский флот был уничтожен целиком, чего едва не произошло, ничто не помешало бы спартанцам занять Лесбос и оставшуюся без защиты ключевую базу афинян на Самосе, а затем двинуться к столь же беззащитному Геллеспонту и блокировать маршрут подвоза зерна. Вместо этого Калликратид, у которого подходили к концу деньги, был вынужден начать бессрочную осаду города, что давало афинянам время выслать подкрепления и оспорить господство пелопоннесцев на море. И все же, к счастью для Калликратида, его первоначальный успех убедил Кира в том, что спартанцы находятся в шаге от окончательного триумфа. Так как победа, добытая спартанцами без помощи персов, да еще и под руководством враждебно настроенного к ним командующего, стала бы для Кира катастрофой, он посчитал целесообразным сменить свою тактику и послал деньги для выплаты жалованья экипажам спартанского флота, прибавив к ним подарок для командующего лично. Калликратиду пришлось принять деньги, предназначенные для моряков, но сам он держался холодно и отстраненно, что резко отличало его от Лисандра. Как объяснял он сам, «нет необходимости, чтобы между ним и Киром существовала личная дружба. Надо только, чтобы дружеское отношение, распространяющееся на всех спартанцев, относилось бы и к нему, Калликратиду» (Плутарх, Моралии 222E). Однако же победа, к которой так стремился наварх, требовала проведения решающей битвы в самое ближайшее время – до того, как афиняне успеют восстановить свои силы, и до того, как ход событий начнут определять персидские деньги.

АФИНЫ ЗАНОВО ОТСТРАИВАЮТ ФЛОТ

Вестовой корабль Конона прибыл в Афины примерно в середине июня 406 г. до н. э. К этому времени у афинян должно было оставаться около 40 боеспособных трирем, но ценой неимоверных усилий им удалось за месяц довести численность флота до 110 судов. Нехваткой кораблей проблемы не исчерпывались, ведь казна теперь была совершенно пуста. Чтобы покрыть расходы на строительство и на выплаты корабельным командам, афинянам пришлось переплавить золотые статуи богини Ники на Акрополе и пустить их на чеканку монет. Используя это золото, а также золотые и серебряные слитки, хранившиеся на священном холме, им удалось собрать сумму, эквивалентную более чем 2000 талантов серебра, которая покрыла текущие расходы. Еще одной трудностью был набор личного состава. Все лучшие корабельные экипажи находились в Митилене, так как Конон специально отбирал их для своего похода. Даже просто испытанных гребцов, пусть и более низкого уровня, хватило бы лишь на небольшую часть кораблей, готовых выйти из гавани, поэтому афинянам пришлось задействовать в этом качестве людей без какого-либо опыта, включая земледельцев, состоятельных граждан, которые могли бы позволить себе службу в коннице, и даже рабов, которым в обмен на службу предлагали свободу и права афинского гражданина. Афиняне набирали экипажи «из всех взрослых жителей Афин – как свободных, так и рабов» (Ксенофонт, Греческая история I.6.24). Впервые за все время войны афинянам предстояло сражаться на море в условиях тактического превосходства противника, силы которого возросли за счет умелых и знающих гребцов, перебежавших из их собственного флота.

В отличие от любого другого флота за всю войну, у этого было целых восемь стратегов; при этом никто из них, насколько нам известно, не был назначен главным. В битве против смелого и молодого командующего спартанцев, который уже нанес поражение лучшему афинскому флотоводцу Конону, такая расстановка, казалось, не сулила ничего хорошего. Отплыв на Самос в июле, афиняне дополнительно собрали с союзников 45 кораблей, после чего численность их флота составила 155 трирем. Калликратид, которому не хотелось оказаться зажатым между эскадрой Конона в Митилене и подходившими афинянами, оставил 50 кораблей сторожить Конона, а сам с прочими 120 судами отплыл к Малейскому мысу на юго-восточной оконечности Лесбоса, чтобы отсечь противника. Оттуда он мог наблюдать, как афиняне приблизились к Аргинусским островам, находившимся недалеко от материка и примерно в трех километрах к востоку от позиции спартанцев (карта 27). Неизвестно, знал ли он о том, что уступает врагу в численности, но он явно был уверен, что превосходство в качестве экипажей обеспечит ему победу.

БИТВА ПРИ АРГИНУСАХ

Калликратид желал вновь применить тактику внезапной атаки, которая привела его к успеху в бою с Кононом, и напасть на противника ночью, но в этом ему помешал шторм. Тогда, дождавшись утра, он двинулся к Аргинусам навстречу восходящему солнцу. Спартанцы атаковали афинян всей линией своего строя – ста двадцатью кораблями, растянувшимися более чем на два километра вширь (карта 28). Расстояние между отдельными триремами было около двадцати метров, благодаря чему спартанцы имели возможность использовать тактику, которую афиняне в свое время довели до совершенства и которой были обязаны своим превосходством на море: перипл, когда более высокая скорость гребли позволяет обогнуть край вражеской линии и нанести по ней удар с фланга или с тыла, и диэкпл, когда корабль быстро проходит между двумя вражескими судами, а затем резко разворачивается, чтобы поразить одно из них в борт.

Афиняне, которые ничуть не хуже спартанцев понимали, что в тактическом отношении их флот уступает вражескому, выстроили его с учетом этого недостатка. История греческого военно-морского дела прежде не знала ничего подобного. Афиняне разделили свой флот на три части – два крыла и центр. На каждом крыле находилось по шестьдесят судов, построенных в две линии, одна позади другой, при этом корабли задней линии прикрывали зазоры между передними кораблями. Центр насчитывал тридцать пять кораблей, плывших в один ряд, но прямо позади них находился Гарип, более западный из двух главных островов архипелага. Остров не давал спартанцам выполнить диэкпл в центре, так же как двойная смещенная линия делала этот маневр невозможным на флангах. Между афинскими кораблями на крыльях было оставлено расстояние вдвое больше обычного. Таким образом, если поддавшийся этому искушению спартанский корабль попробует выполнить диэкпл, корабли задней линии смогут выдвинуться к месту прорыва и остановить его, позволяя триремам переднего ряда таранить его с обеих сторон. Кроме того, двойная дистанция между кораблями растягивала боевую линию афинян, страхуя их от перипла и вместе с тем давая им возможность охватить противника с флангов. К этому афиняне прибавили еще один штрих, разделив крылья на восемь самостоятельных частей, каждая под командованием своего стратега. Такое распределение ответственности было особенно полезно при наступлении, которое должно было развернуться в более открытых водах, где преимущество обеспечивалось способностью каждой боевой группы действовать независимо от остальных.

Как только Калликратид двинулся вперед, афиняне «выплыли навстречу ему, причем левый фланг был обращен к открытому морю» (Ксенофонт, Греческая история I.6.29). Это означает, что левое крыло, которое уже заходило за фланг противника, вытянулось еще дальше на юг и образовало петлю, что грозило правому крылу спартанцев окружением. Такой маневр, при котором выполняющая его эскадра отделялась от основной линии, в обычном случае должен был бы оставить в строю брешь, чем спартанцы могли бы воспользоваться. Но при Аргинусах двойное построение афинян позволило командующему передней линией на крайнем левом фланге Периклу (сыну великого Перикла и его возлюбленной Аспасии) выполнить этот широкий заход, предоставив закрыть образовавшуюся прореху кораблям задней линии того же крыла, которыми руководил Аристократ. Какие бы наступательные действия ни планировал Калликратид в этой части моря, их пришлось отменить перед лицом очевидной угрозы окружения, и спартанцы так или иначе были вынуждены перейти к обороне. О передвижениях правого крыла афинян мы не знаем ничего конкретного, но, возможно, оно выполнило аналогичный маневр. Впрочем, даже если оно просто выступило вперед, у него все равно имелась возможность охватить противника с фланга на своем участке. В центре, судя по всему, афиняне не предпринимали никаких действий, а просто оставались на своей позиции перед островом.

Калликратид возглавлял правое крыло спартанцев, и его очень тревожило то, что он видел. Гермон из Мегар – личный кибернет наварха – призывал его прекратить битву, «так как афинские триремы были гораздо многочисленнее спартанских». Но молодой наварх не желал и слышать об этом. Он ответил, что «Спарта будет благоденствовать не хуже прежнего, если он умрет, а бежать позорно» (Ксенофонт, Греческая история I.6.32). Проявленная им стойкость хорошо укладывалась в великую традицию спартанского мужества и вполне соответствовала его смелому характеру, но именно в этой стратегической обстановке была неразумной. Продолжать битву в условиях численного и тактического превосходства противника никогда не являлось мудрым решением, и у спартанцев не было особых причин спешить. Время и так было на их стороне: у афинян кончились деньги, и они не могли долго держать флот в море. Промедление наверняка привело бы к росту числа перебежчиков с афинской стороны. Предусмотрительный командующий дал бы афинянам возможность проявить инициативу в выбранном спартанцами месте после того, как баланс сил склонится в пользу Спарты.

Однако время вовсе не играло на руку Калликратиду. Он желал победить быстро, прежде чем он окажется в еще большей зависимости от персидских денег и до того, как закончится сезон боевых действий, лишив его последних шансов на успех. А кроме того, что произошло бы в том случае, если бы он последовал совету Гермона и прервал битву? Ему, скорее всего, пришлось бы отправиться в Митилену, чтобы попытаться покончить с засевшим в ней Кононом, а афинский флот наверняка последовал бы за ним по пятам. Калликратид располагал бы 170 кораблями против 155 афинских, готовых атаковать его с фронта, а с тыла ему угрожали бы 40 судов Конона. Таким образом, его флот был бы на двадцать пять кораблей меньше афинского, – притом что при Аргинусах он уступал афинянам в тридцать пять кораблей, – но это небольшое улучшение в соотношении сил было бы сведено на нет необходимостью сражаться с врагом как спереди, так и сзади. Неизвестно, учитывал ли Калликратид эти факторы, но все же не следует объяснять его решение лишь пылким юношеским безрассудством и неопытностью.

Столкнувшись с угрозой на фланге, он сделал все, что мог. Не имея возможности вытянуть свою линию, чтобы помешать маневру противника, «он разделил свои силы на две части, каждая из которых должна была вести сражение самостоятельно» (Диодор XIII.98.4). Это оставляло его без центра и делало уязвимым для атаки со стороны афинских кораблей, выстроенных в один ряд перед островом, но сложившаяся обстановка вынуждала Калликратида идти на тактические компромиссы, а непосредственная угроза окружения была слишком велика, чтобы от нее можно было просто отмахнуться. На деле афинский центр не сдвинулся со своей позиции – по крайней мере, на первом этапе битвы, которая была долгой и упорной. «Сражались сперва сплоченной массой, а потом в одиночку» (Ксенофонт, Греческая история I.6.33). Фланговая атака афинян с самого начала сместила сражение к центру, практически не оставив спартанцам шанса применить те искусные маневры, в которых состояло их недавно обретенное преимущество. Чем дольше продолжалась битва, тем бóльшую угрозу для истощенных спартанцев представляло наличие у афинян еще незадействованного и сохранившего силы центра. Калликратид погиб, когда его корабль протаранил вражескую трирему, после чего левое крыло пало духом и обратилось в бегство. Когда строй спартанцев был нарушен, корабли афинского центра наконец вступили в бой, уничтожая и преследуя врагов. Им удалось потопить множество отступавших спартанских трирем, не понеся при этом никаких потерь. На правом фланге спартанцев ожесточенный бой продолжался до тех пор, пока не были потеряны девять из десяти лаконских кораблей, сражавшихся вместе с навархом, после чего остальные были вынуждены спасаться бегством. Правое крыло афинян не давало противнику отступить на север; те единственные спартанские корабли, что сумели спастись, плыли на юг в сторону Хиоса, Кимы и Фокеи. Когда спартанский командующий в Митилене узнал об исходе битвы, он также бежал, дав Конону возможность соединиться с основным флотом афинян.

По словам Диодора, при Аргинусах состоялось «величайшее морское сражение, в котором греки сражались против греков» (XIII.98.5). Спартанцы потеряли семьдесят семь кораблей, или шестьдесят четыре процента своего флота, что было поразительной цифрой. При Киноссеме, Абидосе и у мыса Нотий потери проигравшей стороны в среднем составляли двадцать восемь процентов. Конечно, при Кизике, где афиняне с помощью военной хитрости, внезапности и самостоятельных действий отдельных эскадр выманили противника в открытое море и окружили его, победителям удалось добиться полного уничтожения спартанского флота. Подобный же разгром произошел и при Аргинусах, где в результате блестяще спланированной операции спартанцы вновь оказались окружены и отрезаны от находившейся поблизости суши. Лишь потому, что левое крыло афинян не сумело захлопнуть ловушку, некоторому количеству спартанских кораблей удалось спастись.

Афиняне потеряли всего 25 кораблей из 155 и одержали блистательную победу. Поражение в этой битве означало бы для них поражение в войне, но вместо этого их разношерстные силы уничтожили качественно превосходящий их флот, обученный и подготовленный Лисандром, а молодой наварх, заступивший на его место, погиб в бою. Теперь Афины вновь правили морями, и у афинян были все основания верить в то, что их город устоит и сможет победить в войне.

СПАСЕНИЕ И ПОИСК

Триумфальная победа при Аргинусах стала для афинян спасением, но их ликование длилось недолго. Очень скоро они оказались втянуты в жаркий спор о том, чем именно завершилась битва. К ее окончанию афинский флот был разбросан на площади более чем в десять квадратных километров, а на море тем временем собирался шторм. Обломки двенадцати из двадцати пяти потерянных в бою кораблей еще плавали на поверхности. Вероятно, не менее 1000 человек еще боролись за свою жизнь, многие цеплялись за обломки, а вокруг и среди них плавали тела сотен погибших. Капитаны уцелевших трирем не останавливались, чтобы спасти живых или собрать мертвых для погребения. Они торопились назад в Аргинусы, чтобы обсудить свой следующий шаг.

С точки зрения греков, достойные похороны погибших были почти столь же важным делом, как и спасение выживших. В эпосе Одиссей отправляется в загробный мир, чтобы убедиться в том, что его павший товарищ похоронен надлежащим образом; в классической трагедии Антигона нарушает запрет царя и жертвует жизнью, лишь бы не оставить без погребения своего умершего брата. Что же могло заставить афинян пренебречь этим священным долгом?

Отчасти это объясняется неожиданным характером самой битвы. В ходе нее флот отошел от берега дальше, чем обычно, и рассредоточился на огромной площади, тогда как все другие морские сражения после 411 г. до н. э. проходили на ограниченной территории близ суши. Стандартная процедура после окончания битвы выглядела так: победители высаживались на берег и решали, как им собрать выживших и павших и кто именно этим займется. Времени на это хватало всегда. Нет никаких сомнений в том, что и эта битва должна была завершиться подобным образом, ведь план афинян по двойному охвату противника предусматривал участие всех афинских кораблей в формировании кольца окружения недалеко от Аргинусских островов. Однако в конечном итоге многим вражеским кораблям удалось прорваться и отойти на большое расстояние от места битвы. Афиняне были вынуждены преследовать их, что сделало невозможным проведение привычных процедур.

После того как триерархи привели свои корабли назад к Аргинусам, возникла еще одна проблема. Конон по-прежнему находился в двадцати километрах от них, блокированный спартанцами в гавани Митилены. Ожидалось, что Этеоник, командующий спартанскими силами у Митилены, узнав об исходе битвы, снимет осаду и поспешит соединиться со спартанским флотом на Хиосе. В результате у спартанцев образовался бы флот более чем из девяноста трирем, который послужил бы основой для новой армады и источником очередной угрозы для афинян. Эти весомые стратегические соображения заставили афинян направить основные силы флота к Митилене, чтобы отрезать спартанцам путь к отступлению, хотя выбор между военной необходимостью и долгом перед выжившими и павшими, тела которых еще можно было подобрать, наверняка дался им нелегко. В итоге они приняли компромиссное решение: две трети флота со всеми восьмью стратегами спешно направились к Митилене, а оставшиеся сорок семь кораблей под командованием двух триерархов – Ферамена и Фрасибула – образовали эскадру спасения.

По поводу этого решения также было высказано немало критики, но оно имело смысл. Если бы следовавшей к Митилене флотилии удалось перекрыть путь кораблям Этеоника, ей предстояла бы еще одна битва, поэтому было разумно послать стратегов – авторов и исполнителей плана победы при Аргинусах, – с тем чтобы они довели дело до конца. К тому же Ферамен и Фрасибул являлись не просто триерархами, а бывшими стратегами, обладавшими огромным талантом и опытом. Они приступили к выполнению своей задачи, но тут же столкнулись с новыми трудностями. Поднялась буря, и всколыхнувшееся море испугало людей, которые должны были заниматься спасением выживших и сбором трупов.

Любой, кто ходил под парусом в водах Эгеиды, знает, какими внезапными и яростными здесь бывают бури. Их силы хватает на то, чтобы представлять опасность даже для современных судов. Насколько же страшнее они были для моряков на гораздо менее прочных триремах, плохо приспособленных к подобным условиям! На Аргинусах команды Ферамена и Фрасибула, «уставшие в бою, отказались бороться против волн, чтобы поднимать трупы» (Диодор XIII.100.2). Триерархи изо всех сил старались переубедить их, но вскоре погода испортилась настолько, что дальнейшие уговоры потеряли смысл.

Кроме того, из-за шторма основная часть флота была вынуждена вернуться на острова. Вероятно, встреча не обошлась без неприятных сцен. Стратеги наверняка были в гневе от того, что их приказы не выполнены, и обвиняли в этом двух триерархов, которым была поручена спасательная миссия. Ферамен и Фрасибул не могли не возмутиться несправедливыми, с их точки зрения, обвинениями и, скорее всего, полагали, что самим стратегам следует заняться спасением и поиском тел, не дожидаясь, пока шторм разойдется в полную силу.

Когда погода улучшилась, весь флот двинулся в Митилену, но Конон встретил его в пути с известием, что Этеоник со своими пятьюдесятью триремами бежал. Сделав остановку в Митилене, афиняне пустились в погоню за спартанской эскадрой, которая успела укрыться на базе на Хиосе. Этеоник был не настолько глуп, чтобы ввязаться в новую битву, поэтому афинянам не оставалось ничего иного, как вернуться на свою базу на Самосе. Их без преувеличения великая победа была омрачена неспособностью провести спасательную и поисковую операцию и в конечном итоге незавершенностью всего предприятия. Мысль об этом, должно быть, сильно тяготила стратегов, раздумывавших над тем, какой доклад они представят перед народным собранием в Афинах. Вначале они собирались во всех подробностях рассказать о том, что произошло после битвы, включая неудачу триерархов при проведении спасательной миссии, но затем под воздействием уговоров решили ни словом не упоминать об этом инциденте и возложить вину за все неудачи на разразившуюся бурю. Вероятно, они понимали, что обвинения в адрес конкретных лиц непременно приведут к конфликту, тогда как и Ферамен, и Фрасибул были популярными и искусными ораторами, имевшими солидную поддержку в политических кругах, а потому стали бы опасными противниками.

СУД НАД СТРАТЕГАМИ

Известие о победе было встречено в Афинах с облегчением и радостью, а народное собрание поддержало предложение о чествовании участвовавших в битве стратегов. В то же время неспособность командующих спасти выживших и собрать тела павших вызвала ожидаемый ими гнев. Ферамен и Фрасибул немедленно вернулись с Самоса в Афины. По всей вероятности, они готовились защищаться от возможных упреков, но, поскольку никто в городе не знал всех подробностей того, что произошло при Аргинусах, им, как и стратегам, не было предъявлено никаких обвинений.

Однако возмущение афинян продолжало расти, и народ стал задавать все больше вопросов о поведении стратегов, которые, как было известно каждому жителю Афин, отвечали за все аспекты военной кампании. Когда на Самосе узнали о царивших в столице настроениях, стратеги естественным образом предположили, что за попытками их дискредитации стоят двое триерархов. Поэтому они отправили в Афины еще одно послание, в котором сообщали, что проведение спасательной миссии фактически было поручено Ферамену и Фрасибулу.

Это было серьезной ошибкой, ведь теперь триерархам не оставалось ничего другого, как перейти к защите. Они не отрицали масштабов бури, но возлагали вину за неудачное спасение на стратегов. Должно быть, они сетовали на то, что стратеги потратили драгоценное время на бессмысленное преследование врага, вместо того чтобы самим помочь пострадавшим в битве, и на запоздавший из-за споров на Аргинусах приказ о начале спасательной операции. К тому моменту, когда этот приказ дошел до триерархов, выполнить его уже было невозможно из-за шторма. Такая защита возымела эффект: когда письмо стратегов прочли на собрании, народ тут же вознегодовал на триерархов, «но, после того как те высказались в свою защиту, гнев вновь был направлен на стратегов» (Диодор XIII.101.4). Собрание постановило отрешить стратегов от их постов и приказало им явиться в Афины и предстать перед судом. Двое из них бежали немедля; остальным же, по-видимому, предстояло пройти процедуру, которая называлась эвтина, – обычный итоговый доклад полководца по завершении им срока службы, начинавшийся с финансового отчета, но включавший в себя и все прочие аспекты деятельности военачальника.

Первым был допрошен, а затем привлечен к суду Эрасинид. Его признали виновным в незаконном присвоении государственных денег и пренебрежении должностными обязанностями, после чего заключили в тюрьму. Вероятно, с него начали потому, что он был легкой мишенью, или же по той причине, что именно он, как стало известно, предложил в ходе совещания на Аргинусах забыть о пострадавших и погибших в битве и двинуться всем флотом в Митилену. Далее перед Советом пятисот со своими докладами выступили остальные пять стратегов. Следуя своей изначальной тактике, они заявили, что в произошедшем виновата только погода. Возможно, узнав, что оба триерарха избежали ответственности по предъявленным им обвинениям, стратеги надеялись восстановить единую линию защиты, но если так, то они опоздали. Совет вынес решение взять оставшихся пятерых стратегов под стражу и передать их дело на рассмотрение народного собрания в его функции судебного органа. Там Ферамен зачитал первое письмо стратегов, в котором они указывали на бурю как на единственную причину произошедшего, и вместе с другими обвинил их в гибели выживших и непогребении павших.

Как мы можем догадаться, Ферамен и Фрасибул были рассержены тем, что стратеги отступили от согласованной версии событий и сыграли против них. Триерархи также могли считать, что возвращаться к первоначальной тактике уже слишком поздно. Теперь, зная все подробности, афиняне наверняка станут искать виноватых и сурово их покарают. Вопрос был лишь в том, кто попадет под удар. Ферамен преуспел в своем напоре, и злость афинян обрушилась на стратегов. На собрании их сторонников криками заставили замолчать и не дали обвиняемым положенного времени на то, чтобы произнести речь в свою защиту. Оказавшись под таким давлением, они, разумеется, выступили против тех, кто их обвинял. Они настаивали на том, что ответственность за спасение пострадавших и сбор трупов была возложена на Ферамена и Фрасибула: «Если уж хотеть во что бы то ни стало кого-нибудь обвинить за то, что жертвы морского боя не были подобраны, то в качестве обвиняемых могут предстать только те, кому это было поручено сделать». При этом они не отрекались и от исходной линии защиты, заявляя, что «ужасная буря была единственной причиной того, что пострадавших в бою не удалось подобрать» (Ксенофонт, Греческая история I.7.6). Для подтверждения своих слов они привлекли свидетельства кормчих и моряков, и это произвело на слушателей сильное действие. Собрание было готово согласиться с тем, что стратеги последовательно придерживались единой версии произошедшего, но при этом умолчали о поручении, данном триерархам, из соображений порядочности, а также потому, что буря в любом случае сделала его выполнение невозможным.

Ксенофонт сообщает, что стратеги уже «склоняли народное собрание к снисхождению» (Греческая история I.7.6), и всем казалось, что будет принято умеренное и разумное решение, но тут в дело вмешался случай. Раньше, чем могло начаться голосование, стемнело, и поэтому собрание решило отложить оглашение вердикта до следующего дня и постановило, что Совет пятисот должен внести предложение по процедуре судебного процесса.

По еще одному стечению обстоятельств всего через пару дней должны были состояться Апатурии – праздник, в ходе которого проводились торжественные обряды, посвященные рождению, возмужанию и вступлению в брак. Апатурии собирали вместе членов семей со всей Аттики. Обычно эти торжества сопровождались всеобщей радостью и буйным весельем, но в тот год семейные встречи служили лишь печальным напоминанием об отсутствующих молодых людях, погибших в Аргинусской битве. Они вновь пробудили глубокое негодование, мишенью которого стали те, кто, по мнению народа, был виновен в произошедшем. Когда собрание, как и планировалось, открыло заседание на следующий день, родственники павших с обритыми в знак траура головами стали требовать возмездия и «умоляли наказать виновных в том, что были лишены погребения те, кто погиб, сражаясь за отечество» (Диодор XIII.101.6).

В ответ на это Калликсен, один из Пятисот, внес на обсуждение Cовета судебную процедуру, которая была максимально невыгодна для стратегов. Он предложил прекратить дальнейшие дебаты и сразу перейти к голосованию, которое определит, виновны они или нет. Вопрос ставился на голосование в самой предвзятой формулировке: виновны ли стратеги «в том, что не подобрали победителей в морском бою» (Ксенофонт, Греческая история I.7.9). В случае обвинительного приговора их ждала смертная казнь и конфискация имущества. Наконец, судить стратегов предстояло вместе, и одним голосованием собрание должно было решить судьбу всех. Совет одобрил это предложение, несмотря на всю его непривычность и тенденциозность, и не оставил стратегам ни единого шанса хоть как-то повлиять на враждебную атмосферу, в которой заседало это второе собрание.

Прения на собрании были крайне эмоциональны. Один человек, заявивший, что он чудом спасся из битвы, вспомнил, как тонувшие рядом с ним люди просили его передать афинянам, что «стратеги не приняли мер к спасению тех, кто совершил блестящие подвиги во славу отечества» (Ксенофонт, Греческая история I.7.11). В столь накаленной обстановке в защиту обвиняемых отважился говорить Евриптолем, близкий родственник и сподвижник Алкивиада. Он обвинил Калликсена в том, что выдвинутое им предложение незаконно, тем самым апеллируя к графэ параномон – относительно недавно введенной в Афинах юридической процедуре, призванной стоять на страже существующих законов.

Согласно этой процедуре, принятие внесенного кем-либо законодательного предложения откладывалось до тех пор, пока предложивший сам не предстанет перед судом по подозрению в том, что он подал противозаконное предложение, и не будет оправдан. Некоторые участники собрания приветствовали инициативу Евриптолема, но немало было и тех, кто придерживался противоположного мнения. Один из последних потребовал включить Евриптолема и его сторонников в число обвиняемых по делу стратегов, и эта идея получила такую мощную поддержку, что жалоба Евриптолема на Калликсена была отозвана.

Таким образом, собрание вернулось к первоначальной процедуре, по которой все стратеги осуждались на смерть одним голосованием. Однако некоторые из пританий – коллегий Совета, избираемых по жребию и поочередно председательствовавших на собрании, – отказались ставить этот вопрос на голосование по причине его противозаконности. В обоснование своей позиции они приводили два веских довода. Во-первых, судить обвиняемых скопом противоречило сложившейся практике народного собрания, и в частности постановлению Каннона, по которому дело каждого подсудимого должно было рассматриваться отдельно. Во-вторых, стратегам не дали ни времени, ни возможности выступить в свою собственную защиту, как того требовал закон. С этими аргументами было бы трудно спорить, но Калликсен, чувствуя неприязнь толпы по отношению к стратегам, даже не попытался выступить с опровержением. Вместо этого он предложил записать в число обвиняемых по делу и строптивых пританов, на что народ ответил шумным согласием.

Пританы были испуганы настолько, что отозвали свои возражения и согласились допустить инициативу совета к голосованию. По чистой случайности членом совета на тот год по жребию был выбран Сократ, и это единственный государственный пост, который он занимал за всю свою жизнь. К тому же именно его фила формировала пританию в тот месяц, и, по еще более удивительному совпадению, сам Сократ в тот день оказался исполняющим обязанности простата (председателя собрания). Он единственный из пританов твердо стоял на своем, отказываясь ставить вопрос на голосование. Годы спустя, уже после окончания войны, Платон запишет автобиографический рассказ своего учителя Сократа, который тот включил в собственную защитную речь перед афинским судом: «Я, единственный из пританов, восстал против нарушения закона, и в то время, когда ораторы готовы были обвинить меня и посадить в тюрьму и вы сами этого требовали и кричали, – в то время я думал, что мне скорее следует, несмотря на опасность, стоять на стороне закона и справедливости, нежели из страха перед тюрьмою или смертью быть заодно с вами, желающими несправедливого»[56] (Апология Сократа 32b–c). Но даже перед лицом столь принципиальной позиции страсти на собрании не утихли, и слушания продолжились.

Вновь бесстрашно выступил Евриптолем и предложил воспользоваться другими процедурами, не менее строгими к обвиняемым, но позволявшими судить каждого из них в отдельности. Он явно полагал, что вызванные событиями чувства – скорбь, ставшая лишь сильнее после Апатурий, и ненависть, которую раздували ораторы, – очень скоро улягутся и что одиночные судебные процессы дадут подсудимым шанс оправдаться и воззвать к разуму. Он произнес блестящую речь, в которой предостерег афинян от противозаконных действий и напомнил собранию о великой победе, которую одержали обвиняемые стратеги. Он почти добился своего, и предложение судить стратегов по отдельности получило большинство голосов, но в ходе парламентских маневров этот результат был отменен. Состоялось повторное голосование, и на этот раз собрание высказалось за требования Совета. Как итог, все восемь стратегов были приговорены к смерти, включая тех двух, которые вовсе не вернулись в Афины.

Евриптолему так и не удалось спасти их, но он был прав, полагая, что афиняне не смогут долго пребывать в гневе. «Прошло немного времени, и афиняне раскаялись. Было принято предложение, что те, которые обманули народ, должны быть привлечены к ответственности». Калликсен был одним из пяти обвиненных и арестованных по этому делу. Всем пятерым удалось бежать из Афин до суда. Вернувшись в город спустя какое-то время, Калликсен «умер от голода, ненавидимый всеми» (Ксенофонт, Греческая история I.7.35).

За казнь стратегов афиняне в течение столетий подвергались заслуженным упрекам. Однако же не раз звучавшее в древности и до сих пор повторяемое мнение, будто преступные ошибки подобного рода особенно характерны для демократий, явно несправедливо. На протяжении истории человечества страшные преступления совершались правительствами всех типов. Но именно из-за того, что афинская демократия в целом соблюдала законность и следовала правовым процедурам, это частное отклонение от нормы так сильно бросается в глаза. Как мы видели, афиняне очень скоро раскаялись в совершенной ошибке и больше не повторяли ее, и все же она легла на них неустранимым черным пятном, чем постоянно пользовались враги демократии, критикуя форму правления и образ жизни афинян.

Вдобавок афиняне почти сразу ощутили серьезные практические последствия своего решения. Очень немногие воюющие государства могли бы позволить себе расстаться сразу с восьмью опытными и успешными военачальниками. Помимо стратегов, чей срок полномочий выпал на 406–405 гг. до н. э., Афины также лишились двух бывалых командующих, связанных с событиями на Аргинусских островах. Фрасибул не был избран стратегом на выборах 405 г. до н. э., а кандидатуру Ферамена уже после избрания отвергла коллегия, занимавшаяся регулярной проверкой лиц, только что назначенных на государственную службу. Теперь Афинам приходилось принимать вызовы со стороны Спарты и Персии, не имея возможности опереться на опыт своих лучших военачальников. Те же, кого избрали им на смену, чувствовали себя крайне неуверенно, вспоминая судьбу предшественников.

ГЛАВА 37

ПАДЕНИЕ АФИН

(405–404 ГГ. ДО Н.Э.)

Какие бы несчастья ни постигли афинян после битвы при Аргинусах, в самой битве они одержали крупную победу, а спартанский флот понес тяжелейшие потери. Правда, у спартанцев оставалось еще девяносто трирем, но денег на выплату жалованья их экипажам не было, и, чтобы спастись от голодной смерти, воинам и гребцам с кораблей на Хиосе оставалось лишь наниматься на сельскохозяйственные работы. Нищета довела их до такого отчаяния, что некоторые из них даже хотели напасть на главный город острова, который был союзником Спарты. На какое-то время испуганные хиосцы согласились взять воинов на содержание, но без персидских субсидий Спарта все равно не могла продолжать боевые действия в Эгеиде. На родине многие были совершенно деморализованы поражением, нанесенным Спарте столь неопытным афинским флотом. Кроме того, единомышленники Калликратида считали союз с персами против греков позором, а политические противники Лисандра боялись его возвращения на должность командующего и его личных амбиций.

НОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ МИРА ОТ СПАРТАНЦЕВ

По всем перечисленным причинам спартанцы вновь запросили мира. На этот раз они соглашались вывести свое войско из Декелеи, другие же территории должны были остаться под властью той стороны, которая удерживала их на данный момент. Для афинян это предложение было выгоднее, чем то, которое они отвергли после победы при Кизике. Хотя в 410–409 гг. до н. э. Афины потеряли Пилос, спартанцы были готовы покинуть свое укрепление в Аттике без равноценной уступки со стороны афинян. Кроме того, после 410 г. до н. э. из рук спартанцев удалось вырвать Византий и Халкидон, что вернуло афинянам свободу действий на Босфоре и открыло им дорогу в Черное море, на берегах которого можно было запасаться зерном. Теперь из значимых владений у Спарты оставались только Абидос на Геллеспонте, стратегически важный остров Хиос у ионийского побережья и крупные города Кима, Фокея и Эфес на материке. Мирная инициатива не предлагала всего того, что хотелось бы иметь афинянам, но ее условия заметно улучшились по сравнению с ситуацией после битвы при Кизике. Предложение выглядело привлекательным и по другим причинам. Если бы Спарта, еще раз заручившись поддержкой персов, решила продолжить войну, она сумела бы быстро восстановить численное превосходство во флоте и вновь начать переманивать гребцов противника более высоким жалованьем. Победа афинян при Аргинусах, сколь угодно убедительная, все же была чем-то вроде чуда, и возобновление боевых действий очень скоро привело бы к истощению их ресурсов. А мир позволил бы афинянам навести порядок в своих заморских владениях, собрать дань и пополнить городскую казну. Кроме того, уход спартанцев из Декелеи дал бы афинским земледельцам возможность вернуться на поля и собирать с них урожай.

Но, несмотря на все эти искушения, Афины отвергли предложение Спарты. Аристотель вместе с другими древними авторами возлагает вину за это на свойственные демократии безрассудство и глупость, и в частности на «демагога» Клеофонта, который «явился в народное собрание пьяный и одетый в панцирь и помешал заключению мира, говоря, что не допустит этого иначе как при условии, чтобы лакедемоняне вернули все города» (Афинская полития 34.1). Конечно, эта версия событий слишком однобока, но вне зависимости от степени ее объективности фактом остается то, что большинство из тысяч присутствовавших на собрании афинян действительно отказались заключать мир. Наиболее вероятной причиной этого отказа было сохранявшееся недоверие к спартанцам, которое возникло у афинян после вероломного нарушения Спартой Никиева мира: ни обещания соблюдать условия соглашения, ни клятвы, скрепляющие союзный договор, не могли быть достаточной гарантией того, что пелопоннесцы сдержат данное ими слово. В 406 г. до н. э. афиняне опасались, что враг вновь воспользуется миром как временной передышкой, чтобы перегруппироваться, оправиться от поражений и снова договориться с персами о выдаче денег для возобновления боевых действий. С точки зрения афинян, вернее всего было продолжать войну до полной победы, пока спартанцы слабы и деморализованы, а их отношения с персами натянуты.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛИСАНДРА

Впрочем, главный недостаток этого плана состоял в том, что сатрапом по-прежнему являлся Кир, намеревавшийся использовать спартанское войско в собственных целях, а Лисандр терпеливо выжидал своего часа, чтобы присоединиться к нему на правах ближайшего союзника. И действительно, зимой 406/405 г. до н. э. сторонники Спарты в Эгеиде и на азиатском материке собрались на совещании в Эфесе. После поражения Спарты при Аргинусах они жестоко страдали от нападений афинян, которые им нечем было отразить. Вместе с послами от Кира они обратились к спартанцам с ходатайством о восстановлении Лисандра на посту командующего. Удовлетворить эту просьбу мешали два обстоятельства – спартанские политики и спартанские законы, но и то и другое было с легкостью преодолено, ведь победа афинян, гибель Калликратида и неприятие Афинами мирных предложений просто не оставляли другого выбора. Поскольку войну нужно было продолжать, союзников Спарты – как греков, так и персов – не следовало раздражать отказом. Любые возражения против кандидатуры честолюбивого Лисандра, как и любые законодательные ограничения, должны были отступить на задний план перед лицом насущной необходимости. И так как законом предусматривалось, что один и тот же человек не может служить навархом дважды, спартанцы формально назначили навархом Арака, а Лисандра сделали его секретарем (эпистолеем) и помощником. Всем было понятно, что это не более чем юридическая формальность.

Гений спартанских военно-морских операций тотчас же принялся за дело. Он собрал вместе все корабли со старой базы в Эфесе и приказал строить новые. Затем он добился срочной аудиенции у Кира и попросил выделить Спарте столь нужные сейчас средства. И хотя царевич по-прежнему был искренне привязан к Лисандру, он был вынужден сообщить, что деньги Великого царя, как и изрядная часть его собственных, уже потрачены без остатка. Однако он пообещал и дальше оказывать спартанцам поддержку из собственных средств, даже если царь откажется участвовать в этом, и в подтверждение своих слов тут же выложил крупную сумму.

Содействие Лисандра было необходимо Киру не только для удовлетворения своих будущих амбиций, но и для решения текущих проблем. После того как он убил своих двоюродных братьев, их родители направили жалобы царю, и Дарий вызвал Кира в Сузы, где располагалась царская резиденция.

Молодой царевич не мог не подчиниться, но, так как он не доверял никому из персов править во время своего отсутствия, он вышел из положения весьма примечательным образом. Вызвав Лисандра в Сарды, он назначил спартанца сатрапом провинции Персидской империи вместо себя. Он передал ему все имевшиеся в казне деньги, а также право собирать причитавшуюся дань в полном объеме. Кир верил в преданность спартанца, но не в его благоразумие, а потому просил Лисандра не вступать в бой с афинянами до его возвращения. Это вполне устраивало Лисандра, поскольку его флоту требовалось еще несколько месяцев на то, чтобы преодолеть численное отставание, а самому Лисандру было необходимо время, чтобы довести уровень подготовки экипажей до его собственных высоких стандартов.

Кроме того, пока Кир отсутствовал, Лисандру в своих личных целях нужно было избавиться от наследия покойного Калликратида, пробудившего мощные панэллинские и антиперсидские настроения, которые подрывали политические позиции Лисандра в среде местных греков. В особенности это касалось Милета, где у власти находилось недружественное ему демократические правительство, так что первым делом Лисандр озаботился его свержением. Поскольку город оставался верным союзником Спарты, Лисандр не мог просто напасть на него, и потому он решил прибегнуть к хитрости и обману – средствам, которые всегда были частью его политического арсенала. На публике он одобрительно отзывался о прекращении партийной борьбы в Милете, но при этом тайно подталкивал своих сторонников к восстанию против демократии. Те же воспользовались средствами политического террора, перебив около 340 человек из числа своих противников в их домах и на рыночной площади; еще более 1000 человек было изгнано из города. На месте демократии клика учредила олигархию с собою во главе, которая зависела не от Спарты, а лично от Лисандра и была фанатично ему предана. Операция, проведенная Лисандром в Милете, наглядно продемонстрировала, при помощи каких средств он намерен действовать в дальнейшем. Человек, с гордостью заявлявший о том, что он обманывает «взрослых людей клятвами, как детей игральными костями», в ответ на критику, осуждавшую его вероломство, нахально сказал: «Где львиная шкура коротка, там надо подшить лисью» (Плутарх, Лисандр 8.4; 7.4).

Чтобы добраться до Милета, Лисандру следовало плыть на юг мимо Самоса, где располагался афинский флот. Экипажи Лисандра пока что были не в лучшей форме, и афиняне, которые по-прежнему превосходили спартанцев числом, должны были быть начеку, чтобы при первой возможности навязать противнику еще одно морское сражение. Однако они не предприняли никаких попыток перехватить Лисандра в пути. Их нерасторопность была одним из следствий казни и изгнания стратегов, победивших при Аргинусах, ведь новые стратеги не обладали достаточным опытом и уверенностью в себе, которую давала победа. В их среде не возникло подлинного лидера, и все они пребывали в робости и сомнениях, вспоминая судьбу своих предшественников.

Проявленная ими чрезмерная осторожность дорого обошлась афинянам, ибо вскоре после отплытия из Милета Лисандр смог изменить стратегическое положение в свою пользу. В Карии и на Родосе он штурмом взял союзные Афинам города, убивая мужчин и обращая женщин и детей в рабство. Это были целенаправленные, демонстративные акты устрашения, призванные отбить охоту к сопротивлению у других афинских соратников. В своей политике Лисандр показал себя прямой противоположностью Калликратида: о панэллинизме не шло и речи. Линия фронта проходила не между греками и персами, а между друзьями и врагами Лисандра. При всем при этом войну надлежало выигрывать в Проливах, а препятствие в лице афинского флота на Самосе, превосходящего спартанские силы, нужно было каким-то образом обойти. С этой целью Лисандр отправился на запад, в стремительный поход по Эгейскому морю. Он захватывал острова, совершал набеги на Эгину и Саламин во внутренних афинских водах и, наконец, высадился в самой Аттике. Даже самые робкие из афинских военачальников не могли допустить, чтобы подобные атаки остались безнаказанными, поэтому их флот бросился в погоню. Лисандр же уклонился от встречи с ним, быстро вернувшись на Родос через южную Эгеиду. Оттуда он поспешил на север вдоль побережья, невредимым прошел мимо Самоса, где в этот момент не было афинского флота, и направился к Геллеспонту «для надзора за подплывающими грузовыми судами, а также для борьбы с отложившимися городами» (Ксенофонт, Греческая история II.1.18). Могучий спартанский флот под руководством способного и смелого командующего вновь угрожал афинской дороге жизни.

БИТВА ПРИ ЭГОСПОТАМАХ

На базе в Абидосе (карта 29) Лисандр собрал сухопутное войско и назначил его командиром спартанца Форака, после чего штурмом взял важнейший город Лампсак, атаковав его одновременно с суши и с моря. Благодаря этому успеху спартанцы оказались у входа в Пропонтиду, что открывало им путь к Византию и Халкедону с перспективой получить полный контроль над Босфором и раз и навсегда покончить с афинской торговлей в Черном море. Афиняне понимали, что если они не вынудят Лисандра вступить с ними в бой и при этом не нанесут ему безоговорочное поражение, то не только все их успехи при Киноссеме, Кизике и Аргинусах окажутся бессмысленными – само выживание Афин будет под угрозой. Чтобы не допустить такого развития событий, афинский флот прибыл на свою базу в Сест, откуда двинулся вверх по Геллеспонту, пройдя около двадцати километров до места, которое называлось Эгоспотамы и находилось примерно в пяти километрах через пролив от Лампсака.

Решение разместить там афинский флот с самого начала вызывало сомнения, ведь в этом месте не было настоящей гавани, а был только песчаный берег. Расположенный поблизости небольшой городок при всем желании не мог обеспечить примерно 36 000 человек на кораблях достаточным количеством пищи и пресной воды. Для доставки припасов афинянам постоянно приходилось разделять и разбрасывать свои силы, проделывая путь почти в сорок километров до основной базы в Сесте и обратно. Почему нельзя было избежать столь значительного риска, просто встав на якорь у Сеста? Вероятно, ответ следует искать в стратегических нуждах афинян. Их первоочередной задачей было сковать Лисандра и не дать ему проникнуть в Пропонтиду и дальше в направлении Босфора. Второй целью было навязать ему сражение, причем как можно скорее, до того, как у афинян закончатся деньги. Первое было недостижимо из-за их размещения на базе, отстоявшей от базы Лисандра на двадцать километров, а второе по той же причине становилось как сложнее, так и опаснее. Чтобы вступить в бой со спартанским флотом в Лампсаке, находясь при этом в Сесте, афинянам, помимо всего прочего, пришлось бы грести против течения и преимущественного ветра, а это означало, что к месту битвы они подошли бы усталыми и уязвимыми для хорошо отдохнувшего врага. Эти соображения могут дать ответ на вопрос, почему афиняне избрали для опорного пункта именно Эгоспотамы, хотя и не способны объяснить то, как они вели свою военную кампанию.

При Эгоспотамах афинским флотом руководили шесть стратегов. Как и при Аргинусах, главнокомандующего среди них не было, поэтому стратеги командовали флотом поочередно, каждый день сменяя друг друга. Однако, в отличие от тех, кто направлял действия афинян при Аргинусах, они не сумели придумать никакого оригинального плана и поступали самым банальным образом: каждое утро они с флотом подходили к гавани Лампсака и вызывали Лисандра на бой. Точные цифры неизвестны, но, по-видимому, у спартанцев было такое же количество кораблей, как у их противников. Прошло четыре дня, а спартанский командующий продолжал держать свой флот в гавани. Время шло быстро, и, похоже, афиняне не могли сообразить, как заставить Лисандра сражаться.

Именно в этот момент на сцене внезапно появился не кто иной, как Алкивиад. Судя по всему, в изгнании он жил на принадлежавшей ему земле на Галлипольском полуострове и из своей крепости мог наблюдать за зашедшим в тупик противостоянием. Прискакав на коне в афинский лагерь, он предложил свой совет и помощь. Он призвал стратегов по очевидным причинам перенести базу флота в Сест и объявил, что два фракийских царя посулили ему войско для победы в войне. Данный им совет, как мы уже видели, был не столь полезен, как он полагал, но введение в дело сухопутного войска могло оказаться весьма кстати. Если бы афиняне сумели овладеть Лампсаком с суши, Лисандру пришлось бы с боем прорываться из гавани, при этом противостоявший ему афинский флот находился бы в более сильной позиции и мог бы выбрать время и место битвы по своему усмотрению. В таких условиях поражение спартанцев можно было гарантировать, а с учетом того, что сушу полностью заняли бы афиняне, спартанский флот был бы уничтожен, как это случилось при Кизике.

Однако у афинских стратегов были веские причины сомневаться в том, что обещанное Алкивиадом войско явится по их зову, ведь они отлично помнили, как такие же обещания в прошлом заканчивались ничем. Кроме того, перебежчик выдвинул неприемлемое условие, а именно соучастие в командовании афинскими силами. Стратеги наверняка не были уверены в его мотивах и подозревали, что Алкивиад намерен «совершить славный подвиг для отечества и своею помощью приобрести прежнее расположение народа» (Диодор XIII.105.4). Впрочем, что бы они ни думали на самом деле, ни один афинский стратег не рискнул бы поступиться даже частью своих полномочий в пользу изгнанника, дважды осужденного афинянами. Еще менее они были готовы принять предложение такого человека, как Алкивиад, поскольку опасались, что «за неудачи придется расплачиваться самим, тогда как все успехи будут приписаны Алкивиаду» (Диодор XIII.105.4). Вместо этого со словами «теперь не ты стратег, а другие» (Плутарх, Алкивиад 37.2) они велели ему убираться прочь.

Далее стратеги вернулись к своей первоначальной тактике, но промедление и бездействие пагубно повлияли на дисциплину и боевой дух. Воины стали вести себя беспечно. Едва корабли касались берега, они тотчас же разбредались в поисках пищи и воды, не соблюдая необходимых мер предосторожности, а их командующие даже не пытались вразумить их. Положение было тяжелым, и поддерживать боеготовность экипажей на высоком уровне в любом случае было бы нелегко, но робость стратегов лишь усугубляла проблему.

На пятый день очередь командовать выпала Филоклу, у которого, по всей видимости, был план, как выйти из патовой ситуации и принудить противника сражаться. С тридцатью кораблями он отплыл в направлении Сеста, приказав триерархам оставшегося флота последовать за ним через некоторое время. Возможно, он собирался внушить Лисандру мысль о том, что афинянам надоело удерживать бесполезные позиции у Эгоспотам и что они решили переместиться на свою главную базу ниже по проливу. Он надеялся, что спартанцы не смогут удержаться от искушения и бросятся в погоню за отрядом, размер которого, с одной стороны, был слишком мал и обещал легкую победу, а с другой – достаточно велик для того, чтобы казаться достойной целью. Фактически нечто подобное проделал сам Лисандр в битве у мыса Нотий, атаковав передовой отряд Антиоха, а затем полностью разгромив пришедший ему на выручку флот афинян. Вероятно, Филокл обратил внимание на этот тактический прием и желал воспользоваться им при Эгоспотамах. На этот раз передовой отряд должен был послужить приманкой, а основные силы стояли наготове, чтобы внезапно обрушиться на Лисандра, как только он заглотит наживку.

План выглядел многообещающе, но для его успеха требовалось умелое и решительное командование, строжайшая дисциплина, точный выбор времени и координация действий отдельных эскадр. Однако в тот день афинскому флоту явно недоставало этих качеств. Вражеский флот, напротив, был хорошо обучен и находился под единым командованием военачальника, который по праву гордился своими выдающимися способностями. Лисандр понимал, что рано или поздно афинянам придется принять решение: либо отступить, либо попытаться хитростью выманить его на битву, и он был готов к обоим вариантам развития событий. Поэтому он сохранял терпение, внимательно наблюдая за противником, следил за тем, чтобы его гребцы поддерживали хорошую физическую форму, бодрость и боеготовность, и старательно копил силы, чтобы в первый же подходящий момент нанести удар. Заметив выдвижение Филокла, он тотчас же рванулся вперед и преградил путь афинской эскадре, не дав ей уйти ниже по проливу. Он обрушился на Филокла с силами, численно превосходящими его отряд, разгромил его, а затем развернулся в сторону основного афинского флота, который находился за ним. Он двигался слишком стремительно для афинян, действия которых утратили всякую согласованность. Их план предусматривал, что Лисандр бросится в погоню за Филоклом вниз по проливу, открыв свой тыл для удара. Вместо этого при Эгоспотамах афиняне, к своему ужасу, увидели, как разрозненные остатки эскадры Филокла спасаются бегством в их направлении, а за ними по пятам следует победоносный флот Лисандра. Афинян охватила паника, они оцепенели, и многие корабли так и остались стоять на берегу без своих экипажей.

Замешательство афинян натолкнуло Лисандра на мысль высадить на берег отряд воинов под командованием Этеоника и попытаться захватить вражеский лагерь. В то же самое время его торжествующие корабли уже оттаскивали от берега пустые афинские триремы. Ошеломленные афиняне, не имея организованных сухопутных сил для отражения обеих атак, стали разбегаться во все стороны. Бóльшая их часть попыталась укрыться в Сесте. Из многочисленного афинского флота спасся лишь десяток кораблей, остальные же были захвачены или потоплены. Лисандр взял реванш за битву при Кизике, нанеся афинянам сравнимое по тяжести поражение, однако у афинян не было союзника, который компенсировал бы им потери, а их собственная казна была пуста, и они не могли позволить себе строительство нового флота. Это означало, что Афины проиграли войну.

ИТОГИ БИТВЫ

Быстро известив Спарту об одержанной великой победе, Лисандр обнаружил, что у него в Лампсаке скопилось 3000–4000 пленных афинян, что составляло примерно десятую часть от всего вражеского войска. Несмотря на суровость к побежденным врагам, проявленную им ранее, мы не можем с уверенностью сказать, что, если бы выбор зависел только от него, он непременно казнил бы пленников или обратил бы их в рабство. Те акты жестокости, которые зафиксированы в источниках, как правило, не совершались им в запале, а были результатом холодного расчета. И разумеется, он мог проявить милосердие, если это соответствовало его планам.

Однако на этот раз решение принимали не столь расчетливые умы: мстительные союзники настаивали на казни. В ходе войны, длившейся уже более четверти века, население таких городов, как Коринф, Мегары и Эгина, наблюдало за тем, как опустошаются их земли, рвутся торговые связи, разрушается хозяйство, необратимо сокращается достаток и умаляется престиж. Они несли потери в сражениях и подвергались все более жестокому обращению по мере продолжения борьбы. Зверства, учиняемые обеими сторонами конфликта, становились все ужаснее, но афиняне особенно прославились истреблением и массовым порабощением жителей Скионы и Мелоса, а победители всегда склонны оправдывать собственные преступления, а то и вовсе забывать о них, даже когда негодуют на тех, кто совершал злодеяния против них самих. К тому же совсем недавно афиняне, взбешенные повальным бегством из их флота во вражеский, проголосовали за то, чтобы всем пленным отрубали правую руку. Действуя в том же ключе, Филокл приказал бросить за борт команды двух захваченных кораблей противника. Эти действия были свежи в памяти спартанцев и их союзников, а потому они проголосовали за то, чтобы перебить всех афинских пленников.

О том, как в Афинах восприняли новость об исходе битвы при Эгоспотамах, сообщает Ксенофонт, который, вероятно, присутствовал при описываемых им событиях:

«Парал» прибыл ночью в Пирей и оповестил афинян о постигшем их несчастье. Ужасная весть переходила из уст в уста, и громкий вопль отчаяния распространился через Длинные стены из Пирея в город. Никто не спал в ту ночь; оплакивали не только погибших, но и самих себя; ждали, что от спартанцев придется претерпеть то же, чему подвергли афиняне лакедемонских колонистов мелийцев, когда после осады их город был взят, гистиэйцев, скионейцев, торонейцев, эгинян и многих других греков (Греческая история II.2.3).

Судьба воинов, попавших в плен при Эгоспотамах, должна была еще больше убедить их в том, что капитуляция принесет смерть, рабство или по меньшей мере изгнание, и поэтому они решили сопротивляться. Собрание постановило принять все меры для обороны города, а афиняне стали готовиться к неизбежной осаде.

В Проливах Лисандр совсем скоро вернул себе контроль над происходящим, и дальнейших расправ не последовало. Вместо этого он предложил городам Афинского союза разумные условия сдачи, и те капитулировали без боя. Он даже позволил афинским гарнизонам и чиновникам безопасно покинуть их при условии, что они направятся строго в Афины. Этот последний жест хоть и выглядел великодушным, но на самом деле был продиктован хитроумным тактическим расчетом. Лисандр понимал, что Афины слишком хорошо защищены от прямого штурма. Город можно было взять лишь осадой, и ему хотелось, чтобы внутри него было как можно больше голодных людей, что сократило бы время, которое он сумеет продержаться. С той же целью Лисандр разместил гарнизоны в Византии и Халкидоне по обеим сторонам Босфора и под страхом смерти запретил доставку зерна в Афины.

Действия Лисандра в этих двух городах стали прообразом той системы, которую он собирался установить на всех подконтрольных ему территориях. Он размещал в них гарнизоны под командованием тех, кого называли гармостами, а демократические правительства повсюду заменял на олигархии, часто состоявшие из десяти человек, объединенных в так называемые декархии и преданных ему лично. «Правителей он назначал не по знатности или богатству: члены тайных обществ и друзья, связанные с ним узами гостеприимства, были ему ближе всего, и он предоставлял им неограниченное право награждать и карать» (Плутарх, Лисандр 13.4). Вскоре «освободитель эллинов» уже собирал дань с подвластных ему городов, а правительство Спарты одобряло все предпринятые им шаги.

Далее Лисандр отплыл в Эгеиду и стал захватывать власть в городах, ранее подчинявшихся Афинам. Сопротивление оказал только Самос; местная демократическая партия, верная Афинам до самого конца, перебила своих противников-аристократов и приготовилась выдержать спартанскую осаду. Лисандр отрядил на нее сорок кораблей, а с остальными ста пятьюдесятью направился в Аттику. По пути он вернул изгнанных афинянами мелосцев и эгинян на их родные острова. Лисандр был не прочь сыграть роль освободителя там, где это не мешало его личным задачам.

УЧАСТЬ АФИН

В октябре 405 г. до н. э. Лисандр наконец прибыл в Аттику, где в окрестностях Академии под самыми стенами Афин уже стояло огромное пелопоннесское войско. Царь Павсаний привел с Пелопоннеса все собранные в его городах отряды (вместо того чтобы, как обычно, взять в поход только две трети наличных сил), а Агис со всеми своими воинами выступил из Декелеи. Впервые за более чем сто лет оба спартанских царя одновременно участвовали в военной кампании. Они желали устрашить афинян и принудить их к немедленной капитуляции, но даже столь беспрецедентная демонстрация силы не достигла желаемой цели.

От того, чтобы сдать город, афинян удерживал не только страх перед последствиями. Какая-то их часть все еще могла питать некоторые надежды. Хотя враги были едины в своей ненависти к афинской гегемонии, их конечные цели вовсе не обязательно совпадали. К примеру, устремления фиванцев и спартанцев уже сталкивались между собой в ходе войны. Полное уничтожение Афин устраивало их непосредственных соседей фиванцев, которые, вероятно, рассчитывали на то, что смогут заполнить образовавшийся вакуум, но Спарта не получила бы никаких выгод от усиления своего амбициозного союзника. Со временем спартанцы могли увидеть пользу для себя в том, чтобы предложить Афинам более мягкие условия, и, так или иначе, они не были едины относительно того, как следует поступить с поверженным противником. Лисандр проводил честолюбивую политику, направленную на то, чтобы заменить афинскую гегемонию гегемонией Спарты под его личным началом. Неизвестно, какого мнения на этот счет придерживался Агис, но Павсаний, как и его отец Плистоанакт ранее, вскоре покажет себя сторонником гораздо более консервативной политики. Она предусматривала, что спартанцы ограничат свои интересы территорией Пелопоннеса и будут стремиться к добрососедским отношениям с Афинами, лишенными своей военной мощи и заморских владений. Естественное влияние царя в конечном итоге должно было возобладать над мимолетной славой Лисандра, и в результате у Афин появился бы шанс на более приемлемые условия мира. Вот почему афиняне готовились держаться столько, сколько хватит сил.

Когда спартанцы поняли, что немедленной капитуляции не последует, они отозвали войско Павсания домой, а Лисандр с основными силами флота отправился на осаду Самоса, оставив достаточное количество кораблей для блокады Афин. Перед тем как разделиться, спартанцы провели собрание с союзниками, чтобы обсудить участь Афин. Вероятно, именно на этой встрече Фивы и Коринф предложили разрушить город до основания, что было поддержано как Агисом, так и Лисандром «от своего имени, без согласия всего спартанского народа»[57] (Павсаний 3.8.6; это автор II в. н. э., а не спартанский царь). По-видимому, устрашенные этим решением, афиняне направили послов к Агису, который к тому времени уже вернулся в Декелею, и передали ему свое согласие стать союзниками Спарты, если им будет позволено сохранить стены и Пирей. Несмотря на то что по условиям предлагаемого соглашения афиняне отказывались от прав на утраченные ими владения, Агис ответил отказом, сославшись на то, что не уполномочен вести мирные переговоры, и сказал, что с этим делом им следует явиться в Спарту. Скорее всего, он просто не желал иметь какого-либо отношения к миру на столь мягких условиях.

Когда афинские послы прибыли в Спарту, эфоры не пустили их в город. Они встретились с послами в Селласии, что на самой границе Лаконии, и попросили их представить свой проект договора. Выслушав условия, которые ранее уже были предложены Агису, эфоры отвергли их без обсуждения и велели послам «уходить тотчас же назад и если им нужен мир, то возвращаться не прежде, чем они обдумают получше положение вещей» (Ксенофонт, Греческая история II.2.13). Они дали им понять, что афинянам придется по меньшей мере согласиться на то, чтобы разрушить Длинные стены на участке в два километра или более, сделав их непригодными для обороны. Это была ужасающая перспектива, ведь она означала, что спартанцы в любой выбранный ими момент смогут отрезать Афины от моря и уморить их голодом в ходе осады.

Отказ спартанцев даже обговаривать условия мира сам по себе был тяжелейшим испытанием, ведь за то время, которое требовалось для переговоров, многим афинянам предстояло умереть от голода – настолько велико было их истощение. Некто по имени Архестрат выступил в Совете Афин и предложил принять условия спартанцев, но даже в нынешнем отчаянном положении афиняне не желали и слышать об этом. Они бросили Архестрата в темницу за его призыв и вместо него поддержали инициативу Клеофонта, которая налагала запрет на внесение подобных предложений в будущем. Столь острую реакцию могло породить лишь полное отсутствие доверия. По убеждению афинян, что бы ни говорили спартанцы и какие бы клятвы ни приносили, они непременно перебьют или поработят всех жителей города, как только у них появится на это хоть малейший шанс.

ФЕРАМЕН ДОГОВАРИВАЕТСЯ О МИРЕ

Но даже Клеофонт не мог вечно оттягивать мирные переговоры, и спустя какое-то время голод стало невозможно терпеть. Теперь уже Ферамен – тот самый человек, который в 411 г. до н. э. участвовал в спасении Афин после поражения и который возглавил свержение Четырехсот, когда те собирались выдать город спартанцам, – согласился вновь подвергнуть себя опасности ради предотвращения катастрофы. Он вмешался в ситуацию, выдвинув типичное для умеренного предложение, суть которого пролегала между двумя крайностями – безоговорочным принятием условий Спарты и категорическим отказом от переговоров. Ферамен предложил встретиться с Лисандром и попытаться выяснить истинные намерения спартанцев: правда ли, что они хотят уничтожить Афины вместе с их жителями? В то же время он сообщил собранию, что надеется добиться от спартанцев «также и некоторых других льгот» (Лисий 13.9) для Афин, и попросил афинян предоставить ему неограниченные полномочия для переговоров о мире. Когда его осадили вопросами о том, что же это за льготные условия, он отказался отвечать и призвал сограждан довериться ему. Скорее всего, афиняне поняли, что секретность была необходима для того, чтобы у переговорщика имелись хоть какие-то шансы на успех, к тому же теперь они всей душой стремились к заключению мира (насколько это еще было возможно), поэтому собрание одобрило идею Ферамена.

Он нашел Лисандра на Самосе и пробыл у него около трех месяцев. Вернувшись в Афины в начале марта 404 г. до н. э., он в объяснение своего долгого отсутствия заявил, что спартанец удерживал его против воли, а затем отослал прочь с тем же ответом, что и Агис: у него нет полномочий обсуждать условия мира; за этим афинянам следует обратиться к эфорам в Спарте. Такое объяснение выглядит крайне неубедительно, и даже древние авторы отказывались ему верить. Вместо этого, как они утверждали, Ферамен сам решил задержаться на этот срок, чтобы голод довел афинян до такого состояния, что они согласятся на любые предлагаемые спартанцами условия. Впрочем, здравый смысл и имеющиеся данные опровергают эту точку зрения. Скорее, отсутствие Ферамена лишь продлило сопротивление, ведь капитуляция на спартанских условиях должна была казаться афинянам не столь уж привлекательной в то время, когда их посланник был занят поисками лучших мирных кондиций. Чтобы ускорить процесс, Ферамену нужно было лишь вернуться и сообщить, что спартанцы вовсе не собираются разрушать Афины, но что Лисандр по-прежнему настаивает на выдвинутых ранее условиях. Кроме того, если бы афиняне действительно считали, что Ферамен провел слишком много времени с Лисандром, пока народ переносил все тяготы осады, а затем вернулся с пустыми руками, они вряд ли назначили бы его руководителем мирной делегации, посланной в Спарту. Вероятнее всего, он сумел убедить афинян, что добился значительного прогресса в долгих дискуссиях с Лисандром и что теперь он в состоянии договориться о мире на более удовлетворительных началах.

Как бы то ни было, таков был результат, ведь спартанцы в конце концов согласились на мирный договор, по которому Афины оставались невредимы, а их граждане сохраняли жизнь и свободу, хотя им и пришлось поступиться автономией. Каким же образом Ферамен смог уговорить Лисандра отказаться от столь желаемого им ранее уничтожения Афин и что это были за «льготы», которых Ферамену, по его собственным словам, удалось добиться? Древние авторы хранят об этом молчание, но мы можем сделать кое-какие умозрительные предположения. Ферамен надеялся спасти все, что еще можно было спасти в сложившейся ситуации, но он должен был понимать, что Афинам придется отказаться от державы, от флота и от Длинных стен. На меньшее Спарта согласиться не могла. Целью Ферамена было сохранить город, его жителей, их свободу и независимость, насколько последнее окажется возможным. Длительные беседы с Лисандром были необходимы для достижения этой цели. Сам же Лисандр пытался противостоять доводам сторонников полного уничтожения Афин.

Наиболее ревностными представителями этой группы были фиванцы и примкнувшие к ним коринфяне. Именно фиванец Эрианф официально предложил «разрушить город и обратить место, на котором он стоял, в пастбище для овец» (Плутарх, Лисандр 15.2). Ферамену не стоило большого труда убедить Лисандра в том, что уничтожение Афин сделает их территорию добычей их противника на севере, чье могущество и амбиции постоянно росли. Ни для Спарты, ни для Лисандра не было бы никакой пользы в том, чтобы способствовать дальнейшему усилению государства, которое нередко доставляло спартанцам хлопоты в ходе войны, которое за это время выросло в размерах и расширило собственное влияние, а в настоящий момент находилось под контролем недружественной Спарте партии, уже потребовавшей увеличения своей доли в военной добыче. Ферамен мог бы подчеркнуть, что Спарте гораздо выгоднее сохранить дружественные и не представляющие угрозы Афины в качестве буфера и преграды на пути фиванских намерений.

У власти в послевоенных Афинах Лисандр предпочел бы видеть тесную олигархию, полностью состоящую из его близких сторонников, – возможно, декархию с опорой на гарнизон, как в бывших афинских владениях. Какие аргументы в таком случае мог бы выдвинуть Ферамен, чтобы убедить Лисандра предоставить городу некоторую степень автономии? Успехи Лисандра и исключительные почести, оказанные ему в различных городах, уже сделали его объектом беспокойства и зависти спартанских царей и других фигур в руководстве Спарты. «Ему первому среди греков города стали воздвигать алтари и приносить жертвы как богу» (Плутарх, Лисандр 18.3), а, к примеру, восстановленные у власти самосские олигархи изменили название главного праздника на острове, превратив Гереи[58] в Лисандрии. Оба спартанских царя довольно скоро продемонстрируют свое враждебное отношение к притязаниям Лисандра и упразднят навязанный им в Афинах режим. Вероятно, некоторая антипатия с их стороны уже ощущалась, и потому Ферамен мог справедливо утверждать, что учреждение узкой олигархии, явно контролируемой Лисандром, создаст условия для объединения царей и прочих его врагов в деле противостояния его планам. К тому же подобный режим оттолкнул бы от себя большую часть афинян, которые более чем за сто лет уже успели привыкнуть к демократии, и вызвал бы с их стороны нежелательный отпор. Ферамен мог бы попытаться уверить Лисандра в том, что гораздо надежнее и безопаснее будет установить в Афинах более широкий и умеренный строй.

Возможно, у Ферамена в рукаве был еще один козырь, на который он намекнул афинянам, говоря о «некоторых других льготах». Критически важным элементом в поддержании могущества Лисандра были его близкие отношения с персидским царевичем Киром, на которого он рассчитывал в том, что касалось финансовой, военной и политической поддержки. Именно помощь Кира сделала возможной победу в войне и вознесла Лисандра на высоту его нынешнего положения, но теперь под угрозой оказались позиции самого Кира. Будучи вызван в Сузы, он застал своего отца, Дария II, лежащим на смертном одре. После смерти царя на трон должен был взойти старший брат Кира Артаксеркс II, который недолюбливал Кира и после своего воцарения как минимум лишил бы его власти над западными провинциями, а вместе с ней и возможности помогать Лисандру. В сложившейся ситуации это вполне могло изменить баланс сил, особенно если бы новый царь вернулся к прежней персидской политике, целью которой было препятствовать появлению у греков державы-гегемона, и начал поддерживать Афины в борьбе со Спартой. И хотя эта поддержка вряд ли изменила бы исход войны, она могла бы позволить афинянам продержаться в обороне до тех пор, пока у них не появится шанс добиться еще лучших условий мира. Она же могла активизировать противников Лисандра в Спарте и пошатнуть его авторитет. Ферамен мог бы указать на то, что Лисандру в его собственных интересах стоит заключить мир на разумных условиях и установить в Афинах дружественный режим до того, как умрет Дарий и новость об этом достигнет Эллады.

Подобные размышления, во всяком случае, могли бы объяснить, почему в начале марта Ферамен вернулся в Афины с известием о том, что Лисандр готов поддержать приемлемый мир, и почему затем афиняне выбрали его главой посольства для переговоров о таком мире со Спартой. Со своей стороны, Лисандр также отправил письмо эфорам, докладывая о результатах бесед с Фераменом. Официально он сообщал о том, что дал Ферамену тот же единственно верный ответ, как и Агис чуть ранее: решение о мире должны принимать эфоры и граждане Спарты. Неформально же он, вероятно, известил их о том, что его собственное мнение изменилось. Разумеется, это мнение возобладало, не встретив возражений со стороны царей или эфоров, которые едва ли не состязались друг с другом в поиске эпитетов для описания своих благородных намерений. Предлагаемые ими условия мира были следующими: Длинные стены и стены Пирея должны быть срыты; Лисандр решит, сколько кораблей останется у Афин (это число, конечно же, будет очень невелико); афиняне откажутся от всех городов, находившихся под их властью, но сохранят за собой земли Аттики; они позволят всем изгнанникам вернуться домой (бóльшую их часть составляли олигархи, дружественные Спарте); афиняне будут подчиняться отцовским законам (что это значит, было неясно и вскоре сделалось предметом ожесточенных споров); наконец, афиняне обязуются иметь тех же друзей и врагов, что и спартанцы, и следовать за спартанцами повсюду, куда бы те их ни повели (что фактически передавало Спарте контроль над внешней политикой Афин).

Эти условия могут показаться жесткими, если не учитывать, что спартанцы, как того боялись афиняне, могли потребовать не менее чем безоговорочной капитуляции, за которой последовало бы уничтожение Афин и гибель или обращение в рабство всех афинян. И все же, когда Ферамен сообщил о предложенных условиях, некоторые из его соотечественников решительно их отвергли. Главными противниками соглашения были бескомпромиссные демократы вроде Клеофонта, которые понимали, что капитуляция подведет черту под демократией и что возвращение из изгнания радикальных олигархов будет означать смерть для лидеров демократов. Влияние этих лидеров разрослось до столь угрожающих масштабов, что, по мнению сторонников мира, их следовало устранить. Когда Ферамен вернулся в Афины, он обнаружил, что Клеофонта уже осудили и казнили. Но даже после этого влиятельные афиняне продолжали высказывать Ферамену свое недовольство. В ответ на это поборники мира, теперь бывшие в большинстве, выдвинули обвинения против главарей несогласных и добились их заключения в тюрьму. Через день после возвращения Ферамена афиняне созвали собрание для того, чтобы обсудить предложение Спарты, и, хотя некоторые из афинян до последнего выступали против, подавляющее большинство из них проголосовало за то, чтобы его принять.

В тот мартовский день 404 г. до н. э., по прошествии немногим более двадцати семи лет после своего начала, великая война между Афинами и Спартой завершилась. Чуть позже в том же месяце в Афины для контроля за исполнением условий мира прибыл Лисандр. Сопровождавшие его изгнанники надеялись, что с этого момента в афинской истории начнется новая эра. Союзники Спарты, украшенные цветочными венками, танцевали и веселились. «Стены были срыты при общем ликовании под звуки исполняемого флейтистками марша: этот день считали началом свободной жизни для греков» (Ксенофонт, Греческая история II.2.3).

Предсказание Архидама о том, что поколение спартанцев 431 г. до н. э. передаст войну в руки своих сыновей, сбылось, но он очень удивился бы, узнав, что конфликт завершится великой морской победой спартанцев, одержанной благодаря союзу с теми самыми «варварами», разгромом которых они так гордились в 479 г. до н. э. В пророчествах Перикла о ходе войны все уже давно разочаровались. Строго говоря, никто не предвидел, что соперничество продлится так долго, будет настолько ожесточенным, потребует таких крупных расходов и нанесет столь гигантский ущерб жизни, имуществу, древним традициям и общественным установлениям греков. Война, по словам Фукидида, жестокий учитель, но ни одна другая война в Греции не была столь же ужасна. Тонкий покров цивилизации, позволяющий людям вести достойную жизнь и достигать все новых высот, не раз оказывался сорван, а воюющие стороны погружались в бездны жестокости и насилия, на которые могли быть способны лишь те, кто доведен до крайности. Декларируемая победителями цель – освобождение эллинов – стала звучать как издевка еще до окончания войны, а последовавший за ней мир продлился недолго. Эта война, по выражению Фукидида, «стала величайшим потрясением для эллинов и части варваров и, можно сказать, для большей части человечества» (I.1.2). Но если она и стала величайшей из греческих войн, то она же была и самой страшной из греческих трагедий.

ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ ПЕЛОПОННЕССКОЙ ВОЙНЫ

Основным источником по событиям Пелопоннесской войны является историческое сочинение афинянина Фукидида, сына Олора, родившегося около 460 г. до н. э. и умершего, вероятно, не раньше 397 г. до н. э. Выходец из знатной семьи, он тем не менее стал страстным почитателем Перикла, лидера афинских демократов. В 424 г. до н. э., когда Клеон и радикальное крыло демократов находились на вершине популярности, Фукидид был избран стратегом и получил назначение командующим эскадрой в районе Амфиполя во Фракии. Когда городом овладели спартанцы, ответственность за это была возложена на Фукидида. Его судили, признали виновным и приговорили к изгнанию, в котором он и провел оставшиеся двадцать лет войны.

Труд Фукидида очень быстро завоевал признание, а скрупулезное внимание к деталям и объективность за более чем две тысячи лет принесли его автору глубочайшее уважение читателей. Он считал, что максимально точное установление фактов имеет первостепенное значение для достижения его главной цели: понять и прояснить природу человеческих поступков, в особенности в сферах политики, международных отношений и войны. Тем не менее, как и в случае с любым другим историком, а в первую очередь таким, который сам глубоко вовлечен в описываемые события, предлагаемые им интерпретации требуют тщательной проверки и анализа.

Рассказ Фукидида дополняют три исторических документа, два из которых датируются периодом войны. Текст под названием «Афинская полития» (Ἀθηναίων πολιτεία) дошел до нас в корпусе сочинений Ксенофонта, но современные исследователи согласны друг с другом в том, что Ксенофонт не может быть его автором. Судя по всему, труд был написан в 420-е гг. до н. э., а его неизвестного создателя часто именуют «старым олигархом», несмотря на то что его возраст на момент написания текста также не установлен. Хотя его симпатии к олигархии очевидны, в тексте сочинения представлен трезвый анализ, доказывающий, что афинская демократия при всей своей безнравственности весьма эффективна. Еще одна «Афинская полития», написанная ближе к концу IV в. до н. э. Аристотелем или кем-то из его учеников, содержит краткую историю политического развития Афин с древнейших времен до эпохи автора, около 330 г. до н. э. Особую ценность представляет содержащееся в книге описание заключительного этапа войны, и в частности олигархического переворота 411 г. до н. э. Фрагмент «Элленики» («Греческой истории») неизвестного автора IV в. до н. э. был обнаружен на папирусе, найденном в 1906 г. в ходе раскопок в городе Оксиринхе в Египте. Основной объем текста составляет великолепное, исполненное проницательности повествование о событиях 396–395 гг. до н. э., но часть его посвящена разграблению Аттики фиванцами в заключительные дни войны. Судя по всему, и эта история начиналась там, где закончил Фукидид, а самое значимое в ней то, что она, вероятно, послужила источником для более поздних историков, таких как Диодор и Плутарх.

Повествование Фукидида обрывается на изложении событий осени 411 г. до н. э., примерно за шесть с половиной лет до завершения войны. Поскольку древние авторы считали его труд абсолютно достоверным в описании рассматриваемого периода, трое историков, писавших о том же времени, подхватили рассказ там, где его окончил Фукидид. Афинянин Кратипп, его современник, довел историю греческого мира по меньшей мере до 394 г. до н. э. Примерно то же самое сделал и Феопомп Хиосский, родившийся около 378 г. до н. э. Однако их труды до нас не дошли, и мы знаем о них лишь благодаря отрывочным цитатам в более поздних источниках. Ксенофонт, сын Грилла, младший современник Фукидида, родившийся примерно в 428 г. до н. э., написал свою «Греческую историю», которая была доведена им до 362 г. до н. э. и сохранилась до наших дней. Ксенофонт был членом Сократова круга и убежденным сторонником Спарты, служившим под началом ее могущественного царя Агесилая. В его труде нет аналитической силы Фукидида, и тем не менее он является основным источником, затрагивающим последние годы войны.

Два гораздо более поздних автора предоставляют дополнительные сведения разной степени надежности и значимости. Диодор Сицилийский, современник Юлия Цезаря и Августа, писал свою историю мира в I в. до н. э., почти через четыре столетия после Пелопоннесской войны. Достоверность его труда зависит от источников, которыми он пользовался. В их числе был Фукидид, а также другие авторы, тексты которых до нас не дошли. Важнейшим из них представляется Эфор Кимский, который принадлежал к поколению, родившемуся после войны, и мог говорить со многими из тех, кто ее пережил. К тому же Эфор, кажется, пользовался утраченными фрагментами из Оксиринхского историка, надежность сведений которого нередко выше, чем у Ксенофонта. Таким образом, Диодора следует воспринимать всерьез, особенно в том, что касается хроники лет, следующих за обрывом повествования у Фукидида.

Остается Плутарх из Херонеи, который жил приблизительно между 50 и 120 гг. н. э. и отстоял еще дальше от описываемых им событий. Кроме того, его «Сравнительные жизнеописания» – труд не историка, а биографа, который открыто ставит перед собой цель извлечь нравственные уроки из жизни выдающихся людей прошлого. Многих это заставило с недоверием относиться к сообщаемым им сведениям, но, поступая так, мы лишь навредили бы себе. У Плутарха была великолепная библиотека, в которую входило множество трудов, не сохранившихся до наших дней. Он ссылается, в том числе с прямыми цитатами, на утраченные стихи комедиографов V в. до н. э., на истории, написанные современниками Фукидида Филистом Сиракузским и Геллаником Лесбосским, а также на его продолжателей Эфора и Феопомпа. Он же приводит надписи V в. до н. э. и описывает здания, изображения и скульптуры, которые видел собственными глазами. Следующий отрывок из его «Жизнеописания Никия» (1.5) дает представление о сокровищах, которые можно обнаружить в его труде: «Нельзя, конечно, обойти молчанием события, описанные у Фукидида и Филиста, а потому я вынужден бегло коснуться их… во избежание упреков в небрежности и лени я попытался собрать то, что большинству остается неизвестным, – беглые упоминания, содержащиеся в разных сочинениях, надписи на древних памятниках, решения народных собраний. Я старался избежать нагромождения бессвязных историй, а изложить то, что необходимо для понимания образа мыслей и характера человека». Преследуя эту цель, он сообщает нам драгоценные и достоверные сведения, на которые мы не смеем закрывать глаза.

За последние два столетия также были добыты достойные внимания свидетельства эпохи в виде надписей, обычно выполненных на камне. Греческая эпиграфика как дисциплина достигла заметного прогресса в обнаружении, реставрации и публикации документов, представляющих большой интерес и ценность. Вероятно, самым значительным достижением стало восстановление и перевод надписей на стелах, в которых афиняне фиксировали размер ежегодной союзнической дани, взимаемой ими с подвластных городов, начиная с 454 г. до н. э. и до самого падения державы. Результаты этой огромной работы были опубликованы в период с 1939 по 1953 г. Б. Д. Мериттом, Г. Т. Уэйдом-Гири и М. Ф. Макгрегором в четырехтомнике «Афинские податные списки»[59]. Помимо этого, самые важные для нашей темы надписи были собраны и изданы Р. Мейггсом и Д. М. Льюисом в книге «Избранные исторические надписи Греции до конца V века до н. э.»[60]. Английский перевод многих из этих надписей, а также некоторых труднодоступных фрагментов из древних авторов дан Чарльзом Форнарой в его книге «От архаических времен до конца Пелопоннесской войны»[61].

Знание и понимание той войны далеко продвинулись благодаря исследованиям ряда ученых XIX в., чьи новаторские работы до сих пор стоят того, чтобы с ними ознакомиться. Крупнейшим из них был великолепный Джордж Грот, отец историографии Древней Греции, такой, какой мы знаем ее сегодня. Его двенадцатитомная «История Греции»[62] является плодом тщательных и углубленных исследований, дающих прочный фундамент для критической переоценки устоявшихся точек зрения. Шедевр Грота стал стимулом для серьезных размышлений и вызвал множество откликов, главные из которых содержатся в многотомных историях трех немецких исследователей. Самая впечатляющая и ценная из них – обширная вторая часть третьего и последнего тома «Греческой истории» Георга Бузольта[63]. Книга представляет собой образец глубокого и досконального знания всех античных свидетельств и современных исследований, вышедших к тому времени, а также весьма успешную попытку достичь объективности. Две другие – «Греческая история» К. Ю. Белоха[64] (4 тома в 8 частях) и «История Древнего мира» Эдуарда Мейера[65] (5 томов). Первые издания этих двух работ появились в XIX в.

XX век также стал свидетелем появления крупных научных трудов. Вероятно, самым полезным из них является пятитомный «Исторический комментарий к Фукидиду», начатый А. У. Гоммом и завершенный Э. Эндрюсом и К. Дж. Довером[66]. «Афинская империя» Р. Мейггса[67] и «Истоки Пелопоннесской войны» Дж. Э. М. де Сент-Круа[68] также представляют большую ценность. Перечень литературы, посвященной отдельным вопросам войны и смежным темам, обширен; бóльшая ее часть указана в библиографических списках в конце каждого тома моей четырехтомной истории войны, опубликованной издательством Корнеллского университета в период с 1969 по 1987 г.[69]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В конечном итоге победа спартанцев не принесла свободы бывшим подданным Афин, ведь многие из греческих городов в Малой Азии были захвачены Лисандром, а другие вернулись под контроль персов. Спартанцы заменили господство Афин над заморскими территориями своим собственным, установив в «освобожденных городах» узкоолигархические режимы, разместив в них спартанские гарнизоны, назначив своих наместников и вновь обложив их данью.

В самих Афинах спартанцы поставили у власти марионеточное правительство олигархов, которых за жестокость вскоре заслуженно прозвали Тридцатью тиранами. Новый режим развязал террор, включавший в себя массовые конфискации собственности и узаконенные убийства, мишенью которых вначале были известные лидеры демократов, затем – состоятельные горожане, ставшие жертвами корысти, и, наконец, обычные умеренные и даже те из них, кто, будучи сторонниками новоявленного строя, протестовал против подобных злодеяний. Сопротивление режиму Тридцати и враждебность к нему нарастали, и для защиты от сограждан те были вынуждены призвать в город гарнизон вооруженных спартанцев.

Овладев заморскими землями Афин, спартанцы стали главенствовать в греческом мире, подавляя демократию и повсюду заменяя ее зависимыми олигархическими правительствами. В Афинах, которые, по сути, превратились в оккупированную территорию и где одно лишь подозрение в симпатиях к демократии могло стоить человеку жизни, афиняне нашли лидера, способного бросить вызов сложившемуся положению. Им стал Фрасибул, сын Лика. Не желая жить под гнетом Тридцати, неукротимый Фрасибул бежал в Фивы, которые ранее питали неприязнь к Афинам, но теперь отвернулись от Спарты. Там вокруг него сплотились спасшиеся афинские демократы и патриоты. Они сформировали небольшую армию, которую Фрасибул расположил в горном укреплении на северном рубеже Афин. После неудачной попытки Тридцати подавить мятеж при помощи оружия еще большее число афинян решилось бежать и вступить в ряды сопротивления. В конце концов у Фрасибула скопилось столько сил, что он смог выступить из укрепления, захватить Пирей и дать спартанцам бой, который не закончился ничьей победой. Спартанцы предпочли покинуть Афины, и в 403 г. до н. э. Фрасибул со своими сподвижниками восстановил в городе полноценное демократическое правление.

Афины вновь наслаждались свободой и демократией, но опасность еще не миновала. В гневе на беззакония, учиненные режимом Тридцати, многие желали выследить и покарать виновных и тех, кто с ними сотрудничал, а это грозило новыми судами, казнями и изгнаниями. Афины оказались бы раздираемы на части межпартийными распрями и гражданской войной, что уже стало причиной гибели демократии во многих других греческих городах. Вместо этого Фрасибул, объединившись с остальными умеренными, провозгласил амнистию, которая распространялась на всех, за исключением горстки самых отъявленных преступников. Недавно восстановленная демократия твердо придерживалась принципов умеренности и сдержанности, и позднее такое поведение удостоилось высочайших похвал со стороны Аристотеля: «Афиняне, кажется, превосходно и в высшей степени дальновидно с политической точки зрения воспользовались и в частных, и в общественных отношениях пережитыми несчастьями». Они не только провозгласили и провели амнистию, но и устроили сбор денег, чтобы вернуть спартанцам ту сумму, которую Тридцать брали взаймы для борьбы с демократами. «Они видели в этом первое, что должно служить началом для взаимного согласия. Между тем в остальных государствах демократия в случае своей победы не только не добавляет своих денег на общие расходы, но еще и производит раздел земли» (Афинская полития 40.2–3). Умеренность, продемонстрированная демократами в 403 г. до н. э., была вознаграждена успехом в деле примирения сословий и партий, что позволило афинской демократии благополучно существовать без гражданских войн или попыток государственного переворота почти до самого конца IV в. до н. э.

Удивительно, но военное поражение, которое, как многие опасались, должно было стереть Афины и их жителей с лица земли, уничтожить их демократические устои и подорвать их способность править другими и даже просто проводить независимую внешнюю политику, в долгосрочной перспективе не привело ни к чему из перечисленного. Не прошло и года, как афиняне вновь учредили в своем городе полную демократию. За десять лет они восстановили свой флот, стены и независимость, а вокруг Афин сформировалась коалиция государств, объединившихся с целью прекратить вмешательство Спарты в дела остальной Греции. За четверть века афиняне сумели вернуть себе расположение многих бывших союзников, и вместе они достигли такой мощи, что стало возможно говорить о Второй Афинской державе.

Разумеется, господствующей силой в послевоенной Греции были спартанцы, но победа не принесла им покоя, вместо этого породив множество проблем. Всего через несколько лет они были вынуждены отказаться от заморских владений и от выплачиваемой ими дани, но даже за это время в Спарту успело поступить достаточное количество денег, чтобы сломить ее традиционную дисциплину и общественные установления. Вскоре спартиаты столкнулись с внутренними заговорами, угрожавшими их государственному устройству и самому их существованию. За пределами границ Спарты им пришлось вести тяжелую войну против коалиции из бывших союзников и врагов. Эта война удерживала их внутри Пелопоннеса, а выбраться из нее без серьезных потерь они смогли лишь благодаря вмешательству Персии. Какое-то время они еще цеплялись за остатки собственной гегемонии над другими греками, но это продлилось ровно столько, сколько было угодно персидскому царю. Через тридцать лет после своей великой победы спартанцы потерпели сокрушительное поражение от Фив в крупной сухопутной битве, и их могущество навсегда кануло в Лету.

Цена долгой и кровопролитной Пелопоннесской войны была чудовищной. Она потребовала беспрецедентных человеческих жертв и привела к опустошению целых областей. Мужское население Мелоса и Скионы было истреблено полностью, а Платеи потеряли бóльшую часть своих мужчин. Через десять лет после окончания войны количество взрослых мужчин в Афинах составляло примерно половину от их числа в самом начале конфликта. Афины потеряли больше людей, чем другие греческие государства, ведь только они пострадали от чумы, погубившей, вероятно, третью часть населения города, но нищета, недоедание и болезни, вызванные разорением земель и затруднением торговли в ходе боевых действий, коснулись и остальных греков. Долгие годы афиняне уничтожали посевы Мегар и блокировали торговые пути города, вследствие чего его население сократилось и обнищало настолько, что мегарцы были вынуждены впасть в еще горшую зависимость от рабского труда, чтобы хоть как-то поправить свои дела. В 479 г. до н. э. коринфяне имели возможность отправить целых 5000 гоплитов на битву с персами при Платеях, но уже в 394 г. до н. э. для защиты собственной территории при Немее они смогли выставить всего 3000 – очевидно, это было все, чем они располагали. Бедность, ставшая следствием сокращения торговли во время войны, лишала людей уровня благосостояния, требуемого от поступающих в гоплиты, но одна эта причина не объясняет такого истощения людских ресурсов. Если уменьшение числа воинов хотя бы наполовину проистекало из общего уменьшения населения, то можно утверждать, что количество взрослых мужчин менее чем за столетие упало примерно на двадцать процентов. Тяготы войны – прямые и косвенные – привели к сопоставимым человеческим жертвам во всем греческом мире, от Сицилии до Босфора.

Во многих регионах экономический ущерб даже без учета людских потерь был очень значительным. Утрата заморских владений лишила афинскую казну источника ее изобилия и положила конец выдающимся строительным программам V в. до н. э. Требовались годы для восстановления разоренного сельского хозяйства. Не только Мегары, но и острова Эгейского моря в ходе войны часто становились жертвами грабительских набегов. Коринф, Мегары и Сикион – государства Коринфского перешейка, для которых торговля имела критически важное значение, – лишились торговых связей с Эгеидой почти на тридцать лет, а объем их торговли с западом в течение большей части этого периода как минимум существенно сократился. Во многих частях Греции, особенно на Пелопоннесе, бедность была настолько страшной, что людям приходилось зарабатывать на жизнь наймом в солдаты, нередко поступая на службу в армии других государств.

Внутри городов угрозы и лишения войны лишь усугубляли имевшие место межгрупповые конфликты. Фукидид, Ксенофонт, Диодор и Плутарх в один голос говорят об участившихся проявлениях гражданских распрей, ужасы которых становились все более обыденными и сопровождали вспыхивающие то тут, то там жестокие, кровавые схватки между демократами и олигархами. Чем дольше тянулась война, тем сильнее становились гнев, разочарование и жажда мести. Как итог, эти чувства спровоцировали череду зверств, равных которым прежние времена не знали.

Даже сила семейных уз и святость религиозных культов не могли противостоять разрушительному воздействию затянувшейся войны. Наблюдая ее жуткие последствия, многие стали подвергать сомнению традиционные ценности, на которых основывалась социальная структура классической Греции, что само по себе способствовало дальнейшему расколу общества. На этом фоне некоторые полностью отрекались от религии, выбирая позицию скептической или даже циничной рациональности, другие же, напротив, пытались вернуться к более архаичным и менее рациональным формам религиозности.

Поражение Афин в войне ударило и по перспективам демократии в других греческих городах. Влияние политической системы на людей, находящихся вне этой системы, сильно зависит от ее военных успехов. Демократическая форма правления могущественных и преуспевающих Афин была магнитом и образцом для остальных городов, даже тех, которые были расположены в самом сердце Пелопоннеса. Проигрыш в войне со Спартой был воспринят как доказательство несовершенства афинской политической системы; поражения афинян охотно объяснялись свойственными демократии пороками; заурядные человеческие ошибки и неудачи расценивались как характерные последствия демократии. Победа спартанцев над демократической коалицией при Мантинее в 418 г. до н. э. стала поворотным пунктом, после которого политическое развитие Греции пошло по пути олигархии, а не демократии. Окончательное поражение Афин еще больше укрепило эту тенденцию.

Несмотря на кажущуюся однозначность своего исхода, война не привела к установлению нового стабильного баланса сил на месте той неустойчивой ситуации, которая возникла по завершении Персидских войн. Она не создала новый порядок, который мог бы обеспечить всеобщий мир на протяжении жизни хотя бы одного поколения. Вместо этого победа Спарты над Афинами привела лишь к временному росту спартанского влияния, вышедшего далеко за рамки естественных возможностей этого государства. Спартанцы не обладали человеческими, материальными и политическими ресурсами, достаточными для долговременного удержания завоеванной ими гегемонии или контроля над событиями, происходившими за пределами Пелопоннеса. Все их попытки добиться этого привели лишь к расколу и ослаблению их собственного государства, а также Греции в целом.

Завершивший войну договор 404 г. до н. э. не был ни «пуническим миром», который навсегда похоронил бы могущество Афин, ни умеренным сбалансированным соглашением, нацеленным на смягчение взаимных обид. Кроме того, Афины обладали большей реальной и потенциальной силой, чем это выглядело в момент их поражения, так что возрождение их мощи было лишь вопросом времени. Едва добившись свободы, афиняне сразу же начали задумываться о возвращении к гегемонии, власти, славе и борьбе против господства Спарты над греческими государствами. В 404 г. до н. э. произошло разоружение Афин, но не их умиротворение, и для того, чтобы удерживать афинян в безоружном состоянии, требовались такая концентрация сил и упорства, такая слаженность взаимодействия и такое единство в целеполагании, на которые державы-победительницы оказались неспособны. Амбиции Фив уже выросли до того, что они желали встать вровень с ведущими государствами, а через какое-то время и добиться гегемонии. Тщетные попытки Спарты господствовать над всей Грецией привели лишь к ее ослаблению, которое вскоре закончилось потерей греками независимости и их подчинением власти чужеземцев – сначала Персии, а затем Македонии.

То, что мы называем Пелопоннесской войной, было бы правильно и поучительно назвать «великой войной между Афинами и Спартой», как выразился один исследователь. Подобно войне 1914–1918 гг., получившей от старшего поколения, не знавшего других войн, имя «Великая война», эта война стала трагедией, великим историческим рубежом, концом эры прогресса, процветания, надежды и веры в будущее и началом более мрачной эпохи.

РЕКОМЕНДУЕМ КНИГИ ПО ТЕМЕ

Византия. История исчезнувшей империи

Джонатан Харрис

SPQR. История Древнего Рима

Мэри Бирд

Аларих, король вестготов. Падение Рима глазами варвара

Дуглас Бойн

Война Алой и Белой розы. Крах Плантагенетов и воцарение Тюдоров

Дэн Джонс

Сноски

1

Перевод Г. А. Стратановского. Здесь и далее цитаты из сочинения Фукидида «История» приведены по изданиям: Фукидид. История / Пер. Г. А. Стратановского. – М., 1981; Фукидид. История / Пер. Ф. Г. Мищенко. – М., 1915. – Прим. ред.

2

Перевод С. Я. Лурье.

3

Лакедемон – самоназвание Спарты. – Прим. ред.

4

Перевод А. И. Доватура.

5

В русскоязычной литературе для обозначения Афинской морской державы также используется термин «Афинская архэ (архе)» (от др.-греч. ἀρχή, здесь – «империя»). – Прим. ред.

6

Перевод Г. А. Стратановского.

7

Перевод С. И. Соболевского.

8

В историографии этот документ также известен как Мегарская псефизма (от др.-греч. ψήφισμα – «решение»). – Прим. ред.

9

Трирема, или триера (от лат. tria – «три», remus – «весло»), – боевой корабль в три ряда весел с тараном в носовой части. – Прим. ред.

10

Перевод С. И. Ратцига.

11

Перевод Н. Н. Платоновой.

12

Довоенное положение дел (лат.). – Прим. ред.

13

Келевст – командир гребцов. – Прим. ред.

14

Имеются в виду траурные одежды. – Прим. ред.

15

Edmonds J. M. The Fragments of Attic Comedy. Leiden, 1957–1961, 304–306.

16

Исономия – принцип политического равенства граждан перед законом, а также в политических правах. – Прим. ред.

17

Имелись в виду стрелы из тростника. – Прим. ред.

18

Перевод Т. А. Миллер.

19

Перевод А. И. Пиотровского.

20

Перевод Д. В. Мещанского.

21

Демагог (в переводе с древнегреческого – «вождь народа») – политический деятель в классических Афинах, демократический лидер, получивший максимальное доверие у народа.

22

Перевод С. И. Соболевского.

23

Перевод С. П. Маркиша.

24

С др.-греч. «они предают». – Прим. пер.

25

Такое подразделение в спартанском войске называлось лохом (λόχος) и обычно состояло из 512 пехотинцев или 300 всадников. Командующий им офицер носил звание лохага и подчинялся полемарху или непосредственно царю. В битве при Мантинее, по сообщению Фукидида (V.68.3), у спартанцев было семь лохов. – Прим. пер.

26

Перевод Д. В. Мещанского.

27

Процедура остракизма подразумевала голосование народного собрания при помощи глиняных черепков (остраконов), на которых указывалось имя политика, угрожающего действующему государственному строю. Политик, выбранный афинским собранием, никак не поражался в правах, а лишь должен был покинуть Аттику на срок в десять лет, таким образом исключаясь из политической жизни Афин. – Прим. ред.

28

«Хвастливый воин» (лат. Miles gloriosus) – название одной из комедий Тита Макция Плавта. – Прим. пер.

29

То есть Карфагеном. – Прим. ред.

30

Перевод С. П. Маркиша.

31

Перевод Э. Д. Фролова.

32

Реплика Удода:

Клянусь я Зевсом, медлить больше нечего!

Нам не к лицу уподобляться Никию.

За дело надо приниматься тотчас же!

(Перевод С. Апта.)

33

Перевод Д. В. Мещанского.

34

Аутригер – боковой балансир судна, защищающий его от опрокидывания. – Прим. ред.

35

Планшир – брус, венчающий сверху весь корабельный борт. – Прим. ред.

36

Ит. Monti Climiti – «горы Климити». Название Климити происходит от древнегреческого κλίμαξ – «лестница», так как склоны горного плато образованы естественными террасами, напоминающими ступени гигантской лестницы. – Прим. пер.

37

Перевод С. П. Кондратьева.

38

Котила – единица измерения объема у древних греков. 1 котила равнялась примерно четверти литра. Также котила – сосуд такого объема. – Прим. ред.

39

То есть олигархов (от греч. ὀλίγος – «немногий») и демократов. – Прим. пер.

40

Перевод В. В. Вересаева.

41

Перевод М. Л. Гаспарова.

42

Перевод А. А. Захарова.

43

Эвномия (греч. εὐνομία), букв. «благозаконие». – Прим. пер.

44

Таково исходное значение греческого слова «демагог» (δημαγωγός). – Прим. пер.

45

Греч. Κολωνός Ἵππειος, букв. «лошадиная вершина». – Прим. пер.

46

Логограф (греч. λογογράφος, букв. «речеписец») в Афинах – автор речей, произносимых сторонами судебного процесса с целью склонить мнение судей в свою пользу. К услугам логографов нередко прибегали те, кто не разбирался в юридических тонкостях или не был уверен в своих ораторских способностях (профессии адвоката или судебного представителя еще не существовало). Случалось, что один и тот же логограф писал речи как истцу, так и ответчику, в каждой из которых опровергались доводы противоположной стороны. – Прим. пер.

47

Перевод С. И. Радцига.

48

Филарх (φύλαρχος) – командир ополчения территориальной (первоначально родовой) общины (филы). Во время Пелопоннесской войны вся Аттика делилась на десять фил. – Прим. пер.

49

Перевод Д. В. Мещанского.

50

Пропонтида – древнегреческое название Мраморного моря. – Прим. ред.

51

Эпистолей (др.-греч. ἐπιστολεύς) в Спарте – помощник командующего флотом (наварха). – Прим. пер.

52

Из примечаний к переводу С. Я. Лурье: «Корыта (точнее – "дрова, дерево", κᾶλα, – лаконское слово, соответствующее аттическому ξύλα) – презрительное название флота в устах лакедемонян, традиционным войском которых были тяжеловооруженные пехотинцы». – Прим. пер.

53

Перевод Н. Н. Трухиной.

54

Перевод С. И. Соболевского.

55

Дикастерий (греч. δικαστήριον) в Афинах – суд присяжных.

56

Перевод М. С. Соловьева.

57

Перевод С. П. Кондратьева.

58

Гереи (др.-греч. Ἡραία), то есть посвященные Гере – верховной богине древнегреческого пантеона. – Прим. пер.

59

B. D. Meritt, H. T. Wade-Gery and M. F. McGregor, The Athenian Tribute Lists, 4 volumes, I, Cambridge, Mass., II–IV, Princeton.

60

R. Meiggs and D. M. Lewis, A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B. C., revised edition, Oxford, 1992.

61

Charles Fornara, Archaic Times to the End of the Peloponnesian War, 2nd edition, Cambridge, 1983.

62

George Grote, History of Greece, London, 1846–1856.

63

Georg Busolt, Griechische Geschichte, Gotha, 1893–1904.

64

K. J. Beloch, Griechische Geschichte, 2. Auflage, Leipzig, 1912–1927.

65

Eduard Meyer, Geschichte des Altertums, 5. Auflage, Basel, 1954/1956.

66

A. W. Gomme, with A. Andrewes and K. J. Dover, A Historical Commentary on Thucydides, 5 volumes, Oxford, 1950–1981.

67

R. Meiggs, The Athenian Empire, Oxford, 1972.

68

G. E. M. de Ste. Croix, The Origins of the Peloponnesian War, Oxford, 1972.

69

Donald Kagan, The Outbreak of the Peloponnesian War, Ithaca, Cornell University Press, 1969; The Archidamian War, Ithaca, Cornell University Press, 1974; The Peace of Nicias and the Sicilian Expedition, Ithaca, Cornell University Press, 1981; The Fall of the Athenian Empire, Ithaca, Cornell University Press, 1987.

Комментарии

1

Эти книги были выпущены издательством Корнеллского университета. Вот их названия: «Начало Пелопоннесской войны» (The Outbreak of the Peloponnesian War, 1969), «Архидамова война» (The Archidamian War, 1974), «Никиев мир и Сицилийская экспедиция» (The Peace of Nicias and the Sicilian Expedition, 1981) и «Падение Афинской империи» (The Fall of the Athenian Empire, 1987).

2

Слова Невилла Чемберлена о ситуации в Чехословакии в 1938 году, которая вскоре привела ко Второй мировой войне. B.B.C. Archives; record no. 1930. Цит. по: C. Thorne, The Approach of War 1938–39, London, 1982, p. 91.

3

«Пелопоннесской» эта война была, конечно, с точки зрения афинян; спартанцы, вне всякого сомнения, воспринимали ее как «Афинскую войну».

4

Остров Эгина, принужденный вступить в Афинский морской союз в ходе Первой Пелопоннесской войны, тайно присоединился к коринфянам, жалуясь на плохое обращение со стороны Афин и возбуждая недовольство других пелопоннесцев (1.67.2), но конкретные основания их жалоб неясны.

5

Талант представлял собой определенную весовую норму серебра. Невозможно дать современный денежный эквивалент, но полезным для понимания может оказаться факт, что один талант был месячной стоимостью оплаты экипажа военного корабля, что в таланте было 6000 драхм и что одна драхма считалась хорошим дневным заработком для квалифицированного ремесленника в Афинах.

6

Относительно географии Пилоса и Сфактерии существуют серьезные разногласия. Некоторые ученые пытались объяснить имеющиеся несоответствия тем, что под «бухтой» следует понимать не целый Наварин, а более мелкую бухту на южной оконечности Пилоса или еще одную такую же поблизости. Вот что говорит по этому поводу один специалист: «притом что небольшая бухта частично подходит под описание местности у Фукидида, а сама эта версия объясняет кое-какие части его рассказа, другие его части ей противоречат, и, по мнению многих, эта бухта выглядит слишком маленькой, чтобы в ней могли разыграться описываемые события». Robert B. Strassler, ed., The Landmark Thucydides (New York: Simon and Shuster, 1996), p. 228 note.

7

Это совершенно другой текст, отличный от носящего то же название трактата Аристотеля.

Content

Дональд Каган
Пелопоннесская война

СПИСОК КАРТ

БЛАГОДАРНОСТИ

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ I НА ПУТИ К ВОЙНЕ

ГЛАВА 1 ВЕЛИКОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ (479–439 ГГ. ДО Н.Э.)

СПАРТА И ЕЕ СОЮЗНИКИ

АФИНЫ И АФИНСКАЯ ДЕРЖАВА

АФИНЫ ПРОТИВ СПАРТЫ

ТРИДЦАТИЛЕТНИЙ МИР

УГРОЗЫ МИРУ: ФУРИИ

САМОССКОЕ ВОССТАНИЕ

ГЛАВА 2 ССОРА В ДАЛЕКОЙ СТРАНЕ (436–433 ГГ. ДО Н.Э.)

ЭПИДАМН

КОРИНФ

ГЛАВА 3 ВСТУПАЮТ АФИНЫ (433–432 ГГ. ДО Н.Э.)

БИТВА ПРИ СИБОТСКИХ ОСТРОВАХ

ПОТИДЕЯ

МЕГАРСКОЕ ПОСТАНОВЛЕНИЕ

ГЛАВА 4 РЕШЕНИЯ О ВОЙНЕ (432 Г. ДО Н.Э.)

СПАРТА ВЫБИРАЕТ ВОЙНУ

РЕШЕНИЕ АФИНЯН О ВОЙНЕ

ЧАСТЬ II ПЕРИКЛОВА ВОЙНА

ГЛАВА 5 ЦЕЛИ И РЕСУРСЫ ВОЙНЫ (432–431 ГГ. ДО Н.Э.)

СПАРТА

АФИНЫ

ГЛАВА 6 НАПАДЕНИЕ ФИВАНЦЕВ НА ПЛАТЕИ (431 Г. ДО Н.Э.)

ВТОРЖЕНИЕ СПАРТЫ В АТТИКУ

НАПАДКИ НА ПЕРИКЛА

ОТВЕТ АФИН

НАДГРОБНАЯ РЕЧЬ ПЕРИКЛА

ПЕРВЫЙ ГОД ВОЙНЫ: ПОДСЧЕТЫ

ГЛАВА 7 ЧУМА

ЭПИДАВР

ЧУМА В АФИНАХ

ПЕРИКЛ ПОД УДАРОМ

МИРНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ

СУД НАД ПЕРИКЛОМ

СПАРТАНЦЫ ВЫХОДЯТ В МОРЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОТИДЕИ

ГЛАВА 8 ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ПЕРИКЛА (429 Г. ДО Н.Э.)

СПАРТА НАПАДАЕТ НА ПЛАТЕИ

ДЕЙСТВИЯ СПАРТЫ НА СЕВЕРО-ЗАПАДЕ

В ДЕЛО ВСТУПАЕТ ФОРМИОН

СПАРТАНЦЫ НАПАДАЮТ НА ПИРЕЙ

СМЕРТЬ ПЕРИКЛА

ГЛАВА 9 ВОССТАНИЕ В ДЕРЖАВЕ (428–427 ГГ. ДО Н.Э.)

«НОВЫЕ ПОЛИТИКИ» В АФИНАХ

ЗАГОВОР НА ЛЕСБОСЕ

РЕАКЦИЯ АФИН

МИТИЛЕНА ВЗЫВАЕТ К ПЕЛОПОННЕСЦАМ

ОСАДА МИТИЛЕНЫ

СПАРТА ДЕЙСТВУЕТ НА СУШЕ И НА МОРЕ

СУДЬБА МИТИЛЕНЫ

СПОР О МИТИЛЕНЕ: КЛЕОН ПРОТИВ ДИОДОТА

ГЛАВА 10 ТЕРРОР И АВАНТЮРА (427 Г. ДО Н.Э.)

СУДЬБА ПЛАТЕЙ

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА НА КЕРКИРЕ

ПЕРВАЯ АФИНСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА СИЦИЛИЮ

ЧАСТЬ III НОВЫЕ СТРАТЕГИИ

ГЛАВА 11 ДЕМОСФЕН И НОВАЯ СТРАТЕГИЯ АФИН (426 Г. ДО Н.Э.)

СПАРТАНЦЫ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ ГРЕЦИИ

НАЧИНАНИЯ АФИНЯН

ЭТОЛИЙСКАЯ КАМПАНИЯ ДЕМОСФЕНА

СПАРТАНЦЫ АТАКУЮТ НА СЕВЕРО-ЗАПАДЕ

ГЛАВА 12 ПИЛОС И СФАКТЕРИЯ (425 Г. ДО Н.Э.)

ИНТЕРЕСЫ АФИН НА ЗАПАДЕ

ПЛАН ДЕМОСФЕНА: ФОРТ В ПИЛОСЕ

СПАРТАНЦЫ НА СФАКТЕРИИ

МОРСКОЙ ТРИУМФ АФИНЯН

СПАРТА ПРЕДЛАГАЕТ МИР

КЛЕОН ПРОТИВ НИКИЯ

СПАРТАНЦЫ НА СФАКТЕРИИ СДАЮТСЯ В ПЛЕН

ГЛАВА 13 АФИНЫ НАСТУПАЮТ: МЕГАРЫ И ДЕЛИЙ (424 Г. ДО Н.Э.)

КИФЕРА И ФИРЕЯ

РАЗОЧАРОВАНИЕ НА СИЦИЛИИ

НАСТУПЛЕНИЕ НА МЕГАРЫ

ВТОРЖЕНИЕ АФИН В БЕОТИЮ

ДЕЛИЙ

ГЛАВА 14 ФРАКИЙСКАЯ КАМПАНИЯ БРАСИДА (424–423 ГГ. ДО Н.Э.)

ВЗЯТИЕ АМФИПОЛЯ

ФУКИДИД В АМФИПОЛЕ

ПЕРЕМИРИЕ

ЭКСПЕДИЦИЯ НИКИЯ ВО ФРАКИЮ

ГЛАВА 15 НА ПУТИ К МИРУ

ПОД НАЧАЛОМ КЛЕОНА

БИТВА ПРИ АМФИПОЛЕ

ГИБЕЛЬ БРАСИДА И КЛЕОНА

НАСТУПЛЕНИЕ МИРА

НИКИЕВ МИР

ЧАСТЬ IV ОБМАНЧИВЫЙ МИР

ГЛАВА 16 МИР ТРЕЩИТ ПО ШВАМ (421–420 ГГ. ДО Н.Э.)

НЕСПОКОЙНЫЙ МИР

СОЮЗ АФИН И СПАРТЫ

АРГОССКИЙ СОЮЗ

ПРОБЛЕМЫ СПАРТЫ

ЗАГАДОЧНАЯ ПОЛИТИКА КОРИНФЯН

БЕОТИЙЦЫ

ГЛАВА 17 СОЮЗ АФИН И АРГОСА (420–418 ГГ. ДО Н.Э.)

АФИНЯНЕ ПОРЫВАЮТ СО СПАРТОЙ

УНИЖЕНИЯ СПАРТЫ

АЛКИВИАД НА ПЕЛОПОННЕСЕ

СПАРТАНЦЫ ПРОТИВ АРГОСА

СТОЛКНОВЕНИЕ НА АРГИВСКОЙ РАВНИНЕ

ГЛАВА 18 БИТВА ПРИ МАНТИНЕЕ (418 Г. ДО Н.Э.)

ПУТЬ АГИСА В ТЕГЕЮ

КАК ЗАСТАВИТЬ ВРАГА СРАЖАТЬСЯ

СОЮЗНОЕ ВОЙСКО ПРИХОДИТ В ДВИЖЕНИЕ

БИТВА

В ВОЙНУ ВМЕШИВАЕТСЯ ПОЛИТИКА

ЗНАЧЕНИЕ БИТВЫ ПРИ МАНТИНЕЕ

ГЛАВА 19 ПОСЛЕ МАНТИНЕИ: ПОЛИТИКА И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ В СПАРТЕ И АФИНАХ (418–416 ГГ. ДО Н.Э.)

АРГОС ВОЗВРАЩАЕТ СЕБЕ ДЕМОКРАТИЮ

ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ В АФИНАХ

ОСТРАКИЗМ ГИПЕРБОЛА

ЗАВОЕВАНИЕ МЕЛОСА АФИНЯНАМИ

НИКИЙ ПРОТИВ АЛКИВИАДА

ЧАСТЬ V КАТАСТРОФА НА СИЦИЛИИ

ГЛАВА 20 РЕШЕНИЕ (416–415 ГГ. ДО Н.Э.)

СИЦИЛИЙСКИЕ СВЯЗИ АФИН

СПОРЫ В АФИНАХ

ПЕРЕСМОТР РЕШЕНИЯ

ГЛАВА 21 ВНУТРЕННИЙ ФРОНТ И ПЕРВЫЕ ВОЕННЫЕ КАМПАНИИ (415 Г. ДО Н.Э.)

СВЯТОТАТСТВО

ОХОТА НА ВЕДЬМ

СТРАТЕГИЯ АФИНЯН

ЛЕТНЯЯ КАМПАНИЯ 415 Г. ДО Н.Э.

БЕГСТВО АЛКИВИАДА

ГЛАВА 22 ПЕРВАЯ АТАКА НА СИРАКУЗЫ (415 Г. ДО Н.Э.)

АФИНЯНЕ У СИРАКУЗ

СОПРОТИВЛЕНИЕ СИРАКУЗ

АЛКИВИАД В СПАРТЕ

ГЛАВА 23 ОСАДА СИРАКУЗ (414 Г. ДО Н.Э.)

БОЛЕЗНЬ НИКИЯ И ГИБЕЛЬ ЛАМАХА

АФИНЫ НАРУШАЮТ ДОГОВОР

В СИРАКУЗЫ ПРИХОДИТ ПОМОЩЬ

НИКИЙ ПЕРЕПРАВЛЯЕТСЯ В ПЛЕММИРИЙ

ПИСЬМО НИКИЯ В АФИНЫ

ОТВЕТ АФИНЯН

ГЛАВА 24 ОСАЖДАЮЩИЕ В ОСАДЕ (414–413 ГГ. ДО Н.Э.)

СПАРТА ПЕРЕХОДИТ В НАСТУПЛЕНИЕ

ФОРТ В ДЕКЕЛЕЕ

ПОДКРЕПЛЕНИЯ ДЛЯ ОБЕИХ СТОРОН

ЗАХВАТ ПЛЕММИРИЯ

БИТВА В БОЛЬШОЙ ГАВАНИ

ВТОРАЯ АФИНСКАЯ АРМАДА: ПЛАН ДЕМОСФЕНА

НОЧНОЕ НАПАДЕНИЕ НА ЭПИПОЛЫ

ОТСТУПИТЬ ИЛИ ОСТАТЬСЯ?

ЗАТМЕНИЕ

ГЛАВА 25 РАЗГРОМ И УНИЧТОЖЕНИЕ (413 Г. ДО Н.Э.)

ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ НА МОРЕ

ПОСЛЕДНЕЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

УЧАСТЬ АФИНЯН

ОЦЕНКА НИКИЯ

ЧАСТЬ VI СМУТА В АФИНАХ И ИХ ДЕРЖАВЕ

ГЛАВА 26 ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ (413–412 ГГ. ДО Н.Э.)

ПРОБУЛЫ

АМБИЦИИ СПАРТЫ

АГИС ВО ГЛАВЕ ВОЙСКА

ИНИЦИАТИВЫ ПЕРСОВ

СПАРТАНЦЫ ВЫБИРАЮТ ХИОС

В ИГРУ ВСТУПАЕТ АЛКИВИАД

ТИССАФЕРН ПРЕДЛАГАЕТ ДОГОВОР

ГЛАВА 27 ВОЙНА В ЭГЕИДЕ (412–411 ГГ. ДО Н.Э.)

АФИНЫ НАНОСЯТ ОТВЕТНЫЙ УДАР

РЕШЕНИЕ, ПРИНЯТОЕ В МИЛЕТЕ

АЛКИВИАД ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К ПЕРСАМ

НОВОЕ СОГЛАШЕНИЕ СПАРТАНЦЕВ С ПЕРСИЕЙ

НОВАЯ СПАРТАНСКАЯ СТРАТЕГИЯ

ВОССТАНИЕ НА РОДОСЕ

ЗНАЧЕНИЕ ЭВБЕИ

НОВЫЙ ДОГОВОР С ПЕРСИЕЙ

СПАРТАНЦЫ НА ГЕЛЛЕСПОНТЕ

ГЛАВА 28 РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ (411 Г. ДО Н.Э.)

АРИСТОКРАТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

ДЕМОКРАТИЯ И ВОЙНА

ФРАСИБУЛ И УМЕРЕННЫЕ

ПОДЛИННЫЕ ОЛИГАРХИ

ФРИНИХ ПРОТИВ АЛКИВИАДА

ГЛАВА 29 ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОРОТ (411 Г. ДО Н.Э.)

ПРИБЫТИЕ ПИСАНДРА В АФИНЫ

РАЗРЫВ ОЛИГАРХОВ С АЛКИВИАДОМ

РАЗНОГЛАСИЯ СРЕДИ ЗАГОВОРЩИКОВ

ДЕМОКРАТИЯ СВЕРГНУТА

ВОЖДИ ОЛИГАРХОВ

ГЛАВА 30 ЧЕТЫРЕСТА У ВЛАСТИ (411 Г. ДО Н.Э.)

ДЕМОКРАТИЯ НА САМОСЕ

ФАРНАБАЗ И ГЕЛЛЕСПОНТ

АЛКИВИАД ВОЗВРАЩАЕТСЯ

ГЛАВА 31 ПЯТЬ ТЫСЯЧ (411 Г. ДО Н.Э.)

РАЗНОГЛАСИЯ В СОВЕТЕ ЧЕТЫРЕХСОТ

ОЛИГАРХИЧЕСКИЙ ЗАГОВОР: ПРЕДАТЕЛЬСТВО АФИН

УГРОЗА ЭВБЕЕ

ПАДЕНИЕ ЧЕТЫРЕХСОТ

ГОСУДАРСТВО ПЯТИ ТЫСЯЧ

ПЯТЬ ТЫСЯЧ В ДЕЙСТВИИ

ГЛАВА 32 ВОЙНА НА ГЕЛЛЕСПОНТЕ (411–410 ГГ. ДО Н.Э.)

ФАНТОМНЫЙ ФИНИКИЙСКИЙ ФЛОТ

БИТВА ПРИ КИНОССЕМЕ

БИТВА ПРИ АБИДОСЕ

БИТВА ПРИ КИЗИКЕ

ЧАСТЬ VII ПАДЕНИЕ АФИН

ГЛАВА 33 ВОССТАНОВЛЕНИЕ (410–409 ГГ. ДО Н.Э.)

МИРНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ СПАРТЫ

ДЕМОКРАТИЯ ВОССТАНОВЛЕНА

ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ВОЙНЫ

ГЛАВА 34 ВОЗВРАЩЕНИЕ АЛКИВИАДА (409–408 ГГ. ДО Н.Э.)

АФИНЫ ПЫТАЮТСЯ ОЧИСТИТЬ ПРОЛИВЫ

ПЕРЕГОВОРЫ АФИНЯН С ПЕРСИЕЙ

АЛКИВИАД ВОЗВРАЩАЕТСЯ

ГЛАВА 35 КИР, ЛИСАНДР И ПАДЕНИЕ АЛКИВИАДА (408–406 ГГ. ДО Н.Э.)

НА СМЕНУ ТИССАФЕРНУ ПРИХОДИТ ЦАРЕВИЧ КИР

СТАНОВЛЕНИЕ ЛИСАНДРА

СОТРУДНИЧЕСТВО КИРА И ЛИСАНДРА

СРАЖЕНИЕ У МЫСА НОТИЙ

ПАДЕНИЕ АЛКИВИАДА

ГЛАВА 36 АРГИНУСЫ (406 Г. ДО Н.Э.)

НОВЫЙ НАВАРХ

КОНОН ЗАПЕРТ В МИТИЛЕНЕ

АФИНЫ ЗАНОВО ОТСТРАИВАЮТ ФЛОТ

БИТВА ПРИ АРГИНУСАХ

СПАСЕНИЕ И ПОИСК

СУД НАД СТРАТЕГАМИ

ГЛАВА 37 ПАДЕНИЕ АФИН (405–404 ГГ. ДО Н.Э.)

НОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ МИРА ОТ СПАРТАНЦЕВ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛИСАНДРА

БИТВА ПРИ ЭГОСПОТАМАХ

ИТОГИ БИТВЫ

УЧАСТЬ АФИН

ФЕРАМЕН ДОГОВАРИВАЕТСЯ О МИРЕ

ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ ПЕЛОПОННЕССКОЙ ВОЙНЫ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

РЕКОМЕНДУЕМ КНИГИ ПО ТЕМЕ

Сноски