#Бояръ-Аниме. Имперец. Том 1 и Том 2

Глава 1

Рация зашипела:

— Охотники на позициях.

— Что там? — спросил я, рассматривая здание.

Стеклянный офисный куб с трудом угадывался в неосвещенной местности. Ублюдки выбрали отличное место, чтобы окопаться. Вокруг перепаханное поле начинающейся стройки и ни столба, ни кустика. Простреливается идеально — обороняться можно бесконечно долго.

Никогда не любил штурмы — ни в той жизни, ни в этой. Раскатать бы этих упырей вместе со всем зданием, но…

Нельзя.

— Здесь магические глушилки, — выплюнула рация недовольно.

Логично, я бы тоже так сделал.

— Часовые? — спросил я.

— Передаю координаты, — отозвалась рация другим голосом.

Коммутатор на запястье пиликнул.

— Принял, — отозвался я, рассматривая россыпь красных точек.

— Штурм по моей команде, — приказал я, откладывая рацию.

Глушилки — это не проблема. Проблема сидит внутри этого гребаного здания…

Я повел рукой и в воздухе завис ряд тонких и убийственно эффективных длинных ледяных игл. Щелчок, тусклый блеск льда, и ветер услужливо донес мне звуки оседающих тел.

Думали, магические глушилки вам помогут? Лучше б заглушили систему навигации, дебилы.

Я взял рацию и скомандовал:

— Начали.

И пока мои бойцы зачищали подземную парковку и запасные входы, я, как положено человеку моего аристократического сословия, вошел через парадные двери. С максимальной помпой.

Пока я шел к зданию, толстое стекло входной группы покрылось морозным узором. Щелчок — и стекло рассыпается мелкими осколками, демонстрируя мне обалдевших от такой наглости боевиков.

— Кто-то в теремочке живет? — громко поинтересовался я, переступая через крошево.

Мой голос заставил боевиков очнуться. Дула автоматов вскинулись на меня, я же выставил левую ладонь в защитном жесте и-и-и… в тишине пустого холла раздалось холостое щелканье.

Сюрпри-и-и-и-из.

Магия металла превратила первоклассное оружие в бесполезный кусок железа. А в следующее мгновение я чиркнул указательным пальцем по воздуху, и боевики рухнули на мраморную плитку.

— Подвал — чисто, — отчиталась одна из групп захвата.

— Проверить на первом этаже, — скомандовал я, пересекая холл.

Нужно было торопиться — мало ли что этим отморозкам придет в голову, и тогда все происходящее вообще потеряет всякий смысл. Между лестницей и лифтами пришлось выбирать последние. Современное здание не предполагало, что кому-то придется подниматься пешком наверх, и все двери открывались на лестницу. Идти вслепую означало сильно шуметь, а мне не хотелось терять фору.

Красивый и новенький металлический лифт лениво и медленно поднял меня на нужный этаж, приятно пискнул, уведомляя о прибытии, и распахнул двери.

В свежепостроенном, почти что хрустящем коридоре стоял десяток боевиков. Эти уже оказались более расторопные, а потому принялись палить сразу, едва я вышел из лифтового холла. Пули летели уверенно, но обтекали меня, словно вода камень. Прошла целая минута беспорядочной пальбы, чтобы обороняющиеся это заметили.

Я же стоял, скрестив руки на груди, и со скучающим видом размышлял, что же произойдет быстрее: кончатся патроны, или эти идиоты поймут, что на меня не действуют глушители магии.

Первыми кончились патроны.

— Вы тут что-то обронили, — оскалился я и ткнул в боевиков пальцем.

Все выпущенные по мне пули метнулись обратно, мгновенно изрешетив своих бывших владельцев, которые падали прямо поперек коридора. Пока я перешагивал эти малоприятные импровизированные баррикады, мои парни продолжали работать.

— Первый этаж — чисто, — раздалось в гарнитуре.

И следом почти сразу же:

— Второй этаж — чисто.

— Третий этаж — чисто.

В конце коридора виднелась цель моего пути — красивая двустворчатая дверь из какого-то декоративного дерева, уже немного изрешеченная возвращенными мной пулями.

Щелчок, и тяжеленная конструкция из массива дерева просто падает вместе с коробом и куском стены вовнутрь.

— Тук-тук-тук, — мрачно произнес я.

Человек, которого я надеялся и очень не хотел найти, все-таки оказался внутри. И ужас, медленно проступающий на его вечно самодовольном аристократическом лице, все-таки немного сгладил испорченные выходные.

— Я… я… я… — начал заикаться мужчина, чего раньше за ним никогда не наблюдалось. — Я полезнее живым!

— О, жить ты будешь, — согласился я и, когда на лице мужчины отразилось облегчение, добавил: — Плохо, но недолго.

Некоторое время назад

Вспыхнул дежурный свет и заработало радио прямо на середине новостной сводки. Приятный женский голос рассказывал о том, что акции поднимаются вверх и опускаются вниз, что планируется рекордный урожая пшеницы и сахарной свеклы, и что цесаревич направился куда-то на границу с Китаем познавать тяготы и радости службы.

Дверь в купе резко распахнулась:

— Просыпаемся, скоро Москва! — бодрым голосом человека, который скоро сдает смену, пропела проводница и упорхнула в следующее купе.

Я еще несколько минут лежал на полке, тупо пялясь в потолок. Мне снилась прошла жизнь, и сон этот нельзя назвать приятным. Мы выбили противника и заняли его укрепления. Но данные об этом еще не дошли наверх, и нас начала бомбить своя же авиация. И я снова запускал в небо красную звезду, которую истребители на своих сверхскоростях просто не замечали.

— Мам, мам, а мы сходим в детский мир?

— А на Красную площадь?

— А к тете Нине на работу?

Тетя Нина работала на кондитерской фабрике Абрикосова, и об этом знал весь вагон. Собственно, моими соседями по купе была очень уставшая молодая женщина с двойняшками — мальчиком и девочкой — лет пяти. И я счел, что пора применять тактическую хитрость и совершать отступательный маневр, пока детвора не присела и мне на уши.

— Доброе утро, — бодро поздоровался я, легко спрыгивая с верхней полки.

— Доброутро! — пискнули двойняшки.

Я подмигнул девчонке и, прихватив несессер и закинув полотенце на плечо, вышел в коридор.

Самый обычный коридор купейного вагона. И, если не знать, то никогда не догадаешься, что это немного не тот вагон, не тот поезд и, если уж быть до конца честным, не та Россия.

Восемнадцать лет назад я переродился в мире так похожим и так отличающимся от моего родного. Здесь не случилось революции, и империя не рассыпалась. Романовы все так же правят страной, от которой никто не отгрыз ни пяди земли. Здесь не построили Питер, но его функции выполнял Выборг. Правящая семья не роднилась с европейскими, а потому и не пострадала от болезней близкородственных браков. США не стали печатным станком мировой валюты, хоть и отделились. Здесь это главное рабовладельческое государство мира — юг победил. Британцы все так же ненавидят всех вокруг с высоты своего заплесневелого высокомерия. Инки сожрали конкистадоров и периодически напоминают соседям, почему лучше их не трогать. Реконкиста захлебнулась, и на мысе Рока стоит самая красивая мечеть Европы.

А еще здесь была магия.

Не возникла из воздуха, а была всегда. Стояла наряду с наукой и технологиями. Магия была в каждом, но не однородно. Как цвет волос или глаз она подчинялась законам генетики, и немцы здесь, как и там, пытались создать арийскую магическую расу. Конечно, им это не удалось, хотя они очень старались. И будучи на подъеме своей гипотезы, также развязали кошмарную войну.

Но магия подчиняется законам генетики. А все знают, что самые породистые животные самые нездоровые. К счастью, я не застал период этих попыток вывести высшую магическую расу, но о впечатляющем размахе бедствия имел неплохое представление по страницам учебников. Здесь тоже была мировая война, и она тоже несколько лет пила кровь миллионов людей.

Сейчас магический дар является чем-то вроде склонности, определяющей твою жизнь в будущем. В моем мире были технари и гуманитарии, а здесь есть еще третий вариант — маги. И мне, можно сказать, повезло, — я обладал достаточным даром для получения магического образования. А как сын погибших при исполнении бойцов еще и квотой на поступление.

Так я оказался в поезде, подъезжающим к Москве.

Где купейный вагон третьего класса для неблагородной публики ничем не отличался от купейного вагона моего прошлого мира. Плацкарт, как несложно догадаться, был четвертым классом. Во втором классе примерно в тех же условиях, что и я, ехали благородные, но бедные. А в первом классе типа СВ путешествовали люди при деньгах. Или при деньгах и титуле, но, естественно, в разных вагонах. А еще все это прекрасное разнообразие условий проезда имело цветовую дифференциацию штанов: вагоны красили в разные цвета.

Если бы в прошлой жизни я был историком, наверное, этот мир привел бы меня в экстаз. Ну или близкое к этому состояние: все-таки здесь сохранился тот дух имперской России, промышленников и благородных офицеров, который часто романтизировали мои современники. Но я в прошлой жизни был военным, так что и особого восторга от антуража альтернативного мира не испытывал. Мир и мир.

Можно сказать, еще одно задание. Только теперь задача была простой и миролюбивой: жить и наслаждаться жизнью. Почти что пенсия по выслуге лет, только с бонусами.

Я плеснул себе в лицо плохо прогретой воды и посмотрел в уже порядком заляпанное зеркало. Оттуда на меня смотрел парень того классического славянского типажа, какие рисуют в детских мультиках для девочек. Голубые глаза, светлые коротко стриженные волосы, ямочка на подбородке. У этого тела был отличный генофонд, хотя фотографий родителей мне не досталось.

Я провел в царском приюте всю сознательную жизнь. Элитном приюте, надо сказать, куда свозили детей таких же боевых родителей, что и у меня. Хотя, наверное, жизнь в приюте не показалась бы мне легкой, если бы я на самом деле был мальчишкой-сиротой.

Но я им не был.

Казанский вокзал этой Москвы почти ничем не отличался от казанского вокзала той. Те же ларьки с едой, газетные киоски с одноразовыми книжками и узкий заплеванный перрон. Скучающие полицейские с откормленными Мухтарами.

Но чем ближе ты подходил к вокзалу и изголовью поезда, тем чище становилось под ногами, громче шумела людская толпа, а благородные пассажиры, высаживающиеся из своих красных вагонов за ограждением из толстого армированного стекла, казались немного нелепыми. Как будто не их ограждали от плебса, а плебс ограждали от них.

Я путешествовал налегке с одним рюкзаком, вместившим все мои нехитрые пожитки. Сироты были на полном гособеспечении, но при таком подходе личных вещей нажить практически невозможно. От родителей, может, и осталось какое-то наследство, но этим вопросом я мог заняться только после наступления совершеннолетия, которое догнало меня второй раз в жизни три дня назад.

Дойдя до вокзала, я растерянно замер, пытаясь вспомнить, куда идти. Это было чисто рефлекторное, но абсолютно бесполезное занятие — несмотря на внешнюю схожесть, внутри помещение отличалось до неузнаваемости. Например, не было типичных ларьков с хот-догами, зато были пирожки, а вот шаурма и здесь прижилась.

Пока перекусывал за высоким стоячим столиком в местной закусочной, отыскал глазами бессмертную букву «М». Все-таки Москва — красна, и метро здесь тоже обозначали красным символом. Вот только было оно не имени Ленина, а имени Николая III, в народе именуемого Железным за то, что активно развивал тяжелую промышленность.

Прихватив бутылку кваса с собой, я отправился на поиски своего будущего учебного заведения. Именовалось оно Императорский Московский Университет и располагалось когда-то в удаленном от жилых кварталов месте. Но город рос и теперь ИМУ находился ближе к центру, чем к окраине Москвы. Одним боком он прижимался к Москва-реке, а другим к Большой Донской улице, в моей памяти именуемой Ленинским проспектом.

Собственно, университет занимал территорию Нескучной усадьбы, и обучали там исключительно магически одаренных студентов. А теперь и одного перерожденца.

Идя вдоль высокого глухого забора из красного кирпича, я думал больше о военной части, чем о светском учебном заведении. С другой стороны, здесь была концентрация магов-недоучек в период гормонального взрыва, так что, возможно, к глухой стене следовало бы еще добавить колючую проволоку под напряжением. Все-таки кругом мирные жители, а через дорогу вообще монастырь.

Ну и не прошел я сотни метров, как моей гипотезе нарисовалось самое красочное подтверждение. У распахнутых настежь парадных ворот назревал типичный конфликт на тему у кого длиннее и толще.

— Ты кто вообще такой? — лениво растягивая слова проговорил парень мажористого вида.

Он был среднего роста, средней комплекции и, судя по всему, среднего интеллектуального развития, но о его статусе и финансовом благополучии кричало все. Вообще все. Одежда с шильдиками модных домов, зализанные гелем русые местами прокрашенные волосы, которые долго укладывают, чтобы они торчали как будто в художественном беспорядке, серьга в ухе с некислым бриллиантом. Я бы счел его кем-то из нуворишей, но перстень на пальце свидетельствовал о принадлежности к аристократии. Парень смотрел высокомерно, холодно и, видимо, думал, что выглядит эффектно, но выглядел смешно, хотя за его плечами стояло человек десять группы поддержки.

— Тот, кто впечатает твою рожу в асфальт! — представился его собеседник. — Руки от девчонки убери, пока я их тебе не переломал!

Второй парень тоже был из благородных, но, видимо, не слишком благополучных. Он был бы блондином, если бы не короткая стрижка под машинку. Безликая белая футболка и джинсы — одежда простого народа, никак не аристократа, сам в таком иду. Но перстень, перстень палил его породистое происхождение.

— Ты серьезно думаешь, что у тебя силенок хватит со мной тягаться? — искренне изумился мажор.

— Круче меня только драконьи яйца, — оскалился второй парень, — и они у меня с собой. Показать?

И потянулся к ремню брюк.

От такого ответа охренели вообще все присутствующие: и собеседник, и его группа поддержки, и несчастная рыжая девчонка, которая, кажется, хотела мимикрировать под кирпичную стену. И это ей могло бы удаться — от последней фразы бедолага пошла красными пятнами.

Я же против воли ухмыльнулся и чуть замедлил шаг, размышляя, обходить начинающуюся потасовку или еще понаблюдать за настоящими аристократами в их естественной среде обитания.

— Дуэль! — выплюнул мажорик быстро-быстро. Видимо, чтобы собеседник все-таки не показал свою аргументацию.

— Легко, — отозвался парень.

Оглянулся, словно ища глазами кого-то, а затем внезапно ткнул в меня пальцем и заявил:

— Этот будет моим секундантом.

Я⁈

— Он же неблагородный, — процедил кто-то из группы поддержки мажорика. — Что плебс может знать о настоящей дуэли?

Не то чтобы мне сильно хотелось влезать в чужие разборки, но вообще-то технически мои родители погибли, защищая интересы страны, чтобы эта напомаженная задница могла гнуть пальцы на папины деньги. Так что…

— Ну руки тебе сломать знаний хватит, — отозвался я, вставая рядом с парнем против уже нормально так заведенной компании. — И он, — я ткнул в обладателя драконьих яиц, — будет моим секундантом. Извини, перчатки нет, могу в рожу плюнуть. Подойдет?

Мой внезапный секундант заржал, а наших противников перекосило.

— Через час на полигоне, — процедил крашеный мажорик и, развернувшись на каблуках, устремился куда-то вглубь территории. Свита молча направилась за ним, лишь мой будущий противник кинул на меня такой уничтожающий взгляд, что, если б мог — убил бы.

Едва противники отошли на достаточное расстояние, мой секундант воскликнул:

— Ну ты даешь! Красавчик!

Протянул мне руку и представился:

— Боярич Иван Новиков.

Я крепко пожал его ладонь и ответил:

— Александр Мирный.

Глава 2

— Вы с ума сошли⁈ — воскликнула рыжая девица, ставшая причиной предстоящего замеса. — Они же вас покалечат!

— Лучше, чтобы они покалечили тебя? — поинтересовался боярич.

— Да что они мне сделают? Я — Мария Нарышкина!

Заявлено это было таким тоном, словно княжеский титул давал индульгенцию от идиотов.

— Вот именно поэтому и сделают! — зло рявкнул Иван.

Я больше чем уверен, что парень добавил себе под нос «дура», но оскорблять боярышню, за которую только что вписался бить лица, было бы глупо.

— Мне нужно заселиться, — прервал я их милую перепалку.

Боярич кинул взгляд на наручные часы:

— Не успеешь, там сегодня с документами какая-то чехарда и жуткая очередь.

Я скривился: на очереди у меня была аллергия еще с перестройки, и тратить свою прекрасную юность на толчею снова у меня не было никакого желания. Видимо, скривился я весьма красноречиво, потому как Новиков с видом Архимеда щелкнул пальцами, только воскликнул не «Эврика!», а:

— Идея! Пойдем, кинешь вещи ко мне, я уже заселился. А потом договоримся с комендантом.

— Но ты же живешь в крыле для благородных, — округлила глаза Нарышкина и обратилась ко мне: — Не принимай на свой счет, но тебя там сожрут, если ты решишь задержаться. Таких напыщенных павлинов, как Максимус с его шайкой там на каждом этаже три штуки.

— Пф! — отмахнулся Новиков. — После сегодняшней дуэли к нам только на полусогнутых будут подходить.

Я чуть улыбнулся, подумав, что юные аристократы этого мира ничем не отличаются от детей топ-менеджеров моего бывшего. И те, и другие умеют пользоваться всеми вилками на свете, но в отсутствии старшего поколения ведут себя как обычные дети: курят, матерятся и лезут в драку. Новиков даже представился без отчества, что по местному высшему этикету непозволительная вольность, зато очень модно среди благородной молодежи.

— Хорошо, идем, — согласился я.

Не то чтобы мне хотелось жить среди мажориков, но сейчас точно стоило скинуть рюкзак. Являться с ним на местный полигон было бы неудобно.

— Наш человек! — одобрительно кивнул Иван и махнул следовать за ним.

Территория университета была ухоженная. Даже, я бы сказал, вылизанная. Мы шли по асфальтированной дороге, такой ровной, что от зависти потрескались бы немецкие автобаны моего прошлого мира. Вокруг зеленели идеально подстриженные газоны, подозрительно симметричные деревья и фигурно обрезанные кусты.

В моей памяти нескучный сад был чем-то средним между заброшенным садом и недоухоженным парком, так вот с этой территорией ничего общего у моих воспоминаний не было.

— Ты не из Москвы, — констатировал шедший рядом Иван.

— Это имеет значение? — лениво поинтересовался я, больше интересуясь пейзажем, чем вынужденным собеседником.

— Нет, просто ты так крутишь головой, словно впервые видишь магический ландшафт, — пожал плечами парень.

— Действительно впервые, — не стал отрицать очевидное я.

Но комментарий боярича Новикова оказался весьма полезен — я действительно не понял, что эта исключительная четкость линий рукотворна. Природа не терпит такой симметрии. Другое дело люди. Точнее, маги.

— Говорят, проштрафившихся студентов отправляют равнять газон, — охотно поделился со мной Иван. — Но редко кто открывает дар Земли на первом курсе, так что нам это не грозит.

И без перерыва спросил:

— Откуда ты?

— Спиридонград, Татарское княжество.

— О-о-о-о, — протянул боярич, — это там, где рядом нефть нашли?

— Верно, — кивнул я, немного удивившись такой осведомленности парня. — А ты откуда?

— Сибирь-матушка! — гордо ответил Иван.

Я усмехнулся. Сибирь-матушка — это, конечно, очень размытый ответ. А с другой стороны, вряд ли мне что-то скажет название какого-нибудь мелкого городишки, даже если бы Новиков его назвал. В то, что у семьи парня с землицей проблемы, было видно невооруженным глазом.

Дорога, по которой мы шли, вела от ворот к главному корпусу. Это было старинное, трехэтажное здание с колоннами и ажурными балкончиками блеклого песчаного цвета. И шли мы не туда. Практически перед самыми клумбами, разбитыми у центрального входа, дорога начинала активно ветвиться, и Иван уверенно свернул направо, ведя меня к общежитиям.

Жилые строения располагались ближе к центру столицы и не очень умело, но очень старательно пытались косить под ровесника главного здания. Те же башенки, балкончики, фасады цвета ничего. Но невооруженным глазом было видно, что возвели общежитие относительно недавно.

Это была сложная конструкция из нескольких отдельно стоящий строений, соединенных между собой галереями на разных этажах. Выглядело, конечно, очень красиво, но меня больше интересовало, что внутри. Памятуя о студенческих общежитиях своего мира, я был готов ко всему. В принципе, было бы даже смешно в жилище магов обнаружить двухуровневые кровати, один работающий сортир на три этажа с выломанной задвижкой и банальных тараканов.

Иван решительно шел между строениями и, если честно, я даже немного восхитился той уверенностью, с которой нес себя боярич. Это у меня есть прошлая жизнь без сословного общества, и я с некоторым скепсисом воспринимаю все эти приседания и расшаркивания по этикету. А когда ты не представляешь, что мир может преспокойно существовать без Табеля о рангах, а ты — всего лишь боярич безызвестного рода, общество так или иначе будет на тебя давить.

Пожалуй, с этой стороны задиристость парня даже понятна. С порога начинает вгрызаться в жизнь и отстаивать свое право на существование. Молодец.

Крыло аристократов внешне мало чем отличалось от прочих. Ну разве что на лавочке перед входом сидели более холеные студенты, а в курилке меж корпусов смолили не дешевенькие папиросы 3 сорта какой-нибудь табачной фабрики Шапошникова, а настоящие сигареты фабрики Асмолова с золотым ободком. Я никогда здесь не курил дорогой табак, так что судить о различии в качестве не мог, зато точно знал, что фабрика Асмолова является официальным поставщиком двора Его императорского Величества. А раз уж сам император не брезгует этими сигаретами, то золотой молодежи ничего не остается, как раскошеливаться на мажористый табак.

Иван все с тем же непрошибаемым видом хозяина жизни прошел мимо трущихся у входа студентов и зашел внутрь. Я поймал на себе любопытные взгляды и подумал, что, кажется, слух о предстоящей разборке уже побежал по студгородку.

А на входе, в лучших традициях студенческого общежития, сидел вахтер. Нет, там, конечно, стояла вертушка, пропуск по студенческому билету и прочие блага современных технологий, но вахтер — эта неотъемлемая часть университетской экосистемы — присутствовал.

Дородный мужчина с пышными усами и в немного заляпанной форме выцветшего синего цвета вписывался в этот магический мир так же органично, как и в мой предыдущий.

Шедший впереди боярич резко затормозил и обернулся ко мне:

— И тут я вспомнил, что у тебя, наверное, еще нет студенческого билета, — произнес парень с сожалением и растерянностью.

— Почему же? — приподнял бровь я и выудил из кармана маленькую плоскую карточку, присланную мне вместе с документами о зачислении.

— Ништяк! — заявил этот представитель аристократии и постучал костяшками в стекло вахтерской будки.

Мужчина, надо отдать должное, не спал и даже вроде бы не был пьяным. Но зато был выдрессирован борзыми аристократическими жильцами подведомственной территории, а потому лишь мазнул взглядом по нашим пропускам, и стрелка прохода вертушки загорелась зеленым.

Я задумчиво хмыкнул, размышляя о бессмертном ручном приводе, но Иван расценил мое хмыканье по-своему.

— Тоже считаешь, что это нарушение элементарной безопасности? — спросил парень, тыкая в кнопку вызова лифта. — Он ведь даже не проверил наши документы.

— Нет, я подумал, как так — в самом элитном университете страны до сих пор нет электронных пропусков?

Тут уже боярич издал задумчивое «Хм-м-м-м».

Двери лифта распахнулись, и мы вошли внутрь. Парень ткнул в девятый этаж и произнес:

— Хороший вопрос. Здесь же прорва денег крутится. И государственные дотации, и частные инвестиции.

И сказал он это с такой решительной злостью, что аж стало немного жалко парня. Наверняка идеалист.

Впрочем, это не мешало ему жить в двухкомнатых покоях со своим санузлом и гардеробной.

— Здесь все такое отремонтированное и хрустящее? — спросил я, проводя ладонью по светлым обоям.

— М-м-м… Тут вроде бы предыдущие жильцы разнесли все… и вот, — неуклюже закончил Иван.

Я крутанулся на пятках, осматривая комнату, в которую завел меня парень. Большая, просторная, светлая. Из мебели — кровать, шкаф, рабочий стол со стулом. Все довольно аскетично, но очень дорого. Прям совсем дорого.

— Занимай эту комнату, — скомандовал боярич, кинув взгляд на часы. — И нам пора выдвигаться.

Я молча бросил рюкзак на первую попавшуюся поверхность, и вышел вслед за Иваном.

— Ты знаешь, зачем нужны секунданты? — спросил меня парень, когда мы вышли из общежития.

Что-то такое черненькое забелелось в глубине моей памяти о прошлой жизни и Пушкине, которого тут не существовало, но ничего конкретного я не знал. Мой опыт подсказывал лишь, что, если начинается мордобой, безучастных не остается.

— Соблюдение правил? — предположил я.

Боярич вздохнул:

— Вообще, строго говоря, дуэли между благородными возможны только с высочайшего дозволения, — парень указал пальцем наверх, обозначая императора, — потому как между благородными дуэли проходят на магии. А у нас будет так…

— Драка, — подсказал я.

— Да, — кивнул Иван, — но пафосная.

Пафосная — это слабо сказано. На полигон, который предполагал отработку магической практики, стеклась куча народа. Подозреваю, все, кто не был занят стоянием в очереди на заселение, явились посмотреть на нас красивых.

— Ты такой популярный? — спросил я у Ивана, рассматривая толпу, активно рассаживающуюся по зрительским местам полигона, расположенным по периметру арены.

— Нет, — усмехнулся боярич, — это ты такой популярный. Бросил вызов благородному.

— Так, может, это благородный такой популярный? Кто он?

Не то чтобы имело особое значение, кому чистить рожу, но очевидно, что одним подходом это не ограничится.

— Это Долгоруков-младший.

Я быстро вспомнил место Долгоруковых в аристократической пищевой цепочке. Долгоруковы были из левых, любили громкие заявления на публику и изо всех сил старались изобразить, как они близки к народу.

— Так он же из Свободной фракции? — удивился я.

— Ты следишь за политикой? — удивился в ответ Иван.

Мне пришлось неопределенно пожать плечами. Не объяснять же пацану, что прошлая жизнь научила держать руку на информационном пульсе. Просто на всякий случай.

— Верно, из Свободной, — кивнул боярич. — Поэтому если ты сейчас подправишь ему профиль, это будет фурор.

Да уж, народ, за которого якобы радеют Долгоруковы, в моем лице сейчас сломает пару костей младшему радетелю. Папенька парня по голове явно не погладит.

— А ты кого вызвал? — спросил я.

— Распутина, — скривился парень.

— Тоже неплохой выбор.

В этом мира не было Николашки II, зато были Распутины и носили они целый княжеский титул. Не уверен, имелась ли какая-то корреляция с тем Распутиным, но каждый раз, когда я слышал эту фамилию, у меня немного дергался глаз. Потому как здесь Распутины были практически синонимом продажной шкуры, но такой вертлявой, что императору формально не за что было прижать их к ногтю.

— Ну, пришли, — немного возбужденно констатировал Иван.

Полигон по площади легко бы вместил в себя парочку футбольных полей. Да и сейчас он тоже напоминал место для пинания мяча: идеально ровный уровень, аккуратно подстриженный газончик. Недалеко от входа стоял очень мрачный мужчина в форме университета.

— Кто это? — кивнул я на представителя местной власти.

— Распорядитель от ректората, — пояснил Иван.

— Не можешь остановить беспорядок — возглавь, — пробормотал я.

В принципе, это было логично. В институте смешанного типа, наполовину заполненном понторезами, разборки в той или иной форме были неотъемлемой частью коммуникаций. И лучше их контролировать, чем потом объяснять, почему родовитый отпрыск откинул копытца в драке с более удачливым сыном грузчика.

Наши противники уже стояли поодаль с неизменной недовольной рожей на месте лица.

— Представьтесь, — скучающим тоном человека, выполняющего обрыдлую работу, произнес распорядитель.

— Иван Новиков.

— Александр Мирный.

У мужчины едва заметно дернулась щека, но комментировать он не стал, лишь подозвал рукой наших оппонентов. С той стороны подошли Долгоруков и Распутин в комплекте с секундантами.

— Кто сражается первыми? — спросил мужчина, переведя взгляд с нас на них и обратно.

— Я и этот, — первее всех ответил Иван, кивнув на противника.

— Возможно ли решить ваши разногласия мирным путем? — без особой надежды спросил распорядитель.

— Нет! — рявкнули оба дуэлянта.

— Оружие? — уточнил мужчина.

Распутин лишь сделал жест. Такой барский, разрешающий выбрать оружие. Хотя, насколько я знал, выбирает оружие тот, кого вызвали. То есть разрешение Ивану не требовалось.

— Клинки, — коротко бросил парень.

Я посмотрел на товарища и подумал о том, что для парня это наверняка первый настоящий бой. Да еще и при таком скоплении народа. Неудивительно, что его слегка потряхивало от адреналина.

Распорядитель щелкнул пальцами, и к нам поднесли продолговатый футляр. Мне и второму секунданту предстояло подойти и оценить качество оружия. Как оценить клинки, лежащие на синем бархате?

Да никак, если у тебя нет хоть сколько-то профессионального навыка ковки или боя. Ну, я, как и секундант другой стороны, вынул клинок, проверил, что лезвие не отваливается от гарды, немного помахал им для вида. Потом мы поменялись оружием, манипуляции повторились. На этом, собственно, мое участие и закончилось.

Я хлопнул Ивана по плечу на удачу и отошел в сторону.

Дуэлянты демонстративно надели поднесенные им магические блокираторы, представлявшие собой блестящие наручные браслеты из белого металла в палец шириной. Противник Ивана тоже был первокурсником, поэтому, технически, никто из них не мог применять магию. Но техника безопасности есть техника безопасности, тут на чистоплотность заносчивой аристократической молодежи полагаться нельзя.

Пока распорядитель зачитывал последние ценные указания, я подумал о том, что стоит получше изучить тему с артефактами. Их применение было нешироко, технологии вытеснили артефакторику с рынка, как более дешевые и простые в исполнении изделия. Но тем не менее этот гибрид магии и науки в каком-то виде в мире присутствовал, а я о нем к своему упущению имел весьма смутное представление.

— Колоть нельзя, только рубить! — не говорил, орал распорядитель. Видимо, чтобы лучше и точнее дошло до дуэлянтов. — Бой до первой крови! Применение любых техник запрещено! Стороннее вмешательство запрещено! Площадь поля тридцать на тридцать!

Щелчок распорядителя, и газон осыпался золотым песочком, образуя круглое поле заданной площади, усиленно напоминавшее мне песчаный берег Анапы.

— На позиции!

Защитники собственной чести разошлись на положенное расстояние, встали в хитрую стойку, абсолютно повторяющую друг друга. Полигон ободряюще шумел, подначивал, казалось, можно пощупать эмоции зрителей.

— Бой!

Глава 3

Ну что можно сказать про дуэль на клинках, названия которым я не знаю? Это красиво.

Парни двигались плавно, почти что синхронно. Это наталкивало на мысль об одной школе, но я мало что знал о местных благородных боевых искусствах. В Сети эта тема не была табуирована, но поскольку не представляла интереса для широких масс, информации почти не было. То ли дело кулачные бои, которых в этой Российской Империи имелось побольше, чем видов ушу, карате и кунг-фу вместе взятых в моем прошлом мире.

— Колоть нельзя, только рубить! — периодически орал распорядитель, наблюдавший за схваткой.

Парни сходились, сталь скрещивалась, и они снова отпрыгивали к кромке дуэльной арены. Щупали друг друга, оценивали противника и старались не показывать своих навыков.

Со стороны могло показаться, что дуэлянты просто красуются, но я-то видел побольше местной молодежи. Притирка затягивалась, трибуны начинали негодовать по этому поводу.

И Распутин первым решил зафиналить дуэль. Не знаю, на что он рассчитывал, но парень метнулся к Ивану, замахиваясь мечом наотмашь. Боярич такой прыти от соперника явно не ожидал, а потому отпрыгнул чуть ли не в последний момент: острие клинка противника вспороло рубашку, но не дотянулось до кожи.

Девичья половина трибун буквально завизжала от восторга: Иван продемонстрировал им всем идеальные мышцы, кубики-рубики и прочую красоту, что так нравится девчонкам на картинках. Массивный нательный крест тускло сверкнул, и парень рефлекторным движением сжал его в кулак.

По странному стечению обстоятельств магия здесь соседствовала с религией в умах и сердцах людей, а потому показалось, этот жест придал ему силы и решительности. И в следующий момент боярич атаковал так нагло, так напористо, что трибуны восторженно ахнули.

Фехтуя одной рукой и сжимая крест другой, Иван обрушил на противника град ударов, заставляя того уйти в глухую оборону. И, наконец, острие клинка боярича вывело замысловатый узор, оставляя в воздухе капли крови.

Иван задел княжича по щеке, хотя я был уверен, метил парень противнику минимум в глаз.

— Первая кровь! — рявкнул распорядитель, останавливая дуэль. Пытаясь остановить, точнее.

Куда там. Оскорбленный в лучших чувствах Распутин, кинулся на обидчика с намерением если не отомстить, то покалечить.

Но представитель ректората был мужиком опытным — щелчок — и песок под ногами превратился в зыбучие пески, мгновенно засосав противников по колено.

— Победитель дуэли — боярич Новиков!

Зрители встретили победителя одобрительным гулом, заставив парня надуться от гордости. Поигрывая мускулатурой, подмигивая и рассылая воздушные поцелуи красоткам, Иван подошел ко мне. Адреналин еще играл в крови у парня, и в широко распахнутых, немного пьяных от эмоций глазах плескалась удалая молодецкая дурь.

— Твоя очередь! — бодро проговорил боярич, протягивая запястья подошедшему сотруднику университета. — Надеюсь, ты оттяпаешь ему руки по самые ноги!

— Ничего не могу обещать, но постараюсь, — усмехнулся я.

Распорядитель без особых эмоций посмотрел на меня, потом на Долгорукова, а потом снова на меня, но уже округлившимися глазами.

— Смешанная дуэль? — уточнил мужчина слегка обалдевшим тоном.

Долгоруков поджал губы, я от комментариев воздержался. Трибуны притихли, ожидая первоклассное шоу. Да-да, чернь сейчас накостыляет барину, доставайте мобильники, можно включить прямую трансляцию.

— Возможно ли решить ваши разногласия мирным путем? — задал традиционный вопрос распорядитель.

— Нет, — процедил мой противник с самым высокомерным видом.

Распорядитель же растерянно вздохнул. Похоже, в его практике это первый случай такого нарушения социальной иерархии.

— Оружие?

— Клинки, — с превосходством проговорил Долгоруков. — Я преподам этому человеку урок владения благородным оружием. Может, тогда он поймет, в чем разница между нами.

Ну, это действительно будет интересно.

Пока мне надевали магические блокираторы, Иван изучал предлагаемое оружие. В отличие от меня, боярич понимал поболее, но прикопаться было не к чему.

— Колоть нельзя, только рубить! — повторил распорядитель. — Бой до первой крови! Применение любых техник запрещено! Стороннее вмешательство запрещено! Площадь поля тридцать на тридцать!

Первым, как ответчик, выбирал клинок Долгоруков. Он склонился над оружием на бархате, недовольно поцокал, несколько раз тянулся и отнимал руку и, наконец, когда я уже демонстративно закатил глаза, выбрал себе один из клинков. Я взял второй, и мы разошлись на позиции.

Пока я шагал свои пятнадцать метров, сделал несколько взмахов клинком. Все эти истории про вес, баланс и что-то там еще были мне бесконечно далеки, так что я просто проверял, как оружие лежит в руке.

Лежало оно, надо сказать, неплохо. Но учитывая частоту использования, сложно было ожидать плохое оружие от ректората.

Я замер на своей позиции и посмотрел на противника. Долгоруков сразу же принял эффектную стойку. Сложно сказать, была ли она эффективная, но перед девицами парень точно покрасовался. Мы же благородных институтов не кончали, так что я решил покрасоваться, как умел: заложил пальцы левой руки в карман, а клинок и вовсе опустил в землю, изредка постукивая себя плашмя по ноге.

Тишина была потрясающая. Трибуны молчали. Секунданты молчали. Представители ректората тоже молчали. Распорядитель сделал глубокий вдох и отмахнул:

— Бой!

Видимо, Долгоруков рассчитывал, что я полный дебил, раз вызвал благородного на дуэль. Но должно же было что-то закрасться в его напомаженную голову при виде моей расслабленной позы. Впрочем, неблагородному, вообще-то, особенно негде и незачем учиться фехтованию. И впервые в жизни я с теплотой вспомнил кошмарные увлечения младшего сына из прошлой жизни, который регулярно катался по лесам России-матушки с палатками, доспехами и репликами исторических колюще-режущих орудий. Собственно, чтобы наладить какой-то контакт с ребенком, мне самому пришлось кое-чему поучиться. Нормальные отцы ездили рыбачить или охотиться, а я вот с мальцом тренировался махать мечами…

Кто б знал, что пригодится.

Долгоруков рванул с места в карьер, планируя нашинковать меня с наскока. Скорость у него была отменная, этого не отнять, вот только, кажется, он не ожидал от меня ничего. А потому впечатался в мой блок, как в железобетонную стену.

Трибуны восхищенно ахнули. Я же перекинул вес тела с ноги на ногу и сделал подсечку. Долгоруков начал терять равновесие и, чтобы не прочертить аристократическим профилем по песку, неловко отпрыгнул в сторону. Зрители хохотнули, я же медленно отходил от парня, прокручивая клинок в руке и размышляя, как бы не прибить ненароком сынулю влиятельных родителей.

А сынуля тем временем снова решил атаковать меня, но на этот раз уже не в лоб. Сталь поэтично зазвенела, трибуны зашумели, где-то на границе видимости мелькнуло сосредоточенное лицо боярича Новикова. Но на самом деле весь мир сузился до тридцати метров песка и моего противника.

Блок — атака — блок — атака — блок. Долгорукову не удавалось скрыть удивление: он не мог определить, где я учился фехтовать, а потому не знал, чего от меня ожидать. И уж тем более в самом страшном кошмаре мажора он не мог представить, что пацан без рода и племени из глухой обороны перейдет в атаку.

Атака — блок — атака — блок — атака — атака.

Я поймал его клинок на свой, отвел в сторону и с разворота впечатал ногу в грудину парня. Удар был такой силы, что Долгоруков выронил оружие, и его протащило через всю песчаную арену. Охренеть, как я, оказывается, могу. Сам от себя не ожидал!

Зрители, впрочем, тоже. Трибуны радостно заулюлюкали, прося крови. Я их настрой, конечно, разделял, вот только совсем уж тыкать котенка в дерьмо не хотелось. А потому я подошел к распластанному на песке и оглушенному ударом парню и чиркнул острием клинка, повторяя царапину Ивана.

Полигон затих.

— Пе… — голос распорядителя сел, и мужику пришлось прокашливаться, портя пафос момента. — Первая кровь!

И трибуны взорвались овациями.

В отличие от Ивана, я купаться в повышенном внимании не особенно хотел, а потому просто пошел в сторону помощников распорядителя, чтобы они сняли с меня эти сомнительные украшения. Отсутствия магии не ощущалось, но наручники нервировали.

— Как ты его! — восторженно воскликнул подошедший Иван. — Вот это силища!

Я лишь многозначительно ухмыльнулся. По правде говоря, мне еще ни разу в жизни не представлялось возможности бить людей хотя бы в половину силы. Да и сейчас я, прямо скажем, сильно сдержался, чтобы не зашибить или не покалечить Долгорукова. Так что на самом деле я слабо представлял себе все возможности своего нового тела. Но было стойкое ощущение, что у меня в арсенале не только бодрость молодого тела и духа, но и еще какая-то богатырская суперсилушка прибавилась.

— Где ты научился так сражаться? Меж тем допытывался Новиков.

— Да… — неопределенно протянул я. — Один парень научил.

— Парень? — с сомнением спросил Иван.

Вряд ли бы я смог рассказать бояричу, что продемонстрированные мной махи ногами относятся к одному из смешанных типов контактного боя, разработанного специально для подразделений специального назначения. Пришлось сослаться на тяжелое детство.

— Да, один парень. Я же из имперского детдома. Там был, кхм, смешанный контингент.

— О… — растерянно произнес Новиков.

Это было довольно частое «О» в моей нынешней жизни. Почему-то собеседникам становилось ужасно неловко, когда всплывала тема приюта. Но боярич, к его чести, не стал делать сочувствующие глазки, а как настоящий мужик проигнорировал больное место и быстро свернул с этой темы.

— Так, ну я считаю, что нам надо отметить это шикарное представление, — кивнув на выход с полигона, произнес Иван.

Удивительное дело, но нас не забросали бельем фанатки и не кинулись жать руки фанаты. Народ уважительно расступался, не решаясь нас беспокоить. Возможно, причина была в том, что мы — представители разных, не пересекающихся сословий. И если неблагородная публика готова была качать меня на руках, а благородная — выражать восхищение моему товарищу на пафосных максималках, то вместе они все не понимали, как с нами коммуницировать.

— И как отмечают аристократы удачные дуэли? — живо заинтересовался я.

— Как и неудачные, — невозмутимо ответил боярич. — Кутят.

Не то чтобы мне хотелось набраться, но здоровое любопытство требовало выяснить, какие тут есть питейни и жиральни. На будущее.

— Ну, пойдем кутить, — согласился я.

Подъемных денег, выделенных детдомом, мне вполне бы хватило на месяц очень скромной жизни. Но плох тот студент, кто не пропивает стипендию в первый же день!

Прислуга на территории ИМУ не жила. Насколько я знал, это вроде бы как была дань древним традициям, когда магов-недоучек запирали под амбарный замок до конца обучения. Времена изменились, и никто ломать ноги за побег с территории уже не будет, а вот традиции остались.

Так что личного транспорта под боком у боярича не оказалось, и нам пришлось пройтись пешочком примерно в район станции метро Добрынинская. Удивительно, но метро здесь почти полностью совпадало с метро там. Но поскольку революции тут не случилось, названия у станций различались. Эта вот именовалась Серпуховской, по названию площади над ней. Триумфальные ворота, построенные в XVIII веке в честь очередной победы над турками, тут, кстати, сохранились. Стояла посреди переплетения дорог удивительно красивым памятником архитектуры, отреставрированным с такой любовью и усердием, что от оригинала не осталось и гвоздя, а бюджета было попилено немерено, пока не пришла мытарская, она же налоговая, проверка под ручку с прокуратурой.

Все это мне поведал Иван. Рассказывал парень не просто складно, а очень интересно, что я волей-неволей начал проникаться духом старой Москвы. Вот только возник один вопрос:

— Ты ж из Сибири, — удивился. — Откуда такие глубокие знания по архитектуре столицы?

Парень как будто смутился, но лицо удержал:

— Всю жизнь мечтал, надеялся и верил, что буду учиться в Москве. Влюблен в этот город с детства!

— Вот это целеустремленность! Заслуживает уважения, — покачал я головой.

В моем мире даже москвичи не слишком любили свой город, чего уж говорить о провинции. А здесь машина пропаганды работала как надо. Здесь не просто мечтали приехать в столицу и поднять бабла, здесь искренне любили сердце страны. И это, пожалуй, мне очень симпатизировало.

Тем не менее боярич повел меня не в пафосное место, соответствующую юноше его благородного происхождения, а в самый обычный бар. Ну как обычный — в моей реальности таким был каждый первый, а здесь пока судить сложно. Но судя по светящемуся от восторга лицу парня, он тоже не был сильно искушен в злачных местах.

— Откуда ты узнал про это место? — спросил я, рассматривая вывеску «Стакан» с характерным граненым атрибутом на логотипе.

— Прочитал, — бесхитростно ответил Иван.

— И как, хвалят? — с сомнением спросил я, рассматриваю курящую у входа толпу мутных персонажей.

— Очень.

— Ну давай заглянем, — протянул я, жопой предчувствуя продолжение банкета.

По меркам моей прошлой жизни, бар был из очень недорогих, явно студенческий вариант. Отиралась тут в основном молодежь, так что атмосфера царила шебутная.

Быстрый осмотр зала показал, что присесть негде и даже у барной стойки все забито. Иван немного растерялся, а я же выцепил из толпы взмыленного официанта.

— Места есть? — спросил я парня.

— Внизу, — ответил тот, немного испуганно косясь на меня.

— А «низ» где?

— Туда, — мотнул головой парень вглубь зала.

У дальней от входа стены действительно обнаружилась лестница. Только вела она не вверх, а вниз. Иван, святая простота, радостно поскакал в следующий зал. Мне же расположение жутко не нравилось, сказывался малоприятный опыт из прошлой жизни, но никакой логики в этих флешбэках не наблюдалось, так что пришлось спускаться следом.

Внизу народа было меньше, музыка была спокойнее и играла тише, а обслуга расторопнее. Из минусов — в помещении было душно. Кондиционеры гудели, но явно не справлялись с нагрузкой. Зато в дальнем углу висел дартс, к которому время от времени подходили посетители.

— На какой факультет ты поступил? — спросил Иван, когда нам принесли по бокалу пива.

Боярич заказал светлое крафтовое, я же решил ознакомиться с немецкой продукцией. Немцы в этом мире мало чем отличались от моего: все так же страдали желанием взять реванш за политические пинки от соседей и время от времени затевали бессмысленные войны.

— Юридический, — ответил я, хлебнув из бокала. — А ты?

Пиво было недурственное, мягкое и с приятной горчинкой.

— Экономика и управление, — скривился парень.

— Чем он плох? — поинтересовался я, хрустнув гренкой из ржаного хлеба, щедро натертой чесноком.

— Семейное дело требует определенных знаний, — пояснил боярич. — Так что это был выбор без выбора.

— А не заниматься семейным делом не вариант?

Иван жестко усмехнулся, мгновенно растеряв всю свою бесшабашность. От безмятежного молодого боярича, только попавшего в город мечты, не осталось и следа. Передо мной сидел истинный аристократ, в жилах которого текла кровь многих поколений благородных предков.

— Знаешь, у аристократов есть такая поговорка: не род для человека, а человек для рода.

— Подозреваю, наши сегодняшние соперники об этом не в курсе.

Боярич вздохнул:

— Увы, не все благородные семьи благородны. И это отдельная боль нашего сословия.

— Не могу сказать, что сочувствую, но понимаю, — кивнул я.

Парень отхлебнул еще пива, а когда бокал перестал закрывать его лицо, рядом со мной снова сидел озорной мальчишка. Интересно.

— Смотри, какая краля, — Иван кивнул на дартс.

Там действительно играла красотка. Девушка как раз дефилировала от мишени к линии броска. Она покачивала бедрами, эффектно взмахивала волосами, дышала так, что бюст в глубоком декольте майки призывно колыхался. Оттюнингованная крашенная блондинка, из тех, кто знает, сколько стоит, и сдерет с тебя всю цену до последней копейки.

— Уверен? — спросил я, без особого восторга рассматривая куколку.

— Так отдыхаем же! — бодро воскликнул боярич. — Может, она с подружкой? Как раз для тебя!

Я хотел сказать, что такие ходят не с подружками, а с проблемами, но Иван уже бодро шагал к блондинке. И за пружинистой походкой боярича наблюдало несколько ну очень многообещающих взглядов.

Ненавижу подвалы.

Глава 4

Я махом допил пиво и пошел присматривать за своим восторженным товарищем. Было ощущение, что у меня появился младший брат, которого впервые выпустили из-под домашней опеки, и ему срочно надо влезть во все приключения: пьянка, драка, бордель…

В общем, пока Иван завязывал ни к чему не обязывающий разговор с девицей, которая каким-то невероятным, поистине магическим движением сделала и без того нескромное декольте еще глубже и активно хлопала накладными ресницами, я подошел к мишени и собрал дротики. Большая часть из них валялась на полу, еще какое-то количество было воткнуто в пробковую доску вокруг мишени, и лишь один попал в цель, зато четко в центр. Смотрелся он сиротливо, но на определенные мысли наводил.

Пока я собирал дротики, девица начала громко, заливисто хохотать, привлекая не то что мое внимание, но вообще всего зала. А когда я шел к линии броска, услышал характерные, противные звуки отодвигаемых стульев. Их можно было различить даже сквозь фоновую музыку, которая, вот неожиданность, вдруг стала как-то громче.

Красотка меж тем уже кокетливо поглаживала плечо Ивана и активно облизывала губы. Я взвесил на руке первый дротик, смотря не на парочку, а на приближающуюся компанию из семи мужиков, отчаянно напоминавших конкретных пацанов с района из 90х. Технически, дротиков в моих руках хватило бы, чтобы взять по глазу у каждого, но, боюсь, тогда было бы сложно объяснить местной полиции, что это просто самооборона. Причем не меня, а моего товарища.

Персонал, заметив происходящее, благоразумно ретировался. Но не вверх по лестнице, а в помещение за барной стойкой. Из чего сам собой напрашивался вывод, что из зала есть еще один выход для служебных нужд. Которым, судя по всему, нам придется воспользоваться по итогам общения с уважаемыми людьми.

Я бросил первый дротик как раз когда мужики подошли к Ивану. Попал в десяточку, несмотря на то, что снаряд был уже изрядно пожеван временем и посетителями.

— Я смотрю, у кого-то слишком длинные руки, — с характерным говором южных регионов произнес самый крупный экземпляр местной фауны.

Господи, мир другой, а предъявы те же. Я кинул еще один дротик. Он воткнулся рядом с первым.

— Простите? — вежливо улыбнулся Иван, продолжая щупать хихикающую девицу за филей.

— Я говорю, что ты мою маленькую скромную сестренку скомпрометировал, — ухмыльнулся мужик. — Придется жениться. Или как там у вас, у благородных, принято, деньгами возмещать?

— Но позвольте, девушка же сама ко мне подошла… — продолжая вежливо, но уже натянуто улыбаться, проговорил Иван.

Девицу из рук он не выпускал, но вид имел не лихой и расслабленный, а напряженный.

— Хочешь сказать, шо моя сестра — шлюха⁈ — оскорбился в лучших чувствах мужик.

Я кинул еще один дротик, который воткнулся рядом с остальными. В принципе, от ответа боярича сейчас зависело, насколько насыщенно мы проведем остаток ночи. И парень, надо сказать, не подкачал.

— Ну как бы… да.

Мужики от такого ответа выпали. А я, признаться честно, не сдержался и заржал. Маги, конечно, против обычных людей — как танк против перочинного ножика, но, во-первых, они строго ограничены законом в применении дара в населенных пунктах и против мирных граждан, особенно если последние из неблагородных. А во-вторых, как говорится, простая табуретка по затылку эффективнее некоторых пафосных техник. Так что хорошо одетый мальчик, даже если он сверходаренный, должен был сейчас вежливо извиниться, сделать три раза «ку», отдать все с себя, и в труселях и с позором ретироваться, дабы не огрести от значительно превосходящей силы.

А тут такая наглость!

— Ты че, твое благородие, страх потерял? — процедил мужик, вплотную подходя к бояричу.

Девица в этот момент уже благоразумно испарилась в направлении служебного выхода. Я метнул еще дротик. Красиво вставали, ровненько. Интересно, успею докидать, пока они перейдут от предварительных ласк к делу?

— Почему же потерял? Я его и не находил.

— Ах ты!..

Ну и тут, как говорится, понеслась.

Остатки посетителей рванули вверх по лестнице, а местная гопота накинулась на боярича. Тот ловко и довольно успешно принялся от них отмахиваться, используя подручные средства, типа посуды на столах и элементов мебели. Я продолжал играть в дартс, оставаясь незамеченным участниками беспредела, как будто попал им между глаз.

— Сам справишься или как? — вяло поинтересовался я, взвешивая в руке последний дротик.

— Было бы… крайне любезно… с твоей стороны! — порядком запыхавшись, крикнул Иван, отмахиваясь одновременно от двух мужиков.

Больше одновременно атаковать боярича просто не позволяло пространство.

Я кинул последний дротик, завершив выкладывать «смайлик» на мишени, и пошел выручать товарища.

Надо отдать гопоте должное, драться они умели. Я даже немного удивился, так хорошо у некоторых из них были поставлены удары. В целом все происходящее напоминало сюжет песни одной небезызвестной панк-группы. Только вина и рома нам никто не подносил, да и огнестрелов, на наше счастье, не было. Я даже начал напевать в процессе, выбивая плечевой сустав одному из противников. Мужик отрубился от болевого шока.

— Молишься? — брызгая слюной, рявкнул следующий пациент.

— Ага, — ответил я, от души вдарив ему в грудину. Противник опрокинулся на последний целый стол, и тот с грохотом под ним развалился. — За упокой.

Еще один почему-то решил, что лучший тактический ход — это напасть на меня со спины. Глаз на затылке, конечно, мне в этом мире не отсыпало, зато считать до семи я умел виртуозно. А еще имел в запасе уникальный опыт битья дебилов.

Пока мужик изображал нетопыря, я сделал шаг в сторону и немного подправил его траекторию, не слишком препятствуя полету. Веса атакующей туши хватило как раз, чтобы прыгун впечатался головой в стену и затих. Не насмерть, конечно, но сотрясение того, что у обычных людей считается мозгом, нетопырю было гарантировано.

Гопники кончились, и мы с Иваном переглянулись. Парень выглядел немного помятым и взъерошенным, но в глазах у боярича плескался чистый восторг. Зал был разнесен чуть менее, чем полностью, и у меня нехорошо засосало под ложечкой от ценника, который нам сейчас выкатит хозяин.

Где-то сверху лестницы раздавался топот то ли подмоги, то ли полиции, то ли еще черт знает кого.

— Там вроде запасной выход, — сказал я, кивнув на дверцу за барной стойкой.

— Кто последний, тот и платит! — согласился Иван, и мы дали деру.

За барной стойкой в держащуюся на честном слове дверь, мимо душной кухни с забившимся по углам персоналом, вверх по узкой лестнице, явно оставшейся еще со времен постройки дома несколько веков назад… холодный сентябрьский воздух ночной Москвы показался мне пьянящим.

Мы с Иваном пронеслись еще два квартала вдоль Садового кольца, прежде чем сбавить обороты. Дурь молодецкая начала выдыхаться где-то в районе Крымского моста. Внешне он мало чем походил на мост из моего мира, потому как здесь не случилось советской архитектуры. Это была помпезная, ажурная конструкция, если можно считать ажурным литые многотонные завитушки. По центру сохранились трамвайные пути, и в ночи я различил веселое треньканье городского транспорта.

— Как мы их! — весело воскликнул Иван, смотря на меня глазами, полными восторга. — Как ты их!

— Да, неплохо размялись, — хмыкнул я. — Теперь главное, чтобы нам не выкатили счет.

— А, — отмахнулся боярич, — ерунда. Никто не станет пытаться предъявлять претензии в адрес благородных, когда сам же их и спровоцировал.

Я не стал уточнять, что из нас двоих благородный только он, просто потому что камер в зале не было. Видимо, хозяин заведения имел с помятых нами братков свой гешефт, но теперь ему придется утереться. Время было позднее и по-хорошему стоило уже двигаться в сторону общежития.

Но тут Иван выпучил глаза от восторга и воскликнул:

— Ты посмотри! Посмотри!

И совершенно неаристократично ткнул пальцем в какой-то из невзрачных домов за моей спиной. На стене дома периодически подсвечивался неоновый рисунок в виде фонаря. Красного фонаря.

Что я там говорил про пацаненка, выпущенного из домашней опеки?

— Нам туда надо, — категорично завил боярич. — Бордели в пределах Садового кольца — лучшие во всей Европе!

— Откуда такая осведомленность? — скептично спросил я.

— Новости читаю, — не моргнув глазом, ответил пацан.

Новости он читает, ага. Но, в конце концов, дурь молодецкая тут не только у этого жизнерадостного мальчишки. Удивительное дело, но то ли восторг провинциального боярича был заразителен, то ли мое молодое тело требовало веселых приключений, но именно сегодня во втором часу ночи идея посетить проститутошную показалась мне максимально гениальной.

* * *

В общежитие мы в ту ночь так и не добрались. Точнее, добрались, но лишь чтобы привести себя в более-менее приличный вид и переодеться в форму. Несмотря на то, что Императорский Московский Университет был гражданским, все маги, как и медики, были военнообязанные и призывались в период военных действий в первую очередь. А потому и форма студентов тоже была некоторым отражением военной: пиджак типа кителя со стоячим воротником, широкий пояс, отчаянно напоминавший портупею, классические брюки, и все темно-синего цвета. Раньше студенты носили еще и портфели типа кейсов, но, на мое счастье, пару лет назад в моду вошли рюкзаки, которые в моем мире именовались «городскими».

На самом деле суть формы была в визуальном сглаживании различий между сословиями. Несмотря на довольно жесткое разделение аристократов и простых смертных в некоторых аспектах жизни типа транспорта, в учебных заведениях смешанного типа старались сделать вид, что сословного общества не существует. С одной стороны, конечно, это было логично — хороший маг без титула ценнее какого-нибудь придурковатого княжича. Хорошего мага можно соблазнить государственной, а то, чем черт не шутит, и военной службой, а за особо выдающиеся заслуги пожаловать какой-нибудь необременительный титул. И это в разы полезнее благородного сынули богатенького папаши. Но с другой стороны, если поставить меня рядом с Иваном, сразу становилось понятно, какой пиджак шился у хорошего портного, а какой на выселках цивилизации. И мне казалось, что социальное разделение при таком сравнении еще больше должно было бы бросаться в глаза.

— Надеюсь, здесь есть кофе, — бормотал полдороги до столовой Новиков.

Хороший кофе — это было бы, конечно, прекрасно, но меня лично интересовала яичница, желательно на сале. Предвкушая каждый свой завтрак, мы шагнули сквозь стеклянные двери в довольно внушительный зал.

Внешне он напоминал столовую в ресторанах «ол инклюзив». Линии раздач располагались по периметру, столы были укрыты белыми скатертями и в некоторых местах уже сдвинуты под большие компании, везде сновали студенты с подносами, и в целом в помещении витало ощущение суеты.

Но в общем хаосе броуновского движения при ближайшем рассмотрении можно было легко различить четкую стратификацию не только плебса на благородных, но и самих благородных. И это наталкивало на определенные мысли.

Мы с бояричем прошлись вдоль всей линии раздач, ни в чем себе не отказывая. Ну, я не отказывал себе в овсяной каше, щедро сдобренной фруктами, яичнице на сале с весьма симпатичными сосисками на гриле, бутербродах с бужениной и сладкой выпечкой. Иван же, как истинный аристократ, набрал всякой ерунды типа салатов, сыров и каких-то красивых, но совершенно бесполезных закусок, и теперь смотрел на меня с видом печальным, жуя свою траву.

— Что, невкусно тебе? — усмехнулся я, собирая хрустящей булочкой с тарелки яичный желток.

— Привычка — вторая натура, — вздохнул Иван.

Я хотел предложить ему сходить за приличной едой, но боковым зрением заметил, что к нам шел парень.

Он был старше нас, и в нем, как говорится, сразу видна была порода. Среднего роста, с широким разворотом плеч, темно-русыми, курчавыми волосами, карими глазами, внимательным взглядом и тяжелой челюстью он разительно контрастировал с большинством уточенных аристократов. Здесь сразу было понятно, что в роду у парня потоптались русские богатыри.

— Привет, бойцы! — широко улыбнулся парень. Блеснувший на пальце перстень, единственное разрешенное украшение по уставу университета, однозначно определял, что перед нами какой-то аристократ.

Расслабленно жующий салат Иван мгновенно подобрался. Еще мгновение напротив меня сидел пацан, страдающий после бурной ночи, а теперь уже знающий себе цену аристократ. Серые глаза чуть прищурились насмешливо, хищно. Я мысленно хмыкнул, ожидая очередную пикировку, но неожиданный гость меня приятно удивил.

— Видел вчера вашу дуэль, весьма впечатлен.

Иван кинул на меня короткий взгляд, и я кивнул, разрешая говорить за обоих. Мне в политику лезть было без надобности, а пацану может быть какое-то полезное знакомство.

— Благодарим, — вежливо ответил боярич.

— Особенно меня поразила ваша дуэль с Долгоруковым, — резко обернувшись ко мне, произнес парень.

— Не то чтобы я планировал развлекать высшее общество, — медленно проговорил я.

— Какое развлечение, что вы, — улыбка собеседника стала немного напоминать оскал, — но ведь всегда приятно, когда твоего идейного противника утыкают носом в землю.

— Технически, он упал на спину, — усмехнулся я.

— Технически, вы его пощадили, — ответил парень, смотря на меня внимательным взглядом.

Я не стал отвечать в зале, полном ушей. Сословное общество — дело такое. Одно неверное слово, и придется потом на дуэли ходить вместо завтрака, обеда и ужина. А я тут надеялся поучиться. Поэтому лишь вежливо улыбнулся, не совсем понимая, к чему идет этот разговор.

Иван вежливо кашлянул, привлекая к себе внимание.

Наш собеседник моргнул, прекращая сканировать меня взглядом, и снова широко улыбнулся.

— Я, кажется, забыл представиться. Княжич Алексей Ермаков. Не хотите пересесть за наш стол? — парень указал в сторону того самого стола.

Князья Ермаковы здесь вели свой род от того самого Ермака и владели довольно приличной территорией в западной Сибири. Как и все сибиряки, они были родом богатым, сильным, продолжавшим военную династию по мужской линии не для галочки и красивых эполетов, а ради реального боевого опыта. А еще князья Ермаковы были родом крайне правым.

Одного взгляда на стол, за который нас звали, хватило, чтобы понять: там сидели дети из семей Императорской фракции. Политика для начинающих, так сказать.

И меня только что туда пригласили по праву силы.

Глава 5

Надо отдать Ивану должное, перед тем, как согласиться менять дислокацию, он снова кинул на меня вопросительный взгляд. Наверное, сирота без рода и племени должен был быть в восторге от открывающихся перспектив. Ну или, наоборот, их испугаться. Но вот проблема, я-то в первой своей жизни вырос не в сословном обществе, и меня все эти регалии не трогали. Да, в моем мире тоже были богатые люди, которым дозволялось больше чем остальным, но и их время от времени осаждали. Так что в ответ я равнодушно пожал плечами, и мы пересели.

За столом собралась весьма интересная компания. Помимо княжича Ермакова тут имелась еще и уже знакомая мне Нарышкина. Нарышкины имели боярский титул и занимались внутренней государственной безопасностью. Насколько я знал, должность эта хоть и не была наследуемая, но передавалась уже несколько поколений. Впрочем, учитывая общую стабильность в государстве, нельзя было сказать, что Нарышкины работали плохо.

— Приветики, — улыбнулась рыжая бестия, стрельнув глазами в Ивана.

Девица явно нарывалась на приключения интимного характера, что аристократкам было несвойственно. Как ни странно, но целомудрие благородных женщин продолжало быть основной валютой в торговле между родами. Поудачнее продать дочь замуж было таким же обыденным делом, как и обучить наследника семейному бизнесу.

Новиков кивнул девушке с достоинством, а княжич Ермаков принялся представлять остальных присутствующих, из чего я сделал вывод о его лидерском положении в группе.

— Боярич Андрей Лобачевский, — произнес Ермаков, указывая на щуплого парня в очках.

Лобачевский был типичным ботаником, только стильным и при деньгах. И при влиятельных друзьях. На фоне Ермакова он выглядел вообще невнятно, но за толстыми стеклами очков прятался живой ум. Его род был одним из первых, кто почувствовал выгоду в вычислительной технике и начал активно инвестировать в это направление. Результат не заставил себя долго ждать, и всегда нищие, но породистые умники и умницы рода Лобачевских теперь купались в деньгах и кушали с золота.

— Княжич Кирилл Нахимов, — продолжил Ермаков наше знакомство.

Нахимовы были не только старым родом морских военных, но еще и владельцами весьма впечатляющего количества верфей, спускающих на воду исключительно боевые корабли. Их ультрасовременные военные суда нервировали вообще всех соседей, с которыми Российская Империя имела границу по воде, и чуть меньше раздражали всех остальных государей, обладавших собственным флотом. Нахимовские корабли ходили и на воде, и под водой, и с некоторых пор даже по льду. Короче, род был действительно серьезный, и кивнувший мне представитель этой семьи выглядел весьма впечатляюще — очевидно, сказывалась семейная муштра с детства.

— Княжна Дарья Демидова, — Ермаков с нескрываемой нежностью посмотрел на девушку, что не оставляло сомнений о намерениях молодого человека.

Демидовы отличались весьма своенравным характером: сидели за Уралом на железе, не сильно любили Москву, почти не отсвечивали в политике, но тем не менее были одним из самых влиятельных родов в империи. А все потому, что Демидовы были как Нахимовы, только на суше — одни из главных оружейников страны: ковали танки, ракеты, самолеты, уверенно ползли в сторону космических спутников. Третий род, профилирующийся на военной промышленности, род князей Калашниковых, занимался индивидуальными средствами защиты и нападения. Знаменитые «калаши» были и здесь, но помимо неубиваемых автоматов дом Калашников выпускал пистолеты, бронежилеты, оптику и прочие полезные игрушки личного состава.

И юная княжна была достойным олицетворением своего рода — русая коса в кулак толщиной, синие хитрющие глаза и легкая усмешка женщины, знающей, что за ней стоит невероятная сила.

— А это наш Тугарин Змей, — закончил перечисление княжич Ермаков, кивая на огромного, реально огромного парня татарской наружности. — В мире известный как княжич Алмаз Юсупов.

Юсуповы сидели на татарской нефти в прямом смысле этого слова, так что могли заткнуть за пояс тех же Лобачевских, по меркам местных аристократов являвшихся чуть ли не нуворишами, ведь титул они получили сравнительно недавно — всего-то пару веков назад. И за что? За какие-то там научные достижения.

— Друзья, к нам согласились присоединиться боярич Иван Новиков и его товарищ Александр Мирный.

«Друзья» смотрели больше на меня, чем на боярича, но в их взгляде не было типичного интереса аристократа к плебсу. Скорее я видел… восхищение?

— Александр, мы в восхищении, — произнесла Демидова, — редко случается наблюдать столь увлекательные дуэли со столь фееричным завершением.

И девушка улыбнулась, но милой эту улыбку было назвать нельзя. Оскал хищной кошки, не меньше. Чувствуется, к Долгорукову тут у половины присутствующих были претензии.

— Последний раз Долгорукова по земле возюкал Тугарин, — мечтательно прикрыла глаза Нарышкина, — и это было прекрасно.

Татарин подмигнул рыжей боярышне и пробасил:

— Дениска у нас редко когда доводит свои пикировки до дуэли. Как правило, умудряется сгладить ситуацию словом или смазать чем посущественнее. Но и его при желании можно подловить.

Удивительное дело, даже мажоры не любят борзых мажоров. Или просто эти ребята адекватнее?

Вообще в этой Российской империи существовало четыре политические фракции. Проправительственная — императорская фракция, с частью представителей которых я сейчас сидел за одним столом. Здесь все было понятно, это в основном древние рода, связанные с военкой и тяжелой промышленностью.

Свободная фракция была либеральной, и у меня при упоминании об их творческой деятельности всегда зудело на подкорке. Было что-то в этих ребятах тревожное, нездоровое. У меня не было никакой информации, потому как цензура здесь работала не в пример лучше, чем в моем мире, и в Сеть мало что просачивалось. Но и того, что я находил случайно или намеренно, что проскальзывало в новостных заголовках, которые никак нельзя скрыть, хватало, чтобы понять — у этой либерды явно где-то спрятаны террористические ячейки. Но Нарышкины не зря ели свой хлеб, и никаких терактов за всю мою жизнь тут я не застал. А периодически горящие склады с чьим-то добром к делу не пришьешь с моим уровнем информированности.

Третьей фракцией обязательно должны были быть центристы и прочие неопределившиеся аристократы. Их было немного, но они были и как правило уравновешивали первые две фракции, если кого-то заносило. Эдакие неофициальные посредники между левыми и правыми.

И четвертая фракция состояла полностью из неблагородных, но очень богатых людей. Фракция промышленников включала в себя монополистов и просто удачных дельцов, которым в свое время по разным причинам не досталось приличного титула. А теперь вроде как отсутствие титула являлось обязательным для присутствия в этой фракции. Ведь промышленники радели за выгоду своих капиталов, а титулы зачастую создавали конфликт интересов.

— Волнуетесь перед распределением? — вдруг спросила Нарышкина, кокетливо хлопнув глазками Ивану.

— Распределение? — не понял я.

— Да, у всех первокурсников измеряют магический потенциал, — охотно пояснил Лобачевский, — и в соответствии с ним определяют наставников по магическим дисциплинам. Вот, например, я вошел в десятку лидеров в год своего поступления, а Алексей, — парень кивнул на Ермакова, — в тройку.

Княжич Ермаков сдержанно улыбнулся, принимая сказанное за комплимент, и мне осталось лишь кивнуть.

— Ясно, — ответил я.

Я мало интересовался магией, потому что мои карьерные амбиции лежали в другой плоскости. Но теперь, после того, как я чуть не проломил грудину Долгорукову, мне было действительно интересно узнать результаты собственного замера. Есть подозрение, что там что-то выше среднего.

Остаток завтрака прошел в беседе, больше напоминавшей выжимку из великосветского сплетника. Юные аристократы обсуждали события прошедшего лета: кто куда ездил, кто где кутил, кого застали за компрометирующими делишками. Время от времени всплывали разговоры про бизнес и торговлю, но здесь мне очень не хватало контекста. Удивительно, но Иван тоже не спешил вливаться в диалог и преимущественно молчал, составляя мне компанию.

Впрочем, долго нам проводить время в приятной компании не удалось: пора было отправляться на местное тестирование магических способностей.

Ребята пожелали нам удачи, и все разошлись по своим парам. Мы же с Новиковым отправились на полигон.

Был в моем мире анекдот про то, как одна звездно-полосатая страна купила у отражения моей нынешней родины чертежи подводной лодки, построили и получили паровоз, и так несколько раз. Звонят в Россию матушку и возмущаются: мол, наедалово какое-то, должна быть подводная лодка, а на деле паровоз. А наши им в ответ, что инструкцию надо до конца читать, там мелкими буковками как раз написано «полученное изделие доработать напильником».

Вот с магическим резервом и магическим потенциалом была примерно та же история. У тебя мог быть бездонный потенциал, но без напильника стать имбой было невозможно.

В этом мире была стихийная магия. Всего имелось десять стихий и открывались они строго в определенной последовательности. Чем выше резерв и чем выше уровень обращения с собственным даром, тем больше стихий может открыть маг. Первая стихия открывалась после инициации, проводимой в магических учебных заведениях под строгим контролем разного рода специалистов. Вроде как считалось, что раннее открытие магического дара может навредить рассудку мага, так что с детишками перестали экспериментировать пару веков назад, и теперь во всем мире восемнадцать лет — это не только совершеннолетие, водительские права, возможность посещать злачные места, а в некоторых странах еще и голосовать. Восемнадцать лет — это время, когда, наконец, можно начинать колдовать.

Собственно, я думал, что уже сегодня можно будет начать практиковаться в магии, но оказалось, что перед этим придется пройти распределяющую каску.

Ладно, не каску.

Магический резерв измеряла некоторая конструкция, чем-то напоминавшая старый аналоговый измеритель силы удара на курортах краснодарского края, только с рулем от велосипеда вместо пенька для удара молотом. Первокурсник брался за две ручки, выполненные из янтаря, отполированного до блеска тысячами адептов, и дальше артефакт шаманил сам.

Мы толпились без особого порядка полукругом возле измерительного прибора и наблюдали за испытанием. Проводившие процедуру педагоги не пытались упорядочить студентов и просто вызывали нас по списку. Причем список этот был и не по алфавиту, и не по факультетам, и не по сословиям, а по какой-то другой, своей логике.

Шкала измеряющего артефакта, выполненная, между прочим, из какого-то белого камня, внешне похожего на малахит, имела сотню делений с цифровыми отсечками на каждом десятке. Прошедших процедуру замера магического резерва студентов били на группы. Причем первая группа включала в себя резервы до 50 единиц, вторая от 51 до 60, третья от 61 до 70 и так далее. У каждой группы стоял свой педагог, будущий тренер. Так вот, больше всего студентов, естественно, было в группе до 50, и с каждым новым десятком количество учеников уменьшалось. Тренер группы от 91 единицы стоял в гордом одиночестве, хотя больше половины студентов уже прошли процедуру измерения магического резерва.

Я успел подумать, что печально быть педагогом без студентов, когда свет артефакта пробил 90 и с некоторым трудом докатился до 92 единиц.

Присутствующие дружно ахнули, потому что за артефакт держалась девушка. Невысокая, но фигуристая, с длинными светлыми, почти белесыми волосами, доходящими до поясницы, она стояла, запрокинув голову, и смотрела на цифру артефакта с приоткрытым ртом. Нежные, славянские черты лица были аккуратно и без фанатизма подчеркнуты макияжем, отчего глаза зеленые девчонки казались цвета морской волны.

— Василиса Корсакова, результат 92, первый разряд! — не без удивления констатировал вызывающий педагог.

Девушка, еще не веря в произошедшее, замедленно отцепилась от артефакта и неуверенно зашагала к одинокому, суровому и мрачному тренеру. Тот жизнерадостности от появления ученицы не прибавил, видимо, был не большим фанатом тренировки юных дев.

— Хороша, — негромко констатировал стоящий рядом Иван, без особого интереса наблюдая за распределением следующих студентов.

— Ага, — согласился я. — Но тебе нельзя, ты ж боярич. А мне — можно.

«Ты ж боярич» хмыкнул:

— Некоторые простолюдинки проблемнее аристократок будут. Может, она внебрачная дочь какого промышленника? На ней же не написано.

— Несущественные мелочи, — отмахнулся я.

Иван хотел сказать еще что-то воодушевляющее, но тут его вызвали. Парень зашагал к артефакту горделивой походкой, как и положено настоящему аристократу. Коснулся янтаря, мгновение, другое и…

Световой столб докатился до отметки в 95 единиц, заставив присутствующих завистливо замолчать, а потом не менее завистливо зашушукаться. А Новиков с таким самоуверенным видом, будто его совсем не удивил результат тестирования, присоединился к Василисе.

А еще он успел на ходу скорчить мне рожу в продолжение нашей беседы, за что я вынужден был из-под локтя показать ему кулак. На наше счастье, все внимание было приковано к продолжавшей сиять цифре 95, а потому эту дружескую пантомиму никто просто не заметил.

Но Новиков ушел, и я остался ждать в одиночестве. Студенты медленно заканчивались, в один момент у меня даже закралась мысль, а не потеряла ли мои документы местная канцелярия. Но нет, меня все же вызвали, и вызвали самым последним.

Вчерашняя дуэль придала моей персоне некоторую медийность, а потому народ смотрел с живым любопытством. Я на их месте тоже бы сгорал от нетерпения узнать о перспективах парня, уложившего аристократа на лопатки одной левой. Точнее, одной пяткой.

— Александр Мирный! — произнес мужчина, и я спокойно, без суеты подошел к артефакту.

По команде положил ладони на янтарные дуги, а затем окружающий мир немного смазало. Казалось, мне под самую кожу ладоней проникают тысячи и тысячи солнечных янтарных лучей, сливаясь с кровью, двигаясь в ритме сердца. В груди разлилось невероятное чувство эйфории, полного восторга. И оттого казалось, что в моих руках сосредоточена такая огромная, необъятная сила, что я могу обращать горы в пыль и поворачивать реки вспять.

Но я моргнул, и все пропало. И чувство восторга, и эйфория, и ощущение невероятной силы. Остались лишь ладони на янтаре, и странная, звенящая тишина. Преподаватель, который вообще-то должен был объявить мой результат и разряд, таращился на меня, как на ожившего сказочного персонажа.

Я поднял взгляд, чтобы самому узнать результат тестирования, и в принципе понял, почему у окружающих возникла такая странная реакция.

Световой столб артефакта пробил сотню и терялся где-то высоко в небесах.

Глава 6

Выглядело это все, конечно, очень красиво, но тишина и шокированное молчание затягивались.

— Ну так что, я пойду? — спросил я, повернувшись к распорядителю.

Тот захлопнул рот, набрал в грудь воздуха и объявил:

— Александр Мирный, результат… результат… — сдулся мужик, затрудняясь подобрать цифру. Но потом собрался и выкрутился: — Первый разряд!

Я кивнул мужчине и зашагал в сторону своего будущего тренера, который уже был не настолько суров и мрачен, как при первой ученице. Которая, кстати говоря, смотрела на меня с чисто женским любопытством. А вот Иван, наоборот, скалился во все тридцать два. Еще и хлопать начал, зараза. В удивленной тишине его одинокие хлопки были ну просто сущим издевательством.

Пока все присутствующие не подхватили аплодисменты, и не оказалось, что иду я под бурные овации.

Тренер стоял с каменной миной, и у меня закралось подозрение, что бояричу Новикову еще аукнется этот перформанс.

Наконец, после грозного рыка парочки педагогов все угомонились, и нас развели по разным аудиториям. Разряды поменьше ушли в аудитории побольше, а мы вчетвером отправились в небольшой кабинет. Обычный такой, ничем не примечательный кабинет с обшарпанными партами и местами поломанными откидными лавками. В моей прошлой юности в таких кабинетах проходили семинары по какой-нибудь физике или высшей математике.

— Меня зовут Дмитрий Евгеньевич Разумовский, и с этого дня я ваша мама, папа и лучшая подружка.

В Дмитрии Евгеньевиче Разумовском легко и непринужденно угадывался ветеран активных боевых действий. Несмотря на то, что мужику явно было чуть за сорок, выглядел он сильно за пятьдесят. У таких, как правило, всегда за душой есть какая-то история, поломавшая бойца так сильно, что он не смог вернуться в строй. Преподавательская деятельность не самый плохой выход для таких людей. Чаще всего у этих ребят проблемы со стаканом.

— У нас есть с вами пять лет, чтобы реализовать ваш магический потенциал, — меж тем продолжил Разумовский.

Василиса приподняла брови, но задать вопрос постеснялась. А я вот нет:

— А почему только пять лет?

Тренер поднял на меня тяжелый взгляд и попытался меня этим взглядом придавить. Пожалуй, будь перед ним действительно юнец, это, может, и сработало бы, но я видел кое-что пострашнее ветерана с поломанной судьбой.

— Кто-нибудь знает ответ на этот вопрос? — спросил Разумовский у Ивана с Василисой.

Иван, если и знал, предпочел промолчать, а девушка и вовсе отрицательно помотала головой.

— Как правило, — медленно проговорил Разумовский, — резерв податлив к изменениям ограниченное количество времени после инициации. Считается, что время реализации потенциала — пять лет.

— Но вы с этим не согласны, — заметил я.

— В моей практике резерв теряет эластичность через пару лет после инициации, — подтвердил Разумовский. — Но это… — мужчина криво усмехнулся, — не репрезентативная выборка.

Я кивнул, принимая ответ. Василиса нахмурилась, а Иван склонил голову набок и с задумчивым видом рассматривал тренера.

— Итак, завтра вас ждет инициация. Это малоприятная, болезненная и небыстрая процедура откроет вам дорогу к магии и нашим тренировкам. Вопросы? Вопросов нет. Свободны.

Когда дверь в кабинет за нашими спинами закрылась, Иван со свойственной ему непрошибаемой жизнерадостностью заявил:

— Так, ну, полагаю, это дело надо обмыть!

— Пожалуй, я воздержусь, — негромко произнесла Василиса, чуть сторонясь Ивана и случайно или намеренно приближаясь ко мне.

— Как же так? — возмутился Иван. — Мы такой ответ не принимаем! Да, Александр?

Девушка кинула на меня умоляющий взгляд и, как бы мне ни хотелось узнать ее поближе, я произнес:

— Не хочет идти — пусть не идет. Уверен, у нас будет еще много хороших поводов провести время вместе.

Василиса благодарно улыбнулась и тут же как-то ловко исчезла, завернув то ли в ответвление коридора, то ли в какую-то аудиторию.

— Зря, — покачал головой Иван.

— Ты, боярич, привык к тому, что титул дает некоторые преференции при общении с женщинами. Но в реальной жизни иногда надо брать свое военной хитростью, — усмехнулся я.

— Титул дает только политические выгодные браки, друг мой, — вздохнул Иван так печально, что не оставалось сомнений — бедолаге уже выбрали супругу, и она ему не слишком нравится.

Но обсудить дела сердечные нам не дали — Иван замолк, смотря куда-то вперед. Боярич подобрался и как-то так нехорошо прищурился, что никакого веселого раздолбайства в нем не осталось ни на грамм.

Я проследил за его взглядом: к нам уверенной походкой шел молодой человек, явно и старше нас, и выше по социальной лестнице. Он был среднего роста и средней комплекции, с волосами невзрачного мышиного цвета, но внешность его на самом деле вообще не имела никакого значения. Походка, жесты, взгляд — все вместе говорило о невероятном, просто животном обаянии и нечеловеческом магнетизме приближающегося парня.

И судя по Новикову, которого едва не перекосило, нас ждала очередная дуэль. Так что я тоже на всякий случай подобрался — мало ли что от этих аристократов можно ожидать. Но удивительное дело, приближающийся парень скользнул по Ивану равнодушным взглядом и подошел ко мне.

— Александр Мирный? — уточнил парень, на пальце которого блеснул сословный перстень.

— С кем имею честь? — вопросом на вопрос ответил я.

— Княжич Максим Меншиков. Уделите мне минуту вашего времени для приватного разговора?

Даже не оборачиваясь на Новикова, я почувствовал, как того корежит от Меншикова, словно черта от ладана. Но разборки аристократов меня мало волновали, а вот нездоровое внимание к своей персоне у сынули главы Свободной фракции вызывало закономерные вопросы.

— Вы меня заинтриговали, — честно ответил я.

— Встретимся позднее, — сказал Иван, явно не испытывавший особого желания находиться в присутствии Меншикова.

Я кивнул Новикову, и мы с княжичем отправились на «приватную» беседу. Беседовать княжич предложил мне в одной из кофеен на территории университета. Примечательна эта кофейня была ценами и, соответственно, публикой. Только благородные, точнее, богатые благородные, могли позволить себе там вкушать кофий.

— Кофе за мой счет, — барским жестом заявил княжич, когда к нам подошла хорошенькая официантка.

— Благодарю, — чуть улыбнулся я, — но я могу себе позволить кофе. Кофе по-турецки, милая девушка.

Милая девушка, привыкшая ко всяким флиртам, к моим словам оказалась равнодушна, а вот Меншиков явно такого ответа не ожидал и потому немного подсдулся, но быстро взял себя в руки.

Едва нам принесли кофе: мне черный, а княжичу — лавандовый раф на каком-то там молоке из сена, Меншиков заговорил:

— Думаю, стоит начать с того, что между нами возникло легкое недопонимание.

Я отхлебнул кофе, старательно прищербнув, сделал «ах-х-х», как учил отец в прошлой жизни, чтобы мы вдвоем могли доводить мать до белого каления, и заметил:

— Мы с вами знакомы четверть часа, а уже возникло недопонимание?

Княжич держал лицо профессионально, но еще парочка таких глотков, и глазик у парня точно задергается.

— Не между нами лично, но между нашим славным обществом и вами, — произнес Меншиков мягко, точно лиса подкрадывалась, — Долгоруков имеет характер вспыльчивый, но отходчивый, и уже раскаялся в своей несдержанности.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся я.

— Я понимаю, что волей случая у вас возникла некоторая связь… может быть, даже симпатия с бояричем э-э-э… Новиковым? Но это мимолетное знакомство вряд ли будет вам хоть сколько-то полезно.

— Считаете, я ищу пользу? — спросил я, добавив в голос металла.

— Нет, что вы. Уверен, вами движет лишь благородство и стремление поддержать товарища. Но… уж простите за прямоту, вы человек далекий от благородного сословия и вряд ли понимаете, что оно неоднородно. И Новиков, и, кхм, Ермаков с его друзьями вряд ли могут отвечать интересам и стремлениям человека вашего положения. А наше общество может дать вам гораздо больше, чем закостенелые имперцы.

— Вот как? — я изобразил живой интерес.

— Увы! Я понимаю, что мировоззрение чаще всего прививается с детства, и мне очень жаль, что столько светлых умов оказалось во власти стереотипов. Но с этим мы уже ничего не можем поделать. Другое дело — вы. Вас еще не успело коснуться их тлетворное влияние. Ваш взгляд свеж, вы прибыли из провинции и лучше многих понимаете ее боли и чаяния.

Я слушал мягкий, почти что мурлыкающий голос Меншикова, и думал, что у меня стойкое ощущение дежавю. Мир другой, социально-экономический строй другой, даже эпоха, можно сказать, другая, а либералы все те же. Идеи, идеалы, приемы — ну прям стандартный набор. И даже модненький кофе на неорганическом молоке — и тот я уже видел.

С трудом удержавшись от закатывания глаз, я задал самый животрепещущий вопрос этой беседы:

— А с чего вы, собственно, взяли, что знаете, какие у меня интересы и стремления?

— Я кое-что понимаю в людях в силу воспитания, — снисходительно заметил Меншиков, — так что это было не сложно.

— Ну просветите меня.

— Вы — сирота, и детство ваше вряд ли можно назвать счастливым. Нахлебавшись в приюте, вы вытянули счастливый студенческий билет и приехали из глубинки в столицу с острым желанием покорить ее. Создать свое дело, заработать побольше денег, увереннее встать на ноги. Ваш факультет — юридический, значит, в будущем вы видите себя адвокатом. И поверьте, нигде вы не найдете лучшей практики и более хлебных заказов, чем те, что может предоставить вам Свободная фракция.

— М, — ответил я, глотнув кофе.

— Я прав? — спросил Меншиков, даже не пытаясь скрыть триумф от своего «чтения» моей скромной персоны.

— Ну, в целом, конечно, правы, — не стал я разочаровывать парня. — Но есть расхождение в небольших деталях. А дьявол, как мы знаем, кроется именно там.

— Что же это за детали? — снисходительно улыбнулся княжич, позволяя мне уточнить его блестящую гипотезу.

— Я действительно сирота и рос в приюте. Но в имперском приюте не так уж и скверно живется. Его Величество весьма жестко контролирует обеспечение детских домов. Большое заблуждение, что дети там питаются картофельными очистками, а железные игрушки прибиты к потолку. Конечно, нам не хватало отеческой любви, но и в полных семьях не все могут похвастаться этим. Например, вы.

Глаза парня вспыхнули, подтверждая точность моего попадания, но Меншиков — не Долгоруков, он себя вести умел.

— Я действительно вытянул счастливый студенческий билет, но не собираюсь оставаться в столице. Мне абсолютно безразличен блеск местных витрин и звуки ночного города. Я рассчитываю вернуться к себе в, как вы сказали, глубинку.

Меньшиков удивленно поднял брови. Понимаю, парень, тебе кажется, что предел мечтаний всех и каждого обосноваться в столице, и в твоей надушенной голове не укладывается, что кто-то может хотеть уехать из нее.

— Ну и третье, пожалуй, самое важное незначительное расхождение. Да, я поступил на юридический факультет. Вот только я не собираюсь быть адвокатом. Я планирую быть прокурором.

Тут у княжича вообще, кажется, случился культурный шок. Парень с первым разрядом хочет уехать из Москвы в Усть-Ужопинск и пойти работать в систему, чтобы встать на сторону обвинения в судопроизводстве. В системе ценностей Меншикова сегодня случился конкретный такой разрыв шаблона.

— Так что видите, Роман, какая штука, — произнес я, доставая портмоне. — Вы вроде бы правы. Но не во всем. Информация, конечно, зависит от того, как ее преподнести. Но в нашем случае детали оказались слишком существенны.

Я положил на стол деньги за себя с чаевыми сверху, встал и ушел, не дожидаясь ответа от Меншикова. Впрочем, вряд ли бы он мог что-то мне сказать — парень пытался примириться с новой картиной мира.

А спустя четверть часа я встретился с Иваном у входа в огромную аудиторию, по габаритам напоминавшую кинотеатр, где первокурсники нескольких факультетов, и мы с бояричем в том числе, должны были заслушать вводную лекцию по теории магии.

— И чего хотел Меншиков? — без предисловий и реверансов спросил Новиков с видом самым серьезным и сосредоточенным.

— Жениться, — усмехнулся я.

Иван удивленно моргнул, прежде чем до него дошел иносказательный смысл моих слов.

— А ты?

— Отказал, — пожал плечами в ответ. — Я ж не по этому делу.

Кажется, боярич облегченно выдохнул на мои слова. Но это не точно, потому как двери в аудиторию распахнулись, впуская студиозусов, и человеческий поток внес нас внутрь.

Конечно, каждый вправе выбирать религию и политику по себе. Да и Меншиков так-то правильно сказал, аристократы практически наследуют места во фракциях вместе с титулами и деньгами. И перекрестить левого в правого или правового в левого практически невозможно — они ведь впитали эти идеи с молоком матери. Но я живу вторую жизнь и не собираюсь отказываться от принципов, что принял для себя еще в том мире.

Я выбираю защищать свою страну, а не разрушать ее.

Глава 7

Как и всякое замкнутое пространство, в котором вынуждены находиться представители разных сословий, студенты в лекционной аудитории предмета «Общая теория магии» мгновенно стратифицировались. Точнее, разбились на группы по интересам.

Первые ряды заняли представители неблагородного сословия, сохраняя традиции моего мира. Ближе всего к преподавателю старались разместиться те, у кого образование было единственным шансом на социальный лифт. И чем выше и дальше от кафедры с доской были ряды парт, тем выше был социально-экономический достаток и сословие студентов.

Если на первой парте наверняка размещались дети каких-нибудь не слишком успешных сельских жителей или разнорабочих, то на галерке были все сливки общества. Просто хрестоматийная иллюстрация фразы «преимущество у тех, кто сверху».

По идее, согласно этой негласной иерархии, мне стоило занять первую парту или даже лучше сесть перед ней на пол. Но я предпочитал сидеть в центре аудитории, а потому уверенно двинулся туда. Иван так же уверенно шагал за мной.

Усевшись, я окинул взглядом аудиторию.

— Она сидит справа впереди, — подсказал Иван.

На первом ряду правого сектора действительно сидела Василиса, оживленно обсуждая что-то с темноволосой девушкой. Словно почувствовав, что я смотрю на нее, Василиса подняла глаза и, встретившись со мной взглядом, очаровательно вспыхнула.

— Ты бы мог присмотреть себе кого-нибудь среди боярышень, — заметил Новиков. — С твоим разрядом, я больше чем уверен, со временем ты получишь титул.

— Возможно, — не стал отрицать я, продолжая смущать девушку взглядом. — но в чем смысл такого брака? Богатая жена со связями рода вряд ли сделает меня счастливым. А с хорошей женщиной и вверх карабкаться как-то веселее и задорнее. Лестница наверх приобретает смысл.

— Глубоко мыслишь, — усмехнулся боярич.

— Тебя это удивляет? — я перевел взгляд на парня.

— Пожалуй, — медленно кивнул тот. — Мало бы кто из наших сверстников на твоем месте отказался от легкого пути и радужных перспектив.

Мало у кого из наших сверстников за плечами брак, дети, перестройка, девяностые и пекло целой жизни.

— Ну, может быть, я просто наивный романтик? — хмыкнул я.

Новиков в это не поверил ни на секунду, но в аудиторию уже зашел лектор, и студенты притихли.

Это был мужчина неопределенного возраста за пятьдесят. Высокий, с весьма солидным брюшком, характеризующим скорее уровень материального благополучия, чем возраст, с короткой стрижкой, скрывающей залысины на абсолютно седой голове, и недельной щетиной, ухоженной местными брадобреями по последней моде. Он окинул аудиторию не особенно радостным взглядом и произнес:

— Меня зовут Андрей Нестеров, и я попытаюсь вложить в ваши головы понимание магической материи.

Голос у мужика был приятный, речь хорошо поставлена, но лекция вводная, и говорил он, в принципе, общеизвестные истины.

Магия в этом мире существовала за счет мозговой активности. Я бы отнес это к определенному виду мутаций, когда в мозгу зарождались не только электрические импульсы для нервной системы, но и некоторое излучение, способное формировать магию. Инициация была направлена на то, чтобы принудительно создать нейронные связи для работы с магией. Эдакая обратная лоботомия.

Так что технически магию даже можно было отнести к интеллектуальной деятельности, если бы не фактическое ее применение. А применения у магии было всего два — силовое и артефакторика. Первым регулярно пользовались только войска или выясняющие отношения аристократы, а второе относилось к жесткой монополии государства, так что существовало где-то за пределами обывательской реальности. На артефакторов даже не учили в открытых учебных заведениях. В местной классификации секретности это было где-то в районе ключей от ядерного чемоданчика.

По сути, эффективность у пожарного расчета и высококвалифицированного мага огня одинаковая, только первое дешевле в содержании, обучении и восполнении состава. Напастись профессиональных магов огня в необходимом количестве было физически невозможно, особенно с учетом 9 часовых поясов Российской Империи.

На сегодняшний день магия была изучена на довольно высоком уровне, что лично меня несказанно радовало. Хуже было бы, если бы я попал в какое-нибудь средневековье, где и понятия о науке-то еще не существовало.

Итак, первой стихией открывалась Вода. И открывалась по той простой причине, что человеческое тело на 60 % состоит из воды. Следующей стихией был Воздух, поскольку кислород все-таки даже здесь основа жизнедеятельности. Дальше шли Земля, Дерево и Огонь, тем самым образуя классическую во всех мирах пентаграмму стихий. И, как правило, большинство магов этим-то и ограничивалось.

Но после стандартного набора, естественно, начиналось интересное и, самое главное, практически недоступное простым смертным.

Шестой стихией было Электричество, и если раньше оно включало в себя только метание шаровых молний и попытки оппонентов придумать способы защиты в качестве заземления, то с расширением использования электричества в повседневной жизни этот дар начинал приобретать популярность.

После Электричества открывался Металл, применение которого тоже весьма сильно изменилось с веками, оставаясь, тем не менее, одним из наиболее желанных и недоступных стихий.

Дальше можно было покорить Свет и Тьму со всеми вытекающими из этого способностями по оптике, а вишенкой на этой стихийной конструкции лежал Эфир, отвечающий за природу самой магии, которой тут пользовались.

То есть, по сути, магия была эдаким подразделом физики. Ну, могла бы быть, при иных обстоятельствах. Собственно, Тесла здесь — это графский род, стабильно работающий со стихией электричества. И чтобы в его графстве из кранов сыпались электрические искры, не надо палить генераторы, достаточно выпустить юное поколение магов порезвиться.

Заканчивал свою лекцию господин Нестеров статистикой о частоте максимально открытых стихий. Если первые пять были широко распространены, шестая и седьмая — считалась высшим пилотажем, а восьмая и девятая — настолько редкими, что их обладателей, наших современников, можно было пересчитать по пальцам рук, то последняя, десятая стихия была легендарной.

Легендарной! То есть, по сути своей, теоретической!

— Вопросы? — произнес Нестеров, окинув взглядом сонно дремавшую аудиторию.

Надо было бы, конечно, промолчать, но человек технического прогресса во мне так и рвался напороться на дискуссию.

— Да? — кивнул мне лектор, не скрывая своего удивления.

Наверняка я один из немногих за всю его карьеру, кто на вводной лекции умудрился придумать вопрос.

— А как определили существования Эфира?

— Простите? — с максимально вежливой миной произнес Нестеров.

— Вы сказали, что Эфир — легендарная стихия, — принялся я развивать свою мысль, стараясь казаться максимально уважительным. — То есть ее существование не запротоколировано компетентными документами. Ее вывели теоретически? Или опирались на какие-то исторические факты?

Не то чтобы мне это было принципиально. Все-таки я не особенно планировал убиваться на магических тренировках, меня больше интересовала юриспруденция, чем колдовство. Но удержаться было просто невозможно.

Лектор совершенно по-простецки потер щетину на подбородке, размышляя над моими словами.

— Вопрос по существу, — медленно проговорил Нестеров, пройдясь по кафедре вдоль грифельной доски, по которой за время лекции ни разу не черканул ни полсловечка. — Зовут вас? — спросил лектор, остановившись четко по центру напротив меня.

— Александр Мирный.

Лектор понимающе хмыкнул, но к его чести комментировать свое хмыканье не стал. Аудитория сохраняла молчание, но чувствовалось, что это уже не дрема, а любопытная тишина.

— Что ж, Александр. Ответ на ваш вопрос хоть и лежит на поверхности, но требует некоторых базовых знаний. Кхм… — мужчина снова потер щетину на подбородке. — Вы правы, никаких твердых носителей, если можно так сказать, подтверждающих существования стихии Эфира до нас не дошло. Однако существует определенная легенда… точнее, в настоящем времени мы можем вывести из всех существующих и ранее существовавших религий некоторый обобщенный миф о десятой стихии, называемой Эфиром. Но мы с вами находимся на предмете «Общая теория магии», а не «Легенды и мифы древних цивилизаций», поэтому я могу предложить вам кое-что посущественнее бабушкиных сказок.

С этими словами мужчина вывел на доске систему уравнений. У меня глаза на лоб полезли — уравнения были мне отдаленно знакомы еще из первого, инженерного образования прошлой жизни.

— Так принято обрисовывать систему магии, описывая ее математическим языком. Вы более подробно с ней ознакомитесь в течение всего периода обучения, однако уже сейчас даже самые скучающие из вас могут заметить, что уравнения системы описывают десять переменных. Эта система была выведена не теоретически, она была сформулирована на основе практических опытов каждой стихии. Но при формулировании системы для равновесия ей не хватало еще одного элемента. Имея в анамнезе легенды о стихии Эфира, считается, что он и есть последняя стихия.

Ага, для устойчивости этой табуретке не хватало еще одной ножки и ее придумали. Интересная теория. Но ответ меня вполне удовлетворил, а потому я благодарно кивнул лектору, получив очень внимательный взгляд в ответ.

— На этом все, — произнес Нестеров, обращаясь к аудитории. — Встретимся через неделю.

Аудитория довольно бодро подскочила на ноги и принялась активно собираться. Я же буквально кожей ощущал чужие взгляды. И любопытных в них было примерное столько же, сколько завистливых.

— Смотрю, нацелился раскрыть свой потенциал по максимуму? — полушутливым тоном спросил Иван.

Глаза парня при этом оставались серьезными, как будто он определял степень моей адекватности.

— Боже упаси, — отмахнулся я. — Чисто академический интерес.

— А я бы на твоем месте почитал чего по теме, — не унимался Иван. — Представь, стать первооткрывателем стихии Эфира!

Ага, и мгновенно попасть под колпак. Нет уж, спасибо. Я рассчитываю на тихую, мирную жизнь. Хотя бы в этот раз мои дети вырастут при мне, а не во время очередной моей затянувшейся боевой командировки.

— Я, Иван, человек простой, практически от сохи, — ухмыльнулся я в ответ. — А этими вашими абстрактными перспективами семью не накормишь.

Новиков хмыкнул:

— Ну-ну.

Переубеждать боярича я посчитал занятием излишне трудозатратным, а потому просто свернул эту беседу.

— Какая у тебя сейчас пара? — спросил я.

— Что-то там про управление человеческими ресурсами, — с кислой миной ответил Новиков.

— Полезный навык, — кивнул я.

Боярич, как и положено аристократу, учился на одном из привилегированных факультетов Императорского Московского Университета — на факультете управления. В моем мире он назывался менеджментом и был как будто бы создан для деток богатых родителей. Собственно, тут это тоже было эдакое элитное гетто.

— А у тебя? — спросил парень.

Я извлек из бокового кармана рюкзака сложенный вчетверо лист с расписанием и ответил:

— Теория государства и права.

— Тоже так себе, — ухмыльнулся Новиков.

И разошлись на центральной лестнице корпуса, боярич вниз, а я — наверх.

На эту лекцию я шел не торопясь, с любопытством рассматривая интерьер корпуса. Это было действительно интересно и, честно признаться, производило определенное впечатление. Все лестницы в здании были мраморные. Причем в камне сохранились кольца для удержания ковровых дорожек. Легко можно было представить, как пару веков назад здесь все застилали красными ковровыми дорожками, но практичность взяла верх — на всех беспокойных студентов не напасешься химчисток.

Стены же, наоборот, были выкрашены приятной краской цвета ничего. Ну то есть был у нее какой-то теплый, светлый оттенок, ближе к бежевому, но на деле вряд ли кто-нибудь, кроме профессиональных дизайнеров, смог бы определить эту колористику. И судя по тому, что на стенах не было ни потертостей, ни пятен, ни даже миленьких, присущих любому учебному заведению, записюлек, краска была ультра-антивандальная.

Беленый потолок был бы скучным, если бы не историческая лепнина. А в некоторых местах перед особенно большими и стратегически важными аудиториями, задрав голову, можно было с удивлением обнаружить иллюстрацию какого-нибудь исторического или эпохального события, связного с жизнью кафедры, ведающей этим куском этажа.

Отдельного восхищения, конечно, заслуживали лестничные пролеты, окна в которых были украшены витражами. И это была не скучная геометрия калейдоскопа, а весьма тонкая работа, иллюстрирующая отечественных ученых прошлых веков.

Но больше всего на самом деле меня поразил пол.

Когда-то в прошлой жизни я со средней дочкой зачем-то ездил в МГУ. Жена уверенной походкой куда-то вела нас по главному зданию, разрезая толпу то ли студентов, то ли абитуриентов. И из этой поездки я запомнил только одно — прыгающие доски паркета под ногами. Поразило меня это тогда до глубины души, ведь, казалось бы, главный ВУЗ страны и такое!

Но тут, тут на полу был какой-то действительно уникальный шедевр, бережно сохраненный для потомков ответственными владельцами здания.

В общем, я шел по этажам и получал реально эстетическое удовольствие от учебы в таком ухоженном месте, местами напоминающем музей, который можно пощупать руками и потоптать ногами.

Лекционная аудитория, где весь ближайший семестр мне предстояло слушать «Теорию государства и права», как и аудитория по теории магии представляла собой амфитеатр. Только вместить могла не несколько факультетов, а всего один — профильный, юридический.

Читал лекции нам декан юридического факультета, мужчина лет сорока. Сутулый и со смешной прыгающей походкой, напоминающей трехмерную синусоиду. С первого взгляда на мужчину было понятно — неформал. Если это применимо к педагогическому социуму, конечно.

Он был одет в джинсы, мятый пиджак и, мать его, техасский галстук. У меня чуть челюсть не выпала, когда я увидел этот шнурок на шее у уважаемого человека, читающего лекции будущим блюстителям закона и порядка в Российской Империи. Был бы тут Новиков, попросил бы его подтвердить, что меня глаза не обманывают. Но дергать за рукав сидящую рядом милую девушку, кидающую на меня томные взгляды, я посчитал неуместным. В конце концов, она так очаровательно и профессионально вздыхала, демонстрируя гораздо больше, чем могла позволить одна расстегнутая верхняя пуговица, что я не мог отвлекать ее от процесса. Когда профессионалы работают, зрителям нужно оставаться в зрительном зале!

— Добрый день! — меж тем поздоровался декан. — Чуть запоздало, но поздравляю вас с поступлением в Имераторский Московский Университет. И я рад видеть столько юных талантов на своем факультете. Юриспруденция — одна из самых важных профессий в современном мире! — пафосно заявил мужчина, подняв кверху указательный палец. А затем громким, театральным шепотом добавил: — Хотя некоторые технари, конечно, с нами бы не согласились.

Аудитория захихикала. А я, наоборот, почувствовал, что что-то с этим мужиком не то. Когда тебе за сорок, ты декан факультета, а с аудиторией собственных первокурсников ты заигрываешь, как малолетка на дискотеке — с тобой явно что-то не то. Впрочем, возможно, это особенность факультета?

Однако более детально проникнуться атмосферой факультета юриспруденции мне не удалось — одна из входных дверей распахнулась, и в аудиторию просочился безликий человек в серой форме административного персонала университета. Он что-то негромко сказал декану, мужчина в ответ нахмурился, переспросил, недовольно пожевал губами, но потом все же согласно кивнул и обернулся к студентам.

— Александр Мирный, вас вызывают в ректорат.

Глава 8

Аудитория синхронно обернулась на меня, а у меня впервые в жизни не было ни одной идеи, по какому поводу меня хочет видеть высокое начальство. Наверх, как правило, вызывают за очень серьезные проступки, а я еще ничего не успел натворить достойного ректорского кабинета.

Самое страшное, что я успел нарушить за сутки после получения студенческого билета, это самовольное заселение в корпус для благородных. Но судя по безразличному виду коменданта, на которого мы напоролись утром, того бы заинтересовали собственные подопечные только в случае, если бы посреди жилого этажа развели пионерский костер.

Так что пришлось подняться на ноги и в гробовой тишине с видом независимым и гордым спускаться вниз из центра аудитории. Полые ступени амфитеатра глухо грохали под каблуками моих туфель, придавая происходящему трагичного пафоса.

Ректорат располагался под самой крышей отдельно стоящего административного здания. Здесь было, пожалуй, красиво. Максимально красиво и максимально пафосно. Стеклянный купол потолка, пропускавший скупой осенний свет, делал огромный кабинет одновременно похожим и на иллюстрацию эльфийского зала из широко известного фильма, и на аквариум. Или террариум, тут как посмотреть.

Вообще, рассматривая ректорский кабинет, уставленный мебелью из дорогих пород дерева, увешанный картинами в тяжелых рамах, с наборным паркетом, рисунок на котором ни разу не повторялся в видимом моему глазу пространстве, можно было не сомневаться, что владелец помещения знает, откуда в учебном процессе появляются денежки.

Сам владелец, кстати, обнаружился сидящим за огромным столом и довольно нервно тушащим сигарету в малахитовую пепельницу. Ректором Императорского Московского Университета был Борис Леонидович Шмелев — чернявый мужчина средних лет с безвольным подбородком, глубоко посаженным глазами и слегка приподнятыми бровями, что придавало ему вид вечно немного удивленный.

Впрочем, возможно, он и правда был немного удивлен, поскольку в своем шикарном кабинете был не один. В одном из гостевых кресел сидел мужчина, и я по коротко стриженному затылку мог определить профессиональную принадлежность гостя.

— Вызывали? — спросил я, заходя в кабинет.

— Александр Мирный, — улыбнулся ректор мне той улыбкой, когда ты еще не определился — нравится тебе человек или не очень. — Присаживайтесь.

Шмелев сделал приглашающий жест, указывая на второе гостевое кресло.

— Представьте себе, как бывает, юноша, — проговорил ректор, — вы еще и дня не успели отучиться, а уже привлекли к себе массу внимания.

— Не могу сказать, что это было запланировано. Чистая импровизация, — вежливо улыбнулся я.

— Мы с Игорем Вячеславовичем так и подумали, — отозвался Шмелев, как-то немного нервно покосившись на сидящего рядом со мной мужчину.

Несмотря на то, что второй гость был в штатском, погоны прямо-таки проступали на плечах его байкерской куртки. На глаз бы я дал ему капитана, хотя тут могли быть варианты.

— Игорь Вячеславович Лютый очень заинтересовался результатами твоего тестирования, — меж тем начал прояснять ситуацию ректор. — Результаты, должен согласиться, впечатляющие.

Я вежливо кивнул, принимая похвалу. Впрочем, с тем же успехом меня можно было хвалить за рост или форму ушей — повлиять на эти параметры не было никакой возможности.

— Борис Леонидович, — пробасил Лютый, подарив ректору тяжелый взгляд, — я бы хотел пообщаться с Александром наедине.

— Да, конечно. Вы можете воспользоваться переговорной…

— Вашего кабинета будет вполне достаточно, — с уверенностью асфальтоукладчика произнес Лютый, заставив ректора подавиться фразой.

Впрочем, то ли погоны у байкера были повыше капитанских, то ли в целом вес побольше, но ректор великодушно разрешил гонять свою секретаршу за чаем и откланялся на обед.

— Суетливый тип, — констатировал Лютый, проследив, как за ректором закрылась дверь. — Как думаешь, боится меня?

— Наверняка, — согласился я.

— А как думаешь, почему? — спросил мужчина, кинув на меня внимательный взгляд.

Я молча постучал двумя пальцами по плечу, заставив Лютого хмыкнуть:

— А ты молодец, соображаешь. Видишь, какие неоспоримые бонусы дает наша работа?

Несмотря на шутливый тон, взгляд у мужчины оставался цепким, тяжелым. Да и сам он напоминал матерого волка и никак не вписывался в интерьер помещения.

— Вижу, — послушно согласился я, чуть не ляпнув «знаю».

— Я представляю одно из подразделений особого назначения. Мы вообще-то редко когда предлагаем вступить к нам в ряды мальцам, но твой случай особый. Большие перспективы дает твой магический потенциал, если его реализовать. А в этом деле, как ты понимаешь, нельзя поставить кандидата на паузу. Плохой тренер может все просрать.

— Разумовский — плохой тренер? — уточнил я.

Щека у Лютого едва заметно дернулась при упоминании этой фамилии, но мужчина ответил почти без промедления.

— Дима, наверное, лучшее, что ты мог бы получить на гражданке. Но это нельзя сравнить с профильными тренерами у нас. У нас ты гарантированно реализуешь свой потенциал в лучшем виде. Я посмотрел твое досье и, будем откровенны, без хорошей протекции ты вряд ли пробьешься. А протекции у человека без рода в нашем мире неоткуда взяться, сам понимаешь.

— Я это понимаю, — спокойно ответил я. — Но также справедливо и другое, что, если честно, перевешивает.

— Интересно, — Лютый прищурился.

— Может случиться так, что мои дети будут расти без отца. И это не тот бесценный опыт, который я хотел бы им передать.

Мужчина усмехнулся:

— Мало кто в восемнадцать лет мысли такими категориями.

— У меня богатый опыт, — отзеркалил я его усмешку.

Лютый моим ответом был недоволен. Пожалуй, он вообще всем разговором не был доволен, и я его прекрасно понимал. Если бы я нашел талантливого парнишку и нацелился записать к себе в бойцы, то никак бы не ожидал, что того не заинтересуют все радужные перспективы, что я готов долго и вкусно описывать развесившему уши юнцу.

— Ты же понимаешь, что рано или поздно ты все равно придешь в систему? И лучше, если ты придешь в нее раньше, чем позже?

— Лучше ни раньше, ни позже. Лучше — вовремя, — спокойно ответил я, выдержав тяжелый взгляд силовика.

Мужчина недовольно цокнул, но давить не стал. В такие подразделения против воли не тащат, там все должно быть по большой любви, ведь от этого зачастую зависят не только жизни личного состава, но и мирняка.

— Мы не прощаемся, Мирный, — напоследок сказал мне байкер в погонах.

— Не прощаемся, — согласился я, покидая ректорский кабинет.

Из административного здания я вышел в весьма смешанных чувствах. С одной стороны, это был шанс пойти по накатанному пути, уже понятному и известному с довольно предсказуемым результатом. С другой стороны, у меня появился второй шанс прожить жизнь, и хотелось бы поменьше использовать в ней все те жестокие навыки, что я приобрел раньше.

По крайней мере до тех пор, пока обстоятельства меня не вынудят.

Впрочем, придаться рефлексии мне не дали. Из кустов на дорогу передо мной выскочил Долгоруков-младший. Ну, не совсем из кустов, конечно, технически там был закуток с лавочкой, но это не отнимало того милого факта, что княжич меня ждал.

— Надеюсь, тебя отчислили, — заявил Долгоруков без какого-либо вступления.

— Фу, княжич, что за манеры, — театрально поморщился я. — Вас в ваших гимназиях не учили, что сначала следует поговорить о природе и погоде, прежде чем переходить к сути вопроса?

Долгорукова перекосило. Пребольно же я вдарил по его самомнению, что парнишка превратился в моего преданного фаната всего за один день знакомства и теперь караулит на улице.

— Я смотрю, тебе хватило дури поселиться в нашем корпусе? Это ты зря, — процедил Долгоруков. — Многие аристократы, знаешь ли, брезгуют жить под одной крышей с простолюдином.

— Искренне им соболезную, — оскалился в ответ.

Долгоруков качнулся вперед, желая шагнуть ко мне, но в последний момент все же передумал. «Боится», — не без удовольствия отметил я.

— Ты или сам переедешь, или тебя перевезут, — высокомерно заявил княжич.

— Это ты что, угрожаешь мне, что ли? — изумился я. — Ты? Тот, кто не знает, с какого конца браться за клинок?

У парня было такое лицо, я даже подумал, что он на меня кинется прямо здесь с кулаками. Но Долгоруков лишь побледнел от бешенства и сверкнул безумным взглядом:

— Ты пожалеешь о том дне, когда решил сюда сунуться, — прошипел княжич и, развернувшись на каблуках, зашагал куда-то, гордо вскинув голову.

— Это вряд ли, — усмехнулся я вслед парню.

Ситуация была классическая, и оттого смешная — тупой и скучный пресс самого слабого звена в группе. А слабым здесь считались все те, у кого не было за спиной нескольких поколений родственников. Когда они если не влиянием задавят, так хоть численностью заплюют.

Но в своем стремлении произвести эффект Долгоруков оказал мне неоценимую услугу — предупредил о назревающем конфликте. Полезный дурачок получается.

Кабинет ректора Императорского Московского Университета

Игорь Вячеславович Лютый к сантиментам был не склонен, к политике был равнодушен и вообще предпочитал силовые методы решения проблемы. Свою работу он любил, парней своих берег, и при любом удобном случае отпускал их к женам.

Но самому Игорю Вячеславовичу с личной жизнью не свезло. Была одна заноза в сердце у него, давно была. Он еще только-только первые погоны получил, отправили на границу. Практику получать в реальных полевых условиях. И вроде застава была спокойная, и жилье худо-бедно обустроил. Ждал, когда доучится зазноба, да переедет к нему. Переехала, конечно, да только не на заставу в горах, а на спокойное морюшко к какому-то папенькиному сыночку.

И вот уже столько лет прошло, отболело вроде, а с личной жизнью не ладилось. И вряд ли бы вспомнил майор о том, что есть жизнь на гражданке, если бы не этот пацан, даже не ставший слушать про небо в алмазах.

Странный пацан с очень уставшим, взрослым взглядом. Такой взгляд мог быть у его сослуживцев, у кого-нибудь по ту сторону прицела, но не у восемнадцатилетнего пацана. Лютый кожей чувствовал, что парнишка не просто имеет безграничный магический потенциал, в нем было что-то еще.

Что-то как будто бы родственное, как будто бы родное. Эдакое чувство локтя, понимания с полуслова, которое могло бы возникнуть между старыми сослуживцами. Но никак не с мальцом, еще не открывшим дар.

Майор внезапно с совершенно ясной четкостью осознал, что вышедший из этого кабинета парень мог бы заменить его. Из Мирного бы вышел отличный преемник. Сын, которого у Лютого никогда не было.

А пока можно дать парню иллюзию выбора. Пусть немного подышит свежим воздухом под присмотром старых друзей Лютого.

Территория Императорского Московского Университета

День был до того выматывающе скучным, что я плелся к себе в комнату с одной мыслью — обнять подушку и уснуть. И вроде бы одни лекции, а такие занудные, что в половине случаев информация просто ускользала даже от самых ответственных студентов на первых партах. И это было видно невооруженным глазом, точнее, слышно — кто-то неудачно всхрапнул на последней за сегодня лекции.

Собственно, все было так сонно и спокойно, что ничто проблем не предвещало.

— Мирный? — окликнул меня какой-то парень в спортивном костюме без опознавательных знаков.

Я смотрел на него и испытывал некоторое ощущение дежавю. Если бы он сейчас спросил, нет ли у меня позвонить, я бы не удивился.

— Ну допустим, — ответил я.

За спиной раздался хруст гравия, и мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять: два, нет, еще три человека окружают мою скромную персону.

Общежитие виднелось в паре десятков метров впереди, но чудным, поистине волшебным образом сейчас на широкой дорожке не было ни души. Ну практически постановочная киношная драка, разве что только настоящая.

— Мой господин недоволен, что ему приходится жить под одной крышей с безродной псиной, — начал излагать суть проблемы мой новый знакомый.

— Ну предложи ему отселить тебя из своей комнаты, — ответил я.

Собеседнику мой намек не понравился. Но он был не полный кретин — сразу кидаться с кулаками на меня не стал.

— Мой господин великодушен и любезно предлагает тебе занять подобающее тебе место в пищевой цепочке добровольно, — продолжил говорить парень. — Переедешь в общежитие для простолюдинов, и вопрос будет исчерпан.

Стоящие за моей спиной люди переминались с ноги на ногу, ожидая отмашки для атаки.

Я вздохнул и картинно задумался. Честно говоря, мне было без разницы, где жить, и если бы, например, пришел комендант с аналогичным требованием, я бы, может, и не спорил. Но переезжать только потому, что какой-то высокородной скотине западло жить со мной в одном здании?

— Нет, — ответил я.

— Сам виноват, — усмехнулся парень, и все участники постановки пришли в движение.

Я резко припал к земле и ушел кувырком в сторону. Там, где я мгновение назад стоял, брызнули камни гравия. В голове успело пронестись, что по мне шмаляют магией, а затем адреналин вытеснил все мысли.

В такие моменты жизни работает инстинкт «бей или беги». У нормальных людей это «беги», но для таких, как я, понятие нормальности размыто.

А потому я поднялся на ноги и, рывком сократив дистанцию до говорившего со мной парня, пробил его защиту четко в горло. Под руками как будто рассыпалось какое-то стекло, но времени рассмотреть не было. Я крутанулся, поставив оседающее тело между собой и тремя другими атакующими.

Те на такой поворот не рассчитывали и продолжили бить какой-то магической дрянью, только уже не по мне, а по своему сообщнику. Тело задергалось, и я не был уверен, что бедолага уже очнется.

Но это меня волновало в последнюю очередь. Три очень злых парня с дарами против меня на открытом пространстве — плохо, очень плохо.

Бей или беги.

Бей или беги.

И я сорвался с места.

Прямо на них.

Влево. Вправо. Влево. Влево.

Магическая гопота такого не ожидала. Загнанный человек редко бросается в лобовую атаку, если есть возможность убежать. Они запоздало шмальнули по мне какими-то техниками, но попали лишь в мои следы на дорожке.

Первый, самый левый боец вообще не понял, что произошло. Я успел поймать его удивленный взгляд, прежде чем перехватил занесенную с очередной техникой руку и вывернул. Выломал. Выдрал из сустава. Попутно отправляя его же атаку в стоящего рядом.

Не знаю, чем они хотели меня угостить, но от прямого попадания стоящий рядом парень опрокинулся навзничь с коротким вскриком и затих.

Оставшийся гопник замер и даже, кажется, забыл, как дышать. Он пялился на меня с таким ошалелым ужасом, будто я отрастил рога и крылья. Плохое качество для бойца.

— Беги, — сказал я, и бедолага дал деру, оскальзываясь на гравии и оглядываясь на ходу.

Я глубоко вздохнул и только сейчас понял, что на территории дурью орет сирена и прохладный женский голос вещает из всех динамиков «Несанкционированное применение магии».

А вот теперь у меня действительно появился отличный повод для посещения ректората.

Глава 9

Москва, княжеский особняк

За рабочим столом сидел мужчина в строгом деловом костюме. Он был уже немолод, но еще полон сил и энергии. А еще он обладал властью, и обладал ей не только по праву наследования, а по праву сильнейшего и умнейшего. Стать главой древнего рода на деле не такая уж и сложная задача, а вот усидеть в кресле — здесь одного везения и обаяния было недостаточно.

И все в жизни мужчины уже было стабильно и налажено, кроме одного.

Наследник.

Нет, дети у него были, но по скотскому стечение обстоятельств, когда родился сын, им некогда было заниматься. А когда появилось время, заниматься стало поздно.

И вот теперь перед его очами стояло безмозглое чадо, бесконтрольный доступ которого ко всем благам рода закончился самой идиотской выходкой. Был бы стоящий перед ним отпрыск бабой — у князя еще было бы хоть какое-то оправдание произошедшему, ведь всем известно, что бабы — дуры.

Но нет, в этот раз отличился его сын. Сынок. Кровиночка. И полное разочарование.

— Что. Это. Было? — по словам процедил мужчина, держа между двух пальцев лист плотной бумаги с вензелями Императорской Службы Безопасности.

Сын молчал. С видом независимым и гордым он смотрел сквозь отца, все свое вниманию уделяя полке с антикварными книгами. Словно бы тема разговора его вообще не касалась.

— Денис-с-с-с… — прошипел Долгоруков, и в неровном свете камина глаза князя полыхнули магией.

— Они должны были просто его припугнуть, — нехотя проговорил княжич. — Припугнуть и все. Никто не думал, что парень без башки и будет отбиваться.

— Никто не думал? — со спокойствием ледовитого океана переспросил князь. — Или ты не думал?

Княжич промолчал, поджав губы.

— С твоей подачи мои люди напали на царского человека. На царского человека без магии. И это не просто какой-то там никому не интересный сирота. К этому парню уже только слепоглухонемые церковники не присмотрелись, но, думаю, уже кого-нибудь снаряжают для душеспасительной беседы. Ты хоть понимаешь, какие последствия будут у твоего поступка?

— Никаких? — с вызовом спросил княжич.

Долгоруков полыхнул взглядом, полным магии, но это не произвело на сына никакого эффекта.

— Никаких, — повторил княжич. — Потому что, если кто-нибудь узнает, что это твои люди напали на царского человека без магии, твои позиции в Свободной фракции пошатнутся.

— Самонадеянный щенок, — процедил Долгоруков. — Думаешь, я не найду на тебя управу?

— Я думаю, что я твой единственный наследник. И если в роду узнают о нашем конфликте, то как глава ты останешься без поддержки, — самодовольно произнес княжич.

— Пошел вон, — процедил Долгоруков.

Его наследник изобразил шутовской поклон и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Князь же откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Ситуация со всех сторон скверная.

Но он бы не был главой рода, если бы не имел пары кропленых карт в рукаве.

Императорская служба безопасности

На мониторе крутилась запись с камеры видеонаблюдения. Запись была с шумами, ракурс просто дерьмо, но сидящим перед ноутбуком людям этого было вполне достаточно.

— Охренеть! — искренне восхитился мужчина с погонами полковника.

— Заценил, да? — усмехнулся сидящий рядом с ним товарищ в байкерской куртке.

— Ну-ка мотани еще раз на это место?

Человечки на записи смешно забегали задом наперед, чтобы снова повторить свои действия.

— Да-да, здесь. И помедленнее… еще медленнее… пауза! Ты же видишь то, что вижу я? — полковник посмотрел на Лютого, и тот расплылся в довольной улыбке.

— Огонь, да? — силовик откинулся на спинку стула. — Он без дара пробил магический щит. Пацан просто создан для нашего цеха! Я такого никогда не видел.

— Ну прямо скажем, я такое видел… — задумчиво протянул полковник. — А он точно ни чей-нибудь бастард? Такая силища на пустом месте вряд ли возникнет.

— Точно, — отмахнулся Лютый. — Я даже ДНК-тесты на всякий случай по-тихому запросил. Никто из уважаемых людей там не топтался.

— А что родители?

— Погибли при исполнении, — отозвался Лютый.

— Что, оба сразу? — с сомнением спросил полковник.

— Нет, по очереди. Отец — груз 200, мать — поножовщина в переулке столицы.

— Интересно…

Мужчины помолчали, еще раз прокручивая бой пацана с четырьмя довольно опытными бойцами.

— Как котят раскидал, — восхищенно выдохнул полковник.

Затем посмотрел на Лютого и добавил:

— Работай аккуратно. Такой кадр должен сам радостно скакать к нам в руки, подпрыгивая на бегу.

— Обижаешь, Кирюх. У нас же лучшие спецы по этому делу. А все лучшее — детям!

Детям, которые двигаются, как первоклассные убийцы. Детям ли?

Императорский Московский Университет

Вечер был испорчен. И не только потому, что какому-то дебилу стрельнуло в голову попытаться меня продавить, а еще потому, что после этой потасовки пришлось долго и нудно объясняться со всеми представителями закона и порядка.

Отвратительно занудный процесс.

Когда я добрался до своей комнаты, самое время было вставать на занятия.

— Где это тебя носило? — позевывая, спросил Иван.

Парень как раз плелся в санузел, перекинув махровое полотенце через плечо.

— Неужто с Василисой миловался? — поиграл бровями боярич.

— Лучше б миловался, — раздраженно ответил я и, проходя в свою комнату, добавил. — Кому-то из вашего сословия мое соседство мешает сладко спать на перине.

— Кому-то? — округлил глаза Иван, растерянно стоя посреди коридора.

— Кое-кому. Угадай с одного раза.

— Господи, я думал, такие идиоты только в анекдотах бывают, — пробормотал боярич, а затем встрепенулся: — А ты сам-то как?

— А, — отмахнулся я, — ничего нового они мне не показали. Зато служба безопасности все мозги выела чайной ложечкой.

Новиков нахмурился, мгновенно приобретя хищный, опасный вид.

— Что, болит сердце за Россию-матушку? — хмыкнул я, перетряхивая рюкзак в поисках чистой футболки. — Не переживай, в нашей стране добро с кулаками. Тут главное от идиотов отбиться.

— Угу, — отозвался боярич и больше не стал приставать с вопросами.

Зато вот наши новые товарищи себе в этом удовольствии не стали отказывать!

— Это правда, что на тебя напали ВЧЕТВЕРОМ⁈ — ахнула Нарышкина, прижав ладошки к груди в театральном жесте.

— Вчетвером? Я слышал, их было десять! — подал голос Лобачевский, смотря на меня с нескрываемым восторгом.

— Сто десять, — усмехнулся я, занимая свое место за столом.

— Александр, удовлетвори наше любопытство, — подала голос княжна Демидова.

Девушка смотрела на меня таким повелительно-заинтересованным взглядом, что я на месте Ермакова бы начал задавать невесте неудобные вопросы.

— Да, собственно, нечего особенно рассказывать, — пожал плечами я. — Кому-то не дает покоя, что я поселился в вашем корпусе. Вся история.

— Господин Мирный скромничает, — покачал головой Нахимов. — Но уже все университетское общество обсуждает, как первокурсник без дара отпинал четверых магов.

— Господин Мирный — хорошо воспитанный молодой человек, — подал голос Ермаков. — И не хвастается своими победами. Кислое лицо нашего старого друга Долгорукова является лучшей иллюстрацией произошедшего конфликта.

— Два раза за три дня! — пробасил Юсупов и показал мне большой палец. — Уважаю!

Наш стол дружно хохотнул, привлекая к себе внимание и раздражая пафосную общественность. Впрочем, кажется, я и так за последнее время успел нажить себе врагов больше, чем друзей. Какая-то паршивая статистика для старта взрослой жизни.

— Я бы на вашем месте не налегал на еду, — вдруг произнес Лобачевский. — У вас же сегодня инициация.

— И что? — спросил Новиков, в этот раз скопировавший мой рацион и уже занесший нож с вилкой над дымящейся яичницей.

Старшекурсники переглянулись, и Лобачевский, неловко кашлянув, пояснил:

— Ну вот вспомните самое тяжелое ваше похмелье, умножьте на десять и прибавьте тысячу. Результат будет отдаленно напоминать ощущения после инициации.

Мы с Новиковым, не сговариваясь, синхронно отодвинули подносы с едой. Боярич еще и вздохнул так жалостливо-печально, провожая взглядом зажаренный до хруста бекон.

— Удачи, — попрощались с нами ребята, когда мы поднялись на ноги и отправились получать свою первую магию.

Магические дары, как несложно догадаться, здесь открывались не на тренировочном полигоне и не в лекционной аудитории. Инициация проходила в медицинском отсеке, занимающим целое отдельно стоящее здание.

Туда уже стекались первокурсники разной степени сосредоточенности и собранности. Кого-то наверняка попугали старшие товарищи из чисто студенческой традиции поглумиться над ближним. Кто-то был равнодушен к происходящему, скрываясь за щитом собственного пафоса, как, например, Распутин. А кому-то предстоящее казалось интересным приключением. Вот мне, например.

Я вообще шел на инициацию, погруженный в свои мысли — пытался вспомнить самое страшное похмелье в обеих своих жизнях. По всему выходило, что похмелье становилось страшнее с годами, и вот самое отвратительное догнало меня на собственный пятидесятилетний юбилей. Меня тогда это знаменательное событие застало в командировке, и друзья грузили в купе через начальника поезда, потому как рано утром требовалось быть в другом городе для продолжения банкета на домашнем торжестве. Все, что я помню из следующих суток, это ехидное выражение лица любящей жены, время от времени предлагающей опохмелиться, потому как даже смерть не могла бы явиться оправданием за неявку на банкет имени себя.

И такими яркими были эти воспоминания, что я отвлекся от нынешней реальности. Из того мира в этот вернул меня чувствительный тычок под ребра.

— Эй! — возмутился я.

Иван вместо ответа кивнул на вход в медицинский корпус, где с ноги на ногу мялась Корсакова.

— На ловца и зверь бежит, — ухмыльнулся я и направился к девушке.

— Доброе утро, — поздоровался я с девушкой.

— Доброе, — тихо ответила она, смотря на меня снизу вверх. — Я слышала о вчерашнем… инциденте. И волновалась о… вас.

— «Тебе», — поправил я.

— А? — девушка приподняла брови.

— «Волновалась о тебе». Я же не какой-нибудь там аристократ, чтобы нам приходилось общаться по всем правилам скучного этикета и в присутствии дуэньи.

Василиса совершенно очаровательно вспыхнула.

— Волновалась о тебе, — тихо произнесла девушка, смущенно опуская взгляд.

— Мне приятно твое беспокойство, — не стал лукавить я. — Но, как видишь, со мной все в порядке. Я подготовлен чуть лучше, чем может показаться на первый взгляд.

Василиса снова подняла на меня глаза потрясающего зеленого цвета, но нашу милую беседу прервали самым бесцеремонным образом.

— Эй, голубки! — рявкнул Разумовский, стоящий на крыльце со скрещенными руками. — Я вас долго ждать буду?

— Идем, — громко ответил я за нас обоих и уже тихо сказал Василисе: — Удачи сегодня.

— Спасибо, — вздохнула девушка.

Едва мы подошли к Разумовскому, тот окинул нас с Корсаковой неприязненным взглядом, затем поискал глазами Новикова, флиртующего с какой-то первокурсницей с факультета международных отношений, и, гаркнув: «Новиков!», развернулся и пошел в здание.

А мы втроем поспешили за ним.

Но, увидев, собственно, куда нас привели, я всерьез засомневался, стоило ли вообще сюда поступать.

Каждому первокурснику выделялась комната, похожая на дурку для особо буйных. Только стены были не мягкие, а выполненные из металла и в центре стояло кресло. Кресло такое, что я обошел его, ища подключенные провода — уж больно походило на электрический стул. Правда, электрический стул повышенной комфортности, поскольку был обтянут местами потрескавшимся кожзамом.

— Что, уже не так весело? — спросил Разумовский.

— Ну что вы, очень праздничная атмосфера, — усмехнулся я. — Так как проходит процедура?

— Садишься в кресло и ждешь, пока начнут плавиться мозги, — гадко улыбнулся тренер.

— А потом?

— А потом, если очень повезет, идешь отлеживаться.

— А если нет? — приподнял бровь я.

— А если нет — уносят.

— Ясно.

Разумовский собрался уходить, но в дверном проеме обернулся и сказал:

— Я видел запись. Это либо везение, либо долгие годы тренировок. У тебя просто нет столько жизни, парень. А везение рано или поздно заканчивается. Не лезь на рожон, их много, и они сильнее. Сожрут и не заметят.

И тренер вышел из комнаты, оставив меня проникаться атмосферой перед процедурой. Это что сейчас такое было — суровая отеческая любовь, что ли?

А через полчаса ко мне зашла бригада медиков, и стало не до рефлексии. Возглавляла команду женщина лет тридцати. Ее светло-русые волосы были закручены в узел на затылке и проткнуты первым попавшимся под руку предметом — желтым карандашом с полустертым розовым ластиком. Халат не застегнут, демонстрируя бежевую рубашку, юбку чуть выше колена и очень, очень, очень длинные ноги в туфельках на шпильке. Женщина держала руки в карманах халата и короткими командами гоняла весь персонал. Меня медики вообще не замечали, будто бы я являлся предметом интерьера.

Впрочем, персонал работал слаженно и быстро — проверили стены, буквально простучав каждую металлическую ячейку, подергали ремни на кресле, побегали с какими-то приборами типа компасов и октантов по помещению, а затем покинули помещение, точно вода схлынула, оставив меня наедине с дамочкой, у которой в руках появился планшет.

— Меня зовут Ольга Орлова, а вы… — произнесла она приятным голосом, листая файлы.

— Александр Мирный, — представился я.

— Вижу.

Женщина подняла на меня взгляд, внимательно посмотрела и сказала:

— Обычно здесь я говорю, что бояться не стоит, но вы, вижу, не боитесь.

— А нужно? — улыбнулся я.

— Нет. Страх притупляет работу некоторых центров головного мозга, так что от этого только хуже.

Я кивнул, принимая ответ.

— Итак, мы будем воздействовать на вас особым излучением для пробуждения магического дара. Вы сядете в кресло, вам зафиксируют руки и ноги. Делают это для того, чтобы вы случайно не навредили себе… или зданию.

Я приподнял бровь, а женщина продолжила:

— Первой стихией откроется Вода. Ее уникальность и сложность в том, что у Воды есть три агрегатных состояния, так что мы будем контролировать комнату за счет блокираторов магии, — Орлова кивнула на стены. — Здесь есть зеркальное окно с напылением, так что персонал будет наблюдать за процессом и ни в коем случае не оставит вас без помощи при необходимости. Процедура не займет много времени, но отнимет много сил, будьте к этому готовы и не пугайтесь.

Я продолжал молчать, слушая женщину. А она же посмотрела на меня задумчиво, словно хотела что-то добавить, но не стала.

— Тогда начали.

Скажу честно, оказаться прикованным — удовольствие маленькое. Не любитель я этих игрищ, даже когда мимо дефилирует симпатичная дамочка, а кресло эргономическое. Впрочем, все мысли вымело из моей головы, едва дверь за медиками закрылась и раздалось неприятное гудение, словно где-то под боком работал трансформатор.

А в следующее мгновение как будто тысяча раскаленных игл вогнали мне в голову. Боль была такая, что я на мгновение ослеп, а зубы имели все шансы раскрошиться.

Но орать я себе не мог позволить, чай не девица.

Был у меня один боец, любил он дыхательные практики перед особенно сложными задачами применять. Говорил, успокаивает. Мы, конечно, над ним немного глумились, но сейчас я того парня вспомнил с искренней благодарностью.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Выдох.

Выдох.

Вдо-о-о-о-ох…

И где-то на десятом вдохе боль как будто отступила. Не пропала, но притупилась, позволяя мне сосредоточиться на других ощущениях. И в тот момент мне показалось, что вместо крови по венам течет не вода, а чистая, кристальная сила. Что в каждой клеточке моего тела спрятан ядерный реактор. Что сердце в груди гоняет столько энергии, сколько не видел Большой взрыв.

Я дышал. И дышал. И дышал. И наслаждался этим ощущением собственной бесконечности. Вся сила мира принадлежала мне в тот момент, и я мог рукой закручивать водовороты, испарять океаны и замораживать воздух.

Не знаю, сколько времени я провел в таком состоянии, перебирая каждую капельку воды в своем теле, когда вдруг боль в голове отпустила.

Я задержал дыхание и целую секунду прислушивался к себе, не веря, что отпустило. Меня морозило и немного потряхивало, и я надеялся, что кто-нибудь сейчас меня выпустит и угостит парацетамолом.

Но когда я открыл глаза, то не смог произнести ни звука, чтобы позвать персонал.

Вся комната была покрыта толстой коркой острого, шипастого, бесконечно красивого льда, созданного магией.

Моей магией.

Глава 10

Императорский Московский Университет, медицинский корпус, Ольга Орлова

Ольгу Кирилловну Орлову за спиной любящие коллеги называли нежно Ольга Мегеровна. Гоняла она своих подчиненных нещадно, не испытывая ни к кому ни жалости, ни сострадания. Ее считали слепым фанатиком работы, бабой с яйцами и вообще женщиной без каких-либо перспектив на личную жизнь. Ну разве что на сорок кошек.

И вряд ли кто-то из этих злословов них мог бы знать, что за толстой непробиваемой шкурой стервы прячется очень добрая женщина, принимающая близко к сердцу каждого из своих подопечных. Мало кому вообще приходило в голову, что оно у нее есть, это сердце. И уж тем более никто не мог вообразить, что оно может болеть.

А Ольга Орлова носилась между палатами, пытаясь держать руку на каждом пульсе первокурсников. Одной рукой она листала планшет с показателями пациентов, другой раздавала подзатыльники или корректировала параметры комнат инициации.

Орлова, к своему великому сожалению, многое повидала за свою сравнительно недолгую практику. Хоть ей и было немного за тридцать, в ее личном деле уже имелся скромный штампик «секретно». Рекрутируя юных бойцов под нужды армии по полям и весям разных континентов, Ольга знала, как выглядит сорвавшаяся с цепи стихия. И даже в самых засушливых районах Африки это было очень страшно. Так что каждый год в самый ответственный день нового курса студентов Ольга Кирилловна получала не меньше адреналина, чем ее подопечные.

Правда, тот непередаваемый опыт развил у женщины интуицию до божественного уровня. Личный магический дар не отзывался так, как чуйка, однозначно указывавшая на проблемных студентов. Сегодня таким студентом должен был стать кто-то из тройки Разумовского.

Но боярич Новиков прошел инициацию без проблем и даже вышел из комнаты на собственных ногах, хотя и порядком побледневший. Показатели Корсаковой выглядели внушающими спокойствие, и Орлова оставила ее на попечение сотрудников. А вот Мирный…

С Мирным обязательно должно было что-то пойти не так. И дело даже не в его запредельном резерве, нет. Дело было в самом парне. Она смотрела в голубые глаза мальчишки, а видела демона, прошедшего самое пекло войны. Как будто парень жил вторую жизнь или у него было расщепление личности.

Но первое невозможно, а второе отрицали все психологические вступительные тесты, так что…

— Ольга Кирилловна, у нас проблема! — раздался в гарнитуре испуганный голос медбрата.

— Где? — сухо спросила Орлова, замерев посреди коридора.

— Палата 51, Мирный.

Женщина развернулась на каблуках и бегом рванула в сторону 51 палаты. И пока бежала, успела вообразить все ужасы сразу. И сваренный заживо труп в комнате, и сгусток чистой магии вместо тела, и кровавые ошметки на стене. Но то, что она увидела, влетев в комнату наблюдения, превзошло самые страшные ее фантазии.

В центре комнаты, окруженный стихией Воды одновременно в трех агрегатных состояниях, сидел Александр Мирный. Парень не орал, не корчился, не бился в ремнях, как это обычно делают студенты, испытывающие адскую боль. Он просто сидел. Сидел, откинувшись на спинку кресла, и единственное, что могло бы выдать его напряжение, были сжатые в кулаки пальцы.

Но не это оказалось самым страшным и самым странным.

Магия плескалась в комнате, прогибая под себя стены, так и норовя вывернуть опорные конструкции, а блокираторы…

Блокираторы просто не справлялись.

Императорский Московский Университет, медицинский корпус, Александр Мирный

Из динамиков доносился сильный женский голос.

— Александр, вы меня слышите?

— Александр, вы меня слышите?

— Александр…

Я с трудом разлепил пересохшие губы, чтобы произнести:

— Я. Вас. Слышу.

Кажется, моего ответа никто не ожидал, потому что возникла пауза. Пока на том конце провода Орлова, а это была она, размышляла, что же она от меня хочет, я вдохнул полной грудью и осторожно покрутил головой. Честно говоря, внутренне ожидал, что сейчас черепушку разорвет на британский флаг, но, как ни странно, боли не было.

Поскольку медики все еще продолжали молчать, я начал разминать мышцы рук, насколько это позволяли ремни. Спустя пару секунд, правда, они лопнули, видимо, не выдержав стихийного насилия. Ну а освободить ноги уж совсем ничего не стоило.

И вот только когда я встал и сделал несколько упражнений, разгоняя кровь в закостеневшем теле, динамики ожили:

— …не работает⁈ Кому воткнуть паяльник в жопу, чтобы заработало⁈ — орала Орлова.

— Я, кстати, вас слышу, — произнес я.

На том конце провода снова помолчали.

— А так? — неуверенно спросила Орлова.

— И так тоже.

— Ладно… — выдохнула женщина. — Как вы себя чувствуете?

— Ну… — я повел одним плечом, другим, выкинул левый кулак вперед, боксируя с воздухом. — бывало и хуже, прямо скажем. Но от парацетамола я бы не отказался.

Судя по молчанию, уважаемые медики на том конце провода подбирали челюсть с пола. Но Орлова быстро взяла себя в руки.

— Александр, не уверена, что сейчас вы сможете корректно управлять стихией без базовых навыков. И это создает некоторые трудности с, хм, открытием двери. Мы сейчас вызовем соответствующие службы, и они вскроют проем.

— Ладно, — не стал спорить я, прохаживаясь по комнате и тыкая пальцем в шпили льда, ощетинившиеся четко в центр помещения.

Динамики зашипели и умолкли. Чтобы через пару секунд снова зашипеть:

— …твою мать! — выругалась Орлова и, судя по грохоту каблуков, куда-то подорвалась.

— Что там? — лениво спросил мужской голос.

— Шестая палата, — отозвался другой оператор.

— Аристократ?

— Не, простолюдинка… Из Разумовских.

Сопоставить одно с другим было не сложно, а потому я как можно более невинным тоном поинтересовался:

— А что с ней?

— Твою мать! — выругались оба оператора.

Судя по грохоту, один от неожиданности даже уронил чашку. Ну или стакан. По ту сторону динамика помолчали, а потом один из них все же соизволил ответить:

— Вас это не касается. Ситуация штатная, Ольга Кирилловна контролирует лично.

Я почувствовал легкое раздражение. Понятно, что выгляжу я как восемнадцатилетний пацан, но не как полный же дебил. Если начальство срывается с матюгами, ситуация явно нештатная.

Снова окинул взглядом комнату, чувствуя, что, если вот прямо сейчас меня не начнут выковыривать из этого железного кубика, я сам проделаю выходную дверь. И не факт, что в том же месте, где она была запроектирована.

Решив, что трех минут более чем достаточно для слесарей, чтобы найти болгарку и начать скрестись в дверь моей комнаты, я начал нарезать круги по палате, стараясь снизить уровень злости, а заодно согреться. Температура в комнате была такая, что я рисковал обзавестись шумовым музыкальным инструментом. Так что я прыгал, приседал, боксировал с воздухом.

Не знаю, в какой момент на костяшках пальцев возникло легкое, чуть раздражающее покалывание. Как будто руки частично онемели, если бы могли онеметь суставы. Чувствуя глухое раздражение, я по очереди выкинул руки вперед. Раз-раз-два. Раз-раз-два. Раз-раз…

Кусок стены внезапно покрылся множеством трещин и с грохотом вылетел, впечатавшись в противоположную стену коридора, чудом не зашибив лениво подходящих слесарей.

…два.

— Это че такое щас было? — выпучил глаза один из рабочих.

— Почтальон, — невозмутимо ответил я, выбираясь из ледяной комнаты.

В этот же момент распахнулась дверь комнаты наблюдения и оттуда выскочили двое медбратьев. Выскочили и замерли, не совсем понимая, что со мной делать.

— Вы куда? — спросил один из них. Судя по голосу, тот, который рассказывал мне про штатную ситуацию.

— В шестую палату, — ответил я, стряхивая иней с пиджака.

— Но вам туда нельзя! — категорично заявил второй.

— Да? — я удивленно приподнял брови. — Ну попробуй останови.

Судя по тому, что все присутствующие сделали шаг в сторону от меня, это предложение ни у кого энтузиазма не вызвало. Я усмехнулся и быстрым шагом направился к комнате с Корсаковой. К сожалению, явиться рыцарем в сияющих доспехах и спасти ее я не успел. Но, к счастью, спасать ее и не требовалось.

Как раз в тот момент, когда я подходил к шестой палате, девушка из нее выходила. Бледно-зеленого оттенка, с бескровными губами и расширившимися от пережитого стресса зрачками. Ее потерянный взгляд зацепился за меня, Василиса слабо улыбнулась, сделала шаг, другой и…

Все-таки мне пришлось немного подработать рыцарем — Корсакова рухнула, как подкошенная, прямо на меня. Я подхватил девушку на руки и, посмотрев на выходящую следом Орлову, вежливо поинтересовался:

— Куда нести?

— А вы что тут делаете⁈ — обалдела медик.

— Это сейчас прям принципиальный вопрос? — раздраженно спросил я.

Глаза Орловой сверкнули, ей наверняка хотелось сказать многое по поводу происходящего, но, надо отдать Орловой должное, она не стала устраивать разборки на месте. Студентка без сознания была приоритетнее наглого пацана.

— Идите за мной, — произнесла женщина и, резко крутанувшись на каблуках так, что взметнулись полы халата, зашагала по коридору.

— Новые инициации на паузу. Следующую партию через час, — на ходу в гарнитуру отдавала команды Орлова. — Каталку на второй этаж. Палата интенсивной терапии первого разряда пусть готовится к приему пациента.

Мы прошли до конца коридора, где нас уже ждал, распахнув двери, лифт. Проехались до второго этажа, где я бережно положил девушку на каталку. Вокруг моментально начали хлопотать медики: катетер, капельница, пищащие датчики, и все это — прямо на ходу, перекатывая каталку в реанимацию.

Я шел рядом с Василисой до самой входной двери реанимации, которые захлопнули прямо перед моим носом.

— Вам туда нельзя, — спокойно проговорила Орлова.

— Я понимаю, — ровным тоном ответил я. — С ней все будет в порядке?

— Конечно. Не скажу, что такая реакция частая, но и не редкая. Процесс отработан годами, переживать не о чем. Думаю, уже к вечеру она очнется. Но мы подержим под наблюдением некоторое время.

Я молча кивнул, и Орлова указала на выход. Сама она, впрочем, шла со мной.

— Теперь бы мне хотелось услышать, что у вас произошло, — произнесла женщина.

— М-м-м… — протянул я, не совсем представляя, как бы покомпактнее описать пролом в стене, испуганных слесарей и трусоватых медбратьев. — Думаю, более полную картину смогут вам изложить ваши сотрудники.

— Понятно, — мрачно проговорила Орлова, и это «понятно» ничего хорошего персоналу не предвещало. — Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — пожал плечами в ответ.

— Нор-маль-но… — повторила Орлова. — Вам измеряли резерв?

— Нет.

— А кровь брали на анализ?

— Нет.

— А… впрочем, видимо, ничего не делали. Давайте вернемся и завершим процедуру по протоколу, — ткнув пальцем в кнопку вызова лифта, сказала Ольга Кирилловна.

— Ну, если у вас есть еще одна лишняя каморка…

Кажется, от этих слов у Орловой дернулся глаз. Женщина приложила пальцы к уголкам глаз и еле слышно выдохнула:

— Идиоты…

Нет, сегодня точно кому-то достанется паяльник.

Створки лифта распахнулись, и Ольга Кирилловна взмахнула рукой:

— Я сама вас проверю. И передам с рук на руки Разумовскому.

— Как ценный груз? — пошутил я, входя в кабину лифта.

— Скорее, проблемный, — пробормотала женщина, поднимаясь на последний этаж.

Здесь тоже были палаты-кабинеты, неторопливо ходил персонал, прижимающийся к стене при виде Ольги Кирилловны, но все какие-то немного на расслабоне.

Мы дошли примерно до середины этажа, когда Орлова замедлила шаг. У одной из белых безликих дверей, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к стене, стоял Разумовский.

— Что еще? — останавливаясь, раздраженно бросила Орлова.

— Ты не хочешь вернуть мне моих студентов?

— Одного я тебе уже вернула.

— Но я отдавал троих.

— Девчонка в реанимации, — нехотя ответила Орлова. — Но быстро встанет на ноги.

— А Мирный? — Разумовский кивнул в мою сторону.

— Как видишь, — Орлова покосилась на меня, — Мирный на ногах уже стоит. И сейчас освободится.

Разумовский отлепился от стены и красноречиво кивнул на дверь. Орлова демонстративно закатила глаза и, достав ключ-карту из кармана, пустила всех нас в кабинет.

Несмотря на тяжелый, недовольный взгляд тренера, Ольга не тушевалась и не косилась на мужчину. Она работала быстро и четко, совершая минимум движений. Орлова взяла у меня кровь, измерила давление, посветила в глаза, постучала по нервам, поводила-померила какой-то ерундой вокруг головы.

В конце концов, завершив все манипуляции, Орлова замерла, крутя в пальцах невралгический молоточек и изучающе смотря на меня.

— Ты закончила? — недовольным тоном спросил Разумовский.

Женщина моргнула, прекратив сканировать меня взглядом.

— Да… да, закончила. Резерв без изменений, возможны остаточные колебания ближайшее время… ну да ты и сам знаешь.

Тренер не стал ей отвечать, просто вышел из кабинета. Я поднялся на ноги и кивнул Орловой на прощанье.

— Александр! — окликнула она меня в дверях.

Я обернулся, вопросительно посмотрев на Ольгу. В этот момент она меньше всего напоминала ту стерву, что гоняет подчиненных и управляет одним из самых ответственных процессов в жизни каждого мага страны. Скорее это была женщина с рваной, незаживающей раной на сердце.

— Даже ваш уникальный резерв не сделает вас бессмертным, вы же понимаете?

— Я понимаю, — кивнул в ответ и, почувствовав всю ее беззащитность и открытость в этот момент, добавил: — Спасибо.

Мгновение — и Орлова снова замкнулась, закрылась в свою стервозную броню. На меня снова смотрел бесстрастный медик, профессионал и тиран. А затем женщина кинула в меня как-то предмет, который я на автомате поймал. Посмотрел на руку и увидел в ней пачку парацетамола.

— У вас потрясающие рефлексы, господин Мирный. Может, завещаете свой мозг науке?

— Если будет что завещать, — мило улыбнулся я и вышел.

В прошлый раз вот завещать было бы нечего.

Императорский Московский Университет, Максим Меншиков

В отличие от Дениса Долгорукова, Максим, точнее, Максимилиан Меншиков был идеальным сыном и наследником. Просто образцово-показательным солдатом своего рода, четко выполняющим распоряжения отца, зубами вгрызающимся в любую возможность укрепить позиции рода. Парень был настолько предан семье, что, если интересы его дома пересекались с личными, последние он задвигал.

И он был бы прекрасным аристократом, если бы не политический курс, выбранный его семьей. Причем курс этот был выбран задолго до рождения Максима. Да что там Максима, задолго до рождения его деда! Стремление оторвать кусок побольше, залезть повыше, плюнуть подальше передавалось из поколения в поколение на генетическом уровне, с молоком матери. Первопричина уже давным-давно забылась, но поколение за поколением Меншиковы, как шкодливые коты, кормясь с государевых рук, изо всех сил пытались нассать хозяину в тапки.

Но если отбросить лирику и большую политику, то светская жизнь Максима сводилась к простой задаче, четко обозначенной отцом: сформировать вокруг себя детей членов Свободной фракции и привлечь на свою сторону как можно больше свежей, сильной крови. И если с первым Максим справлялся превосходно, поскольку кровь все-таки не водица и обаяния у Меншиков было с избытком, то вот со вторым возникали проблемы. И ноги этих проблем, как ни странно, росли прямиком из первой задачи.

Вот, например, сейчас. В университет поступает очень перспективный одаренный. Нищий, как церковная мышь, без какой-либо силы за спиной, без перспектив и надежд на сытое будущее. Казалось бы, бери и облагодетельствуй, а затем пожинай плоды бесконечной благодарности.

Но нет.

Не-е-е-ет, нет.

Долгорукову хватило мозгов не только задрать пацана, зарубиться с ним, получить по морде и заявиться угрожать. Этот идиот додумался еще и потасовку попробовать устроить на территории университета!

Конечно, ситуацию замнут. Никто не станет ради какого-то там безродного, пусть и очень перспективного, муссировать незначительное нарушение дисциплины. Но вместе с ситуацией замнется и любая попытка перекрестить Мирного в свою религию. А за это папенька по голове явно не погладит. Глава рода Меншиковых вообще не из тех людей, которым интересно, почему «нет». Им интересно, как быстро будет «да». И никаких скидок и поблажек собственному сыну он не делал и делать не будет.

А потому Максимилиан Меншиков сидел в своей шикарно, дорого и весьма остро обставленной комнате в общежитии и думал, как бы одним махом придушить Долгорукова, расположить к себе Мирного и отползти подальше от Распутина, которого хлебом не корми — дай постучать на ближнего своего.

В такие моменты у Меншикова возникало странное, иррациональное желание плюнуть на все и выйти из семьи. Слишком уж много грязи приходилось месить для достижения его целей. А ведь это были еще только ученические цели, после выпуска задачи будут действительно серьезные. И парню иногда действительно страшно было представить, какое будущее его ждет впереди.

Глава 11

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Кабинет у Разумовского был. Собственно, это все, что можно было сказать о нем. Небольшой, плотно прокуренный, аскетичный до состояния необжитого помещения.

Тренер, забравший нас с Новиковым из медицинского корпуса, сейчас с видом великого мыслителя стоял у окна, рассматривая полигон, который был отсюда прекрасно виден.

Молчание затягивалось, мы с Иваном красноречиво переглядывались, не смея прерывать мыслительный процесс мужчины. Жрать хотелось, конечно, уже конкретно, но мы держались. Может, мы бы так еще часок простояли, как первоклашки на линейке или кадеты на построении, но тут пафосную тишину кабинета нарушило богатырское урчание моего желудка.

Разумовскому пришлось прекратить делать вид, что нас тут нет, и, развернувшись, изречь вселенскую мудрость:

— Заниматься начнем, когда Корсакову выпишут. До этого рекомендую вам хорошенько отдохнуть, морально подготовиться к тяжелым, изнуряющим тренировкам. Первый разряд — это профессиональная лига, любителям в ней не место. Ясно?

Хотелось гаркнуть «Так точно!», но было ощущение, что шутки никто не оценит.

— Ясно, господин тренер, — миролюбиво ответил боярич за нас обоих.

Разумовский кинул на нас, точнее, на меня не слишком довольный взгляд, но комментировать не стал. Кивнул на выход и продолжил медитировать на пейзаж за окном.

Выйдя из кабинета, мы отправились в общежитие, приводить себя в порядок. И если Иван просто выглядел помятым, то у меня еще и костюм оказался в каменной пыли, прибитой растаявшим льдом. Тут, конечно, стоило порадоваться, что стены университета не чета символическим перекрытиям хрущевок с тулупами вместо цемента, но такими темпами у меня чистая одежда кончится раньше, чем отработает химчистка.

— Я готов сожрать слона, — признался Иван, пока мы двигались в сторону столовой.

— Ты, главное, травы не набери, как обычно, — посоветовал я.

Боярич фыркнул на мою подколку, но парировать не стал — к нам присоединилась Нарышкина.

— Привет, мальчики, — пропела рыжая бестия, тряхнув копной рыжих волос.

— Добрый день, боярышня, — поздоровался Новиков, бессовестно залюбовавшийся девушкой. — Позволите поцеловать вашу ручку?

— Только ли ручку, Ванюша? — стрельнула ведьмовскими зелеными глазами девушка.

От такой фразы даже я обалдел, а бедный Новиков вообще растерялся. Благородные девушки никогда агрессивно не флиртуют, не говоря уже о том, чтобы предлагать себя. А тут Нарышкина готова была на «Ванюшу» запрыгнуть без разбега, и у парня сломался стандартный шаблон.

— С огнем играешь, Мария, — голосом строгой гувернантки произнесла Дарья Демидова, идя под руку с Ермаковым.

Нарышкина недовольно фыркнула и чуть отстранилась от Новикова, к которому пыталась притереться, как водитель-новичок, не чувствующий габаритов машины.

Новиков неловко кашлянул:

— Хотелось бы каких-то пояснений.

— Мария у нас в безвыходном положении, — усмехнулся Ермаков.

— Вот именно! — воскликнула Нарышкина. — Девушка в беде, и никто не хочет ее спасти. Спасаю себя сама, как могу!

— Интригуете, — честно признался я.

— Отец Маши заключил довольно спорную помолвку, — покачала головой Демидова. — А единственный верный способ ее разорвать без участия главы рода — это… — Демидова запнулась и глянула на подругу.

— Это скомпрометировать невесту, — спокойным тоном произнесла Нарышкина.

В этот момент девица не строила гримасы, не расточала улыбки и не кидала двусмысленные взгляды. В одно мгновение вся наносная веселость и беспечность слетели, показав настоящее лицо боярышни. Серьезный, взрослый взгляд, чуть нахмуренные брови, плотно сжатые губы. Она держала плечи широко расправленными, а голову гордо поднятой, словно каждый шаг вперед приближал ее к эшафоту, на который рано или поздно придется взойти.

— Странно, я думал, торговля женщинами у нас закончилась несколько веков назад, — заметил я.

— Это сложно объяснить, — вздохнула Демидова.

— Многое зависит от главы рода, — нехотя произнес Ермаков. — Редко, конечно, какой отец пожелает видеть свою дочь несчастной ради каких-то там политических выгод. В Машином случае это попытка сгладить политический конфликт.

— Меншиков? — я приподнял брови.

— Да, — скривилась Нарышкина.

Я покачал головой, не рискнув комментировать услышанное. Девчонку, конечно, было жалко, но вряд ли она найдет кого-то, кто подставится ради нее. Оказаться в жерновах между левыми и правыми, задев не просто чьи-то там политико-экономические взгляды, а личное, не захочет никто. Да и не выживет никто.

— Ты поэтому тогда вокруг Долгорукова вилась? — вдруг спросил Новиков.

Я живо вспомнил наше знакомство — двойная дуэль действительно случилась из-за Нарышкиной. Мне, правда, все было недосуг выяснить детали. Да и неинтересно, если честно. А оказывается, ничего нового. Все драки из-за баб!

— Все, что я знаю, о твоем отце, — медленно проговорил Иван, — так это то, что он очень и очень умный человек. Если он заключил такую помолвку, значит, уверен, что ты сможешь правильно распорядиться полученными ресурсами.

Читай — сможешь крутить Меншиковым-младшим, как захочется.

— Тебе легко говорить, Ванюша, — улыбнулась Нарышкина, и улыбка девушки была похожа на оскал. — Тебя же никогда не продадут за связку соболиных шкурок.

Новиков лишь жестко усмехнулся в ответ, но ничего говорить не стал. К счастью, мы дошли до столовой и обсуждать столь личные темы стало неудобно. Нарышкина снова нацепила маску легкомысленной веселушки, Новиков перестал хмуриться, и лишь Дарья Демидова вздохнула чуть печально, прежде чем тоже принять благожелательный вид довольной жизнью девушки.

В столовой было не так оживленно, как я предполагал — большая часть первокурсников лежала плашмя после инициации, другая недавно весело и задорно попрощалась с завтраком и не готова была повторять прием пищи. На фоне остальных мы с Новиковым были прямо-таки раздражающе бодры. И решительно настроены набить пузо.

Боярич, видимо, решился положиться на мой опыт. Парень шел за мной по линии раздачи и просто повторял все, что я заказывал. Борщ, салат с языком, жареная картошка со свининой, литровая кружка яблочного сока и даже количество кусков хлеба — парень копировал меню педантично и только на десерте мы разошлись. Я взял себе простую человеческую шарлотку, а парень какую-то безешную ерунду, внешне напоминающую нечто среднее между тортом «Полет» и «Павлова».

Пока мы активно жевали, за столом стояла тишина, а едва дамы, кушавшие медленнее всех, как и положено воспитанным девушкам, и припозднившиеся Нахимов, Лобачевский и Юсупов перешли к десертам и напиткам, заговорил Ермаков:

— Наш университет известен не только первоклассным магическим образованием, но и крепкими традициями. И по одной из них такие важные этапы в жизни, как инициация, требуют выполнения соответствующего протокола.

Мне в голову пришли веселые ассоциации из прошлой жизни, когда первокуров всю ночь гоняют по общежитию. Ну или знаменитые покатушки на тазах на получение диплома. Собственно, я был недалек от истины, потому что на наш молчаливый вопрос, опережая Ермакова, княжич Нахимов употребил, видимо, универсальный для всех миров и поколений жест: щелкнул себя под горло.

— Да, Кирилл совершенно прав, — с серьезным видом, словно мы на важном совещании, кивнул Ермаков. — У моей семьи есть одно весьма недурственное заведение, и я уже забронировал для нас столик.

— Прекрасная традиция! — оживился Новиков.

— Да, давно мы с вами никуда не выходили, — покивала княжна Демидова.

А мне пришлось грустно вздохнуть. В прошлой своей жизни я мог на выходные с семьей слетать в Иркутск, потому что любимой жене захотелось омуля горячего копчения, а мне какой-нибудь экзотики типа тарасуна. И после такого уровня финансового благосостояния возвращаться обратно в вечно голодное студенчество наполовину на стипендии, наполовину на дотации от государства было откровенно тяжело. Особенно учитывая, что все свободные деньги я уже прогулял с Новиковым в день знакомства.

— Боюсь, в этот раз без меня, — покачал я головой.

— Почему? — не понял Ермаков.

— Александр, не отказывайся, — подал голос Тугарин Змей. — Когда Ермаков платит, нельзя отказываться. Сибиряки жутко оскорбляются, если их гостеприимством пренебречь. Даже Лобачевский вынужден нарушать свой обет непития.

— Нет у меня никакого обета! — возмутился потомок великого математика.

— Вот и проверим, — подцепил его Юсупов.

Меж тем Иван склонился ко мне и негромко пояснил:

— По этикету всегда платит тот, кто приглашает. Безотносительно ситуации. Так бы я тоже не потянул «недурственное заведение» Ермакова.

— О, — ответил я. — Тогда это меняет дело.

Посмотрел на Ермакова и кивнул:

— Тогда мы с радостью переймем традиции и со временем передадим их дальше.

Договорившись встретиться в шесть у ворот университета, мы разошлись. Старшекурсники — на пары, Новиков — отсыпаться, а я почувствовал неуемную жажду деятельности и решил, что самое время обзавестись учебниками.

Список литературы в свое время прилагался ко всем прочим бумажкам, и, будь я хорошим студентом, я бы пошел получать книжки еще в первый день. Прямо после заселения в общагу. Но жизнь моя внезапно оказалась более насыщенная, чем я планировал, так что в сокровищницу знания я дошел только сейчас.

Собственно, библиотека располагалась в подвальном помещении лекторского корпуса. Вела в нее широкая лестница, с одной стороны оборудованная полозьями. По привычке старой жизни я подумал, что это конструкция для маломобильных студентов, но, увидев внизу довольно внушительную тележку, сообразил, что полозья для погрузки-разгрузки тех самых знаний.

Еще больше я удивился, когда за тележкой обнаружилась девчонка, перекладывающая книжки из тележки на пол, сортируя в разные стопочки. На первый взгляд мне показалось, что в ректорате рехнулись и эксплуатируют детский труд — такая она была кукольная. Невысокая, с косой челкой и двумя хвостиками светлых волос на затылке, с огромными глазищами. Серая форма сотрудника университета казалось нелепой на этой малышке.

— Привет, — поздоровался я первым, обозначив свое присутствие.

По времени шла очередная лекция и лестница была пустынна. Девчонка, это поистине ангельское создание, поглощенная работой, меня не заметила. А потому от моего «привет» подпрыгнула на месте, выронив книги из рук с громким «ЕТИТЬ!».

— Ты меня напугал, — вздохнула девчонка, приложив руку к груди в области сердца.

— Прости, не хотел, — ответил я. — Ты здесь работаешь?

— Подрабатываю, — ответила она, принявшись собирать книги. — Стипендии не хватает.

— Ты студентка? — удивился я, присев на корточки и помогая девушке.

— Третий курс! — гордо ответила она. А затем, видимо, заметив замешательство на моем лице, пригрозила: — И только попробуй пошути про мой рост.

— Я вообще молчу, — миролюбиво ответил я, протягивая ей книги.

— Ты за литературой? — спросила девчонка, принимая собранные мной томики и раскладывая на разные стопки.

— Ага.

— Что-то припозднился.

— Да… так получилось, — неопределенно ответил я.

— Какой факультет?

— Юриспруденция.

— Ха, считай, тебе повезло. У вас там раньше середины семестра никто про учебу не вспоминает.

— А у вас вспоминает?

— Конечно! — малышка гордо выпрямилась, даже грудь колесом сделала: — Я, между прочим, учусь на факультете информатики и вычислительной техники!

— Программистка, что ли? — сообразил я.

— Да!

— Круто, — не стал скрывать своего восхищения я.

Кажется, девчонка такой реакции не ожидала. Впрочем, учитывая ее рост и вид, неудивительно. Сложно заставить тебя воспринимали всерьез, когда ты половине университета дышишь в подмышку.

— Как тебя зовут? — спросила девушка.

— Александр.

— Александр, я — Светлана. И если ты поможешь мне отнести все это в хранилище и расставить по полкам, я подберу тебе все, что нужно в приличном виде и еще парочку полезного сверху. Одна из моих соседок — юристка, она может подсказать дополнительную литературу.

— Договорились, — кивнул я, подхватывая первую стопку книг.

Спустя пару часов физических упражнений, во время которых я заглянул за библиотекарскую стойку, изучил расположение стеллажей и убедился, что в местной библиотеке творится конкретный бардак, потому как книг было больше, чем места их хранения, меня отпустили со стопкой учебников по юриспруденции и напутствием заглянуть за добавкой.

Идти было не очень удобно, потому что стопка закрывала большую часть обзора и противно качалась при резких движениях. Я героически нес груз знаний, надеясь, что под каждую обложку хотя бы раз загляну, и текущая акробатика не будет совсем уж бесполезна.

Собственно, только то, что я шел медленно, ловя баланс всей конструкции, позволило подслушать этот разговор между двумя парнями, прежде чем говорившие увидели мое лицо:

— А откуда вообще этот Новиков вылез?

— Да кто его знает… то ли Сибирь, то ли Дальний Восток.

— Безземельный, что ли?

— Может быть.

— Зато прислугу приволок с собой.

— Серьезно?

— Да, вон, смотри, книги ему тащит.

Раздался звук толчка локтем в бок.

— Ты чего? — прошипел первый парень.

— Ничего. Голову включи! Какой же это слуга, это ж Мирный.

— Мирный?

— Ну да. Тот, кто в первый день Долгорукова раскатал, а потом его парней поломал. Один против четверых вышел, да еще и без магии.

— Нихрена себе мирный Мирный.

— То-то и оно. Я вот лично не горю желанием с ним на дуэль выходить.

Тут уж я оказался совсем близко к этим двум благородным бестолочам, чтобы изображать глухого.

— Господа, не подержите дверь? — попросил я как ни в чем не бывало.

— Конечно-конечно, — залебезил один из говоривших. — Вот, пожалуйста.

— Благодарю, — кивнул я, мазнув по ним взглядом.

Ничем не примечательные парни. По таким сразу видно — не слишком удачные дети не слишком удачливых родителей. Но хотя бы у одного из них есть мозги не нарываться на лишние конфликты, уже хорошо. А то я к концу обучения такими темпами половине аристократов оттопчу ноги.

— Сова, вставай! Медведь пришел! — бодро крикнул я, пинком открыв дверь в жилье.

— А? — Новиков подорвался и сонно и растерянно вылупился на меня.

— Собирайся, говорю. А то опоздаем на пьянку.

Новиков сполз с кровати и заглянул ко мне в комнату, когда я как раз сгружал книги на стол.

— Что это? — позевывая, спросил Иван.

— Дрова, печку топить будем.

— Какую печку?

— Знаний.

— Боже, я еще сплю, и ты мне мерещишься.

— Уйду без тебя проверять на прочность знаменитое сибирское гостеприимство, — пригрозил я.

— Понял-понял, — вздохнул боярич, уходя собираться к себе. — Не мерещишься.

К воротам мы подошли с исключительной педантичностью — ровно в шесть. Ермаков и Лобачевский уже были на месте встречи. Затем подтянулись Юсупов и Нахимов, а вот Нарышкина и Демидова не стали нарушать древний женский ритуал и опоздали почти на полчаса.

— Простите, — без тени сожаления сказала княжна Демидова. — Мы очень торопились.

— Слава богу! — воскликнул Юсупов. — Представь, как бы вы опоздали, если бы никуда не спешили?

Компания дружно хохотнула и вышла за ворота университета. А там нас уже ждал транспорт: максимально пафосный лимузин с гербами рода Ермаковых на капоте и дверях.

Юркий слуга, возникший почти что из воздуха, открыл дверь машины, и княжич Ермаков сделал приглашающий жест.

— Прошу вас, господа и дамы, — пригласил Ермаков, и княжна Демидова первая полезла внутрь, опираясь на руку своего жениха.

Я же со своего места рассмотрел батарею игристого вина, ожидавшего нас в салоне, и подумал, что вечер обязательно будет насыщенным.

Глава 12

У этой Москвы и той было много разного, но и много общего. Например, Хамовники здесь тоже были одним из самых мажористых районов, где прикупить квартирку, а то и домик мечтал каждый уважающий себя богатый человек империи. Большая Пироговская улица все так же рассекала район на две части, по одну сторону которой толпились разного рода медицинские учреждения: от НИИ до училищ. Новодевичий монастырь все так же менял квартиру на последний приют при постриге, а между элитных домов ютились не менее элитные питейные заведения. Одно из таких и принадлежало роду князей Ермаковых.

Это было трехэтажное здание из темного кирпича с мансардой. Небольшие окна, черепичная крыша, узкая входная дверь и суровая охрана на входе в одежде с гербами Ермаковых. Вход в заведение украшали ретро-фонари и небольшой козырек, под которым даже один человек бы не спрятался от дождя. Называлось заведение «Северное сияние», что в целом отвечало сибирским корням владельцев.

Само здание «Северного сияния» стояло прямо на первой линии, а потому съезжающиеся на вечер благородные и просто богатые образовывали затор. Как пояснил Ермаков, полиции приходилось закрывать глаза на это безобразие только из любви к народу и регулярным подношениям в виде необременительных бутылок с редкими напитками.

На входе уже толпилось какое-то количество людей и, судя по тому, что я видел, вход был один для всех без разделения на благородных и простолюдинов.

— Рады приветствовать вас, княжич! — хором поздоровались вышибалы, щелкнув каблуками.

Алексей кивнул своим людям, отчего те на мгновение расцвели, точно девицы на смотринах, но быстро вернули себе суровый вид и принялись аккуратно, но уверенно теснить очередь, чтобы мы могли пройти. Удивительное дело, но никто даже пикнуть не посмел.

Я ожидал увидеть внутри что-то максимально пафосное, с вензелями и золотом. Что-то соответствующее статусу княжеского заведения, чтобы каждого входящего сшибало наповал ощущением дороговизны и богатства. Но интерьер меня приятно удивил и равнодушным не оставил.

Стены в здании были скупо оформлены декоративной штукатуркой и выкрашены в темные цвета, освещали пространство все те же косившие под старину фонари, внутри которых желтым светом неярко светили лампы с декоративной загогулиной вместо ламп накаливания. Внутри не было никаких сложных конструкций, тяжелых хрустальных люстр и дорогой парчи. Собственно, межэтажных перекрытий как таковых внутри тоже почти что не было. Напротив входа располагалась барная стойка от края до края, пересекая все здание поперек. Несколько настольных фонарей стояло и на барной стойке, создавая соответствующую атмосферу.

А вот за барной стойкой до самого потолка мансарды высился огромный открытый шкаф, заставленный бутылками. И где-то на уровне второго этажа у шкафа вместо части секций были огромные клетки, в которых извивались полуголые девицы: кто с шарфами, кто с перьями, кто с чем-то поинтереснее.

Парни на пару минут зависли, прям топчась у входа и перекрывая движение в обе стороны, — так хороши были девицы. Нарышкина тоже смотрела с интересом, хотя и украдкой. А вот Демидова, как настоящая княжна, делала вид, что ничего особенного не происходит. Одна из самых очаровательных заповедей этикета, которая хоть и отмирает в современном обществе, но еще держится в силу разных сословных причин, — игнорирование!

Я покосился на девушек: все-таки они аристократки, а тут гоу-гоу танцовщицы бьются в оргазмических конвульсиях под музыку. Но ни Демидова, ни Нарышкина в обморок не упали и вообще не подавали никаких признаков конфликтов воспитания с жестокой реальностью.

Меж тем к Ермакову подлетела администратор, улыбаясь во все декольте, радостно покланялась хозяину и попросила следовать за ней на межэтажные балконы, обвивающие барные шкафы, но оставляющие прекрасный вид на толпу снизу.

— Нам наверх, — громко сказал Алексей, и тут я таки наконец заметил сдержанную сибирскую роскошь.

Мебель.

Мебель в помещении была такая, что впору выставлять в Эрмитаже, которого тут не существует. Диванчики с резными ножками, столешницы с инкрустацией из дорогих пород дерева, стулья с подлокотниками. Мягкая мебель обтянута дорогим натуральным шелком с каким-то цветочным орнаментом. В общем, ощущение одноразовости интерьера меня не покидало всю дорогу до посадочного места. Один неудачно набравшийся маг или просто веселая компания, и вся трехэтажная конструкция с веселым грохотом ухнет вниз, если только бутылки не приклеены.

И я вот проверять бы не стал, а Тугарин Змей не постеснялся.

— Алма-а-аз! — закатила глаза Нарышкина.

Бутылки, кстати, были не приклеены, и Юсупов поставил на наш стол первый пузырь — коньяк в круглой плоской бутылке.

— Ну еще скажи, что тебе самой не хотелось подбежать и пнуть этот шкаф посильнее, — весело ответил татарин.

Боярышня хихикнула, а Ермаков сделал вид, что все так и задумано.

За счет того, что колонки были направлены на первый этаж, мы не рисковали получить контузию, а также вполне могли разговаривать, не переходя на крик.

— Как вы приобрели это заведение? — спросил Нахимов оглядываясь.

На втором этаже за столиками помимо нас сидело еще несколько компаний, в основном молодые аристократы. Но были и дети богатых промышленников в компании девиц, не обремененных нормами морали.

— Отец захотел, чтобы я поупражнялся в управлении каким-нибудь простым делом, прежде чем выйти на работу в семейные предприятия, — ответил Ермаков.

А у богатых аристократов тренировка на кроликах выглядит как элитный бар в центре столицы. С другой стороны, я, например, отца парня понимал. Вот отучится он в университете, потом еще сколько-то лет послужит на благо Родины, а потом надо бы и семью кормить. А если глава семьи кроме как троекратное «ура!» ничего не умеет делать, то род быстро пойдет по миру, каким бы богатым ни был.

— И как? — оживился Лобачевский. — Нравится? Мне вот отец тоже хочет вручить дочку по производству микросхем, а я как-то больше по программному обеспечению, — закончил он мысль немного печально.

— Ну, это бар, здесь не может не нравиться, — сдержанно улыбнулся Ермаков. — Но головной боли с избытком. Каждая пятница заканчивается каким-нибудь веселым балаганом, доводя отделение местной полиции до белого каления.

— Я бы тоже от бара не отказался, — вздохнул Новиков немного мечтательно. — Но мне светит лишь канцелярская должность в управлении по управлению всеми управлениями.

— Понимаю тебя, самому геодезия и бурение поперек горла, а куда деваться — семейное дело, — печально вздохнул парень.

В этот момент милая официантка, одетая в наглухо застегнутую рубашку с пиджаком и ультракороткую юбку, принесла нам меню. Меню здесь было оформлено в виде узкой гармошки в плотной обложке, раскладывающейся в большой лист, исписанный с двух сторон каллиграфическим почерком. Раскладывая эту конструкцию, я ожидал увидеть в содержании что-то типа крутона за три бакса.

Каково же было мое удивление, когда в разделе «суп» обнаружился милый сердцу борщ, в «салатах» — то самое оливье, а в «горячем» — простой, русский кусок хорошенько прожаренного мяса и целый раздел с пирогами.

— Ну как? — спросил Ермаков, оглядывая присутствующих довольным взглядом.

— Друг мой, ты определенно знаешь все печали и чаяния нашей страны, — ответил Нахимов. — Расстегаи с семгой и старая добрая водка. А где все эти остромодные канапешки на один укус и размазанная тонким слоем по тарелке капелька картофельного пюре с трюфельным маслом?

— Ты знаешь, когда отец только вручил мне торжественно бумаги от этого заведения вместе с напутственными э-э-э… словами для ускорения моего взросления, тут было все, как в лучших ресторанах Парижу. Дорого, чопорно и безвкусно. Но Дарьюшка предложила мне гениальную идею, — Ермаков приобнял засмущавшуюся княжну за плечи, — и это позволило сделать качественный прорыв.

— А ну-ка! — Юсупов подался вперед, изображая внимание.

— В первый день владения я переоделся и просочился в заведение как простолюдин.

— И что, никто из персонала не узнал в лицо? — с сомнением спросил Новиков.

— Откуда бы? — отмахнулся Ермаков. — Я же тут ни разу не был, только отец. И то, кажется, лишь когда документы оформлял при покупке. Так вот, переоделся и просочился. И, знаете, это оказался довольно интересный опыт!

— И смелый эксперимент, — заметила Нарышкина. — Случись что, семейный герб бы не защитил.

— Маша, Алексею предстоит служить на флоте, что ему какая-то ночь в баре, — с гордостью в голосе за своего жениха осадила подругу княжна Демидова.

Нарышкина хмыкнула, а Ермаков продолжил:

— Посидев тут ночь, послушав людей, большая часть из которых на самом деле простолюдины, нувориши и их свита, я понял, что надо менять концепцию заведения. Смена кухни, небольшое изменение интерьера…

— То есть тут не всегда было так жизнерадостно? — улыбнулся я, кивнув на темные стены.

— Что ты, тут были ужасно дорогие и просто ужасные обои, какое-то нелепое изобилие тканевых занавесок, огромные люстры из хрусталя… — начал описывать Ермаков все модные пережитки прошлого века. — В общем, весь этот пафос сильно давил на людей, мешая им тратить деньги. Зато теперь… — княжич улыбнулся с видом хищника, поймавшего резвую добычу в когти, — …теперь дела идут прекрасно.

— С чем бы мы тебя и поздравили, если бы нам принесли хотя бы один бокал, — заметил Лобачевский.

После этих слов бокалы на столе образовались моментально, словно телепортировались. А еще выпивка, холодные закуски и прочая снедь для разогрева, пока мы ожидаем горячее. Девушки заказали себе какие-то хитрые коктейли, а мы с парнями оказались единодушны в выборе — классика бессмертна, а потому водка в красивых, запотевших от холода графинах украсила наш стол. Трофейный коньяк было решено оставить до следующего раза — напиток был качественный, но под настроение сегодняшней встречи определенно не подходил.

— Что ж, господа, — поднявшись, произнес Ермаков, держа в руке маленькую стопку с золотой каймой по краю. — Я рад, что в нашей прекрасной компании случилось такое славное пополнение. Мне будет не страшно покидать стены Университета будущей весной. Я уверен, наше дело останется в надежных руках. И вне зависимости от того, где мы и кто мы, я надеюсь, каждый из нас всегда будет помнить, на чем стоит наше прекрасное государство. А стоит оно на нашей силе и чести, коих каждому из присутствующих здесь было даровано немало!

После таких красивых слов нельзя было не встать и никак нельзя было не выпить. Даже девушки поднялись со своих мест и приложились к напиткам, а уж мы-то с парнями лихо опрокинули каждый по стопке.

— Ну-с, — потер руки Ермаков, усаживаясь обратно, — Змий, наливай!

Там же, те же, спустя несколько часов

Что и говорить, не все аристократы умели пить.

Например, бедолага Лобачевский, которому хватило трех стопок, чтобы выдать длинный монолог об объектно-ориентированном программировании и значительном влиянии информационных технологий на нашу жизнь в ближайшем будущем. Я вот был с ним категорически согласен, особенно учитывая то, что застал в другом мире этап оплаты хлебушка часами, вот только парень после этой душераздирающей и мозговыносящей речи быстренько уснул, свернувшись калачиком на диване. Нарышкина заботливо укутала парня пледом, стребованным с персонала, и гения никто более не тревожил, продолжая заливать глаза.

Сама Нарышкина, как ни странно, не пила. Точнее, девушка регулярно прикладывалась к бокалу, но подозрительно не пьянела, и я быстро заметил, что она почти не пьет. Демидова, впрочем, тоже не сильно далеко ушла от подруги — княжна тянула и тянула коктейль через трубочку, хотя в стакане было больше растаявшего льда, чем алкоголя.

Девушек я понимал, сам дочери в свое время вычерпал маленькой ржавой ложечкой все мозги, чтоб в общественных местах да в неизвестных компаниях не вздумала пить, а уж тем более пить разлитое непонятно кем. Тут хоть компания была известная и место приличное, но груз ответственности за собственную добродетель на их плечах лежал немаленький. Одно дело, когда в светской хронике возникнет заголовок «Княжич такой-то надрался и буянил». И совсем другое, если будет написано «Княжна такая-то налакалась и вела себя, как шальная императрица». Даже Нарышкина, которая хоть и мечтала отделаться от навязанного брака, но хотела сделать это красиво, а не скандально.

Нахимов, как потомственный военный, обладал даром пить и не пьянеть. Такие просто в один момент падают лицом в стол и пока не проспятся, к жизни их вернуть не может даже ведро ледяной воды. Ермаков с каждой новой стопкой терял весь свой сдержанный лоск и пафос, превращаясь в совершенно обычного человека. Тот самый Леха, сосед по лестничной клетке, с которым мы били из рогатки фонари во дворе и вместе получали звездюлей от отцов.

Новиков четко знал свою дозу приемлемого алкогольного опьянения и, достигнув ее, пить дальше наотрез отказался, предпочитая закусывать.

А вот мы с Тугариным, как настоящие богатыри, мерялись силушкой богатырской. На определенном этапе Юсупову стало скучно просто пить, и он решил, что самое время составить компанию пернатой девице в клетке, заставив Ермакова взвыть в голосину. Татарина мы, конечно, кое-как угомонили, но этому парню сегодня остро требовались приключения. И он знал, как соблазнить меня составить ему компанию.

— Александр, есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться, — громким шепотом произнес Алмаз.

В этот момент все участники мероприятия дошли до такого прекрасного состояния, когда никто уже не заметит, что кто-то шушукается отдельно от общего диалога.

— Излагай, — не стал сразу отказываться я.

— Есть одна очень интересная тема, где можно раздобыть деньжат для поддержания штанов.

— Вот как? — усмехнулся я. — Дай-ка угадаю: тема очень интересная и не очень законная?

— А ты кое-чего соображаешь! — радостно воскликнул княжич.

— И насколько незаконная? — прищурился я, догадываясь, в какую сторону клонит парень.

— Ну… — протянул он. — Это смотря как поймают. Участникам мало что грозит.

— А тебя уже ловили?

— Обижаешь! — возмутился парень.

— И как много там можно заработать для поддержания штанов? — прищурился я, размышляя, достаточно ли во мне алкоголя для такой авантюры.

Алмаз окинул меня оценивающим взглядом и ответил:

— На новый костюм поднять можно.

— И только? — прищурился я.

— А дальше — как пойдет. Зависит от твоих талантов. Но я тишком раздобыл запись с той потасовкой, у тебя талант — мое почтение!

Ага, талант. Дар божий просто.

— И к чему же этот талант ты предлагаешь мне приложить? — спросил я, уже зная ответ.

— Подпольные бои без правил, — хищно оскалили татарский Змий. — Никакой магии, чистая сила и скорость. Я сам время от времени люблю там поразмяться. Ну, знаешь, чтобы над душой не стояли блюстители этикета и хороших манер.

Я кинул взгляд на часы. Два ночи — самое время для принятия эпохальных идиотских решений. Съездить к бывшей, сходить в магазин за хлебушком, стрельнуть сигаретку у гопоты, поменять вентиль в кране — все, что может разбавить скучные, серые будни, должно начинаться в два ночи. Желательно с пивом в руках.

Пива не было, была водка, последний кусочек сала на черном хлебушке, шикарный бар и агрессивное желание вернуть себе возможность покупать билеты в бизнес-класс.

— Ладно, — согласился я, — пойдем разомнемся.

Глава 13

Вот где должен прятаться нелегальный и очень нелицеприятный бизнес? Наверное, в какой-нибудь промзоне за городом, думал я.

Ага, как же.

Битие лиц за деньги происходило чуть ли не в сердце столицы под боком у императора. Чтобы добраться до места, обещавшего стать для меня Эльдорадо, Юсупов организовал нам такси у ресторана Ермакова.

Здесь еще не было агрегаторов, и машину нужно было ловить по старинке — голосуя на дороге или подходя к свободным таксистам. Автопарк у извозчиков бился на три категории: для аристократов, для состоятельных простолюдинов и для простых смертных. Машину высшей категории можно было только вызвать по телефону, но нам сегодня она была и не нужна. Юсупов ловким движением спрятал свой родовой перстень еще на выходе из ресторана, так что в центр города мы катились на самой дешевой машине из доступных. В народе ее ласково называли «Ульяшка», потому что производил ее уральский автомобильный завод, и выпускалась машина под техническим название «У-22–25».

Она чем-то напоминала старую добрую пятерку «Жигулей», только если бы ее собирали с нежной педантичностью немцы, а потом отправили своим ходом из Владивостока в Москву. В общем, машина явно могла бы быть неплохого качества, но жизнь и стремление снизить себестоимость ее не пощадили.

А еще в этом мире такси были не цыплячьего, а приятного зеленого цвета. По бокам шли полосы шашечек, и шашечки же были на световом коробе на крышах автомобилей. Горит зеленая люстра — машина свободная, погашена — заказ взят.

— Куда едем? — спросил таксист, приятно удивив меня чистой русской речью.

— Пересечение Страстного бульвара и Тверской, — скомандовал Юсупов, и машина сорвалась с места.

Кажется, во всех мирах всех эпох для таксистов время — деньги, и наш извозчик исключением не был. Он мчался так, словно за ним несется императорская гвардия, пролетая на розовые сигналы светофора, поворачивая не со своих рядов и маневрируя по дороге так часто, как это не было нужно.

Будь я более трезв, я бы наверняка пристегнулся и начал бы горячо молиться за спасение своей души. Но мы с Юсуповым были в состоянии приятной лихой веселости, так что попросили водилу сделать музыку погромче и жать на гашетку поусерднее.

Пролетая по ночным улицам города, я подумал о том, что если отстраниться от машины и спутников, то можно даже представить, будто я все еще живу в своей реальности, потому как внешних различий в центрах городов было не так чтобы и много.

Однако это не меняло того факта, что многие дома и даже земли в городе были в частном владении. В большинстве своем — у аристократов, в меньшинстве — у купцов и промышленников. Здесь возникали некоторые сложности с обслуживанием пограничных территорий, поскольку частники, как правило, за своими владениями старались следить пристально, а вот муниципальная недвижимость и коммуникации в зависимости от района могли иметь состояние разной степени изношенности.

Например, Страстной бульвар был городским, а многие дома вдоль него принадлежали роду Нарышкиных. Бояре частенько за свой счет облагораживали улицу, ремонтировали трубы, перепрокидывали провода и меняли в фонарях лампочки, за что бульвар в народе частенько именовали Нарышкинским. И видя прекрасный, ухоженный сквер, разбитый между встречными полосами дорожного полотна, я был склонен согласиться с народной мудростью — бульвар действительно Нарышкинский.

Тем больше меня удивило, что пункт нашего назначения расположен где-то здесь.

— Тормозни-ка тут, — скомандовал Юсупов, похлопав таксиста по плечу.

Мужик был опытный, так что тачка пьяно вильнула, подрезав две полосы, и, истерично взвизгнув, остановилась у тротуара. Как мы с княжичем от такого маневра лбами не вышибли лобовуху, осталось загадкой.

— Благодарствую, — Алмаз сунул водителю купюру, раза в два превышающую значение на таксометре, и мы выбрались из машины.

Ночная Москва весело гудела, витрины призывно сияли, окна ресторанов манили, рев проносящихся мимо дорогих авто будоражил. Молодость и горючий спирт в крови действовали как адреналин. Душа и тело жаждали активных действий. Желательно веселых приключений на свой филей.

Собственно, именно за ними, за приключениями, мы и отправлялись.

Юсупов уверенно шел по улице: от Страстного бульвара мы свернули на Тверскую и отправились вниз, в сторону Кремля. Я уже грешным делом подумал, что цель нашего путешествия располагается где-нибудь под Арсенальной башней, но княжич довольно быстро свернул с Тверской в один из переулков.

Стоило нам шагнуть прочь от света и шума одной из центральных улиц столицы, как мне показалось, будто вырубили и свет, и цвет, и звук. Переулок был полутемный, со скверным асфальтом, заставленный припаркованными автомобилями в несколько рядов. Грязные окна, местами зарешеченные, местами побитые, оббитая штукатурка на фасадах домов, сами дома с выцветшей краской.

Было сложно представить, что такая не то что неухоженная, а откровенно забытая улица может находиться рядом с шиком и блеском столицы империи.

Отойдя на достаточно приличное расстояние от Тверской, татарский княжич кивнул на один из дворов. Огромная арка, проходящая дом насквозь, была перегорожена облупившимися жестяными воротами, в одной из створок которых имелась калитка. Калитка сейчас была приглашающе распахнута, никакой охраны или иных соглядатаев в просматриваемом пространстве не наблюдалось. Я не исключал камеры, но тогда спрятаны они были достаточно ловко и в глаза не бросались. А вот яркий символ на стене из светодиодной ленты, изображавшей две кулака, бьющиеся костяшками пальцев, ослеплял.

— Готов поднять немного деньжат? — спросил Алмаз, прежде чем шагнуть в калитку.

— Как пионер, — ответил я.

— Что? — не понял княжич.

— Всегда готов, говорю, — поправился я спешно.

— Отлично. Если что — меня там знают как Тугарина Змея и никак иначе.

— Даже не сомневаюсь, — усмехнулся в ответ.

— А как мне представить тебя?

Чудеса креативности в третьем часу ночи мне отказывали, так что оригинальным меня назвать было нельзя, но что-то лучшее я сейчас придумать никак не мог.

— Представляй меня «Юрист», — ответил я.

— Ладушки, — согласился княжич, и мы шагнули за ворота.

Пройдя сквозь давящую весом всего здания арку, мы очутились во внутреннем несквозном дворе. Довольно большом, надо сказать, зеленом и весьма ухоженном. Внутри не было ни одной припаркованной машины, как и сносного освещения — горела лишь парочка весьма тусклых фонарей, чтоб посетители не переломали ноги раньше времени. Единственным ярким световым пятном во дворе была распахнутая настежь входная дверь по диагонали от входной арки, и именно туда-то мы и направлялись. Из дверного проема доносилась громкая, ритмичная музыка, и казалось, что внутри очередной тайный бар.

У двери курило некоторое количество людей в таком веселом состоянии, что мы на их фоне были просто сухи, как листья. Алмаз кивнул парочке курящих, поручкался с одним из охранников, перекинулся парой пустых фраз с другим, кивнул на меня, и мы, наконец, очутились в местном бойцовском клубе.

Узкий, заплеванный коридор, выкрашенный в мерзотный зеленый цвет маслянистой краской, сразу же создавал соответствующую атмосферу. Что характерно — даже внутри не было слышно ни шума боя, ни гула пьющего бара. Просто из колонок под потолком доносилось характерное «тыц-тыц-тыц» и время от времени нам попадались снующие туда-сюда люди.

Пройдя парочку поворотов и спустившись по узкой винтовой лестнице примерно на уровень минус второго этажа, мы, наконец, оказались в нужном месте. Точнее, на балконе, тянувшимся по периметру огромного бетонного зала, любовно отделанного профессиональной звукоизоляцией. Если не знать, что внутри происходит, можно подумать, что здесь работает какая-нибудь студия звукозаписи. Но большая клетка по центру зала рушила всякую легенду. Ну и беснующиеся вокруг нее люди тоже.

В целом, вся организация пространства напоминала Колизей, который в этом мире тоже сохранился в качестве огрызка истории. В партере у решетки слемился народ победнее, а дальше и чуть выше начинались сидячие места. В самых выгодных секторах это были не просто лавки или кресла, а столики с мягкими креслами, видом сверху на арену и очень услужливыми официантами. Вот туда-то уверенной походкой и шагал Тугарин Змей, в миру княжич Алмаз Юсупов.

Мы приземлились за один из пустых столиков, и к нам тут же подскочила смазливая официантка в одежде дешевой проститутки:

— Чего изволите?

— Водку, запивку, закуску и Афину.

— Будет исполнено в лучшем виде, — многообещающе улыбнулась официантка и испарилась.

Мне съем девиц сегодня был интересен в последнюю очередь, больше занимала драка, происходящая в клетке. Там коренастый тяжеловес лупил какого-то высокого парня. Со стороны выглядело так, словно пузырь пытается отделать соломинку, но та, не теряя оптимизма, нарезает круги по периметру клетки.

— Афина — это имя или сценический псевдоним? — вяло поинтересовался я, когда пузырь в очередной раз догнал соломинку.

— Тебя что-то смущает, сладенький? — раздался женский голос, и я повернул голову.

За наш стол с львиной грацией опустилась девушка. Если прочие женщины из обслуги имели вид довольно потасканный, то эта была свежа, и сама бы кого хочешь зажала в углу двумя своими аргументами пятого размера.

Аргументацию она свою не стеснялась демонстрировать, а потому декольте у девушки было что надо. Оно притягивало взгляд против воли, какой бы выдержкой ты ни обладал.

Помимо бюста, у девушки имелась и яркая, бросающаяся в глаза прическа — волосы Афины были цвета фуксии. Здесь не существовало моды на яркое окрашивание у женщин, но некоторым на такие мелочи, как общественное мнение, было откровенно плевать. Одного взгляда на Афину было достаточно, чтобы понять: она — одна из этих людей.

— Праздное любопытство, — спокойно ответил я, выдержав взгляд девушки.

— Афина, познакомься, это мой товарищ и очень талантливый парень. Он бы хотел поучаствовать сегодня в боях.

Афина окинула меня новым, оценивающим взглядом. Но не как девушка оценивает парня, а как торговец оценивает лошадь.

— Могу зубы показать, — оскалился я, заставив девушку громко рассмеяться, запрокинув голову.

— Ты смешной, сладенький, — протянула она, отсмеявшись, и спросила серьезным тоном. — Он совершеннолетний?

— Обижаешь, — протянул Алмаз.

— А точно хочет выйти? — с сомнением спросила Афина, покосившись на клетку. — Там все по-взрослому, ты же знаешь.

— Точно хочет, — отозвался я. — И прекрати говорить так, как будто меня здесь не существует.

— Ну что ты, ты очень даже существуешь! — горячо проговорила Афина, а затем громким шепотом добавила: — Возможно, недолго, но тем не менее…

Как воспитанные люди, мы с Юсуповым сделали вид, что не заметили этого бубнежа.

— Как тебя представить-то, сладенький? — спросила Афина, придя к какому-то решению.

— Юрист, — отозвался я.

Афина нехорошо прищурилась:

— Юрист? Змий, если ты приволок полицейского…

— То мне ничего за это не будет, — спокойно сказал Юсупов. — В следующий раз подумай хорошенько, прежде чем пытаться мне угрожать, пусть даже и в шуточной форме.

Афина захлопнула рот на полуслове так, что даже зубы клацнули. Но долго молчать она явно не могла:

— Ну и по каким темам ты юрист? — с легким ехидством спросила девушка.

Я оскалился в своей лучше рабочей улыбке и ответил:

— По особо тяжким.

— Посмотрим, будешь ли ты таким же веселым и заводным под конец вечера, — вздохнула Афина, покачав головой.

Затем девушка щелкнула пальцами, и к нам подскочила официантка с папочкой наперевес.

— На вот, почитай отказ от всяких претензий на случай тяжелых телесных или летального исхода.

— Ты посмотри, действительно все по-взрослому, — усмехнулся я, просматривая текст.

Ничего особенного там не было: если вдруг что, то никто ни к кому не в претензии, денежки дают наличностью сразу по окончании боя, магия исключена полностью — все бойцы надевают блокираторы. Каждый участник проводит до трех боев за ночь. Победитель определяется одним из вариантов: нокаут противника, добровольная сдача, технический нокаут.

— Технический нокаут? — удивился я.

— Это когда один из бойцов не может физически продолжать бой, — пояснил Юсупов.

— Да, например, если переломаны руки и ноги, — широко улыбнулась Афина.

— Я не спрашивал, что это, я удивился фактом наличия, — ответил я, ставя подписи под документом.

— Ну мы же не звери, — возмутилась Афина, сцапав мои бумаги. — У нас честный бизнес!

Алмаз хохотнул, я тоже улыбнулся, но девушка сделала вид, что не заметила наше ехидство.

— Тебя пригласят, — сказала она, поднимаясь из-за нашего столика.

Посмотрела на меня еще раз внимательно, покачала головой и ушла.

— Она в тебя не верит, — сказал княжич.

— Я заметил. И мне все равно, — ответил я.

— У Афины потрясающая чуйка на бойцов. Она всегда комбинирует очень интересных противников. Но в твоем случае она ошибается, и я хочу на это посмотреть.

«И посмотреть, и пощупать, уж говорите прямо, Алмаз Маратович», — подумал я.

Но вместо этого решил выяснить что-то более важное:

— Кто она? Хозяйка?

— Нет, что ты. Управляющая.

— Она? — удивился я.

— Тю, ты не смотри, что баба. Возможно, именно потому, что баба, так хорошо и работает. Кому надо — девчонку подложит, кому надо — баблишка занесет. А кому надо — коленную чашечку прострелит и не поморщится.

— Интересно… А кто хозяин? — спросил я без особой надежды.

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами княжич. — Вроде кто-то из наших, но клубу уже скоро лет десять, до сих пор никого не поймали за руку.

Не то чтобы мне было сильно интересно, на чьей я территории собираюсь бить лица, но будет максимально неловко узнать, что это все принадлежит кому-то из Императорской фракции.

Впрочем, это не моя головная боль…

Спустя полчаса, за которые Юсупов успел ополовинить графин и подчистить пару тарелок с закуской, а я уже начать трезветь, к нам в очередной раз подошла официантка.

— Господина Юриста ожидают, — сказала она негромко мне на ухо.

Я кивнул Алмазу и поднялся на ноги. Тот молча кивнул мне, не тратя время на бессмысленные напутствия.

Меня отвели в небольшую комнату, похожую на гримерку, разве что не было зеркала с лампочками. Вешалка для вещей, диван, небольшой столик, бутылка с водой, туалет — вот и весь интерьер.

Я повесил пиджак на плечики, расстегнул пуговицы на манжетах рубашки и принялся закатывать рукава. Одежда к бою, прямо скажем, не располагала, но одеваться в предложенные заведениям красные труселя у меня не было ни малейшего желания.

Я даже успел немного заскучать, когда в дверь без стука ворвалась Афина.

— Готов?

— Как видишь.

Девушка пожевала губами и вздохнула:

— Мне это не нравится, но я доверяю Тугаринской чуйке. Как правило, она его не подводит. Мне все равно, зачем тебе нужны деньги, но ты наверняка в очень скверной ситуации, раз пришел сюда. Но если вдруг что… помни, что никакие деньги не стоят проломленной башки. Если поймешь, что не тянешь — сдавайся. Пять минут позора на арене иногда стоят возможности ходить.

Я понимал, что она говорит о чем-то глубоко личном, поэтому благодарно кивнул:

— Я тебя услышал. Спасибо.

— Тогда вперед! — оскалилась Афина, защелкивая на моих запястьях блокираторы.

А спустя минуту я, глубоко вздохнув, шагнул в клетку под свет софитов. Все агрессивное веселье, перекатывающееся пузырьками по венам в эту ночь, мгновенно пропало, стоило замку в двери за моей спиной щелкнуть.

Я стоял, засунув руки в карманы, и вполуха слушал зычный голос Афины, объявляющей мой бой с парнем, стоявшим напротив. Он был моей весовой категории и явно участвовал не первый раз. Парень играл на публику: посылал воздушные поцелуйчики дамам, играл мышцами, а под конец и вовсе разодрал на себе плюгавенькую майку. В древности воины перед битвой заводили себя всяким рычанием-кричанием, пожалуй, тут было нечто схожее, разве что парень больше напоминал павиана: уж больно активно красовался.

Впрочем, это могло не мешать ему быть неплохим бойцом. Но что такое неплохой боец против профессионального военного?

Ничего.

Глава 14

— Бой! — звонко крикнула Афина, и зрители радостно загудели.

Мой противник, имя которого я прослушал, а про себя назвал Красавчиком, полностью оправдывал ассоциацию с павианом. Он пошел на меня красивой модельной походкой, чуть пританцовывая в процессе. Зрители рукоплескали, представление им нравилось. Если бы сейчас на арену полетели дамские трусики, я бы, наверное, даже не удивился.

В целом, ассоциация с Колизеем была правильная. Афина ставила шоу, и шоу должно было заставлять зрителей делать ставки и покупать выпивку в местном баре по конским ценам. И тут у меня была одна проблемка — я танцевать не любил, раздеваться не собирался, и по личному опыту знал, что настоящий профессиональный рукопашный бой чем короче, тем лучше. Собственно, что рассусоливать, если можешь сразу поломать противника?

И вот пока я размышлял, Красавчик дотанцевал до меня и отвесил шутовской поклон, да такой низкий, что я мог бы отрубить его прям в этой позе при большом желании.

Собственно, что я и сделал, решив, что актерского таланта мне ни в той, ни в этой жизни не дали, зато на память я не жаловался. Чуть сместившись в сторону, я рубанул ребром ладони, попав точно между первым и вторым позвонком.

Красавчик плюхнулся на пол, и зал растерянно замолчал. Понимаю, ребята, вы рассчитывали на гладиаторские бои, ну или в крайнем случае на потасовку в подворотне, а тут оказалось избиение младенцев. Я бы за такие деньги тоже не понял юмора, но что делать.

— И в этой схватке побеждает ЮРИ-И-И-И-ИСТ! — в динамиках раздался голос Афины.

Чувствовалось, что девушка тоже не ожидала такого поворота событий, но ситуацией управляла. И, собственно, только следующая фраза спасла ее от недовольного волнения толпы:

— А теперь давайте поприветствуем второго противника — ПАУ-У-У-УК!

Зрители взорвались овациями. Сложно сказать, то ли потому что им пообещали новый бой без перекура, то ли потому что Паук был у аудитории в любимчиках, то ли потому что все надеялись, что меня забьют сегодня насмерть.

Практически без промедления в клетку ко мне зашел уже раздетый по пояс парень. Из примечательного, ну кроме голого торса со следами старых шрамов, у него имелась татуировка в виде паука в паутине. Паук был спокоен и уверен в себе. В принципе, если шрамы получены в результате реальных потасовок, а воровской символ не красоты ради, передо мной весьма интересный тип.

Но я в своей прошлой жизни повидал дебилов со шрамированием, расписанных под хохлому и без какого-либо понимания что и зачем сделано, так что…

Будем узнавать методом тыка.

— БО-О-О-О-ОЙ! — раздалось в динамиках.

И противник сразу же сорвался с места. Он метнулся влево, метнулся вправо и сделал это так быстро, что у меня возникли подозрения, работают ли его блокираторы.

Поскольку я продолжал стоять на месте, Паук атаковал. Я отвел его кулак в сторону и потянулся к горлу, чтобы уронить противника, но он меня блокировал.

Мы отпрыгнули друг от друга и пошли по периметру клетки, а зрители недовольно загудели. Им хотелось крови, но с кровью были сложности — Паук оказался очень осторожным. Бегать за ним по кругу я посчитал полным идиотизмом, атаковать в лоб — тоже. Парень не выглядел сильным, не выглядел дураком, но было ли у него что-то посущественнее чрезвычайной осторожности, я пока не понял.

Поэтому пришлось снова застыть на месте, буквально приглашая противника к атаке.

За решеткой началось вообще улюлюканье и освистывание. И, кажется, у Паука была более сложная финансовая ситуация, чем у меня, потому как он опять рванул в атаку. На этот раз в лоб, просто и без изысков. Я чуть сместился в последний момент, пропуская противника мимо, и сделал подсечку. Паук потерял равновесие, но не рухнул бесформенным мешком, а красиво перекатился.

Неплохо.

Еще две атаки прошли так же, мы прощупывали друг друга, а вот третья уже была настоящей. Никаких поглаживаний и отскакиваний. Паук рванул на меня, пытаясь пробить в печень — блок — в горло — блок — в селезенку — блок.

Парень умел драться и довольно неплохо, он был быстрым и с хорошо поставленными ударами. Но у него не хватало опыта, по крайней мере, по сравнению со мной. И следующая его попытка ударить мне куда-то в солнечное сплетение закончилась весьма болезненно.

Для него.

Я одновременно ударил его ногой по голени и взял атакующую руку в захват. Паук не удержал равновесия, так что секундой позже я уже медленно выворачивал его плечевой сустав под радостные визги зрителей.

Выворачивал и ждал, когда тот начнет колотить по полу, сдаваясь, но парень героически терпел.

— Сдавайся, — негромко произнес я. — Иначе я сломаю тебе руку так, что ты уже никогда не войдешь в клетку.

Противник кинул на меня ненавидящий взгляд, но лишь плотнее сжал губы. Люди за железной решеткой скандировали «ЛО-МАЙ, ЛО-МАЙ», а я медлил. Происходящее было бессмысленно даже для шоу, стремительно бледнеющий на полу парень здесь был явно не из праздного любопытства, а я все-таки не последняя сволочь, чтоб калечить людей на потеху публике. Даже за очень большие деньги.

— Ладно… — вздохнул я. — Тушим свет.

И, ослабив захват, дернул парня за руку, ставя на ноги. Чтобы тут же вдарить ему в челюсть, а затем аккуратненько, придерживая за ту же многострадальную руку, уложить на пол.

Зал снова не понял и растерянно замолчал. Мне подумалось, что где-то ржет Тугарин, а у Афины дергается глаз. Но девчонка была профессионалом, так что:

— И снова побеждает ЮРИ-И-И-И-ИСТ! — прогрохотали динамики.

Зрители не поняли, рады они или нет, поэтому крики были громкие, но какие-то растерянные. Паука быстренько и не очень бережно вынесли, оставив меня одного дожидаться следующего противника. Я медленно прохаживал по арене, заложив руки в карманы, и рассматривал толпу. Толпа рассматривала меня. И мы не знали, как друг с другом взаимодействовать. Это как когда ты пишешь в налоговую, потому что честно хочешь отдать свои кровные любимому государству, а в ответ тебе приходит огромное письмо на трех листах, в котором есть куча оборотов и ссылок на какие-то там документы, но ровным счетом ничего по сути вопроса. Вроде и пообщались, а вроде бы и нет.

Так и тут.

Я провел два боя, но их нельзя назвать ни зрелищными, ни эмоциональными. Зато эффективными, это да.

Вообще у меня было ощущение, что богатыря привели в песочницу, и он под громкое улюлюканье окружающих отнимает лопатки у детей. По совочку за раунд.

Собственно, когда я уже окончательно заскучал, в клетку зашел третий противник. И тут, что называется, я понял, что скучно не будет.

— По вашим просьбам! Не оставим Юристу шансов уйти чистеньким! Не оставим? — заводила толпу Афина.

Толпа предсказуемо заводилась.

— Вашему вниманию! Любимец арены! Не проигравший ни одного боя! ОРЕ-Е-Е-Е-ЕЛ!

Это был матерый мужик, именно что мужик. Орел тоже был в одних спортивных штанах, демонстрируя всем свои шикарные татуировки: от лопаток через плечи и до самых запястий были отрисованы два крыла.

Мой новый противник повидал многое и многое умел. Это было заметно невооруженным взглядом, легко читалось по движениям, глазам, как он опустил голову, едва ступил в клетку, защищая горло.

Что ж, это будет интересно.

— БО-О-О-О-ОЙ! — крикнула Афина.

На целое мгновение мы застыли друг против друга, словно размышляя, с какой стороны подойти к этой задаче, а потом оба сорвались в движение.

Подпольный бойцовский клуб, Афина

Афина всегда знала, что от Тугарина будут проблемы. Но она ожидала, что проблемы принесет сам парень, у которого, даже несмотря на отсутствие родового перстня, по роже легко угадывалась сытая аристократическая жизнь.

Но все оказалось гораздо сложнее.

Этот ушлый татарин приволок какого-то пацана, именно что пацана, зеленого и не слишком крепкого, и решил выставить на бой. Сначала Афина думала, что Змий просто хотел сломать мальчишке жизнь. Ей стало его жалко, и она выставила не слишком сильного, но все равно неплохого бойца. Думала, что это будет если не битва на равных, то хотя бы позволит избежать избиения младенцев на ее арене.

Но парень как-то странно быстро победил. Ладно, у Морды, прозванного так за личико, которое он с упорством маньяка собирал заново каждый раз после особенно неудачных боев, была дебильная привычка играть на публику. Но еще ни у кого не хватало наглости или сообразительности сыграть на тщеславии этого кукольного идиота.

Поняв, что парень Тугарина не совсем беспомощная принцесса, Афина вывела Паука. Тот был должен Хозяину просто прорву денег, так что еще один необременительный бой на арене в уплату долга не должен был стать проблемой.

И, в принципе, не стал. После недолгого и не слишком красивого прощупывания друг друга парни сошлись, и Юрист заломал Паука. У Афины сердце ухнуло куда-то ниже уровня фундамента — если сейчас Паука поломают так, что больше не сможет биться, то его спишут, как ненужный балласт, не задумываясь о том, что у балласта есть жена, дети и длинные счета в клиниках Москвы, которые каждый месяц надо было убиться, но оплатить.

Вот Паук и убивался.

Но Юрист как почувствовал, что противник в слабой позиции, и пожалел бедолагу. Афина облегченно выдохнула и хотела уже свернуть на сегодня представление, но в кармане зазвонил телефон. Надпись на дисплее не предвещала ничего хорошего.

— Добрый вечер? — сказала девушка, облизав пересохшие губы.

— Выставь Орла.

Афина шумно втянула воздух, судорожно ища возможность отвертеться от приказа. Но Хозяин не дал вставить ей и слова:

— Выставь-выставь. Люди заскучали, это нехорошо. Пусть поучит пацана полетать. Глядишь, научится, — посмеялся мужчина на том конце провода и положил трубку.

Афине показалось, что она целую вечность сжимает трубку, тупо пялясь на экран телефона. Но у нее тоже были счета, которые нужно регулярно платить.

— Простите… — прошептала она и поднесла микрофон к губам.

— По вашим просьбам! Не оставим Юристу шансов уйти чистеньким! Не оставим? — говорила Афина, стараясь не смотреть в сторону, где сидел Тугарин.

— Вашему вниманию! Любимец арены! Не проигравший ни одного боя! ОРЕ-Е-Е-Е-ЕЛ!

Толпа забилась в экстазе. Орла любили, Орла обожали. В битвах с ним всегда ставили на то, КАК проиграет противник, а не кто победит. Орел был предсказуемо хорош с управляемым уровнем жестокости. Афина не знала, откуда он и где научился тому, чему научился, но его привел кто-то из проверенных клиентов, и он очень быстро стал фаворитом клуба.

И вот теперь он был в клетке с зеленым пацаном, а в ставках уже принимали на «леталку».

Афина закусила губу и впилась взглядом в металлический короб в центре подвала.

Бойцы, казалось, целую вечность смотрели друг на друга, а затем сорвались навстречу. И если в первую секунду Афина думала, что Орел одним движением вобьет пацана в пол клетки, то спустя полминуты поймала себя на том, что стоит, приложив ладони ко рту.

Это было потрясающе.

Они двигались похоже, почти что синхронно. Били и блокировали одинаково, не уступали друг другу ни в силе, ни в скорости, ни в ловкости. Обменявшись пробными, почти что тренировочными ударами, бойцы разошлись, чтобы сойтись снова, но на этот раз уже по-настоящему.

Как правило, бой в клетке некрасив. Очень быстро он скатывается в катание по полу двух озверевших от адреналина и боли людей. Их не разнимают, их никак не регулируют, нет ни судей, ни правил. Просто голая драка, где должен победить сильнейший.

Но эти.

Эти двое…

Они показывали просто высший класс. Когда Юрист пытался пробить Орлу в челюсть, тот останавливал кулак ладонью. Когда Орел пытался взять руку Юриста в захват, тот мог сделать безумный кульбит, освобождая руку и одновременно пытаясь ударить с ноги. Кувырок, обратное сальто, удар в воздухе с ноги — они делали то, что никто и никогда не делал в этой клетке.

Афина с трудом оторвала взгляд от арены, чтобы осмотреть зал, и поняла, что партер встал.

ПАРТЕР ВСТАЛ!

Девушка скосила взгляд на лежащий на столе планшет, и глаза у нее полезли на лоб. Ставки росли с бешеной скоростью, она еще никогда такого не видела за всю свою работу на Хозяина.

Девушка повернулась к клетке как раз в тот момент, когда Юрист атаковал противника. Парень бил и бил, заставляя Орла уйти в защиту, а потом сделал что-то невероятное, Афина даже до конца не поняла, как это произошло: удар левой рукой, удар правой, короткий удар ногой, еще и еще, а потом Юрист крутанулся и с разворота ногой пробил Орлу в печень.

Готов.

Подпольный бойцовский клуб, Александр Мирный

Этот противник заставил меня попотеть и вспомнить парочку старых трюков. Орел был хорош, хотя и работал преимущественно руками, как и почти все в традициях местной боевой школы. К ударам ногами он был готов, но непривычен, и я развивал это преимущество.

Пожалуй, в какой-то момент мы даже немного переборщили: оба использовали ненужные, но интересные приемы. Я — чтобы вспомнить, а он, видимо, чтобы покрасоваться. Но в любом случае этот бой мне действительно понравился. Хотя и жалко было вырубать мужика столь жестоким образом.

— Победил ЮРИ-И-И-И-И-ИСТ! — кричала Афина в микрофон, хотя ее уже было не так чтобы хорошо слышно — зал бесновался.

Клетка открылась, но я не спешил выходить: подождал, пока Орла поднимут и вынесут, и лишь после этого вышел сам. Пока его грузили на носилки, довольно уважительно, надо сказать, не то что Паука, я подумал о том, что мужик этот из военных. Хорошо обучен, в прекрасной форме, очень опытный. Впрочем, это было не мое дело, так что делиться своими выводами с кем бы то ни было я не собирался.

Тем же путем, что выходил на арену, в сопровождении прехорошенькой официантки я вернулся за своим пиджаком. Девушка немного замешкалась, ища повод то ли повеситься на меня, то ли взять автограф, но дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Афина.

— Ты! — кричала она возбужденно. — Ты!! Ты!!!

Кричала и тыкала в меня своим наманикюренным пальчиком с оттакенным когтем.

— Афина в восторге, — сказал вошедший следом Алмаз. — У нее просто слов нет от того, как она тобой восхищена.

— Можешь ничего не говорить, — усмехнулся я, разворачивая рукава рубашки, — весь восторг беру деньгами.

Девушка захлопнула рот, зыркнула на официантку, которая мгновенно испарилась, прикрыв за собой дверь, и сказала:

— Это было бесподобно. Когда повторим?

— Когда понадобятся деньги, — пожал плечами в ответ, на что Афина легкомысленно рассмеялась.

— О, тогда очень скоро. Как только почувствуешь вкус хорошей жизни, деньги станут утекать, как вода сквозь пальцы.

— Возможно, — не стал спорить я. — Итак?

Афина выудила пухлый конверт и протянула мне. Я не стал изображать безграничное доверие и быстренько пролистал купюры. По моим скромным прикидкам этого должно было хватить на год студенческой жизни, даже из расчета на то, что раз в месяц мы с Новиковым будем бить кому-то лица, а потом это дело бурно отмечать.

Когда мы распрощались с Афиной и вышли на улицу, небо уже посветлело. Сонная Тверская была укутана в мягкий утренний туман, и после подвала хотелось дышать и дышать полной грудью.

— У тебя есть счет в каком-нибудь банке? — спросил Юсупов.

— Нет, — покачал я головой.

— Самое время завести, — уверенно сказал парень.

— Возможно. Что-то посоветуешь?

— Это лучше спросить у Лобачевского. Он у нас большой любитель аналитики, быстренько расскажет тебе все плюсы и минусы текущих игроков рынка, — усмехнулся Юсупов.

— Спасибо, — я взглянул на княжича.

Тот лишь кивнул и посмотрел на наручные часы.

— У нас все еще есть небольшой шанс успеть на пары. Едем?

Глава 15

Медицинский корпус Императорского государственного университета, Василиса Корсакова

Василиса открыла глаза и долго смотрела на белый потолок, пытаясь понять, где она. Девушка медленно собирала обрывки воспоминаний в последовательную цепочку: Александр Мирный, за которого она почему-то беспокоилась больше, чем за собственную инициацию, сама инициация, отозвавшаяся фантомной головной болью, упрямое желание выйти на своих ногах из этой угнетающей железной клетки…

Вставая с этого адского кресла, Василиса уже знала, что далеко не уйдет. Но ей казалось, что сил хватит дошагать до какого-нибудь стульчика, а там сесть и старым проверенным бабушкиным способом опустить голову ниже коленей, чтобы кровь вернулась к голове и связь с миром не оборвалась.

И она шла, с каждым новым шагом понимая, что шансы дойти до любого стульчика стремительно уменьшаются. Оставалось только одно — упасть, не разбив лица, иначе это будет совсем позорище.

И когда мир начал стремительно пропадать за белыми пятнами, появился он.

Тот, о котором она почему-то ужасно волновалась этим утром. Тот, о котором она думала больше, чем стоило бы думать приличной девушке. Тот, в чьем присутствии меньше всего на свете хотелось распластаться на полу.

Девушке, конечно, хотелось упасть в руки этому парню, но явно не таким образом.

Василиса закрыла лицо ладонями и застонала. Позор! Позорище!

— О, я смотрю, ты быстро пришла в чувство, — раздался мужской голос, и если бы Корсакова могла, она бы подпрыгнула от неожиданности.

Датчики противно запищали, фиксируя учащение пульса.

Корсакова повернула голову, чтобы понять, что у изголовья кровати сидит Разумовский. Тренер хоть выглядел привычно мрачным и недовольным, но даже от рассеянного взгляда девушки не укрылось, что мужчина давно не спал.

— Есть две новости — плохая и хорошая. Плохая — у тебя слабая физическая подготовка, поэтому работать с магией будет намного сложнее, чем парням. Хорошая — это можно исправить, чем и займемся в ближайшее время, даже если тебе не очень хочется. А пока отдыхай и готовься к кошмарным тренировкам.

Разумовский встал, по-отечески потрепал ее по волосам и вышел, оставив пребывать в глубокой задумчивости.

«Меня зовут Дмитрий Евгеньевич Разумовский, и с этого дня я ваша мама, папа и лучшая подружка».

Тренировочный полигон Императорского Государственного Университета, Александр Мирный

Настоящей магией мы начали заниматься только под конец недели. К этому времени Василиса уже стала появляться на парах, да и вообще несколько поредевшие места в аудиториях после инициации снова стали заполняться.

Тренировки были три раза в неделю, на выходных полигоны работали в свободном доступе для желающих с парочкой дежурящих преподавателей. На время занятий полигон делили на несколько секций, разделяя группы символическими ленточками с колышками. Так что сегодня народ толпился каждый в своем загончике, ожидая начала занятия, но в основном все были поглощены тем, что рассматривали нас.

Нас — это меня, Новикова и Корсакову. Впрочем, возможно, я себе льстил, и рассматривали только Корсакову. Василиса была в спортивном костюме фирмы «Барс», лично мне напоминавший небезызвестный спортивный бренд с тремя полосочками, только тут логотип был в виде когтистой лапы. Штаны эффектно обтягивали попку, а под безразмерной олимпийкой скрывался спортивный топ, демонстрирующий великолепный плоский животик девушки. Когда Василиса расстегнула и сбросила куртку, начав разминаться, Иван тихо сказал:

— А у тебя глаз-алмаз! Жаль, я просмотрел…

Я показал Новикову кулак, максимально доступно информируя пацана о том, что его ждет, если начнет дышать не в ту сторону.

— Да я что? Я ничего! — хмыкнул боярич.

В это время Разумовский изволил явиться на наше занятие. Мужчина был в традиционно скверном расположении духа, и его мрачная морда лица нисколько не посветлела при виде любимых учеников.

— Я смотрю, только Корсакова догадалась использовать время занятия по назначению, — без приветствия начал тренер.

Мы с Новиковым даже оправдываться не стали — утро было самым тяжелым временем суток для любого нормального студента.

Хотя за что мне нравилась вторая жизнь — так это за вторую молодость. Столько сил, столько энергии! Помню, когда у нас с женой в возрасте «чуть за тридцать» родился третий ребенок, я думал, сдохну от недосыпа. А сейчас вот, не спав путем несколько дней подряд, вполне себе бодр и даже местами свеж.

Ну красота же.

— Магия исходит отсюда, — вещал Разумовский, постучав пальцем себя по виску, — но это не значит, что все остальное должно быть похоже на кисель. Так что начнем с круга по полигону. Бегом марш!

Мы втроем растерянно переглянулись — никто из других групп не бегал, некоторые уже начали худо-бедно пытаться колдовать.

— ЖИВО!!! — по-армейски гаркнул тренер, и Корсакова первая рванула с места, не выдержав морального давления.

Мы с Иваном синхронно вздохнули и побежали за ней. Василиса дала скорости на короткой дистанции, но быстро выдохлась и поплелась. Так что мы догнали ее примерно на середине круга, но Новиков решил не сбавлять скорость, а я подстроился под темп девушки.

— Догнал, — улыбнулся я Корсаковой.

Василиса кинула на меня заинтересованный взгляд и продолжила сосредоточенно смотреть на дорожку перед собой. Хотелось поболтать с девушкой, но она бежала на волевых, старательно экономя дыхание, так что пришлось просто составить ей приятную компанию.

Новиков ждал нас на финише, демонстративно отрабатывая бег на месте. Так что к Разумовскому мы вернулись втроем, красивым ровным рядом.

— Отвратительно, — резюмировал тренер.

Я технически был с ним согласен, но физические дисциплины не являлись частью вступительных испытаний, так что согнувшаяся пополам и пытающаяся восстановить дыхание Корсакова лично у меня вызывала желание посадить бедняжку на мягкое кресло, а не гонять с дрыном по беговой дорожке.

— Корсакова, утро твое теперь будет начинаться с пробежки. И если как-нибудь я приду на полигон и не увижу тебя наворачивающей здесь круги, мало не покажется. Это ясно? — с нажимом спросил тренер.

— Ясно, — мрачно ответила девушка, поджав губы.

— Теперь вы, — Разумовский окинул нас взглядом, словно пытаясь придумать какую-нибудь кару небесную, но формально придраться было не к чему. — Свои хорошие манеры оставьте для бабских салонов. Здесь никто не играет в поддавки, и у меня нет задачи сделать из вас слаженную команду. Есть задача сделать из каждого первоклассного мага первого разряда. И знаете, что для этого нужно?

Мы с Новиковым благоразумно молчали.

Я, конечно, чувствовал некоторое раздражение, что на меня, вообще-то взрослого мужика, отца семейства, военного с нескромным послужным списком и целой шкатулкой знаков отличия, отчитывают, как мальчишку. Но, с другой стороны, я и был в этом мире мальчишкой, так что монолог Разумовского совершенно по-мальчишески пропускал мимо ушей.

— Для этого мне нужно знать, на что вы реально способны. А вы мне тут устроили променад под ручку с барышней и бег на месте с подпрыгиванием.

Да если бы за ручку!

Разумовский недовольно вздохнул и скомандовал:

— Новиков, Мирный, еще круг. Корсакова, отжиматься умеешь?

— А?

Мы с Иваном замерли: интересно же было, сумеет ли Василиса отжаться хоть разок.

— Вам что, особое приглашение надо⁈ — рявкнул Разумовский. — БЕГОМ МАРШ!

Вот ведь вредный мужик, всю малину обломал!

Спустя еще два круга по полигону, Дмитрий Евгеньевич сменил гнев на милость, и мы наконец-то подошли вплотную к занятиям настоящей магией.

— Магия рождается здесь, — Разумовский снова постучал пальцами по виску. — Ваш разум — ваша сила. Нельзя бездумно натренировать магическую мышцу, чтобы бить сильнее, кидать дальше. Но вы можете натренировать свое сознание так, чтобы техника давалась вам легко. А если вы сможете реализовать хотя бы половину своего магического потенциала, то большинство существующих техник станет вам доступно. Это почти как выучить таблицу умножения. Сколько будет дважды два? Ответ приходит на автомате. Здесь так же.

С этими словами мужчина повел рукой в воздухе и там, где его ладонь на мгновение задерживалась, материализовывалось металлическое лезвие, висящее в воздухе плашмя. Разумовский повернул ладонь вертикально, и все лезвия за ним приняли вертикальное положение. Мужчина сделал вращающее движение пальцем, и лезвия крутанулись вокруг своей оси. А затем он коротко рубанул ребром ладони воздух, и все лезвия воткнулись в землю на полную длину.

— Какие выводы из этого вы можете сделать? — спросил Разумовский.

— Что у вас открыто семь стихий? — негромко ответила Корсакова.

У мужчины чуть дернулся уголок рта, обозначая улыбку.

— Верно, но к теме разговора это не относится. А выводы такие — к концу обучения вы должны уметь не меньше моего. А лучше — больше. Итак, начнем с азов. Кто сможет материализовать каплю воды из воздуха?

Тренировка началась.

Не скажу, что было просто. Но нельзя сказать, что было сложно. Как и всякая работа, магия требовала напряжения и сосредоточенности. После инициации я не ощущал никаких особенных различий в своем состоянии, пока сегодня впервые не попробовал применить дар. Это было очень странное, новое чувство. Напрашивалась шутка про двоемыслие, но тут не было Оруэлла, и вряд ли бы кто-то ее понял.

Я могу думать про каплю воды, а могу думать. В первом случае воображение бы просто рисовало картинку, а во втором кончики пальцев начинало покалывать, а воздух передо мной чуть рябить, выжимаясь досуха.

Для человека, жившего в веке высоких технологий, когда по фотографиям не лечили, а искали преступников по камерам, в метро можно было оплатить проезд лицом, а еду заказать в телефоне с доставкой за полчаса, вот это вот шаманство и колдунство тяжело укладывалось в голове. Верить, что я, человек, пользовавшийся оптическим прицелом и спутниковой системой навигации, сейчас создам каплю воды силой мысли, было очень трудно.

И честно сказать, когда у меня получилась эта самая капля, я так охренел, что не удержал ее в воздухе. Магия!!! Настоящая, всамделишная магия! Не в компьютерной графике, не в телевизоре, а вот прямо тут, созданная моими руками. Ведь одно дело — знать, что она существует где-то абстрактно в мире, и совершенно другое — пользоваться ей самому.

— Мирный, это что за халтура? Еще раз! — рявкнул Разумовский, стоящий в этот момент над душой у Новикова.

И я повторил еще раз. И еще раз. И еще раз. И так до самого окончания тренировки. Под конец занятия мы втроем имели вид такой, словно не мы выжимали воздух, а Разумовский выжимал нас.

— Достаточно, — скомандовал тренер, когда время подошло к концу. — Корсакова — неплохо для первого раза. Новиков — прекрати щелкать клювом на девиц в соседних группах, пока я тебя туда не перевел. Мирный — просто отвратительно. Мог бы уже создавать туман, но сам витаешь где-то в облаках.

Спорить с этим было сложно, я действительно был немного занят тем, что укладывал происходящее в голове.

— На сегодня все. Продолжим завтра, — отпустил нас тренер.

— Но на завтра в расписании у нас нет тренировок… — растерянно заметила Корсакова.

— В расписании, может, и нет, — согласился Разумовский. — А у вас будут. Свободны.

Москва, Главный военный клинический госпиталь имени Бурденко.

— Стареешь, Серега! — усмехнулся Лютый, плюхаясь на кушетку.

Лежащего на ней мужчину немного подбросило, и тот сердито зашипел.

— Выйду отсюда — покажу, кто тут стареет, — недовольно процедил пациент.

— Это обязательно, — кивнул Майор. — Лучше расскажи по существу.

Сергей Орлов, инструктор по рукопашному бою подразделения майора Лютого, с кряхтением спихнул товарища со своей кровати.

— Да что тут говорить, сам видишь, — мрачно отозвался Орлов, проводя ладонью по татуировке крыла от плеча до запястья.

Под пальцами привычно ощущались шрамы, которые прятал рисунок.

— На что похоже? — прищурился Лютый.

— Если бы отец пацана не помер, когда тот пешком под стол ходил, я бы подумал, что тот успел его поднатаскать. Но так… понимаешь, такому в сиротском приюте не научат. Даже самые отбитые беспризорники так не дерутся. Это была не драка, это был профессиональный бой. Либо кто-то его много лет готовил. Либо это редкий талант, который схватывает на лету.

— Если бы готовил, мы бы об этом знали, — покачал головой Лютый.

Мужчины помолчали, Орлов немного покряхтел, меняя позу.

— Ты тут давай не изображай умирающего, — строгим тоном сказал майор.

— Да как ты мог обо мне такое подумать! Я, может быть, одной ногой в могиле каждый раз после этих вылазок!

— Одной ногой в могиле твои противники, а ты одной ногой в собственной трешке после этих вылазок, — усмехнулся Лютый. — Не надо тут мне мозги пудрить. Давай приводи себя в порядок, а то некому парней гонять.

— Долго мне еще там изображать гладиатора? — недовольным тоном спросил Орлов. — Мне, конечно, приятно получать бонус к зарплате, но это немного не тот контингент, с которым приятно проводить время.

— Пока не знаю, — нехотя ответил Лютый. — Ребята щупают, ищут. Ты ж понимаешь, наша кавалерия является строго под занавес для финального акта.

А чтобы положить в пол Хозяина подпольного бойцовского клуба, неплохо для начала выяснить, кто он.

Глава 16

— Александр, слышал ли ты последние сплетни? — накручивая на палец рыжий локон, поинтересовалась боярышня Нарышкина.

Субботнее утро в столовой начиналось сонно и лениво. Наша компания сначала долго и мучительно стягивалась, затем так же неторопливо жевала завтрак, и вот, наконец, дойдя до кофе, присутствующие стали более или менее готовы складывать звуки в слова.

— Сплетнями не интересуюсь, — честно ответил я, вливая жирные сливки в свой черный кофе.

— Очень недальновидно! — покачала головой девушка. — Тем более что у меня — самые проверенные и самые важные сплетни. И касаются они напрямую тебя!

— Мария, сжалься, — произнес Нахимов, у которого, судя по лицу, пятница удалась.

— Просим, просим, — княжна Демидова вытянула руки и сделала парочку демонстративных хлопков.

— Александр? — рыжая бестия поиграла бровями.

— Подыграй ей! — громким шепотом попросил Юсупов. — Иначе нам житья не будет.

Я пригубил кофе, немного помолчал, выдерживая театральную паузу, и, подняв взгляд на боярышню, спросил:

— Мария?

Девушка несколько секунд завороженно смотрела мне в глаза, потом моргнула, почему-то вспыхнула и уткнулась в свою чашку. Демидова удивленно приподняла брови, а Ермаков показал мне большой палец. Мало кто мог смутить разбитную боярышню.

— Ма-ри-я? — повторил я, протягивая ее имя по слогам.

Нарышкина неловко кашлянула, прочищая горло. А когда подняла голову, уже нацепила обратно свою излюбленную маску. Попыталась, по крайней мере.

— Так вот, сплетни, — проговорила она, словно продолжала свою мысль. — Говорят, что инцидент с нападением на Александра дошел до государя. И тот очень заинтересовался произошедшим. Вызывал ректора на ковер, долго того отчитывал.

Присутствующие удивленно переглянулись.

— Это действительно интересно, — протянул Ермаков.

— И странно, — нахмурился Нахимов. — Император редко когда интересуется такими, кхм, незначительными инцидентами. Не в обиду Александру, его победа, безусловно, невероятна, но все-таки Его Величество очень далеко от нас.

— Если только кто-то не принес ему эту новость вместо утренних газет, — как будто невзначай произнесла Дарья.

— Не я, — поднял руки Ермаков, и вслед за ним повторили:

— Не я, — Нарышкина.

— Не я, — Юсупов.

— Не я, — Лобачевский.

— Я вообще из сибирской деревни, — закончил Новиков перекличку.

— Ладно, если это не наши семьи, — задумчиво проговорила княжна Демидова, обводя нас внимательным взглядом. — Тогда кто?

И все почему-то уставились на меня.

— Меня больше интересует другой вопрос — чем это грозит? — спросил я.

— Ну тебе-то, наверное, ничем, — задумчиво протянула Нарышкина. — А вот ректора пропесочат по полной. И этих… которые на тебя напали. Легко уже не отделаются, как бы их ни покрывали.

— Минимум каторга на урановых рудниках, — подтвердил Лобачевский.

— А максимум? — спросила Нарышкина.

Вместо ответа Андрей опустил большой палец вниз, древним жестом обрисовывая перспективы нападавших.

— Но на самом деле даже пристальное внимание Его Величества вряд ли в корне изменит все судопроизводство, — нахмурился боярич Лобачевский. — Потому что с Долгоруковым-младшим эту историю вряд ли свяжут. Уж больно древний и влиятельный род, а доказательства — косвенные.

— Зато хоть ректора встряхнут хорошенько, — подал голос мрачный Новиков, — а то совсем зажрался на государственных харчах.

— Тут такое дело, Иван… — медленно проговорила княжна Демидова. — Главное, чтобы следующий оказался не хуже нынешнего. Этот хоть уже набил карманы и что-то делает на своей должности. А новый будет поправлять свое материальное положение с нуля.

— И на это позитивной ноте я вынужден откланяться, — громыхнул Юсупов. — У меня сегодня семейный обед, на котором маменька обязательно попытается сделать мне внушение о прелестях семейной жизни.

— Мой тебе совет, Алмаз, выбирай сам, пока за тебя не выбрали, — усмехнулся Ермаков.

— Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! — заявил Юсупов, заставив девушек презрительно фыркнуть, а парней нервно хохотнуть.

— Мы тоже вынуждены откланяться, — Ермаков поднялся сам и помог подняться своей невесте.

— Традициями крепка Русь, — вздохнул Нахимов, поднимаясь следом.

За ним ушла Нарышкина, обещая сохранить традиции и потрепать родителям нервы, и последним должен был откланяться Лобачевский.

— Андрей, пока ты не ушел. Удели минутку времени, дай добрый совет, — попросил я.

Парень, уже встающий со стула, удивленно плюхнулся обратно.

— Даже не знаю, чем бы я мог тебе помочь, — честно признался Андрей.

— Алмаз сказал, что ты мог бы посоветовать какой-нибудь банк, — не стал я ходить вокруг да около.

— Банк… — задумчиво повторил за мной парень, забарабанив тонкими, длинными пальцами по столешнице. — Банк… Если твои операции не превышают миллиона в месяц, я бы посоветовал пользоваться услугами Сберегательного банка. Он государственный, а потому шансов обанкротиться у него никаких, много отделений по всей стране. Если же тебе нужен банк для операций с крупными суммами и без лишних вопросов, то Квибанк вполне подойдет, но я бы не рекомендовал. У них перманентно сидят проверки, ищут вчерашний день и обязательно его найдут.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я боярича.

— А теперь я все же откланяюсь. Меня тоже ждет долгий разговор о семейной преемственности, но, в отличие от нашего дорогого Змия, я бы лучше поговорил о невестах, чем о предприятиях.

— А меня никто не ждет, — вздохнул Новиков без особого сожаления. — Сибирь-матушка далеко, чем и спасаюсь.

— Как это «никто»? — усмехнулся я. — Нас ждет кислая мина Разумовского и тренировка.

Ладно, кислую мину Разумовского лично для меня компенсировало присутствие Корсаковой и возможность расширить свой магический арсенал.

Полигон был практически пустой. Только где-то на противоположном от нас конце двое парней тренировали стихию Дерева, выращивая и рассеивая разноцветный газон.

Занятие началось с традиционного забега, который мы с Новиковым преодолели в легкую. А вот Корсакова еще полчаса после нашего финиша пыхтела где-то на дистанции.

Но Разумовский слово сдержал и не стал ровнять нас по самому слабому звену, а потому сразу после простенькой разминки показал нам следующий этап в управлении стихией — лед. Задача была та же, что и вчера: создать капельку воды и заморозить ее.

— Как только создадите три льдинки — будете свободны, — с ехидной усмешкой произнес Разумовский, оставляя нас наедине с магией и переключаясь на Корсакову.

Было ощущение, что Разумовский хочет сделать из нее полноценного бойца, так усиленно он гонял девчонку по упражнениям. И это был не ламповый фитнес для домохозяек, а прям серьезная физическая подготовка.

В итоге Василиса присоединилась к нашим магическим потугам, когда у Ивана уже почти получилось справиться с поставленной задачей. Ну как почти…

— Новиков, я не понял, — Разумовский двумя пальцами взял крошечный шарик, созданный бояричем, — ты технику применяешь или варишь яйца «в мешочек»?

С этими словами тренер сжал пальцы, демонстрируя, что ледяная у капли воды только корка, и та не слишком прочная.

— Мирный, а это что? — мужчина кивнул на созданные мной капли воды, расставленные в красивом порядке в воздухе.

— C2H5OH! — бодро ответил я.

У тренера, кажется, дернулся глаз.

— Мы что, химию изучаем? — вкрадчивым тоном поинтересовался Разумовский.

— Ну, мне хотелось понять, могу ли я оперировать несколькими объектами одновременно, — честно ответил я.

— Тема сегодняшнего занятия — лед, — процедил тренер. — А не манипуляция несколькими объектами.

— Пожалуйста, — пожал плечами в ответ и провел ладонью по воздуху, замораживая все капли.

Теперь передо мной висела формула спирта, выполненная в ледяном исполнении.

Разумовский пожевал губами, рассматривая конструкцию. Взял одну льдинку, пощупал, покатал меж пальцев, вернул на место. Последнее, кстати, далось мне непросто — держать все объекты на своих местах и подвешивать новый оказалось сложнее, чем просто удерживать все неподвижно.

— Ладно, — нехотя протянул Разумовский, — зачет. Свободен. А вы… — мужчина повернулся к Ивану с Василисой. — Я не понял, а вы чем занимаетесь? Работать!

Оставив товарищей страдать надо льдом, я отправился в общежитие, чтобы привести себя в порядок, а оттуда — сразу в банк.

Миллион рублей наличными выглядел всего лишь как две пачки пятитысячных купюр и легко помещался во внутреннем кармане пиджака. Ближайшее к университету отделение Сберегательного банка было расположено на Житной улице, то есть внутри Садового кольца. В принципе, пешим шагом полчаса, так что я решил прогуляться.

Погода стояла осенняя, но теплая и солнечная, напоминая о том, что скоро снега будет по уши и нужно ловить момент. Я шел по городу, рассматривая машины, несущиеся по Большой Донской улице. Были и узнаваемые модели, например, немецкие мерседесы, японские тойоты, американские форды. А были и совершенно незнакомые. Например, отечественный автопром был абсолютно для меня неизвестен. «Ульяшки» и «Пузыри» для тех, кто победнее, «Лебеди» и «Дуксы» для тех, кто посостоятельнее, ну а «Руссо-Балт» и «Нижегородцы» для самых состоятельных людей.

Если сравнивать с машинами моего прошлого мира, то «Ульяшки» и «Пузыри» по соотношению цена/качество были где-то в районе «Жигулей», «Лебеди» и «Дуксы» — близки к дешевеньким иномаркам типа Форд Фокус, а «Руссо-Балт» и «Нижегородцы» могли потягаться с элитной тройкой немецкого автопрома. «Нижегородцы», кстати, мне очень сильно напоминали «Волгу», выпускались тоже в Нижнем Новгороде, только сделаны были не в пример добросовестнее своих визави из моего мира.

«Аурусы», кстати, тут тоже существовали, но ездили на них исключительно члены правящей семьи, и простым смертным они были недоступны ни при каких условиях.

Отделение Сберегательного банка находилось в симпатичном четырехэтажном здании, с лепниной и декоративными колоннами, огромными окнами и палисадником с несколькими историческими деревьями. У каждого дерева стоял колышек с табличкой, кто, когда и зачем посадил. В деревьях не было никакой системы, поэтому на территории были дубы, березы, тополя и еще парочка приветов аллергикам.

Я прошел через калитку для посетителей мимо мрачного вида охранника, страдающего от безделья в своей будке, пересек дендрологический музей и толкнул тяжелые деревянные створки входных дверей.

Внутри я ожидал увидеть что-то типа отделения всем известного зеленого банка и, собственно, был близок к истине, только Сберегательная касса своим цветом выбрала золото, поскольку доллара, как мировой валюты, здесь не существовало.

На входе меня ждала симпатичная девушка в белой рубашке и черной юбке по колено. У сотрудницы была золоченая брошь с логотипом банка и шейный платок приятного желтого цвета.

— Добрый день! — широко улыбнулась она. — Чем могу помочь?

— Мне бы открыть счет и положить на него средства, — ответил я осматриваясь.

Клиентская часть банка напоминала длинный коридор по обе стороны от входа. Справа проводились операции с физиками, слева — с юриками. Сотрудники сидели за массивными столами, а клиенты — на мягких креслах с подлокотниками. Стены были оклеены декоративными обоями с цветочным орнаментом и украшены картинами в тяжелых рамах. Компьютеры, камеры наблюдения и мониторы с внутренними объявлениями смотрелись неуместно.

— Вы уже являетесь клиентом нашего банка?

— Еще нет, но очень хочу им стать, — ответил я, применяя к девушке все возможное обаяние юности.

Пожалуй, это сработало, потому что меня провели сквозь весь зал к самой дальней сотруднице. Тоже молодой и весьма хорошенькой девчонке.

— Какую операцию желаете провести? — нацепив дежурную улыбку, спросила девушка.

Кинув быстрый взгляд на бейдж с именем сотрудницы, я решил, что неплохо было бы выделиться из серой массы хотя бы ради более добросовестного обслуживания.

— Виктория, — я медленно проговорил ее имя, словно смакуя, — я бы хотел открыть в вашем банке счет, выпустить дебетовую карту и зачислить на него наличные.

Девушка несколько секунд смотрела на меня, словно зачарованная, а затем моргнула и чуть смущенно уточнила:

— Большую… кхм, простите… Большую сумму хотите внести?

Я молча показал два пальца. У Виктории глаза на лоб полезли. Она написала что-то на клочке бумаги и показала мне.

«2 000 000?»

— Все верно, — кивнул я.

Девушка снова посмотрела на меня внимательно, а я внутренне напрягся — если сейчас она вызовет службу безопасности, которая начнет задавать неудобные вопросы, внятного объяснения, откуда у нищего студента взялись два рубля, у меня нет.

Но обошлось.

— Что ж, вы выбрали лучший банк для этого, — вернув себе профессиональный тон, произнесла Виктория и заклацала длинными ноготками по клавиатуре, периодически бросая на меня недвусмысленные взгляды из-под ресниц.

— А как вы думаете, может этот самый лучший банк организовать мне пластиковую карту сейчас? — спросил я невзначай, как будто ответ не имел для меня никакого значения.

— Сейчас? — удивленно переспросила Виктория.

— Да, — улыбнулся я. — Сейчас.

Девушка облизала губы и, извинившись, упорхнула согласовывать с начальством «сейчас».

«Сейчас», конечно, не получилось. Пришлось почти два часа маяться в банке, заполняя бумажки, отсиживая очередь в окно кассы, ожидая оперативного выпуска карты. Но в конечном счете я все-таки стал обладателем кусочка пластика золотого цвета.

В этом мире уже были банкоматы и карточки, но еще не было мобильных приложений, так что банки присылали текстовые сообщения после каждой операции. Чувствуя легкую ностальгию, я спрятал карту во внутренний карман, и, мысленно составляя список первых покупок, вышел из здания.

Путь мой лежал обратно в сторону университета, потому что таскаться одному по магазинам я был морально не готов, а вот поймать кого-нибудь составить мне компанию шансы были. Новиков наверняка мается бездельем, хотя лучше бы, конечно, чтобы Корсакова проявила добродетель и помогла мужчине справиться с тяжелейшим выбором костюмов.

— Закурить не найдется? — вырвал меня из своих мыслей парень моего возраста, одетый в спортивный костюм.

— Не курю, — ответил я, машинально пытаясь обойти незнакомца.

— А, может, все-таки? — оскалился парень, демонстрируя, что в кармане его спортивной куртки ствол.

Я вздохнул, понимая, что со спины опять подходят какие-то отчаянные типы. Конечно, магией я еще владею примерно никак, рукопашка против огнестрела так же эффективна, как карандаш против бульдозера, да и вообще мы на оживленной улице средь бела дня, а не в темном закоулке университетской территории.

— Ну не курю я, что ж теперь, пристрелить меня за это? — приподнял брови, перекидывая вес с ноги на ногу, чтоб уйти с линии огня.

— Ну тогда позвонить?

— Чего?

— Позвонить, говорю, дай. Телефон, небось, с камерой?

Я вылупился на парня так, что тот поежился. Хотелось обнять и расцеловать гопника, как родного! Столько ностальгии впихнуть в две фразы — это надо было постараться. Девяностые, я по вам, конечно, не скучал, но можем повторить.

— Ну, допустим, с камерой, — оскалился я, подаваясь вперед, чтобы немного шугануть парня своим неадекватным поведением.

Тот шуганулся, но вместо того, чтобы стрелять или бежать, как положено нормальной шпане, скосил глаза куда-то вбок.

А в следующее мгновенье я почувствовал укол в бедро и странное ощущение легкости. Транквилизатор, серьезно?

Да блин, ну что началось-то, нормально ж все было.

Глава 17

Лубянская площадь, Москва

Игорь Вячеславович Лютый лютовал. Вернее сказать, орал. В основном матом.

— Ты угораешь, что ли? Вам зеленого пацана дали попасти, и вы его пролюбили прям посреди бела дня на широкой улице⁈

Телефонная трубка в пальцах майора что-то оправдательно залепетала, а у мужчины глаза начали наливаться кровью.

— …один в туалет отошел, другой за кофе…

— ВДВОЕМ ПРОЛЮБИЛИ⁈

Окна в кабинете жалобно бдзынькнули.

— …в первый раз…

— Первый и последний! Кто им сказал, что в армии работать мозгами не надо⁈

На том конце трубки уже чувствовали, что шансов на оправдание никаких, посыпать голову пеплом бесполезно, проще сразу вздернуться.

— С тобой и твоими кретинами я потом разберусь, — процедил Лютый и положил трубку.

С минуту мужчина сияющим от избытка эмоций и магии взглядом смотрел в пространство, пока стена напротив не начала легонько дымиться. Игорь Вячеславович прикрыл глаза, сделал глубокий вздох и выбрав на телефоне нужный контакт, нажал дозвон.

— Привет. Да нормально. Ну как нормально, если звоню, то не очень, конечно. Слушай, тут дебилы Понтифика одного пацана пролюбили. Да, прям при свете ясного дня… да откуда я знаю, где он их берет? Да, надо бы найти. Можешь пошаманить по своим камерам? Спасибо, жду.

Лютый откинулся в кресле и зло хрустнул пальцами. Понаберут идиотов по объявлению, а тебе потом с ними работать…

И где, блин, теперь этого талантливого до проблемности птенца искать?

Москва, заброшенная стройка в промышленной зоне на востоке города

Сознание возвращалось толчками. Ощущение было давно забытым и премерзким. Хотелось разлепить веки и скорее осмотреться, но я сдержал первый рефлекторный порыв и для начала попытался определить свое положение в пространстве.

Итак, меня любезно усадили на стул и нелюбезно заковали в наручники за спинкой этого самого стула. Судя по тому, что руки еще не сильно затекли, сделали это сравнительно недавно. В воздухе пахло строительной пылью, чувствовался противный сквозняк и был слышен шум оживленной магистрали. Не так далеко, но и не так близко, чтобы можно было выскочить прямо на проезжую часть.

В общем, заброшенная стройка. Прямо-таки нестареющая классика.

— Ты на кой хрен ему лошадиную дозу всадил? — донесся до меня противный сиплый голос.

— Я думал, он на вас кинется! — с оправдывающимися нотками ответил ему другой. — Мне из тачки ж не слышно было, о чем вы там терли.

— Да о чем бы ни терли, что б он нам сделал? Один против четверых?

— Да кто его знает. Я ж на всякий случай…

— На какой, в жопу, всякий случай? Он сколько еще тут будет слюни пускать? Мы тут до завтрашнего утра сидеть будем?

— Зато никакого ненужного насилия! Аккуратно погрузили, аккуратно привезли.

— А ты, я смотрю, пацифистом заделался?

Из этого весьма содержательного разговора можно было сделать три вывода. Первое, я нужен был им живым. Второе, они меня побаиваются. И третье — это не спецура. Спецура не так приглашает на личные беседы.

Я выждал еще немного, а затем демонстративно застонал, открывая глаза. Пока картинно мотал головой из стороны в сторону, успел осмотреться. Ну да, стройка. Какая-то бетонная многоэтажка из тех, что строят-строят и бросают на середине пути, чтобы потом они много лет мозолили глаза местным жителям.

— О, наша спящая красавица проснулась.

Я нашел глазами говорившего. Это был мужчина средних лет, одетый в милитари, но к военным не имеющий никакого отношения. Накаченный и коротко стриженный, ранее он в разговоре не участвовал.

А вот пару других я опознал легко. «Пацифист», выстреливший в меня транквилизатором, щуплый и высокий. А его сиплый коллега с побитым жизнью лицом, наоборот, коренастый и широкий в плечах.

— Ну и что вам от меня нужно? — спросил я негромко, разлепив пересохшие губы.

Действие транквилизатора прошло, но последствия все же остались. Ужасно хотелось пить, но хоть голова соображала приемлемо.

— Поговорить, — объявил «Вояка», явно главарь этой банды.

— Поговорить? Ну давай… поговорим, — откинув голову назад и изо всех сил изображая недомогание, согласился я. — Только мне б водички сначала, добрые люди. А то я такими темпами сдохну от обезвоживания. Кто ж вас учил по людям такими конскими дозами стрелять?

Для пущего эффекта я еще и глаза закатил, и голову уронил на грудь, чем вызвал немалый переполох у схвативших меня бандитов. Умение изобразить труп — не самый сложный навык, его даже актеры мыльных опер могут осилить при должном старании.

Кто бы ни заказал меня, очевидно, что сэкономил на мне знатно. Ведь эти парни не были профессионалами, максимум — низкосортная наемная братия. Не из тех, кто по горячим точкам носится, отстреливая заказанных людей. А шантрапа, крышующая рынки и вышибающая зубы, чтобы спросить долг.

Так что мое маленькое представление ожидаемо привело к нужному результату.

— Дай ему воды, — распорядился «Вояка».

Щелчок взводимого курка я услышал прекрасно. Главарь все же решил держать меня на мушке. И это прекрасно — мне бы и самому пригодился ствол. Там на улице, перед тем, как электричество выключили, было как минимум четверо, еще один стрелял из машины. «Вояки» с ними не было, значит, итого шесть. Как раз на один магазин.

Прошуршали подошвы ботинок, хрупнула сворачиваемая крышка с бутылки. Ко мне приближаться не спешили, но я проявил все свои актерские суперспособности и не двигался, расслабив все тело. Так что «Пацифист», которому и отдали приказ, все же приставил горлышко бутылки к моему рту.

Первый глоток пролился мимо губ, намочив одежду, но я сделал вид, что прихожу в чувство и сам потянулся к бутылке. Пара глотков, чтобы смочить горло, и можно открывать глаза.

— Все, отойди от него! — приказал «Вояка».

«Пацифист» послушался, его шаги звучали торопливо. А я медленно поднял веки.

От человека, который на твоих глазах теряет сознание, никто не ждет угрозы. Вот и эта бригада заметно расслабилась. Даже «Вояка» опустил пистолет.

— Так, о чем это я? — уже чуть громче произнес я, глядя на «Сиплого».

— Наш Хозяин тобой крайне недоволен, — заговорил «Вояка». — Ты поломал крылышки Орлу. Лишил заведение чемпиона. И должен теперь отработать нанесенный твоими действиями ущерб.

Я откинул голову назад, но на этот раз — от разобравшего меня смеха.

— Что смешного? — спросил «Вояка».

— Серьезно, ребята? — перестав смеяться, переспросил я. — Кто вас вообще на эту работу нанял? Вербуете чемпиона такими методами? Да предложили бы мне денег, да и все. Нет, вы меня похитили, накачали едва ли не смертельной дозой снотворного. А если бы я просто сдох или анафилактический шок словил, что бы вы стали делать?

— Мне кажется, он не понимает, где он находится, — заметил «Пацифист».

— Сейчас я его протрезвлю, — с угрозой в голосе произнес «Сиплый», подходя ближе и занося руку.

Я же все это время пытался освободиться от наручников. Благо, Разумовский поработал с нами не зря. Воздух вокруг моих запястий был высушен, а скопившуюся воду я загнал в механизм запора. Магия — это ж почти что физика, а всем известно, что вода при замерзании расширяется. Все, что требовалось сделать — создать достаточную концентрацию, чтобы силы хватило выдавить наружу запоры.

— Так дела не делаются, — заметил я, когда «Сиплому» оставалось до меня всего пара шагов. — Отгони своих идиотов, если действительно хочешь говорить.

Последнее я сказал, глядя в глаза главаря. Игнорируя почти подобравшегося ко мне шестерку.

«Вояка» не подвел. Какие-то зачатки мозга в его голове все же имелись, сообразил, что я не сопротивляюсь и готов к диалогу. К тому же его подручные меня чуть не угрохали, за что Хозяин бы «Вояку» по головке бы явно не погладил.

— Уйдите, я сам все порешаю, — приказал главарь.

Оба подчиненных поспешно покинули бетонный мешок, и в помещение словно добавили воздуха. И пока идиоты шаркали ногами, замок в наручниках поддался стихии. Так что теперь я был по-настоящему готов к конструктивному диалогу.

— Ну вот, совсем другое дело, — кивнул я, когда мы остались наедине. — Так что там насчет боев?

Главарь окончательно расслабился.

— У тебя будет соглашение с клубом, Юрист, — произнес он. — Выходишь на финальный бой, показываешь красивую победу. И часть долга с тебя списывают.

— И большой долг? — живо заинтересовался я.

— А это уж как Хозяин решит, — оскалился «Вояка».

— Разумно, — кивнул я. — Не дашь еще воды, в горле першит?

И закашлялся для большей убедительности, чем окончательно растопил лед между нами. Переставший видеть во мне какую-либо угрозу, главарь поднял с пола бутылку, оставленную «Пацифистом», и сделал шаг ко мне.

Я был, можно сказать, идеальным собеседником. Пошел на контакт, не спорил, просто выяснял детали. В глазах этого гопника я уже сломался и готов подписаться под любой блудняк, в который меня втягивают. А к такому клиенту и силу применять не надо.

Пистолет он держал в другой руке, все еще опущенной. Но я не обольщался — ствол повернуть дело доли секунды. Тем более курок взведен, пуля наготове.

Сделав несколько глотков, я кивнул, показывая, что бутылку можно убрать. И когда «Вояка» отвел взгляд, рефлекторно ища, куда деть емкость, я выбросил руки из-за спины и одной вцепился в правое запястье, не давая направить на себя оружие, а пальцами второй ломая бандиту ухо.

В пустом бетонном помещении выстрел рявкнул оглушительно. «Вояка» попытался вырвать оружие, но я уже поднимался на ноги. Удар лбом в переносицу заставил бандита потерять ориентацию. Но он продолжал нажимать на спусковой крючок, расстреливая боезапас. Упрямый, падаль.

В коридоре раздались крики и топот ботинок. К нам спешили со всех ног как минимум три человека. А «Вояка» все никак не мог успокоиться, всаживая в бетон одну пулю за другой, пока пистолет не защелкал впустую. Черт, а я на него, между прочим, имел виды.

Удар пальцем в глаз заставил главаря прекратить дергаться и позволил мне отобрать ствол, по ходу дела ломая противнику запястье. Пока «Вояка» истошно выл от боли, я заломил ему рабочую руку и развернул, прикрывшись как живым щитом.

Первым внутрь вбежал, широко разевая рот, «Пацифист». Увидев наше близкое знакомство с «Воякой», он потянул руку за спину, явно планируя достать что-то поинтереснее транквилизатора. Но шансов применить огнестрел у него не было.

Повинуясь чистому вдохновению, я воспользовался магией.

Боеприпас изо льда возник в стволе пистолета по моей воле. Я не был уверен, что с первого раза попаду в цель силой мысли, но точно не промажу из пистолета. Привычное нажатие на курок, механика отрабатывает штатно, и боек бьет в лед. Немного магического усилия и вуаля: в голове бандита возникла аккуратная дырка, украшенная снежной бороздой.

«Вояка» взвыл, пытаясь высвободиться из моего захвата, и я приставил дуло ему к виску.

— А ну тихо! — рявкнул я.

И толкнул бандита вперед, продолжая держать его в качестве живого щита. А к нам уже влетел «Сиплый».

Этому не досталось ни оружия, ни, очевидно, мозгов. Иначе как еще объяснить, что угомонить человека со стволом он хотел парой кастетов с приваренным лезвием ножа к каждому? Никто тут не собирался с ним боксировать.

Дважды щелкнул пистолет, посылая ледяные пули в противника, и «Сиплый» повалился на пол, зажимая горло. Если он после этого выживет, не только сипеть, но и хрипеть начнет. Но мои противники, как правило, не воскресают.

Третья пуля поставила точку в существовании «Сиплого», а мы с «Воякой» пошли дальше.

— Кто тебя послал? — надавив на руку, потребовал я.

— Нас хозяин клуба нанял! — завопил главарь.

Это не наемник, это обычный уличный бандит. Хранить секрет своего нанимателя он бы не стал ни при каких обстоятельствах. Тем более — когда на его глазах из пустого пистолета убивают двух подельников. Не та это братия, ни чести, ни достоинства.

— Имя! — рыкнул я, вновь приставляя дуло к виску главаря.

— Не знаю я его имени! Все его Грифом зовут!..

— Точно не знаешь? Ну-ка поклянись!

— Чтоб я сдох!

— Это можно, — согласился я, после чего пробил пистолетом его висок.

Как говорил мой первый учитель в структурах, даже пустой пистолет — опасная штука, если правильно приложить его к голове противника.

Вернувшись назад, я пинком перевернул тело «Пацифиста». Несмотря на слова об отсутствии насилия, сам разбойничек не гнушался таскать с собой шестизарядный револьвер внушительного калибра. С таким можно на медведя ходить, человеку уж точно конечности поотрывает.

Проверив, что барабан полон, я убрал пустой пистолет главаря за спину и двинулся обратно в коридор. Переступил через тело «Вояки» и прислушался.

Никто больше не бежал на помощь своему главарю. Хотя я четко слышал, что бегунов в момент стрельбы было трое. С учетом общего количества моих новых друзей, где-то по стройке должны отираться еще трое, помимо уже убитых. Память услужливо подкинула несколько схожих моментов из прошлой жизни, когда какой-нибудь дохрена умный враг умудрялся притаиться в щели, в надежде потом открыть огонь, когда ты уже прошел мимо.

С тех пор я пообстрелялся.

Так что двигался осторожно, внимательно осматриваясь и старательно прислушиваясь. Различить дыхание, конечно, даже в гулком бетоне с расстояния не выйдет, а вот шорох подошв по бетону — запросто. Волнующийся человек обязательно будет двигаться, нервничать, и в итоге и сам не заметит, сколько шума реально создает.

Так что первого бандита, сидящего за поворотом, — того самого гопника, что остановил меня на улице, — я обнаружил раньше, чем тот понял, что я уже рядом. Немного подумав, я сменил револьвер на пистолет и воспользовался уже хорошо зарекомендовавшей себя ледяной пулей.

Тело гопника осело на пол, а я обогатился еще одним стволом.

— Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать, — пробормотал я, продолжая двигаться по зданию. — Кто не спрятался, я не виноват.

Последние два пассажира обнаружились у лестничной клетки. Оба стояли в напряжении, держа оружие наизготовку. Разочаровывать парней я не стал, так что первый красиво полетел в шахту лифта, отброшенный инерцией от револьверной пули, а второй осел на пол с красивой заиндевелой дырочкой во лбу и выражением легкой растерянности на лице.

И вот теперь я уже совершенно спокойно прошел к виднеющемуся выходу. Территория незаконченной стройки была огорожена удивительно хорошо сохранившимся бетонным забором, в распахнутые ворота которого именно сейчас влетали полицейские автомобили.

Натянув на лицо доброжелательную улыбку, я демонстративно медленно опустил оружие на землю. И когда из первой машины выскочил сотрудник доблестных органов, я уже стоял с поднятыми руками.

Кавалерия прибыла как раз тогда, когда в ней уже никто не нуждается.

Классика.

Глава 18

Кабинет главы Свободной фракции, Лефортовский дворец, Москва.

— Это что за срань, Виталя? — процедил Меншиков-старший, стуча ногтем по экрану монитора, развернутого к гостю.

Виталий Михайлович Долгоруков даже не повернул голову в сторону экрана. Он и так прекрасно знал, что там увидит.

Там четверо магов из охраны его наследничка пытались отпинать пацана без магии.

— Ну, что не смотришь? Ты посмотри хорошенько, вдруг не рассмотрел еще?

Долгоруков сжал губы в тонкую линию. Ему никогда не нравилось подчиняться Меншикову. Род Долгоруковых был старше, был больше, мог быть бы сильнее.

Должен был быть.

Но у большого и древнего рода всегда есть одна невидимая глазу проблема.

Внутренняя борьба за власть.

Право принимать решение за весь род, право заключать сделки от его имени, начинать родовые войны или обращаться за милостью к императору — все это было правом и обязанностью главы рода. В разных семьях вопрос преемственности решался по-разному: где-то следовали давним традициям от старшего к старшему, перебирая всех братьев по очереди. Где-то власть держала одна ветвь и передавала от отца к сыну. А где-то, например, у Долгоруковых, сесть в кресло главы рода можно было одним-единственным способом: по праву сильнейшего.

И это на самом деле было болью и печалью всего рода. Ведь сильнейший маг не всегда лучший управленец. И даже сильнейшего мага, победившего на дуэли всех противников, можно убрать с доски множеством легких способов. Цианистый калий в чае ведь никто не отменял.

Так что поколениями род Долгоруковых ел сам себя, пока в кресло главы рода не сел Виталий Михайлович. Чтобы отдать сыну сплоченную семью, полную казну, сильные позиции на политической арене.

— Ну чего молчишь? Ты в курсе, что весть об этой детской драке дошла уже до государя? Нет? Так вот теперь в курсе.

Долгоруков-старший на миг прикрыл глаза, чувствуя накатывающее бешенство. Но это было лишь мгновение — Виталий Михайлович умел держать себя в руках.

— Ты его не контролируешь! Ты понимаешь, что это плохо сказывается не только на тебе? На всех нас!

— Я с этим разберусь, — спокойно проговорил Виталий Михайлович.

— Уж будь любезен, — недовольно скривил губы Меншиков. — Иначе разберусь я. И мои методы тебе точно не понравятся.

Долгоруков нехорошо прищурился.

— Ты мне угрожаешь, что ли, Павлуша?

Виталий Михайлович Долгоруков, конечно, имел меньше власти и влияния на российской политической арене. Но один на один мало кто с ним мог бы выстоять.

Точно не Меншиков.

— Информирую, — поджал губы Павел Андреевич.

— Я тебя услышал, — холодным тоном ответил Долгоруков, поднимаясь на ноги. — Можешь не провожать.

Мужчина дошел до двери кабинета, положил руку на дверную ручку, и добавил:

— Еще раз вздумаешь со мной говорить в таком тоне — пеняй на себя.

Магия растеклась по кабинету, заставляя лампочки моргать, монитор рябить, а металлические предметы тихонько подрагивать в попытках оторваться от поверхностей, на которые они были положены или к которым они были прикручены.

— Не угрожаю. Просто информирую, — добавил Долгоруков и вышел.

Москва, СИЗО, допросная комната, Александр Мирный

По всем правилам хорошего тона, меня должны были положить мордой в пол, немного попинать для профилактики, запихнуть в каталажку и долго и нудно мариновать, периодически подсаживая разных соседей для душещипательной беседы.

Но я, видимо, слишком особенный оказался, потому что меня всего лишь спеленали блокираторами и почти что бережно и нежно доставили в какой-то СИЗО и, минуя переполненные камеры, сразу усадили в допросную, приковав к столу.

И вот я сидел, откинувшись на стуле, и дремал. Время тянулось, со мной явно не понимали, что делать. Или понимали, но не могли договориться меж собой. Окон не было, а мои биологические часы после лошадиной дозы транквилизатора дали сбой. Но если очухался я ближе к закату, а пока ностальгировал по девяностым, уже село солнце, то сейчас, наверное, около полуночи.

Я уже успел подумать, что в полночь все нормальные следаки спят, как дверь допросной распахнулась и вошел мужчина. Он был из того типа вертлявых людей, что отрабатывают чисто по протоколу, но для личной выгоды.

— Ну что, Александр Владимирович, сами признаетесь или будем долго и вдумчиво беседовать? — открывая невзрачную папку с какими-то бумажками, спросил мужчина.

Я выразительно приподнял брови, и собеседник изволил представиться:

— Меня зовут Андрей Гаврилович Терешко, я буду вести следствие по твоему делу. Скажу сразу — все плохо. Скорее всего, тебе светит вышка. Но, если будешь сотрудничать со следствием, мы сможем заменить смертный приговор на что-то более гуманное.

— Урановые рудники? — скупо улыбнулся я.

— Вишь, ты кой-чего уже понимаешь! — оживился следак. — Ну, так что, расскажешь, как ты жестоко убил девятерых человек?

Вот же ж гнида. С другой стороны, а что он видит? Молодого пацана, на которого можно повесить и старые висяки, и новые трупы. Просто премиальный подарок на блюдечке с голубой каемочкой.

— Видите ли, Андрей Гаврилович, какое дело, — медленно проговорил я. — В нашей с нами прекрасной стране есть Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, согласно которому самооборона не является преступлением.

— Это ты все верно говоришь, парниша, — закивал головой Терешко. — Вот только смотри, какая штука. Мы нашли тебя с девятью трупами и орудием убийства на месте преступления. Тут любой суд, какой бы гуманный не был, не оставит тебе никаких шансов.

Я поднял руку, чтобы потереть уставшие глаза, и подумал о том, что у России-матушки две проблемы в любом из миров. И если с дорогами еще можно что-то сделать, то с хитровыделанными упырями не все так просто.

— А еще, — произнес я, продолжая свою мысль, словно бы следак ничего и не говорил, — в нашем с вами судопроизводстве действует презумпция невиновности. Или мы в каких-то разных странах живем?

У Терешко нервно дернулась щека.

— Слушай, парниша, ты, кажется, меня не понял. Давай я тебе еще раз популярно объясню, что тебе светит за убийство девятерых людей…

Там же, комната видеонаблюдения за допросной.

— А бодро держится пацан, — заметил мужчина в безликом сером костюме, внимательно наблюдая за допросом Мирного.

Он вообще весь был безликим, каким-то бесцветным. Такой войдет в толпу и мгновенно в ней растворится. Сольется со стенами на улицах, исчезнет в бликах витрин.

— Угу, — отозвалась молоденькая диспетчер, ведущая запись допроса.

Она хоть и была хорошенькая и молоденькая, но точно не дурочка. От стоящего рядом мужчины, несмотря на всю его внешнюю невыразительность, ощутимо веяло силой. Такие не стучат по столу, может быть, даже вообще не повышают голоса, но умеют одним взглядом заставить людей заткнуться. Иногда заткнуться навсегда. Девушка не знала, что там за ксива у мужчины, но стоило тому показать корочку ее начальнику, как тот мгновенно и очень любезно пригласил его понаблюдать за процессом допроса какого-то юного маньяка.

— А Терешко совсем перестал чувствовать берега… — заметил мужчина в воздух.

Диспетчер молчала, боясь лишний раз пошевелиться. Казалось, мужчина разговаривает сам с собой, забыв о ее присутствии.

— Ты, наверное, много интересного видела на этих мониторах, да? — спросил незваный гость, и диспетчер нервно сглотнула. — Ну ничего, ничего… — словно успокаивая маленького ребенка, произнес мужчина. — Все тайное всегда становится явным, не переживай.

Дверь в комнату распахнулась, и в небольшое помещение протиснулся еще один неизвестный в байкерской куртке. Этот был явно из силовиков — фигура выдавала.

— Приветики! — радостно оскалился байкер, протягивая лапу серому человеку.

— Привет-привет. Твой боец? — пожав руку, кивнул на экраны серый человек.

— Пока не мой, но боец, — ответил байкер.

— Терешко ему пытается чистосердечное в девяти особо тяжких навешать.

— Девяти? — приподнял брови силовик. — Там же шесть было.

— Ага.

— Ага…

— А пацан у тебя интересный. Я б себе забрал, — заметил серый человек.

— Но-но! Держи свои загребущие ручонки при себе.

Серый человек хмыкнул.

— Ну, пойду я заберу оттуда… Кого-нибудь.

И вышел, оставив диспетчера в компании силовика.

— А давай-ка, красивая, ты мне чайку сделаешь? А я тут пока посмотрю за тебя цветные картинки, — проговорил мужчина, улыбаясь, как мартовский кот.

— Но мне нельзя… — пролепетала девушка и осеклась, встретившись с тяжелым взглядом байкера. — Сейчас, — пискнула диспетчер.

— Да ты не торопись, — благодушно улыбнулся мужчина. — Мы здесь надолго.

Там же, допросная комната, Александр Мирный.

В какой-то момент в голову Терешко пришла гениальная идея, что самое время на меня надавить. Почему он решил, что парень, который в процессе самообороны только что положил шестерых вооруженных бандитов, продавится под сомнительным весом одного нечистого на руку следака, я не понял. Но наблюдать за процессом было увлекательно.

— Я тебе последний раз предлагаю, — злился следак. — Соглашайся, пока я добрый!

Тут наш камерный театр одного актера прервал вежливый стук в дверь, и затем в помещение вошел человек, у которого разве что на лбу крупными буквами не было написано «особист». Серый костюм, абсолютно типовое, невзрачное лицо, скупые движения.

— Добрый вечер, — поздоровался мужчина, аккуратно закрывая за собой дверь.

Голос у него был под стать внешности — серый, блеклый.

— Еще вечер? — удивился я.

— Здесь всегда вечер, — усмехнулся особист. — Не помешал?

— А вы, собственно, кто? — прищурился Терешко.

Особист достал из внутреннего кармана удостоверение и сунул под нос следаку. Тот заметно сбледнул, но быстро сориентировался.

— Вы по душу этого кровопийцы? — Терешко кивнул на меня. — По нему, наверное, еще есть какие-то нераскрытые дела?

Особист мягко улыбнулся:

— Может быть. Знаете, мне кажется, юноше надо подумать о своем поведении. А нам с вами немного посекретничать. Выйдем?

Терешко кинул на меня быстрый взгляд, чтобы убедиться, что я все еще прикован блокираторами к столу, и важно кивнул.

— Выйдем, от чего ж не выйти.

Интересно, тут, что ли, ловля на живца была?

Впрочем, едва за Терешко закрылась дверь, в нее тут же с шумом вошел мой старый знакомый.

— Мирный, вот не можешь ты ни дня без приключений, да?

— Игорь Вячеславович, — широко улыбнулся я Лютому, почти как старому знакомому. — Давно не виделись. Пожал бы вам руку, да вот видите, какая неприятность.

Я звякнул цепями для убедительности. Лютый плюхнулся на кресло напротив и кинул мне по столу ключ. Мужчина подождал, пока я, немного поматерясь, освобожусь от блокираторов и с наслаждением разотру запястья.

— Ну как тебе тут? — прищурился Лютый.

— Впечатляет, — ответил я.

— В общем, ехал я тут мимо…

— В полночь? — уточнил я.

Лютый оскалился и с нажимом повторил:

— Ехал я тут мимо. И думаю, дай-ка заеду к старым друзьям, проведаю. Как у них здесь дела? И смотрю, а тут ты. Да и еще в такой неудобной ситуации.

Я вежливо улыбнулся, думая, в какой же момент он начнет меня склонять в свою религию. И мужик, надо отдать должное, не подвел. Не стал тянуть кота за причиндалы!

— У меня есть предложение, от которого ты точно не откажешься, — заявил Лютый. — Вот смотри, мы сейчас с тобой выходим отсюда: свободные люди, без каких-либо проблем и пятен на репутации. Едем ко мне в контору. Ты там подписываешь бесполезные бумажки, и с завтрашнего дня вместо скучных уроков отправляешься в веселые приключения!

Я изобразил глубокую задумчивость, барабаня пальцами по столу:

— Предложение интересное, — не стал спорить с Лютым. — Но я тут вот что подумал. Представьте, я здесь останусь, и дело дойдет до суда. Вот будет шумиха, когда все общество узнает, что пацан, неделю как открывший магию, завалил шестерых бандитов, за каждым из которых наверняка длинный-предлинный список дел есть? Представляю, как вся структура возбудится от такого резонанса. Особенно, наверное, это понравится там.

И я указал пальцем в потолок.

— По краю ходишь, парень, — нехорошо прищурился Лютый.

— Мне хотят вменить все висяки за квартал, — пожал плечами я, — думаете, я позволю из себя сделать молчаливого агнца на закланье?

— Я хочу тебе помочь, — зашел с другой стороны мужчина.

— Хотели бы — помогли, — согласился я. — А пока больше похоже, что вы хотите помочь себе.

Лютый молчал, сверля меня взглядом. Мало кому понравится такой разговор с дерзким пацаном, но я ему был нужен. Очень нужен, судя по тому, что меня еще не закрыли в клетке с самыми отмороженными постояльцами.

— И хочу, — произнес он, наконец, приняв решение. — И в знак моей доброй воли, ты уйдешь отсюда сегодня. Чистеньким и в свою общагу. Но в следующий раз тебе может так и не повести.

Я кивнул:

— Вот это уже похоже на начало долгого диалога.

Лютый встал сам и кивнул мне следовать за ним. А я же подумал, что, кажется, у мужика дикий кадровый голод, раз он вцепился в меня мертвой хваткой.

Москва, центр, бар.

— Ну как? — вяло поинтересовался Лютый, сидящей за барной стойкой и потягивающий темное пиво из богатырской кружки.

— А, — отмахнулся садящийся рядом особист. — Ничего интересного.

— Ну хоть прищучите для профилактики?

— Да прищучим, — вздохнул собеседник. — Да только толку-то? Одного закрываешь, сразу новый вылезает. Страна непуганых идиотов прям.

— Есть такое, — вздохнул Лютый.

— А чего пацан? — спросил особист, заказав себе коньяк. — Я запись смотрел, прежде чем подтереть. Дюже борзый.

— Борзый, — согласился Лютый, — но умный, зараза.

— Умный — это да. Может, лучше к нам?

— Да на кой хрен он вам? Там такая силища. Разумовский сказал, дури немеряно. Ты смотрел трупы, видел, как он шестерых раскидал?

— Видел, — кивнул особист. — Это-то и интересно. Он же не суетил, не убегал. Он убивал. У одного контрольный во лбу, Игоряха. Контрольный!

— Этим и хорош, — усмехнулся Лютый.

— Хорош, — согласился особист. — А ты чего его отпустил-то? Он же сейчас перышки почистит и в клуб пойдет, лица ровнять обидчикам.

— Да там все всех пасут, — отмахнулся Лютый. — Я Понтифику такое внушение сделал, он там сам должен у входа караулить.

— Ну такое… — с сомнением отозвался особист.

Мужики чокнулись, приложились каждый к своей таре, немного помолчали, рассматривая разнокалиберные бутылки за барной стойкой. В это раннее-позднее утро бар был пуст, и даже музыку они попросили сделать потише. Поэтому звонок телефона Лютого был омерзительно громкий и раздражающе противный.

— Да, — поднес мужчина трубку к уху, а стакан с остатками пива к губам.

А в следующее мгновение майор грохнул тару о столешницу барной стойки и рявкнул так, что персонал попрятался по углам.

— Что значит «в клубе»⁈ Как он, мать вашу, мимо вас прошел-то⁈

Глава 19

Переулок возле Тверской

Прозвища в структуре прилипают сразу и намертво. И что бы ты потом ни делал, как бы ни пытался выделиться, назвали Хлопушкой — будешь Хлопушкой, даже если летящий к Земле астероид пробуришь для спасения человечества.

Понтифик к религии не имел никакого отношения. Причем не только к православной — вообще ни к какой. А прозвали его так за любовь изображать убогих и юродивых на улицах города в процессе работы. Ну правда, кто обратит внимание на сидящего на асфальте бомжа? Его обойдут по дуге, чтоб не дай бог флюидами нищеты не зацепило.

В общем, поскольку вход в бойцовский клуб был один, а Понтифик поклялся Лютому, что ни один пацан в него не пройдет ближайшие сутки, то пришлось самому выйти в поле, сидеть на картоночке и пугать утренних служащих своим мерзотным видом.

Понтифику в частности, да и вообще всем, если честно, этот клуб был как бельмо на глазу. Это был тот случай, когда все все знают, все все понимают, но поймать за руку не получается никак. А в деле, где замешаны аристократы, надо быть железобетонно уверенным, прежде чем выдвигать какие-то обвинения. Толку от того, что Лютый со своими парнями ворвется внутрь и положит всех лицом в бетон, если доказать, кому на самом деле капают денежки с этого места нельзя?

Толку никакого.

Так что разрабатывали и разрабатывали, искали и искали.

А ребята Понтифика по традиции вели наблюдение за всеми интересными объектами в городе. Ну и иногда сам Понтифик. Работа такая себе, так что персонал у него был, как правило, низкоквалифицированный, зато обладающий большим энтузиазмом.

В общем, ничего удивительного, что время от времени объекты терялись в процессе наблюдения. Кто ж знал, что из-за какого-то пацана, которого Понтифик принял на наблюдение в качестве «халтуры», начнется такая катавасия?

И вот сидел Понтифик, водил взглядом по переулку, мысленно представляя, как после смены пойдет в ближайшую кофейню и закажет себе ведро живительного напитка, как вдруг рядом, чуть ли не из воздуха, возник парень.

Ничего особенного: славянская внешность, короткая стрижка, ямочка на подбородке. И снисходительно смеющиеся голубые глаза.

— Утречко, — поздоровался парень, и Понтифик, уже заваливаясь на асфальт в блаженную темноту, успел подумать, что Лютый его убьет.

Подпольный бойцовский клуб, Александр Мирный

Пойманное у СИЗО такси довезло меня до ворот Императорского Государственного Университета. Я вышел из машины и потянулся. Хотелось есть, спать и набить кому-нибудь морду.

Быстренько приоритезировав собственные желания, я развернулся к дороге и поднял руку. Ползущее по другую сторону улицы такси с зеленым фонарем оживилось и, развернувшись на ручнике через двойную сплошную, подкатило ко мне.

— Куда едем? — вежливо поинтересовался водитель.

— Пересечение Тверской и Страстного бульвара, — сказал я, плюхаясь на заднее сиденье.

Плохо освещенный переулок перед входом в бойцовский клуб был и сильной, и слабой стороной заведения. Уютная темнота создавала иллюзорное ощущение сокрытия личности, но и мешала полноценному контролю за территорией. Так что валявшийся на асфальте бомж мне сразу бросился в глаза. В основном, потому что ни одна полицейская машина в центре города его не приняла. Ну и еще немного потому, что он был какой-то слишком хорошо пахнущий для такой категории граждан.

Тюк!

И бомж продолжает валяться дальше, только уже не сканируя цепким взглядом улицу.

Во дворе перед клубом было как-то неестественно тихо. Видимо, боев сегодня не проводили, хотя я не удосужился у Тугарина выведать расписание.

Боев не было, а охрана — была!

Впрочем, была она недолго. Я вежливо постучался во входную дверь, рассчитывая, что охране дали разнарядку меня пускать, и оказался прав. Когда замок щелкнул, и створка начала открываться, оставалось только резко двинуть ей по необремененному интеллектом лицу. Аккуратно уложив охранника на пол и связав ему руки его же ремнем, я пошел внутрь.

У входа, как и положено, была комната охраны. Судя по одиноко висящей на крючке куртке, в выходные дни персонал тут отсутствовал. Ну и правильно, охрана то тут рассчитана не на то, чтобы охранять помещение, а чтобы проводить фейсконтроль и разнять в случае чего перебравших гостей.

Сейчас, без людей и в тишине, помещение казалось заброшенным. Прикинув по логике, что кабинет начальства должен располагаться максимально близко к выходу или хотя бы к окну, я принялся обходить весь первый этаж.

Часть помещений была открыта и ничем интересным похвастаться не могла, часть приходилось открывать насильно. Выбивать было бы слишком шумно, а навыков домушника у меня не имелось.

Зато один мой товарищ прикасался к стройке века — прокладывал пути Байкало-Амурской магистрали. Так вот когда они работали на Дальнем Востоке, рельсы от мороза лопались.

А что такое петля не слишком дорогой двери по сравнению с советским рельсом?

Правильно, на один ледяной укус.

За первой вскрытой дверью оказался очень помпезный зал, видимо, для вип-вип-вип клиентов. Мониторы, диваны, барная стойка.

За второй — коробки с ворохом каких-то документов.

За третьей очень бедно оборудованный медицинский кабинет.

И, наконец, за четвертой, самой толстой, железной дверью, отделанной деревом, нашлось искомое.

Собственно, издалека было видно, что там меня уже очень ждут — у дверей стояли два мордоворота.

— Привет, — поздоровался я с охраной. — Я к Грифу, пустите?

Те наморщили лбы, изображая бурную интеллектуальную деятельность. Наконец, один проговорил:

— Я сейчас спрошу, — и повернулся ко мне спиной.

Этого вполне хватило, чтобы пробить в челюсть одному и рубануть по хребту другому.

— Тихий час, — пробормотал я, аккуратно укладывая обе туши на пол.

Дальше следовало выбрать, стоит ли открывать дверь с пинка или все же сначала стоит постучать. Решил, что лучше постучать, я же хорошо воспитанный мальчик.

— Тук-тук, — произнес я, когда железная дверь с оглушительным грохотом упала в помещение.

Это была небольшая комната, оформленная в британском стиле: обои в полосочку, деревянные панели из дорогих пород понизу, тяжелые портьеры темно-зеленого цвета. Несколько классических шкафов, у части из которых за стеклом были видны толстые папки и бутылки примажоренных марок, и большой стол у окна, лицом к двери.

За столом, обложившись бумажками, сидел мужчина ближе к пятидесяти. Тощий, с залысинами, крючковатым носом и черными, глубоко посаженными глазами. Сразу было понятно, почему его прозвали Грифом — из-за болезненного изгиба шеи.

Он не ответил, лишь хищно прищурился и опустил руку под стол.

— Я бы не стал, — честно предупредил я мужика.

Тот, конечно, моим словам не внял. Прогремел выстрел, а затем раздался вопль боли. Я ушел с линии огня, попутно заморозив рукоять пистолета.

Гриф выронил ствол и вцепился в обожженную холодом ладонь.

Я спокойно подошел к мужчине, пока он баюкал поврежденную руку, забрал ствол, уселся на столешницу и сказал:

— Поговорим?

— С-с-су-у-ука-а-а, тебе не жить! — прошипел Гриф.

— Что-то такое я уже сегодня слышал, — вздохнул я в ответ. — Давай лучше перейдем к разговору по существу.

Мужик кинул на меня ненавидящий взгляд, а я продолжил:

— Ну согласись, сэкономил на гонцах?

Грифа аж перекосило:

— Щ-щ-щенок!

— Зря сэкономил, — усмехнулся я. — Давай договоримся так. Я задаю несложные вопросы, а ты мне на них отвечаешь. Отвечаешь и уходишь отсюда на своих двоих. Вин-вин ситуация, я считаю.

От такого взгляда на стратегию «выигрыш для всех» у Грифа кончились ругательства.

— Рассказывай, кто тебя надоумил по мою душу пускать дешевую гопоту, м?

Гриф молчал, только желваки ходили ходуном.

— И еще — кто владеет этим милым местечком?

Мужик продолжал изображать партизана.

— Ты же понимаешь, если я в одного упокоил шестерых твоих гонцов, у тебя вообще никаких шансов? И ни у кого из той шоблы, что охраняет этот бордель.

Кажется, до Грифа начала доходить глубина технологического отверстия, в котором он оказался, позарившись на меня.

— Я не знаю, кто хозяин, — процедил мужчина.

— Я тебя умоляю, только давай без лишнего геройства. У вашей братии никто этого не оценит.

— Я не знаю!!! Мне хорошо платят за то, чтобы я вел дела клуба и не задавал лишних вопросов. И все! — немного истерично ответил Гриф.

Видимо, боль немного давила на мозги, делая его более сговорчивым.

— Серьезно? — удивленно приподнял я брови. — Куда же ты отправляешь деньги, если не знаешь?

— Деньги забирает курьер. Каждый раз разный.

— А как хозяин отдает ценные указания?

— Звонит, — нехотя ответил Гриф.

— Ну так это же прекрасно! — оживился я. — Давай наберем ему!

— Он не берет. Только звонит, когда считает нужным.

Ясно, номерок волшебный и отследить его с текущими мощностями мира не представляется возможным. А то б давно уже лавочку прикрыли. Ладно, пойдем другим путем.

— Деньги с моего боя уже передали?

— Нет, — ответил Гриф.

— Это прекрасно. Здесь аренда? — я еще раз оглянул помещение.

— У Нарышкиных.

— Они в доле? — удивился я.

— Нет… — Гриф скривил губы. — Они просто идиоты.

Возможно, конечно… Хотя у меня складывалось впечатление, что тут что-то поинтереснее, чем чистый фарт. Но делиться своими мыслями с обливающимся потом от боли мужчиной я не стал.

— Где баблишко?

Гриф не ответил, но, как и многие дилетанты, инстинктивно стрельнул глазами на одну из стен с большой такой, дорогой картиной в тяжелой раме.

Бодро спрыгнув со стола, я подошел к картине, снял ее, полюбовался весьма современным, по местным меркам, сейфом, и сказал:

— Я могу сломать дверь, но лучше бы, чтоб ты сказал код.

Гриф высокомерно поджал губы.

— А могу сломать тебя, — добавил я.

— 18−09−20–23.

— Благодарю, — улыбнулся я и открыл дверь, краем глаза наблюдая за мужчиной.

Тот судорожно осматривал комнату, ища глазами что-нибудь, что можно было бы пустить в ход для моего убийства. На его несчастье, если ты не владеешь обеими руками в достаточной степени, отмахаться левой при поврежденной правой не получится. А вот нажать какую-нибудь тревожную кнопку — запросто.

И как только Гриф опустил рабочую руку под стол, я спустил курок.

Мужик взвыл фальцетом — пуля попала в локтевой сустав. Неприятненько, но я и так сегодня удивительно добрый после таких-то насыщенных суток.

Пока Гриф вопил, я открыл сейф и быстро проинспектировал содержимое. Бабки, брюлики, какие-то кабальные расписки… Столько полезного и все — мое.

— Ладно, в качестве отступных — сойдет.

Я подошел к Грифу, который от боли уже был совсем тряпочкой, наложил ему жгут, разрядил ствол, рассыпав все пули по полу. Нашел в углу миленький кожаный рюкзак, который носят мажорики и молодящийся офисный планктон, закинул туда все содержимое сейфа и вышел.

Ночь на улице уже начала понемногу светлеть, и я подумал, что из имеющихся бабок надо выделить себе немного на наручные часы. Впрочем, предстояли траты поинтереснее.

Пасший заведение мужик нашелся почти там же, где я его оставил. Только он уже не лежал бесформенной кучей какого-то художественно подранного и испачканного тряпья, а нервно курил, не обращая внимания на отклеившуюся бороду.

— Ты ж ребят уже вызвал?

У театрального бомжа от такого заявления чуть сигарета изо рта не выпала.

— Там трое без сознания и у одного неприятный огнестрел. Не знаю даже, как так подстрелили бедолагу, но я ему руку перевязал, может, и доживет до вашей кавалерии.

Единственное, что мог делать мужик — стоять и делать глазами «луп-луп».

— Ты, когда начальство приедет, скажи, что можно продолжить в том же духе, только сливки буду снимать я, ладно?

Поскольку мужик продолжал, набычившись, молчать, я махнул ему рукой:

— Ну, бывай.

И пошел ловить такси.

В принципе, логика понятна. Клуб на территории Нарышкиных позволили открыть с одной-единственной целью: поймать кого-то за руку. Но если этот кто-то сильно умный, раз не ловится на банальном, то, может быть, он окажется достаточно самовлюбленным, чтобы пойматься на эмоциях?

В конце концов, это ж банально обидно, когда зеленый пацан отжимает у тебя многомиллионный прибыльный бизнес.

Но прежде чем лезть во всякие опасные перспективные игрища, мне бы очень хотелось нормально поесть. Так что я, не мудрствуя лукаво, отправился в университетскую столовую. С таким количеством бабла, конечно, можно было пойти в самый пафосный ресторан Москвы, пожевать каких-нибудь крутонов, но очень уж хотелось простой человеческой яичницы на сале и фасоли в томате.

Второй раз подъезжая к университету за эту ночь, я попал в пробку из машин, высаживающих студентов разной степени трезвости у ворот ИМУ. В основном это были компании или парочки, но были и одиноко петляющие тела. Одно из них оказалось подозрительно знакомым — рыжая копна волос, вызывающе-короткое платье, высоченные шпильки…

— Мария, какая приятная встреча, — поприветствовал я боярышню, которая тут же вцепилась в мой локоть мертвой хваткой.

— Алекс, как я рада, что это вы, — дыхнула на меня зверским перегаром Нарышкина.

— Тебя проводить? — спросил я.

Спросил, правда, чисто из вежливости. Потому что провожать девчонку в любом случае пришлось бы.

Не знаю, покусился бы на нее кто-нибудь на территории университета, но был риск, что она просто переломает каблуки, присядет на лавочку и тихонечко там и уснет. Что тоже не слишком хорошо для репутации и репродуктивного здоровья.

— Да, будь любезен, — вздохнула девушка, держась за меня как за последнюю надежду. — Но только без долгих нотаций.

— Даже без коротких, — усмехнулся в ответ. — Семейный ужин, я смотрю, удался?

— Более чем, — буркнула боярышня. — Он хочет, ты представляешь, чтобы я вышла замуж в следующем году!

— А ты?

— А я разбила половину семейного сервиза и укатила в центр, — вздохнула Нарышкина.

— Ты можешь выйти из рода, — предложил я. — И тогда всем будет все равно, за кого и когда ты выходишь замуж.

— Могу, — согласилась она. — И не могу.

— Почему?

— Потому что… — девушка снова тяжело вздохнула. — Ты не поймешь. Быть членом рода — это быть частью целого. Огромного. Древнего. Семейные легенды, семейная история. Родовое гнездо. Мы впитываем это с молоком матери. Это как быть частью огромного механизма. По отдельности — бесполезные винтики, а вместе — железный кулак.

Ага, почти как армия.

— Но этот кулак делает тебя несчастной. Ну, или очень пьяной, во всяком случае, — заметил я.

— Делает, — печально мотнула головой боярышня. — Но я — Нарышкина. И я не смогу быть вне рода. Я не умею.

— Что ж, тогда я могу только пожелать тебе быть сильной, — сказал я, придерживая девушку, которая в очередной раз попыталась завалиться на подвернувшемся каблуке.

— Спасибо, — опять вздохнула она.

Так я и отконвоировал боярышню до общежития. К счастью, жили мы в одном здании, но на разных этажах, которые делились по полу жильцов, почти как купе у поездов в моем прошлом мире.

Пока боярышня, шатаясь, как полынь на ветру, искала в крошечной сумочке ключ от комнаты, я кинул взгляд на часы, висевшие на стене этажа.

Шесть утра.

В принципе, можно даже успеть принять душ и переодеться. И надеяться, что Нарышкина протрезвеет достаточно, чтобы на завтраке быть в состоянии выслушать и передать отцу мое предложение.

Глава 20

Как бы оптимистично я ни был настроен, какой бы ни был освежающе-бодрящий душ, идея полежать «5 минуточек» была фатальной. Глаза я разлепил в одиннадцатом часу и то, потому что Иван чем-то грохотал в комнате. Судя по звукам — скатился с кровати на пол.

— Ты жив? — спросил я, рассматривая потолок и проверяя рукой рюкзак, который я положил себе под голову, прежде чем прилечь полежать.

— Местами, — отозвался боярич, матерясь и, судя по звукам, двигая мебель.

Спустя четверть часа мы встретились в коридоре, чтобы дойти-таки до столовой.

— Надеюсь, там еще кормят, — мрачно заметил я, чувствуя, как желудок намекает, что молодость, это, конечно, прекрасно, но такими темпами ее надолго не хватит.

— Должны. Тут же аристократы учатся. А у нас в крови раньше обеда не вставать.

— И завтракать исключительно шампанским? — спросил я.

Новиков хохотнул.

— Ах, если бы…

Удивительное дело, но столовая действительно работала и, как оказалось, завтраки в выходные подавала до полудня, плавно переходя в обеды. И, что интересно, мы с Иваном были не самые последние. Точнее, мы вообще были не последние — можно сказать, что мы пришли вовремя.

— Утречко, — голосом умирающего поздоровался Тугарин.

— А я смотрю, ночь удалась у всех, — усмехнулся я, опуская поднос на стол.

— Кто бы говорил, — отозвался Ермаков.

— М? — приподнял я брови.

— Александр, все общежитие видело, как вы с Марией под ручку вернулись в шесть утра, — прищурилась Демидова.

— Виновен, — согласился я, беря приборы в руки, — не мог оставить ее трезветь на лавочке. А надо было?

В ответ виновница сплетен издала нечленораздельный звук, не поднимая головы с локтя на столешнице.

— Мария! — с укором произнесла Дарья.

— Ну что? — ответила Нарышкина, не поднимая головы. — У меня трагедия личного характера.

— У тебя не трагедия, а кошмарный характер. Это неприлично! — нахмурилась княжна Демидова.

— Дарья, сжалься, — пробормотала боярышня, с трудом выпрямляясь, чтобы покрасоваться отпечатком рукава на щеке и выпить кофе из стоящей рядом чашки.

— Я думал, что вас до понедельника не будет, — заметил я, разрезая пополам хрустящую французскую булку, чтобы на обе половинки положить толстый-толстый кусок буженины.

— Родственники хороши в небольших дозах, — вздохнул Лобачевский, размешивая в чашке чая сахар.

— Ага, как лекарство, — хмыкнул Юсупов.

Остальные молодые аристократы покивали, и было видно, что каждый думает о своей печали. И если их печаль лежала в плоскости проблем отцов и детей, то моя заключалась в том, как бы потратить кучу денег, чтобы заработать две кучи.

— А вот у меня вопрос личного характера, — медленно проговорил я, — к тебе, Мария.

Мария мгновенно ожила, а остальные присутствующие от вежливого любопытства аж дыхание затаили.

— Скажи, могла бы ты узнать, продадите ли вы мне одно помещеньице?

Вежливое любопытство медленно переходило в шокированное молчание.

— Я не могу сказать вот так слету… — растерянно проговорила боярышня. — А что за помещеньице?

— Да подвал один, ничего интересного, — отмахнулся я. — Думаю, не сделать ли винный погребок. Ну, или пивной подпол.

Шокированное молчание плавно переходило в конкретное охренение. Нарышкина, кажется, окончательно протрезвела от моих слов.

— И, кхм, по какому адресу тебе нужен тот подвал? — ровным голосом поинтересовалась Мария.

— А вот первый на Сергиевском переулке. Там еще домик с таким двором-колодцем…

БДЗЫНЬ!

Княжич Юсупов выронил вилку из рук, но не обратил на это внимание. Алмаз смотрел на меня, выпучив глаза, и я прям чувствовал, как его распирает от вопросов, которые он не может тут задать.

— Сергиевский переулок — это же очень дорого, — округлила глаза Нарышкина, выделив ключевое слово интонацией.

— Я понимаю. И все же, не будешь ли ты любезна уточнить, не выставляется ли оно, случайно, на продажу?

— Хорошо… — растерянно пробормотала боярышня, беря в руки телефон и наколачивая наманикюренными пальцами сообщение.

— Спасибо, — поблагодарил я девушку. — А теперь нам с Иваном, кажется, пора. Разумовский ждет на очередную экзекуцию.

И под красноречивое молчание всей компании я покинул столовую.

Москва, Лубянская площадь

Несмотря на то, что Виктор Сергеевич Нарышкин был человеком очень занятым, своим людям он всегда старался уделить немного неформального времени. Это весьма положительно сказывалось на энтузиазме сотрудников, да и на репутации боярина тоже.

Ведь для большинства простых служащих попить кофейку или выкурить сигаретку с начальником, да не просто начальником, а главой внутренней безопасности — это практически предел мечтаний. Лучше карьерного роста, премии и отпуска вместе взятых.

Так что Виктор Сергеевич не скупился и инвестировал свое, зачастую личное время, в людей, а те радостно инвестировали уже свое личное время в его карьеру.

Но были и такие сотрудники, с которыми боярин Нарышкин проводил личное время для личного же удовольствия. И без всяких там двойных смыслов. Это была та категория подчиненных, которых принято называть «своей командой». С которыми ты начинал свой карьерный рост, укреплял позиции, набивал шишки, добивался первых побед… Твои люди, о которых ты будешь заботиться почти так же трепетно, как о собственном роде. Потому что зачастую человека высокого поста, не важно, политик это или генеральный директор, делают успешным не только личностные качества, но и его команда.

— Умный пацан, — покачал головой Виктор Сергеевич, задумчиво смотря на шахматную доску. — Откуда такой взялся?

— Из приюта, — усмехнувшись, ответил ему собеседник.

Собеседником боярина был мужчина во всех отношениях безликий, серый. Даже фамилия у него была говорящая: Серов. Антон Васильевич Серов.

— Из приюта? — приподнял брови Нарышкин. — Давно ли у нас в приюте такое хорошее образование дают?

— Здесь дело не в приюте, — покачал головой Серов. — Это же не академические знания. Это… что-то навроде жизненного опыта. Или волшебной чуйки.

— Вот как? — боярин пододвинул черную пешку и сделал приглашающий жест собеседнику.

— Я смотрел допросную запись его разговора с Лютым. Парень четко знает, где можно поднажать, где отступить. И этот его визит в клуб — никаких лишних телодвижений. Вырубил охрану, задал вопросы и вышел через парадную дверь. Ну разве что сейф обчистил, но тут на его месте любой бы так поступил. А уж когда у тебя за душой ни гроша — тем более.

— Но вместо того, чтобы устроить кутеж и рвануть к актрисам в номера он знаешь, что сделал?

— М? — Серов шагнул белым конем и откинулся на спинку кресла, ожидая хода своего начальника.

— Он через Машку сделал предложение о покупке помещения.

— Зачем оно ему? — удивился Антон Васильевич.

— Легализовать бизнес, — усмехнулся Нарышкин.

— Мысль интересная. При большом желании можно просочиться мимо закона об игорных домах. Но смысл?

— Представь, как у нашего старого друга будет пена изо рта идти?

— Ну побесить — святое, конечно, — с сомнением проговорил Серов. — Но к делу-то не пришьешь.

— Не пришьешь, — согласился Нарышкин. — Но мы же с тобой хорошо его знаем. Он не только пузыри надувать от бешенства будет, он еще попробует свой клуб обратно отжать.

— Рисково.

— Самолюбие, друг мой, которое прищемил наш весьма прелюбопытный юноша, будет требовать сатисфакции. А когда человек во власти эмоций, он что делает? — боярин Нарышкин сдвинул еще одну пешку.

— Ошибается, — усмехнулся, Серов.

— Именно, — Виктор Сергеевич накрыл пальцем острие короны своего черного короля. — А пацана надо забрать себе. Нечего силовикам такие мозги отдавать.

— Лютый будет лютовать.

— Лютый всегда лютует, у него работа такая — цепным псом быть. Пусть мальчик поучится, денежки почувствует, силушку потренирует. А как выпустится, мы его примем в наши теплые, надежные объятия, — сжав короля в кулаке, произнес Нарышкин.

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Когда мы с Иваном добрались до полигона, Разумовский уже отправил Корсакову наматывать круги по полигону.

— Ты, — тренер ткнул пальцем в Новикова, — отрабатываешь лед. Десять объектов. А ты, — мужчина ткнул в меня, — сейчас будешь учиться работать с водой.

Почему-то при словах «работать с водой» я представлял себе реки-океаны, ну, на худой конец водопроводный кран, а не то, чем меня озадачил тренер.

— Что такое туман, Мирный? — спросил Разумовский, раскрывая ладонь, на которой тут же закрутился небольшой смерч, чтобы осесть красивым белым безе.

— Вода, — ответил я.

— Верно, — согласился мужчина, — туман — это, по сути, вода. Множество мельчайших капель воды.

Разумовский пошевелил пальцами, и безе начало сменять форму, свернувшись в идеальный шар.

— Этой техникой, как правило, никто не пользуется в жизни. Потому что очень энергоемко, проще дымовых шашек накидать. Но ты — особый случай, — тренер нехорошо так ухмыльнулся, многообещающе. — Так что, считай, это твой факультатив.

Я молча кивнул, подумав, что мой факультатив очень уж напоминает персональный привет от Лютого.

— Итак, основа техники — вода, — тренер снова пошевелил пальцами.

Между нами возникла небольшая сфера, размером с футбольный мяч, состоящая из равноудаленных капель воды. Они бликовали на солнце, заставляя меня щуриться.

— А дальше — все просто, — продолжил Разумовский. — Методом деления увеличиваешь количество частиц. Делишь… — капли распались на четыре части, — и делишь… — каждая новая часть — еще на четыре, — и делишь.

И на этих словах тренер повернул запястье, а сфера в одно мгновение потеряла четкость, превратившись в сгусток тумана с рваными краями.

— А когда получится такая сфера, — продолжил Разумовский, — создашь максимально возможную. Посмотрим, какую площадь ты сможешь покрыть. Все ясно?

— Ну, теория понятна, — кивнул я. — Нужно пробовать.

— Не нужно пробовать, нужно делать, — отрезал тренер. — Приступай.

Теория звучала понятно. Практика выглядела просто. На деле же техника оказалась чудовищной. Легко управлять одной пулей или держать в подвешенном состоянии с десяток видимых объектов. Но что делать, когда нельзя увидеть их все?

Как только я концентрировался на видимой мне части сферы, обратная ее сторона падала на землю карманным дождем. И это было довольно раздражающе.

Новиков справился со своей задачей и, сочувственно кивнув мне, ушел. Корсакова перешла от физических упражнений к магической практике и теперь создавала одну за другой водяные капли, словно пыталась изобразить конвейер. Разумовский стоял над Василисой, поправляя технику, но смотрел меж тем на меня, внимательно отслеживая мой прогресс.

Прогресс был, прямо скажем, скромный. За все врем занятия я смог только с большим трудом сделать нечто среднее между туманом и каплями воды. С виду напоминало старую квадратную графику типа первой «Кваки», где кровища врагов разлеталась квадратными пикселями. Только в моем случае пиксели были круглые, и они не разлетались, а держались вместе.

— На сегодня закончили, — объявил Разумовский, когда Корсакова окончательно выдохлась. — Продолжим завтра. И, Мирный. Не разочаровывай меня. Приложи к технике голову, а не тупую богатырскую силушку.

Хотелось огрызнуться, но я, во-первых, устал, а во-вторых, каким-то шестым, филейным чувством понимал, что что-то делаю не так. То есть формально отрабатываю по инструкции, но именно что формально, без души. Решив, что завтра с новыми силами и свежей головой я добью эту технику, вежливо кивнул тренеру и направился на выход с Корсаковой.

Василиса шагала рядом с видом печальным, но решительным. Сразу видно, что у девчонки хоть и не получается пока ладить с магией, она своего добьется.

Люблю целеустремленных девушек.

Кстати, об этом.

— Василиса, какие у тебя планы на остаток дня?

— Лежать у себя в комнате и предаваться самобичеванию, — мрачно ответила Корсакова.

— А ты не могла бы предаваться самобичеванию где-нибудь в другом месте?

Девушка кинула на меня крайне заинтересованный взгляд.

— Просто мне нужно прикупить некоторые вещи, а, как ты понимаешь, магазины — не моя сильная сторона. Не поможешь справиться с этой задачей?

Глава 21

Корсакова немного растерялась от моего предложения, но я включил шарманку «сами мы не местные», и девушка согласилась. Договорившись встретиться через полчаса, мы разошлись по общежитиям приводить себя в порядок. Я в полчаса не верил, так что сразу прикинул, что успею сделать за час.

По идее, времени должно было хватить принять душ и разобрать содержимое сейфа, ожидающее своего часа в рюкзаке. Ведь там, помимо денег, были еще и какие-то, наверняка небезынтересные, бумажки.

Новикова в комнате не было, так что я долго и вдумчиво отмокал под душем. Вода смывала пот, пыль и усталость, а еще приводила мысли в порядок. Как ни странно, я думал не о том водовороте событий, закрутившем меня с первого дня учебы в университете, а о тренировке.

Разумовский учил раскладывать на равные части, это было наглядно, это было просто, это требовало большой концентрации и просто океан сил. Классическая школа, можно сказать. Но было ли это единственным способом?

Решив, что нужно обязательно заглянуть на полигон без всевидящего ока Разумовского и поэкспериментировать с техникой, я вышел из душа. Времени еще был вагон, так что, одевшись в последние чистые вещи, я закрыл дверь в свою комнату и вытряхнул содержимое рюкзака на кровать.

В наличии имелось: пачки наличных, перевязанные цветными резинками, ворох украшений, которые я никак не мог оценить, потому что в жизни бы не отличил настоящий бриллиант от искусственного, а еще разного рода бумажки. И хотя последнее было интереснее прочего, пришлось начинать с презренного злата.

Результатом моего выяснения отношений с Грифом стало ни много ни мало, а почти что сто семьдесят пять миллионов рублей. На покупку подвала у боярина Нарышкина этого должно было хватить, но останется ли что-то после всех мероприятий, что я планировал там провести, или нет — вопрос.

Впрочем, если предположить, что цацки, ярко горящие в дневном свете, не бижутерия, и от их продажи мне еще что-то перепадет, то это должно закрыть все прочие вопросы.

Но самым интересным и, как мне казалось, перспективным уловом этого мероприятия были бумаги. Расписки под бесконечный, неподъемный для многих аристократов, не то что простолюдинов, процент. И расписки эти были на предъявителя!

В основном целью займов были услуги. Услуги медиков, адвокаты, нотариусы. Иногда — недвижимость или земля. Причем люди в руках денег не держали, заимодатель оплачивал цель займа напрямую. Была расписка об оплате палаты в одной из ведущих клиник Москвы, расписка оплаты лекарства, расписка на выкуп крошечной квартиры, расписка на «отстаивание чести и достоинства».

Много всякой неприкрытой чернухи, после прочтения которой хотелось еще раз хорошенько помыться.

Возможно, стоило сжечь и развеять по ветру пепел этих бумажек, но я не стал торопиться. За каждым таким долгом чья-то страшная боль, иногда многолетняя кабала. Нельзя просто взять и сказать людям, что их сняли со счетчика, и теперь все будет хорошо, они не поверят. Хорошие новости лучше сообщать лично.

К тому же часть этих расписок предполагает, что их держатель, то есть теперь это я, продолжает оплачивать какие-то блага. И здесь мне придется принимать какие-то решения, что тоже лучше делать очно.

Упаковав все обратно, я закинул рюкзак на плечо и отправился на встречу с Василисой.

Будем проводить разведку боем!

Императорский Московский Университет, Максим Меншиков

Быть аристократом в современном мире в некоторых вопросах на самом деле то же самое, что быть аристократом пару веков назад. Вот, например, взять вопрос брака.

Максим Меншиков с детства понимал, что с личной жизнью у него все будет сложно. У аристократов вообще всегда с личной жизнью все сложно, потому что основа этой самой личной жизни — политическая или экономическая выгода. Но многие благородные люди, имея классическое воспитание, умудрялись как-то налаживать семейную жизнь. И в основе этого лежали некоторые общепринятые приемы.

Мужчины, как правило, соблюдали древнюю традицию и заводили любовниц для души. Таких элитных проституток с тремя образованиями, точеной фигуркой и сделанным лицом. Их никогда не вводили в круг друзей или знакомых, их нельзя было представить матерью, целующей твоих детей, нельзя было представить хозяйкой твоего приема, зато на шелковых простынях они представлялись легко. Эти, безусловно, красивые и искусные во всех видах секса девицы продавались за большие деньги. Такую можно было себе заказать, выписать в модном журнале, встретить на мероприятиях определенного рода или подарить другу на кризис среднего возраста. Таких живых кукол селили в каком-нибудь симпатичном спальном районе, заставляли подписывать бумаги о разной секретности и время от времени навещали.

Женщинам, конечно, в сословном обществе было сложнее. Во-первых, потому что заводить любовника было убийственно для любовника — ни один аристократ не стерпит, что его жену жарит какой-то там разносчик пиццы. Во-вторых, потому что по всем правилам этикета такие неприятности, типа поцарапанного маникюра, стрелки на чулке или любовницы мужа нужно было игнорировать. Эдакое элитное лицемерие. Но при этом женщины всегда знали, что они и их дети максимально защищены законодательно и, что самое важное, финансово.

Аристократы не разводились практически никогда. В современном мире, конечно, не нужно было доказывать, что толпа присутствующих держала свечку при прелюбодеянии, но иногда лучше это, чем ссора с соседним родом. Любой брак — выгодный союз, и проворачивать фарш обратно невозможно ни при каких условиях.

Поэтому если несчастливые в браке мужья покупали лошадей, мотоциклы и любовниц, то несчастливые в браке женщины покупали все остальное.

При этом каждый юный аристократ или аристократка надеялись, что уж их-то этот кошмар точно не коснется. Да и старшее поколение старалось все же соблюдать условия минимальной симпатии и не уродовать личную жизнь собственных детей.

Но Максиму Меншикову, кажется, не повезло за все поколение разом. Потому что только в самом страшном кошмаре парень мог представить, что отец согласится на брак с Марией Нарышкиной. Этой рыжей бестией без башни и без тормозов.

Первое время парень еще надеялся, что получится как-то наладить диалог с невестой, поскольку он-то точно знал, что за этим политическим браком стоит тень государя, которого вечные склоки Нарышкиных и Меншиковых окончательно допекли. Но Мария раз за разом грубо отвергала все попытки парня установить хоть какой-то приемлемый уровень общения, и Максим плюнул.

Он ведь тоже не на помойке себя нашел, чтобы бегать за сумасбродной девицей, навязанной невестой, которая все равно через несколько лет станет его женой, так или иначе. Но если Меншиков поставил ситуацию на паузу, то Мария изо всех сил искала повод разорвать помолвку. И каждый раз прилежность историй, в которые она ввязывалась, становилась все ниже.

Последний раз только внезапно вклинившийся Новиков и Мирный спасли Меншикова от необходимости бить лицо Долгорукову, у которого и так крыша подтекала. И тогда Максим решил, что раз уж им с Нарышкиной придется тащить на себе корабль ненависти, то лучше сделать это поскорее, пока дурочка не наломала дров.

Собственно, он рассчитывал, что после этих выходных энтузиазм, с которым Мария сует пальцы в розетку общественного мнения, угаснет. Но нет.

— Максим, мне неприятно это говорить, — доверительным тоном начал Николай Распутин, которого Меншиков не звал, но который по своему обыкновению явился без спроса. — Но твоя невеста, кажется, перешла всякие границы.

Максим мрачно посмотрел на непрошеного гостя, ожидая продолжения. И верный сын самого вертлявого рода Российской Империи закончил мысль:

— Она спуталась с простолюдином. И все это видели, Максим. Все об этом говорят.

— Ну и кто же этот счастливчик? — усмехнулся Меншиков.

— Александр Мирный.

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

На самом деле хотелось обновить все — от носков до верхней одежды, но закупать труселя я мог в присутствии только одной женщины — собственной жены. Здесь ее у меня не имелось, зато наличествовала симпатичная девушка, которая совершенно наивно согласилась помочь мне пройтись по магазинам в поисках «еще одного костюма».

Так что сегодня я планировал разговорить Василису, чтобы узнать ее получше, а за всем остальным вернуться при случае.

— Педантичность — не твоя сильная сторона, да? — спросил я, когда, наконец, Корсакова вышла из общежития.

— Прости, что задержалась, — не слишком искренне извинилась девушка.

— Ничего, я провел время ожидания с пользой, — усмехнулся в ответ. — Куда едем?

Корсакова окинула меня таким оценивающим женским взглядом, что я бы не удивился, если бы рядом с каждым элементом моей одежды в воздухе загорелся ценник.

— А какой суммой ты располагаешь?

Живу на последние сто семьдесят пять… сто семьдесят два миллиона — хотелось бы сказать мне, но пришлось сдержаться.

— Один хороший костюм я себе вполне могу позволить.

— Тогда едем в пассаж Солодовникова, — решила девушка.

— Хорошо, — легко согласился я, и мы двинулись по территории университета на выход.

Погода стояла по-летнему теплая, светило солнышко, деревья стояли еще зеленые, и только кое-где листья начали желтеть.

— Как твои первые недели в университете? — спросил я.

Корсакова вздохнула.

— Ну, сначала все было неплохо. Симпатичная общага, приятные соседки, интересные лекции. Но инициация, конечно, немного выбила меня из колеи, — призналась девушка.

— Переживаешь?

— Скорее, расстраиваюсь.

— Думаю, это все быстро забудется. Останется лишь магия и смазанные воспоминания.

— Хорошо бы, — покачала головой девушка.

Если бы мы говорили начистоту, то с высоты опыта своей прошлой жизни я бы сказал, что забывается вообще все, что не окрашено чистыми эмоциями.

Бесконечная работа в итоге кажется одним долгим рабочим днем. Студенчество — какой-то затяжной вечеринкой, прерываемой на экзамены. Травмы, обиды и досады, пытавшиеся раздавить в моменте — вообще подтираются, будто и не было их вовсе.

А вот момент, когда первый раз берешь сына на руки — останется с тобой навечно. Когда твоя жена, уже немолодая, но все равно такая красивая, ждет тебя до трех утра на кухне с работы и кормит самым вкусным борщом на свете — останется с тобой навечно. Когда со стареньким батей утром по росе, пока все спят, удираете от грядок ловить рыбу. Да даже не ловить, просто сидеть и смотреть, как занимается рассвет — тоже останется с тобой.

И все медали, награды и грамоты будут валяться забытыми где-то на полке в шкафу, а вот семейный обед в крошечном деревянном домике у родителей, когда вся семья не влезает за стол, под ногами бегают дети, а старики пытаются наставлять молодежь — ты сохранишь в сердце.

Получается, семья — самое ценное сокровище. Может быть, не так уж и неправы местные аристократы?

— Ты куда? — вырвала меня из задумчивости Василиса, когда мы вышли за ворота университета.

— Ловить такси, — ответил я, немного не понимая суть вопроса.

— Но здесь недалеко метро, — растерянно заметила девушка.

— У тебя предубеждения против автомобилей? — поддел я Корсакову.

— Нисколько, — пожала плечами Василиса, и я, наконец, поймал машину.

Вообще, девчонку понять можно — я не выглядел способным шиковать на такси, но, надо отдать ей должное, задавать неуместных вопросов она не стала.

— Куда едем? — спросил таксист, едва мы уселись в машину среднего класса для неблагородных.

— Пассаж Солодовникова, — ответила Василиса, и водитель тыкнул в таксометр, начиная поездку.

Когда мы подъехали к этому самому пассажу, я чуть не воскликнул «А-а-а!», потому как в моем мире примерно на том же месте располагался ЦУМ.

Это было трехэтажное здание со сквером перед парадным входом, шатрами летних веранд и симпатичной лепниной на фасаде. Войдя внутрь, я даже замедлил шаг, с любопытством осматриваясь.

В принципе, «пассаж» от «торгового центра» не отличался ничем, кроме названия. Знакомых марок здесь, конечно, не было ни одной, но суть та же — коридорная система с магазинчиками всего на свете.

— Идем, — скомандовала Корсакова, воодушевленно схватив меня за руку и, взяв на буксир, потащила в каком-то одной ей известном направлении.

Вот сразу видно, девушка попала в свою стихию.

— Ты, случайно, не на торговле учишься? — со смешком поинтересовался я, когда Василиса уверенным шагом разрезала толпу китайских туристов, фотографирующих стеклянный купол потолка.

— Нет, ты что! — возмутилась Василиса и гордо добавила: — Информатика и вычислительная техника!

— И что же заставило тебя туда поступить? — совершенно искренне поинтересовался я, когда Василиса сбавила шаг.

Теперь мы действительно шли по пассажу, рассматривая витрины, а не неслись, как намазанная скипидаром кошка, в неизвестном направлении.

— У нас это что-то типа семейного. Родители учились там, брат учился, и вот теперь я учусь. Только они все в обычном университете, а мне хватило дара на ИМУ. А ты? Ты вроде бы юрист?

— Ну, пока еще нет, — усмехнулся в ответ. — Но обязательно буду.

— Тоже семейное? — воодушевилась девушка.

— Нет. Родители были военные, ну а я не стал продолжать традицию и ушел на гражданку.

— Были? — не поняла Василиса.

— Да. Погибли, когда я совсем мелкий был. Я их и не помню, честно сказать.

— Ох, прости. Я не подумала… — в глазах девушки отразились одновременно неловкость, смущение и океан сочувствия.

— Я не безногий, просто сирота, — спокойно ответил я.

— Я понимаю, просто… Просто это очень грустно, — вздохнула Корсакова. — Но ты молодец, что поступил! Высшее образование открывает массу перспектив в дальнейшем.

Пока оно открывает массу головняка, прямо скажем.

— Посмотрим, — уклончиво ответил я.

— А вот мы и пришли, — сказала Василиса, сворачивая неловкую тему.

Над стеклянной витриной висела вывеска с темно-зеленым, благородным полем и надписью «Костюмъ». Внутри все было как в самом обычном магазине мужской одежды из моего мира ценового сегмента чуть выше среднего.

Корсакова прошлась меж рядов вешалок, полок и манекенов, одним взглядом распугав консультантов, и спросила:

— Какой костюм нам нужен?

Девушка явно чувствовала себя в своей стихии. Или ей очень хотелось меня приодеть.

— Выходной, — пожал плечами я.

Университетскую форму можно было заказать в любом ателье, все портные знали требования тех или иных учебных заведений или профессий.

— Это понятно. Но какой?

Да любой, господи. Я же мужик, мы не различаем всякую ерунду типа оттенков одного цвета или формы пуговиц.

— Синий? — спросил я, предполагая, что ответ девушке должен понравиться.

— Синий… — задумчиво повторила Василиса и принялась с остервенением перебирать пиджаки на вешалке.

Наконец, прошерстив две или три стойки, девушка продемонстрировала мне два абсолютно одинаковых костюма.

— Этот или этот? — спросила Корсакова, качая вешалками в своих руках.

Мне даже строить печальные мордашки не пришлось, я разом все флешбэки походов по магазинам из прошлой жизни получил одной этой фразой.

— Василиса, сжалься.

— Тогда иди мерить оба! — скомандовала Корсакова, отправляя меня в примерочную. — А я еще что-то тебе подберу…

В общей сложности вся экзекуция заняла почти час. Девушка вошла в азарт и принялась искать мне костюм под свой вкус. Я, в принципе, был не против, тем более что за время примерки выяснил о ней много интересного.

У Василисы был старший брат, у отца — своя маленькая фирма по разработке программного обеспечения. Девушка довольно вдохновенно рассказывала, как они разрабатывают собственную платформу по автоматизации бизнес-процессов, и я героически держался, слушая про технические тонкости и требования каких-то там серверов.

Сама Василиса мечтала создать что-нибудь такое же гениальное, как электронная почта. Но никак не могла придумать ничего сложнее сайтика, который разрабатывала для общения со своими друзьями. Здесь я оживился и принялся расспрашивать Василису о деталях проекта, чтобы еще через четверть часа убедиться, что передо мной будущий разработчик синей социальной сети в юбке.

Каюсь, не удержался, докинул парочку идей в костер ее фантазий. Но судя по загоревшимся глазам, девушке они понравились, и она уже мысленно пытается их реализовать.

И вот, когда я примерил очередной костюм и вышел из душного закутка, готовый сказать — все, берем этот и никакой другой больше я в жизни мерить не буду, у меня зазвонил телефон. Пришлось отвечать:

— Да.

— Александр Мирный?

— Я.

— Здравствуйте! Меня зовут Ефим Константинович, я по поручению Виктора Сергеевича.

— Слушаю, — ровным тоном ответил я, не имея ни малейшего представления, кто этот Виктор Сергеевич.

— Мы готовы обсудить с вами продажу винного погреба.

Глава 22

Я поискал глазами часы на стене. Пора бы купить наручные, а то это становится неудобной привычкой.

— Через три часа я смогу подъехать на встречу.

Даже через телефон было слышно, что мужчина на том конце провода хмыкнул.

— Давайте встретимся в шесть вечера во ресторане Охотник.

Прекрасный адрес для сироты, вчера приехавшего в город. Практически как назначить свидание на «улице Сорок лет Победы» у фонарного столба.

— Хорошо, — легко согласился я. — А если назовете точный адрес, я даже не опоздаю.

— Плохо знаете Москву? — с ехидным сочувствием спросил собеседник.

— Вообще не знаю, — не стал стесняться я.

— Большой Черкасский переулок, 15.

— Благодарствую, — сказал я, прежде чем нажать отбой.

— Все в порядке? — спросила Корсакова, весь разговор соблюдавшая приличия и потому стоявшая от меня на максимальном расстоянии, какое позволял магазин.

— Да, — кивнул я. — Но вечером у меня внезапно появились дела. Так что берем костюм.

— Этот⁈ — возмутилась Василиса. — Я нашла лучше!

— Очень хорошо, — легко согласился я. — В следующий раз начнем с него.

— Следующий раз? — удивленно переспросила девушка.

— Ты против?

— Нет… — растерялась Корсакова, а я подозвал продавца:

— Я беру этот и вон ту рубашку, — я ткнул в первую попавшуюся из тех, что Василиса приносила для примерки.

— Ну уж нет! — возмутилась девушка и, сунув руку в стоящую рядом стойку с рубашками, как фокусник выудила какую-то точно такую же, но другую.

— Эту! — заявила Василиса тоном, не терпящим возражений.

— Хорошо, — не стал возражать я.

— Мы можем доставить его по адресу, — не особенно рассчитывая на оплату дополнительных услуг, предложил консультант.

— Знаете, очень актуально, — согласился я.

Ехать с покупками на многомиллионную сделку было бы совсем смешно. Еще только старого замызганного пакета-майки для денег не хватало для полноты картины.

— К костюму нужны туфли, — вставила Корсакова, едва мы вышли.

— Ага.

— И галстук. И ремень!

Я кинул взгляд на девушку и улыбнулся.

— Что? Я же вижу, что ты купишь первое попавшееся, — вздернула она свой прелестный носик.

— Нет, ничего, — посмеялся я. — Мне просто импонирует то, с каким воодушевлением ты кинулась приводить меня в порядок.

— Ты попросил меня помочь с внешним видом, и я согласилась, — пояснила Василиса. — Мой отец любит говорить: раз уж что-то делаешь, надо делать это хорошо. Кое-как получится и без твоего участия.

— Мудрые слова, — согласился я и позволил поводить себя еще по магазинам.

Некоторое время спустя, отправив в университет полный комплект одного приличного вида, я достал из кармана телефон, чтобы посмотреть время.

Времени было предостаточно, так что теперь я взял девушку за руку и скомандовал:

— Туда!

«Туда» было магазином часов. В отличие от всех прочих, он не сиял яркими стеклянными витринами, а был оформлен деревянными панелями с выжженным на них рисунком разных летающих часовых циферблатов.

Верхнего освещения внутри не было, и единственным источником света оставались витрины, расставленные по торговой площади.

— Добрый день, — поздоровался с нами седой мужчина в очках на сильный плюс.

— Здравствуйте, — поздоровалась Василиса, я же просто кивнул, рассматривая витрины.

Что и говорить, часы в Российской империи делали шикарные. Здесь были витрины, отведенные под целые дома часовых мастеров разных известных и неизвестных мне имен. Например, дом Фаберже сейчас все еще делал знаменитые яйца по индивидуальным заказам, а вот женские наручные часы были поставлены на поток. Дом Буре до сих пор изготавливал весьма дорогие карманные часы, но основную кассу, конечно, делали мужские наручные самого дешевого сегмента. А вот дом Бронникова мне был неизвестен, но их работы казались ближе к народу — меньше помпы, больше теплых материалов типа кожи и дерева.

Но это все было не то.

Я шел между стеклом и светом, ища что-нибудь, что хотелось бы видеть каждый день на руке. Что-нибудь, что напоминало бы о том, что это все-таки вторая жизнь, и, в конечном счете, она окажется так же быстротечна, как и первая, а потому стоит относиться к своему времени бережнее, и тратить его с умом.

— Александр, — окликнула меня Василиса, — подойдешь? Думаю, тебе понравится.

Без особых ожиданий я подошел к девушке, стучавшей ноготком по стеклу витрины, указывая на свой выбор.

— Вот эти, третьи слева. Как тебе?

Я на несколько мгновений замер, словно заново ощущая тяжесть браслета на левой руке. Это были мои часы. Часы, которые когда-то давно подарила мне жена в том, другом мире. Часы, которые я никогда не менял, хотя мог позволить себе многие понты.

— Как тебе? — тихо и растерянно повторила Василиса, потому что я молчал слишком долго.

— Да, — покивал я в ответ. — Это то, что нужно.

И когда мы вышли, расплатившись, я посмотрел на Василису и, постаравшись вложить все свои эмоции в слова, сказал ей:

— Спасибо.

Девушка просияла, а я привычным, старым-старым жестом тряхнул кистью, чтобы браслет упал на костяшки запястья.

— Здесь есть какое-нибудь местечко, где хорошо кормят? — спросил я, оглядываясь. — Хочу отблагодарить тебя за потраченное время.

— Весь первый этаж к твоим услугам, — ответила Василиса.

В отличие от торговых центров моего мира, хотя здесь и не было фудкортов, но первый этаж пассажа полностью занимали заведения общепита. Здесь было что-то подороже с очень важными хостес на входе, что-то подешевле с линией раздачи, где толпился народ попроще. Но взгляд мой зацепился не за красивые вывески или длинные очереди.

— Ты была там? — я кивнул на вывеску «Вареничная».

— Нет, — покачала головой девушка. — А ты?

— В этой конкретно нет. Но, если она похожа на ту, что в моем родном городе, думаю, тебе понравится.

Справедливости ради, я имел в виду сеть заведений в другой Москве, но к чему эти незначительные уточнения?

— Давай попробуем, — согласилась Корсакова.

Внутри «Вареничная» не подвела. Обставлена она была так, как бы могла быть обставлена типичная квартира семидесятилетней давности. Чтобы посетители сразу чувствовали, что попали в гости к родной бабушке, которая сейчас их накормит так, что из стола придется выкатываться.

Но самое главное было не в знакомом названии и не антураже, а в том, что свободных столиков почти не было. А это верная примета вкусной кухни.

Собственно, примета не обманула. Так что Василиса осталась в полном восторге от обеда, умяв три тарелки вареников к ряду.

— Какое замечательное место! — фонтанировала эмоциями Корсакова. — Нужно обязательно сходить сюда с девчонками!

— Рад, что тебе понравилось, — улыбнулся я и кинул взгляд на часы. — И я бы с удовольствием продолжил вечер в твоей прекрасной компании. Но мне нужно успеть на одну важную встречу. Ты не будешь против, что раз я не смогу тебя проводить, то хотя бы закажу такси?

— Никаких проблем.

Усадив девчонку в машину, привычно записав номер, сделав водителю внушение и оставив щедрую шуршащую купюру, я поймал второе такси для себя.

Если я правильно помню карту города, ехать мне было минут десять от силы, но марафон по магазинам меня изрядно утомил, и посидеть лишние десять минут, бессмысленно пялясь в окно, казалось мне прекрасной идеей.

Да, собственно, это и было прекрасной идеей, пока в лобовом стекле моего такси не возникла маленькая такая, аккуратненькая дырочка с расходящейся от нее паутиной трещин, а водитель упал лицом в руль.

Твою мать.

Машина завиляла по узкой, удивительно пустой для этого времени улочке. Поскольку я был не пристегнут, меня кинуло на сиденье и, вероятно, только это и спасло от пулеметной очереди, прошедшейся по машине. Труп водителя такого посмертного насилия не выдержал, и его нога соскочила с педали.

В этот момент я подумал — слава богу, механика! Но, конечно, рано обрадовался. Тонны веса было вполне достаточно, чтобы по инерции транспорт тащило и крутило на лопнувших колесах, а я пытался вспомнить хоть одну молитву любому богу, чтобы машина не сделала уши.

Молитву не вспомнил, но все-таки повезло: несчастное такси дотащило до столба, который и поставил точку в этом недолгом путешествии. Не знаю, кто там сверху курирует мое перерождение, но спасибо, братцы, что такси не обняло столб — иначе бы это была самая бессмысленная реинкарнация.

А за машиной уже раздавались шаги. Не достаточно близко, чтобы пустить мне прицельно пулю в лоб, но и не достаточно далеко, чтобы их не слышать. И при этом я все еще мешком с костями валялся на заднем сиденье, пытаясь придумать хотя бы один вариант развития событий, при котором я остаюсь живым.

При мне никакого оружия, количество врагов неизвестно и, хуже того, в этот раз мне никто не даст хорошенько прицелиться, чтобы всадить кусок льда кому-нибудь в глаз.

Лед мне сейчас не особенно поможет, но должен помочь туман. Вот только как его создать? Шаги приближались, а я пытался собрать мысли в кучу. Ни о каком планомерном делении капель воды сейчас не могло быть и речи. Я вдруг с особенной четкостью осознал, что предлагаемая Разумовским работа техники — полная чушь, созданная для тренировок и на потеху тренерского состава.

Я сосредоточился и попытался воспроизвести в памяти то, как туман появлялся в ладони Разумовского.

Шаги приближались медленно, осторожно.

Как же тренер создавал туман? Я не помнил деталей. Никаких стадий. Просто раз — и в ладони плотная сфера водяной взвеси. Костяшки пальцев начало привычно покалывать, и я, не придумав ничего лучше, вспомнил улицу, по которой ехал, за мгновение до того, как началась стрельба. Яркое закатное солнце на крашеных фасадах, припаркованные машины, неестественное отсутствие пешеходов…

Магия уже не кололась, она жгла ладони, требуя выхода. И я в порыве то ли вдохновения, то ли просветления, просто представил, как на эту залитую закатным солнцем улицу, в одно мгновение опускается плотный серый туман.

Снаружи раздались короткие матюги, и я понял — сработало. Приподнял голову и еще раз в этом убедился — за разбитым окном висел густой, хоть ложкой ешь, туман.

Водная завеса хоть частично и приглушала звуки, но я все равно постарался создавать меньше шума, выбираясь из машины. Благо, нападавшие не были полными идиотами и не стали стрелять наугад, чтобы не зацепить своих.

За это им отдельное спасибо, конечно, но вот такой расстрел среди бела дня — это уже ни в какие ворота. Чувствуя легко раздражение, я отошел на несколько шагов от разбитой тачки, чтобы спиной прижаться к бочине какого-то припаркованного автомобиля. Повел рукой в тумане, и стихия отозвалась. Приластилась, как котенок, приласкалась к подушечкам пальцев. И с этой игривой отзывчивостью пришло еще одно понимание — техника позволяет однозначно определять местоположение врагов.

Какая полезная штука.

Итак, сегодня на арене нашего цирка выступают восемь отморозков, решивших, что устроить побоище на улице столицы — отличное занятие для вечера субботы. Семеро подходили к машине, а один стоял чуть поодаль, не спеша приближаться.

Вряд ли в стороне стоит самый юный участник охоты на мою скромную персону, которому более взрослые особи показывают азы захвата покореженного металла. Так что, скорее всего, это руководитель мероприятия.

Я создал восемь ледяных пуль — чуть большего размера, чем в прошлый раз. Пистолетом мне разжиться было негде, так что приходилось полагаться на удачу и новую туманную технику.

Лед с тонким свистом рассек воздух. И раз, два, четыре, семь тел рухнули на асфальт с пробитой башкой. К восьмому же у меня были вопросики, так что с ним стоило быть аккуратнее. Он уже по звукам падающих дружков понял, что шоу сегодняшней программы слегка переписали, и начал нервно окликать своих павших подельников.

Недолго, правда.

Последняя ледяная пуля сорвалась с места и… Я вообще не был уверен, что попаду, потому как далеко, наощупь и вообще.

Но нет, смотрите-ка, попал.

Главарь взвыл тоненьким голоском, когда моя пуля по очереди пробила ему коленные суставы. И так он был увлечен своим соло, что не сразу заметил, как я подошел к нему, пинком откатил выроненный пистолет и встал рядом.

— Ты-ы-ы! — выпучив глаза, заголосил мужик скучной наружности. — Ты-ы-ы!

— Я, — согласился я. — А ты кто? Кто тебя нанял?

— Да пошел ты!

— О, я-то пойду, — заверил я подвывающего бандита. — А вот ты уже вряд ли. Что тебе было нужно?

Мужик не ответил, лишь кинул быстрый взгляд на лямку моего рюкзака.

Понятно. Решили по легкому подрезать баблишко у зеленого пацана. Пацан оказался с зубами, а случайный водитель погиб.

— Ничему вас жизнь не учит, статисты, — процедил я, всадив в лоб бандита ледяную пулю.

Отошел от трупа на некоторое расстояние и жестом развеял технику тумана.

Солнышко все также ползло по фасадам домов, теплый ветерок трепал мои отросшие волосы, и только покореженный автомобиль и художественно раскиданные по дорожному полотну трупы портили картинку.

— Меня прямо поражает то хладнокровие, с которым вы выходите из опасных ситуаций, — раздался за спиной мужской голос.

Я обернулся и увидел в дверном проеме под вывеской «Охотникъ» мужчину, чье лицо мне кого-то неуловимо напоминало.

— С кем имею честь? — приподнял я брови, не совсем понимая, придется ли сейчас защищаться или будем чесать языками.

До нас донесся тревожный вой полицейских сирен.

— Не лучшее место для знакомства, не находите? — усмехнулся собеседник и кивнул на первую въехавшую на улицу машину со сверкающей синей люстрой на крыше. — Думаю, сначала лучше уладить некоторые формальности.

Глава 23

Боярин Нарышкин, а это был именно он, оказался худым, высоким мужчиной чуть за пятьдесят. Он был не тощим, а, скорее, поджарым, и плавные, уверенные движения выдавали хорошего бойца, хоть уже и посеребренного сединой.

Виктор Сергеевич легко спустился с крыльца ресторана, в котором должна была проходить наша встреча, и подошел ко мне, чтобы осмотреть поле боя. По бегающим от трупа к трупу зрачкам я понимал, что он анализирует произошедшее, но комментариев не последовало.

Когда высыпавшие из полицейских машин стражи порядка двинулись в нашу сторону, вскинув дула автоматов, боярин чуть усмехнулся и, заложив руку в карман брюк, с любопытством наблюдал за полицейскими. Полы незастегнутого пиджака при этом раздвинулись, и в остатках света убегающего за крыши домов солнца тускло блеснула цепочка карманных часов.

Бойцы же прибывшего подразделения растерянно замерли примерно на середине пути, не совсем понимая, зачем их сюда позвали. Наконец, от группы отделился командир и двинулся к нам, поставив автомат на предохранитель.

— Капитан Седых, — представился мужчина, — прибыли на вызов о перестрелке.

— Здравствуйте, капитан, — спокойно поздоровался Нарышкин. — Быстро приехали.

— При всем уважении, Виктор Сергеевич, от вызова до прибытия прошло менее пяти минут, — процедил капитан.

— Я разве высказал какую-то претензию? — склонил голову набок боярин.

— Н-нет… — растерянно ответил мужчина.

— Вот видите, у вас совершенно никаких причин нервничать. Так что позовите ребят, пусть уберут тут по-быстрому.

— А молодой человек? — прищурился Седых, окинув меня нехорошим взглядом.

— А молодой человек со мной, — Нарышкин положил мне руку на плечо. — Какие-то трудности?

Судя по роже Седых, трудности были. И будут у всех участников расследования, когда они поймут, что красоту эту неописуемую раскидал по асфальту один уже немного засветившийся в сводках пацан.

— Никак нет, — нехотя ответил капитан и, развернувшись, начал кому-то звонить.

— Идем, — чуть сжал мое плечо Нарышкин, после чего убрал руку.

Я подавил инстинктивное желание стряхнуть ощущение чужой руки и пошел за Нарышкиным-старшим. Посмотрим, что он мне скажет.

Ресторан «Охотникъ» выглядел, как огромный парад трофеев. Тут была и голова оленя, и вепря, и чучело медведя, куда уж без него. Темные стены, массивная мебель из дерева, тяжелые портьеры, хрустальные люстры — как мечта любой советской женщины. В общем, все максимально дорого, максимально богато и как будто бы немного неформально — охота же. А на охоте, как и на рыбалке, самое оно перетереть за дела без галстуков.

Зал, в котором мы с Нарышкиным сели за стол, был абсолютно пуст — только вышколенный официант с важным видом стоял у стеночки. Мы заняли стол точно посередине, накрытый накрахмаленной скатертью, и боярин сделал неуловимый жест. К нам тут же подскочил официант и протянул меню в красивой, толстой папке.

— Голоден? — спросил Нарышкин.

Я покачал головой:

— Нет, но от кофе я бы не отказался.

— Зря, здесь недурно кормят. Особенно хороша строганина.

— Буду иметь в виду, — вежливо улыбнулся я.

Нарышкин хмыкнул, и мы сделали заказ. Я — кофе по-турецки, а он — кофе со сливками.

— Итак, думаю, мне нет нужды представляться, — произнес боярин. — Собственно, как и вам, Александр.

Я согласно кивнул, не торопясь педалировать тему разговора.

— И, надеюсь, вы понимаете, что я обладаю достаточными компетенциями, чтобы сказать, что вы влезли в очень опасную игру, не зная ни правил, ни игроков.

Любой восемнадцатилетний пацан, только что сорвавший куш, на моем месте должен был начать бить себя пяткой в грудь, что он на самом деле ого-го-го какой умный и продуманный. Но я промолчал, чем вызвал легкое удивление у боярина.

Нарышкин ведь в принципе-то прав — я влетел на всех скоростях в давно идущую драку и иду чисто по приборам. Это выглядит впечатляюще в моменте, но в долгой перспективе — не очень хорошо.

— Собственно, у меня вопрос — зачем тебе тот подвал? — спросил Виктор Сергеевич. — У тебя ни связей, ни реальной власти. Просто крутануть колесо, чтобы он и дальше приносил деньги, не получится. Но ты не кажешься мне глупым мальчишкой. Значит, у тебя есть план.

Я отхлебнул кофе, который, как оказалось, в этом супер пафосном заведении совершенно не умели готовить, и заговорил:

— Как вы видите, политика «хлеба и зрелищ» всегда будет актуальна, доходы клуба это подтверждают. Я бы легализовал это дело, и все бы получили свое. Я — стартовый капитал для поддержания штанов. Бывший хозяин клуба — провокационный тычок в нос. Вы — возможность его выкурить на свет божий.

Нарышкин чуть прищурился, внимательно смотря на меня, словно оценивая сказанное.

— И как ты предполагаешь легализовать бизнес? — медленно проговорил боярин.

Он смотрел в пространство, и, если очень постараться, можно было представить, как перед его глазами прыгают цифры экономических показателей.

— Сделать это спортом, — пожал плечами я. — Ввести судейство. Базовые плавила. Призовые фонды.

— Что будет основным источником дохода? — прищурился мужчина.

В этот момент Нарышкин был похож на почуявшего добычу дикого хищника перед прыжком.

— Ставки, — чуть улыбнулся я. — И алкоголь.

Боярин откинулся на стуле, и некоторое время обдумывал мои слова.

— Но ты же понимаешь, что бывший владелец клуба рано или поздно придет по твою душу?

— И у вас будет отличный повод схватить его за горло в этот момент, — ответил я.

Нарышкин снова замолчал, обдумывая мои слова. В том, что он согласится, я был абсолютно уверен. Вопрос лишь в размере личной выгоды.

— Ну, хорошо, — наконец произнес мужчина. — Но раз мы говорим о легализации такого сомнительного бизнеса на моей территории, мне нужен личный интерес.

— Само собой, — кивнул я. — Ваши предложения?

— Семьдесят, — Нарышкин показал на себя, — на тридцать, — и показал на меня.

— Процентовка мне нравится, — согласился я, — только семьдесят, — я показал на себя, — на тридцать, — и показал на него.

Боярин хохотнул:

— Мы так не договоримся. Ты же понимаешь, я могу сделать все то же самое, но со своей прослойкой.

— Можете, — не стал спорить я. — Но и я могу сделать все то же, только в другом месте. И, что самое главное, в черную.

— А ты борзый, — продолжил скалиться боярин.

— Я просто не тупой исполнитель, Виктор Сергеевич. Вы же это понимаете.

Нарышкин смотрел на меня нехорошо, пронзительно, с прищуром.

— Шестьдесят на сорок, — наконец произнес он, распределяя, естественно, шестьдесят себе, а сорок мне.

— Сорок на шестьдесят, — ответил я.

— Тебе нужны контакты и связи для легализации, организации и продвижения, — заметил Нарышкин. — А ты сирота, у тебя за душой ничего и никого. Пятьдесят на пятьдесят.

— У меня есть я, и этого вполне достаточно, — усмехнулся я.

В целом, вариант напополам меня вполне устраивал. Прямо скажем, я в него и целился, потому что боярин вообще-то прав, и мне ой как нужен его административный ресурс. Самое время обрастать связями и знакомствами на разном уровне государственной машины, и за это я готов был платить частью прибыли. Тем более что это явно не последнее мое прибыльное дельце. Как говорится, жадность — грех! Но все же хотелось оставить контрольный пакет у себя.

— Пятьдесят один на сорок девять, — произнес я.

Нарышкин снова расхохотался:

— А ты смелый!

Я только что завалил восьмерых бандитов под окнами твоего ресторана, мужик!

Но вместо ответа я лишь красноречиво развел руками, и понимай этот жест как хочешь.

— Ладно, черт с тобой. За твою смелость и чертовскую везучесть сорок девять на пятьдесят один, — согласился Нарышкин, и мы ударили по рукам.

Шампанское распивать было рано, договора подписывать тоже, так что пока Нарышкин искал визитницу по карманам, я сделал еще один глоток остывшего кофе, который холодным стал еще более мерзотным.

— Это визитка Ефима. Он — мой помощник и будет организовывать весь процесс.

Я понятливо кивнул.

— А это моя визитка. На случай, если вдруг что, — чуть усмехнувшись, произнес Нарышкин, выкладывая поверх визитки помощника свою.

Проделывал он это с таким видом, будто у него на руках топовая комбинация в покере, и он ее выкладывает. Ну, в принципе, если сюда добавить визитку министра финансов, обороны и государя, то так и будет.

— Благодарю, — я склонил голову набок.

Нарышкин передвинул обе визитки мне по столу и, как только я взял их, сказал:

— А чтобы сегодняшних происшествий не повторялось, я настоятельно рекомендую положить деньги в банк, — сказал боярин. — Носить с собой по городу внешний долг какого-нибудь небольшого европейского княжества — не самая умная затея.

— Был бы у меня счет в банке, где не задают лишних вопросов, я бы с удовольствием воспользовался этим советом.

— Волжско-Камский коммерческий банк вполне подойдет, — мгновенно ответил Нарышкин. — Ефим организует толкового сотрудника для проведения твоих и наших операций.

— Спасибо, это действительно будет очень полезно, — совершенно искренне поблагодарил я.

— А что, кстати, у тебя с моей Машенькой? — спросил мужчина как бы невзначай.

Я, кажется, целую вечность пялился на собеседника, вспоминая, кто такая «Машенька», почему она его и причем тут я.

— Вам с самого начала нашего знакомства, повлекшего за собой дуэль, рассказывать, или это вы уже знаете? — вопросом на вопрос ответил я.

Виктор Сергеевич на это не купился. Впрочем, я бы тоже — все-таки у меня однажды уже была дочь. И в ее возрасте примерно двух лет я всерьез подумывал о том, что достать из сейфа охотничье ружье, чтобы отстреливать каждого мелкого паршивца, посмотревшего в ее сторону, не самая плохая идея.

— Александр, я бы очень искренне и от души не рекомендовал тебе портить мою девочку, — с нескрываемой угрозой в голосе произнес мужчина.

— Скажу честно, вы в этом вопросе и без меня прекрасно справляетесь, — усмехнулся в ответ. — Давите этой свадьбой на девчонку, а она и рада во все приключения залезть, лишь бы найти благовидный предлог соскочить с обязательств.

— Мария — девушка с живым умом и очень сильным характером. Сейчас она, возможно, меня искренне ненавидит за это решение, но спустя время поймет, насколько я прав, — спокойно ответил Нарышкин. — Не стоит думать, что я бесчувственная скотина, готовая положить собственных детей на алтарь политики. Ты ничего не знаешь ни о Марии, ни о Максиме, ни вообще о том, откуда и куда ветер дует. И не тебе, мальчишке, об этом судить.

Ну просто отец года, вы только посмотрите.

— Я не собираюсь ни в чем оправдываться, — сухо ответил я. — Тем более в том, чего не совершал. Хотите оградить дочку от сомнительных контактов — не давайте ей надираться в сопли по московским барам в одиночку.

Кажется, эта информация как-то ускользнула от Нарышкина, потому что у мужика немного дернулось веко после моих слов. Но пятиться назад он не мог по понятийным соображениям, так что оставил последнее слово за собой:

— Я предупредил. Ты услышал. Договорились?

— Вполне.

Боярин вздохнул, и на лице у мужика читалось «все проблемы из-за баб, даже таких маленьких», но делиться печалью он не стал.

— Был рад познакомиться, Александр, — вполне искренне произнес Нарышкин, протягивая мне руку на прощанье.

— Это взаимно, — ответил я, крепко пожав внезапно узкую ладонь мужчины.

Из ресторана «Охотникъ» я вышел вполне удовлетворенный беседой. Нарышкин готов был щедро давать мне контакты, я же за это обещал заниматься вполне необременительным тыканьем раскаленной палкой в глаз его недруга. И все это за свой приятный гешефт.

Я на мгновение замер на последней ступеньке крыльца, окидывая взглядом улицу. Мельком подметил, что ответственные полицейские даже организовали мойку асфальта с шампунем, чтобы кровавые следы не шокировали общественность. Как будто та общественность после сегодняшнего шоу могла вообще чем-то шокироваться.

Но, вообще, искал я не следы собственного побоища, а совершенно определенную вывеску. И нашел ее прямо напротив входа в ресторан. Хорошо проведенные переговоры требовали срочно совершить какой-нибудь добрый поступок. Под понятие «добрый», это бы, конечно, вряд ли подошло, но настроение одному конкретному человеку определенно должно было поднять.

И я зашагал к входу под вывеской «Цветы».

Ресторан «Охотникъ», Виктор Сергеевич Нарышкин

Виктор Сергеевич хоть и торопился домой, но во вкусном обеде просто не мог себе отказать. В конце концов, когда ему еще удастся вырваться из скучных кабинетов?

Вот и он думал, что нескоро.

А пока официанты таскали один за другим подносы с разными вкусностями, которые Нарышкин не собирался есть, а только пробовать, мужчина читал отчет из подразделения Серова, уже прилетевший на почту.

По нему выходило, что бандиты, позарившиеся на будущие денежки Нарышкина, сидели на улице давно. Задолго до того, как на ней появился Мирный. А это могло значить только одной — где-то у боярина подтекает. Вот только как залатать брешь, если не знаешь, где искать?

— Антон, привет, — проговорил боярин в трубку, накалывая на вилку кусок мяса какой-то дичи. — Слышал про сегодняшнюю перестрелку?

Трубка удовлетворительно и немного зло что-то пробухтела.

— Ты видел заключение экспертов? Думаешь о том же, о чем и я?

И снова на другом конце было сердитое согласие.

— Давай ты своих ребят поднапряжешь, м? Мне что-то не нравятся такие истории.

Серов отчитался, что задачу принял, и вообще она почти сразу оказалась в работе по его инициативе, но боярина такие мелочи не интересовали, и он повесил трубку.

Найти крысу — не такая фатальная задача на самом деле. А вот грамотно выпотрошить ее — здесь нужен настоящий профессионал. Желательно с набором начинающего палача по мотивам древней Руси.

Императорский Московский Университет, Василиса Корсакова

Из пассажа Солодовникова Василиса возвращалась в странно приподнятом настроении. И вот вроде бы она понимала, что это не свидание, и вообще, Александр мог без задней мысли и очень даже по-дружески попросить помочь, но поделать с собой ничего не могла. Ей страшно-престрашно хотелось верить, что это все не просто так! Это все начало настоящего красивого романа. Ну, такого, как в книжках пишут.

Если бы Василиса в тот момент додумалась позвонить старшему брату, то тот бы расхохотался где-то в районе фразы «сходили по-дружески». Уж он-то бы ей объяснил, что мужчины «по-дружески» с женщинами по магазинам не ходят даже под дулом пистолета. А еще сразу бы начал задавать разные неудобные вопросы про этого парня, который «по-дружески» тянет ручонки к его младшей сестре.

Но Василиса не стала звонить брату. Она вообще ни с кем не захотела делиться своими эмоциями на счет проведенного с Александром времени. Это было только ее. И не просто ее, а что-то очень личное, сокровенное. О таком не рассказывают подружкам, даже с матерями не делятся, а бережно хранят в сердце, наслаждаясь своими эмоциями.

Собственно, девушка рассчитывала сохранять произошедшее в секрете максимально долгое количество времени и, заходя к себе в комнату, никак не ожидала, что на нее накинется соседка с вопросами:

— Кто он? Кто этот счастливчик?

Василиса не сразу поняла, о чем речь, а когда соседка ткнула в письменный стол, то Корсакова впала в глубокую задумчивость.

— Сегодня привезли курьеры, — рапортовала соседка. — Я сколько ни допытывалась, а про отправителя ни слова не сказали!

Меж тем Василиса подошла к своему письменному столу и растерянно смотрела на два шикарнейших букета, вставленных в обрезанные пластиковые бутылки вместо ваз.

Один из букетов был побольше и состоял исключительно из бело-зеленых роз. Это производило двойственное впечатление, если честно. Девушка головой понимала, что букет, наверное, ужасно дорогой, но если бы ее спросили, она бы даже не смогла ответить, чем он ей не нравится. А если бы очень стали допытываться, то сказала бы, что букет без души. Впрочем, как и вложенная в этот букет открытка с напечатанным текстом «Самой прекрасной девушке ИМУ».

Второй же букет был совсем небольшой и, наверное, легко бы уместился в руку. Зато он был скомпонован из разных ярких цветов, и создавалось ощущение, что именно этого красно-оранжевого малыша собирали с искренней любовью к работе. Внутрь тоже была вложена открыта с исчерпывающей надписью «Тебе от меня».

И вот, стоя рядом с этим ночным кошмаром кухонного секатора, Василиса задавалась одним вопросом.

А среди отправителей вообще есть Александр?

Глава 24

Москва, Александр Мирный

Волжско-Камский коммерческий банк имел не так много представительств, как Сберегательный, но зато работал по всем заветам клиентоориентированности — до победного конца.

Сложно сказать, как остальные отделения, а вот центральный офис был прям в духе «стильно-модно-молодежно»: стеклянное высокое здание резко контрастировало с малоэтажными домиками старой Москвы. Сразу видно, кому-то не кисло отбашляли за нарушение исторического облика города.

На входе клиентов встречала улыбчивая девушка в ярко-голубой корпоративной футболке, обтягивающей ее бюст так, что создавалось ощущение, будто ткани на одежду пожалели. Меня усадили в очередь, предложив кофе, сок, печенек. Прекрасный сервис, особенно учитывая, что тут вроде как не задают квадратных вопросов. Я ожидал увидеть какое-нибудь обшарпанное полуподвальное помещение, но, видимо, как и во всех мирах не задавать лишние вопросы — весьма прибыльное дело.

У обслуживающей меня менеджера тоже были какие-то проблемы с одеждой. Я даже начал подозревать банк в услугах с преференциями: так томно вздыхала девица, демонстрируя свое декольте. Впрочем, возможно дело было во мне. Точнее, в той сумме, которую я клал на счет. Вряд ли тут каждый день приходят молодые симпатичные парни, чтобы закинуть сто семьдесят два миллиона.

— Что-то еще? — активно хлопая веером накладных ресниц, спросила менеджер, когда я вскрыл конверт с картой, которую тут мне организовали не в пример быстрее Сберегательного банка.

— Ага, — пробормотал я, проверяя документы.

Девица аж дыхание затаила.

Она, конечно, была хорошенькая, но я все-таки предпочитаю женщин, которым нравлюсь я, а не мой кошелек. Так что пришлось ее немного обломать.

— Еще мне нужна аренда сейфовой ячейки.

— Этим занимается другой отдел, — немного расстроенно сказала девушка. — Вас перевести?

— Будьте столь любезны, — широко улыбнулся я.

Ячейку мне открывал уже парень со скучающим выражением лица. Я его понимал — на улице последние теплые деньки, а приходится торчать в пыльном офисе, обслуживать унылых клиентов и слушать скучный треп коллег. Но тут кто на что учился, как говорится.

Закинув в ячейку драгоценности и расписки, я оплатил ее на год вперед. И, выйдя из дверей одного банка, почти сразу же зашел в двери другого, практически первого попавшегося.

Первый попавшийся банк был «Русско-Азиатский», и, как показал поверхностный поиск в сети, он был одним из крупнейших в Российской Империи, если не самый крупный. В основном занимался юриками, но простые операции были доступны и физикам. А мне как раз ничего особенно сложного и не требовалось — просто положить на счет последние три миллиона. Ну, точнее, два миллиона семьсот тысяч, потому что триста штук я решил оставить себе в виде налички. Здесь все-таки еще нельзя было пиликать карточкой на любом овощном рынке, так что иметь при себе немного купюр никогда не лишнее.

Возможно, стоило побить внезапно образовавшийся у меня капитал на более мелкие суммы, но торчать в офисах всех банков Москвы мне никак не улыбалось.

Так что в университет я возвращался в десятом часу вполне довольный собой. По пути еще подвернулся какой-то торговый центр, то есть пассаж, для простых смертных, где я немного освежил гардероб.

Помнится, когда в прошлой жизни денег стало достаточно, жена предложила обновить мои шмотки. Вроде бы как уже несолидно ходить в безымянных джинсах при моей должности. На что я спросил, почему она все еще не ходит каждый день на высоченных шпильках, а бегает в тряпичных чешках. После обиженного сопения, возмущения и бурного примирения выяснилось, что чешки — это удобно, а на шпильках она себя может выгуливать только на мои официальные мероприятия, чтобы соответствовать. На мой резонный вопрос, на кой хрен тогда она пытается вытащить меня из моих любимых, вытянутых штанов ради какого-то шильдика, благоверная печально вздохнула, что мы, мужики, ничего не понимаем.

В шильдиках-то, мы конечно не понимаем, но зато понимаем в удобстве. А еще в том мире была какая-то болезненная тяга к дорогим фирмам, пусть даже это будет реплика, зато как будто с лейблом. И больше всего от этого страдали молодые нувориши или люди, которым больше просто было нечем доказать свою значимость.

В сословном обществе этот момент выглядел немного иначе, и аристократы не могли себе позволить выглядеть бедно. Бедно выглядящий аристократ, скорее всего, не умеет вести дела, а если не умеет, то как с таким сотрудничать?

Но я-то слава богу не аристократ! Так что вполне мог прикупить себе барахлишко в первом попавшемся магазине. Главное, чтоб нормально село.

От воскресенья оставалось всего ничего, и по-хорошему стоило, наверное, заглянуть в столовую да завалиться спать, но я закинул пакеты в общагу и пошел на полигон.

У меня прямо-таки зудело исследовательское любопытство этой вашей магии, о которой раньше я читал только в книжках, позаимствованных у младшего сына в особенно скучные отпуска.

И вот воскресенье, одиннадцатый час вечера, полигон с дремлющим где-то на отшибе дежурным, тускло горящие фонарные столбы, я и никого больше.

Стою, пытаюсь разложить воду на сотни тысяч крошечных капелек, и, естественно, нихрена не получается. Уже весь взмок, немного озверел, а этой гребанной сфере еще очень далеко до состояния тумана.

— А ты чем это таким интересным тут занимаешься? — нарушил мое сосредоточенное пыхтение над водной стихией Юсупов.

— Зверею, — честно ответил я, рукой смахивая злосчастную сферу в лужу под ногами. — А ты?

— Вообще планировал побегать, — ответил Юсупов, задумчиво почесав затылок.

— Хочешь спросить — спрашивай, — разрешил я, видя, как на лице княжича борются любопытство и воспитание.

Княжич еще немного потерзался сомнениями, но потом все же не выдержал:

— Говорят, ты отжал бойцовский клуб, — произнес он, внимательно смотря на меня.

— Ну, «отжал» — сильно сказано. Бывший его владелец… Или точнее управленец, решил, что самый умный и может поставить меня на счетчик. А я буду, как цирковая собачка, прыгать в клетке по его щелчку. Как ты понимаешь, он сильно ошибся.

Юсупов хмыкнул:

— Да уж, не такого результата я ждал, приглашая тебя туда. Что теперь будет с клубом?

— Останется на месте, — пожал я плечами. — Только немного изменятся условия участия. Люди на такие бои должны идти добровольно, а не от отчаяния.

— Отчаяние придает ярких красок боям, — покачал головой Алмаз. — Ты можешь потерять часть аудитории.

— Может быть, — не стал спорить я. — Но зрители хотят красивое шоу. Им без разницы, дерутся бойцы потому, что к виску их ребенка приставили пистолет, или потому что многомилионный призовой фонд может помочь вылезти из долговой ямы. В первом случае бойцом движет слепое отчаяние. А во втором — это добровольное решение.

Княжич задумался.

— Возможно, ты и прав, — наконец, произнес он. — В любом случае, это будет более честный бой. И у таких вещей есть своя аудитория, ностальгирующая по эпохе щита и меча, — а потом он резко сменил тему: — Так чем ты тут, говоришь, занимаешься?

— Пытаюсь создать туманную сферу, — кисло ответил я.

— Зачем? — округлил глаза Алмаз. — Ты с тем же успехом мог бы кувалдой забивать выкрутившиеся болты в очках у Лобачевского. Кто тебе вообще эту технику показывал?

— Разумовский.

Юсупов хохотнул:

— Ну, все понятно. Дмитрий Евгеньевич наверняка считает, что для дрессировки щенка волкодава, его нужно сначала хорошенько вымотать. Но в твоем случае так не получится. У тебя изначально неплохой резерв и очень большой потенциал. Ты просто физически не способен к ювелирной работе, пока не научишься манипулировать даром в должной степени, на самом высоком уровне. Снести кусок стены — это пожалуйста. Оборвать листик у ромашки — ни при каких условиях.

— Но у меня все-таки однажды получилось создать туман, — нахмурился я. — Но это было какое-то интуитивное действие.

— Почему нет? — пожал плечами Юсупов. — Весь полигон, небось, накрыло?

— Ну, почти… — ответил я, вспоминая перестрелку.

— Туман — одна из самых сложных базовых техник и в малом объеме она вообще бесполезна. Так, понты, — с этими словами Юсупов показал на ладони туманную сферу.

В отличие от Разумовского, у Тугарина шар был с нечеткими, местами рваными краями.

— Эта техника изначально была разработана для сверхсильных магов как раз твоего разряда, чтобы они могли прощупывать большие территории на наличие вражьих отрядов. Но с развитием техники типа тепловизоров или камер ночного видения это стало неактуально. Тем более что маги первого разряда встречаются чуть чаще, чем дед мороз.

Алмаз сжал кулак, и туман развеялся, просочившись призрачными щупальцами меж пальцев парня.

— Теория понятна, господин учитель, — усмехнулся я. — А как быть с практикой-то?

— Ну, ты перестань разрубать одну капельку на кусочки, а материализуй сразу много маленьких, — пожал плечами княжич.

— Типа так просто? — хмыкнул я.

— Один раз сделал — сделаешь второй, — резонно заметил Юсупов.

— Логично… — вздохнул я.

На этом мы разошлись: Алмаз бегать, а я — пыжиться над техникой. Часы показывали уже двенадцатый час, но я был упрям, и все пытался вспомнить, как же у меня так получилось создать туман в прошлый раз.

Прикрыл глаза, представляя полигон. Огромное пространство, слабое освещение, почти что футбольный газон под ногами и беговая дорожка по краю. Если магия в голове, то вода — она же повсюду?

Повсюду…

Костяшки пальцев опять раздражающе закололо, и я сжал кулаки. А в следующее мгновение тишину полигона нарушил злой вопль Тугарина:

— Мирный, мать твою, ну-ка выруби нахрен! Я себе чуть ноги не сломал!

Я распахнул глаза и ничего не увидел. Вокруг стоял тяжелый, тягучий, чуть желтоватый от фонарей туман. И совершенно неаристократические матюги Тугарина Змея.

Императорский Московский Университет, Николай Распутин

Род Распутиных идет от одного очень ловкого и ушлого малого, получившего титул сначала боярский, а потом и княжеский за дела мутные-мутные. Шли века, поколения, но талант мутить воду и интриговать так, что комар носа не подточит, передавался с кровью, впитывался с молоком матери и был буквально тайной техникой рода.

И юный княжич полагал, что овладел этим даром в полной мере. Отправляясь в университет, юноша получил наказ от отца — максимально обострить личностные конфликты между будущими членами фракций. Ведь нет человека более управляемого, чем человек в гневе. И нет гнева более ослепляющего, чем гнев личный.

Не все, конечно, шло гладко у младшего Распутина. С порога университета вляпаться в дуэль — это надо было постараться. Еще и проиграл на дуэли! Хорошо хоть всем известно, что физическая сила — не конек их рода, и эту дуэль не так чтобы мусолили в малом свете. Да и вторая схватка — Долгорукова с плебеем, затмила успех этого никому не известного боярича Новикова. Так что мало кто уже помнит об участии Распутина в том непотребстве.

С другой стороны, игра стоила свеч. Нарышкина была невероятно ценным ресурсом, которым можно было нервировать Меншикова. Максим казался Распутину легко управляемым человеком. Да и в целом Меншиков-младший был незлобным, неглупым, неагрессивным и неплохо образованным, что может и делало из него приятного аристократа, но никак не подходило на роль главы Свободной фракции.

С таким лидером и фракция быстро кончится. Особенно, если он все-таки женится на Нарышкиной.

То ли дело Долгоруков — абсолютно самовлюбленный, крайне избалованный идиот. Такого тыкать зубочисткой было одно сплошное удовольствие — заводился Денис с полуоборота и остановить его дурь не могли ни устав университета, ни законы Русской Империи, ни даже родной отец.

Просто прелесть, а не соратник.

Но, несмотря на то, что первый подход к снаряду с разборками из-за дам-с у Распутина не вышел, Николай был настроен оптимистично. Тем более что в классической расстановке сил появилась прекрасная лишняя фигура. К тому же еще и не обремененная титулами и защитниками, с абсолютно никакими знаниями о высшем свете, и в целом пребывающая в кругу аристократов на довольно птичьих правах.

Поэтому что может быть лучше, чем стравить Меншикова с Мирным? За этим конфликтом потянется конфликт Ермакова и Меншикова, все же чувство локтя у императорской фракции было исключительное. А там, глядишь, и остальные окажутся вовлечены, чтобы переругаться, если калейдоскоп хорошо сложится.

Всего-то и надо, чтобы за девицей Мирного поволочился кто-то из доверенных людей. И у Распутина был такой!

— Георгий, — проговорил княжич в трубку, — есть предложение на миллион. Тебя как, интересует?

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Помимо профильных пар по магии и по соответствующему факультету, у первокурсников были еще и общеобразовательные предметы. Вот, например, понедельник начинался с лекции по безопасности жизнедеятельности.

Помимо того, что я сам мог читать лекции по этому предмету, преподавателем была старушка-божий одуванчик. Ее абсолютно белые от седины волосы были накручены какой-то бабской магической супер-техникой так, что казалось, будто милая бабуся сунула спицы в розетку, прежде чем явиться в аудиторию. И это помимо миленького костюма в цветочек, который делал ее еще более воздушной.

Короче, когда я все это увидел, то сразу же отправился на галерку досыпать.

— Молодой человек! — сильным прокуренным голосом окликнул меня кто-то, и я порядком обалдел, когда понял, что этот «кто-то» — та самая бабуся. — На моих парах все юноши садятся на первые ряды, а девушки — на все остальные, — глядя в упор на меня, произнесла лектор.

— А что это за дискриминация по половому признаку? — возмутился один из парней.

— Про дискриминацию по половому признаку вы можете поговорить со своими бабками, которых сговаривали замуж без их согласия, — отрезала лектор. — А у нас с вами будет полная диктатура. Так что сели по местам, а недовольные могут покинуть лекцию и университет в целом.

Сказать, что студенты охренели от такого — ничего не сказать. Но, удивительное дело, никто не стал больше высказывать какие-то недовольства. Все вообще как-то очень резко притихли и начали рассаживаться по огромной аудитории.

Признаюсь, мне был совершенно не интересен предмет, однако, бабуля сумела меня заинтриговать.

— Итак, раз вы все изволили рассесться и, надеюсь, уже перестанете копошиться, поясню. Мой предмет не для того, чтобы вы на нем сладко спали. И не для того, чтобы заполнить дыру в расписании. Мой предмет является основой для любого здравомыслящего жителя Российской Империи. Потому что каждый год прорва людей мрет и калечится по собственной дури. А поскольку большинство мужчин любит хвастаться своей молодецкой удалью без оглядки на последствия, наши юноши будут сидеть на первых рядах и на большом экране наблюдать, к каким чудным последствиям приводит чужая безалаберность.

Аудитория молчала, а потом раздался чей-то отчаянно-смелый голосок:

— Но мы же проходили все это в школе…

— Мда? — ехидно прищурилась бабуся, найдя взглядом говорившего. — Многое оттуда помните?

— Ну, что-то да помним, — раздался нестройный ряд недовольных голосов.

— Ладно, хорошо… Кто помнит, что нужно делать, если у человека рядом припадок эпилепсии?

— Разжать ему зубы ложкой!

— Отлично, ты только что оплатил длинный счет бедолаге на имплантацию новых зубов, — кивнула лектор. — А что делать, если произошло, например, обморожение щек?

— Растереть? — уже не так уверенно предположил другой студент.

— Прекрасно, сразу делаем обморожение второй степени, чтоб не мелочиться, — покивала бабуся. — Так, ну и контрольный — сколько работает огнетушитель?

— Полчаса?

— Да не, пятнадцать минут.

— Или десять?

Я закусил кулак, чтобы не заржать. Она б еще спросила, как надолго можно накладывать кровеостанавливающий жгут, чтобы по итогам опроса нашего воображаемого пострадавшего наверняка покалечили.

В принципе, когда вот так каждый день живешь в цивилизации и не сталкиваешься с травмами опаснее пореза бумаги, а про то, как фиксировать перелом, тебе рассказывали в пятом классе, то к первому курсу ты уже это вряд ли вспомнишь.

Но бабуля тут еще всем даст прикурить, это однозначно.

— Огнетушитель работает тридцать секунд, уважаемые магически одаренные студенты. И раз мы с вами только что убедились, что вы ничего не знаете о безопасности при банальных травмах, то всем придется тихонечко сидеть на моей лекции в том порядке, что я сказала, внимательно слушать, и молиться, что сможете сдать мне зачет. Итак, тема сегодняшней лекции…

Глава 25

Москва, особняк Долгоруковых

В отличие от большинства сверстников Виталий Михайлович Долгоруков кризисом брака не страдал. В основном, конечно, потому что и брака-то у него не было — мужчина уже очень давно стал вдовцом. К счастью, супруга успела родить ему сына, что стало гарантом соглашений с ее родом, а еще сняло с Виталия Михайловича обязательства по продолжению своей ветки.

Передав заботу о ребенке на руки нянькам и мамкам, Долгоруков-старший вгрызся в большую и малую политику, ломая правила наследования в собственном роду. А еще укрепляя позиции Долгоруковых как внутри Свободной фракции, так и среди прочих родов Российской империи.

И, с одной стороны, это привело к тому, что сына своего Виталий Михайлович упустил, и это оказалось большой проблемой. С другой стороны, все запланированные задачи он выполнил. Так что если разменивать одного наследника на силу и стабильность рода, то выходит не такая уж и большая цена. Тем более что Виталий Михайлович еще не был стар и вполне способен обеспечить себя парой-тройкой запасных детей.

Да и женщина по сердцу давно есть. А что она неблагородная — ну так теперь никто ему поперек слова не скажет. К тому же у них есть уже двое маленьких детей, которых признать — дело одного ДНК-теста и пары бумажек. Они как раз еще пешком под стол ходят, самое время рассказывать байки о величии дома Долгоруковых и прививать субординацию.

— Я женюсь, — спокойно сказал Долгоруков-старший, глядя на своего сына.

Тот сидел в гостевом кресле, вальяжно забросив ногу на ногу, и, видимо, ожидал очередной выволочки, нудных нотаций или поручений, которые не собирался выполнять.

Чего парень не ожидал, так это таких шокирующих новостей.

— На ком? — спросил Денис.

Парень, конечно, очень пытался сохранить невозмутимый вид, но не мог — слишком сильны были эмоции.

Долгоруков-старший выдержал паузу, не столько положенную при сообщении такой новости, сколько из желания прощупать пределы собственного сына.

— На Кристине.

Реакция была мгновенной.

— На этой шлюхе⁈ — брызгая слюной, завопил наследничек, мгновенно оказавшись на ногах.

— Сядь, — процедил глава рода, и парня буквально вжало обратно в кресло. — Если ты еще раз откроешь свой поганый рот и попытаешься оскорбить мою невесту и будущую жену — пеняй на себя. Ни словом, ни делом не смей ее задевать. Иначе вся твоя беспечная и бессмысленная жизнь мгновенно превратится в филиал ада на земле. Я понятно объясняю?

Наследник молчал, и Долгоруков-старший усилил давление, заставив собственного сына сипеть.

— Не слышу ответа.

— По… понятно… — с трудом протолкнул слова сквозь зубы парень.

Давление тут же исчезло, и наследник бесформенной тряпкой сполз на пол.

— Возьми себя в руки, Денис, — спокойно проговорил Виктор Михайлович. — Иначе однажды ты наворотишь таких дел, что даже я не смогу тебя защитить.

Сын не ответил. Лишь кинул на отца злой взгляд и, одним рывком поднявшись на ноги, вылетел из кабинета, не прощаясь.

И почему детям нельзя приставить собственную голову?

Императорский Московский Университет, факультет международных отношений

Георгий Дантес был сыном прославленного рода, оказавшегося в Российской Империи по довольно спорному стечению обстоятельств. Его дальний предок, обласканный королевой у себя на родине до такой степени, что это стало неприлично, под первым же благовидным предлогом сбежал в Россию.

Имея на руках массу рекомендаций от французского двора, этот предок Дантеса устроился в Российской Империи с повышенным комфортом, со временем поменял титул барона на титул боярина и оставил потомкам весьма впечатляющее состояние, которое поколения Дантесов мотали с разной степенью интенсивности.

И вот теперь Георгий Дантес, названный в честь того самого предка, вынужден был хвататься за разного рода дела спорной этики. Он был довольно неплохим бретером, но не очень любил это дело, предпочитая волочиться за дамами. Молодой, красивый, с по-аристократически тонкими чертами лица он был милым другом многих женщин и с каждой имел свой маленький гешефт.

Но одно дело — маленький гешефт, а другое — хорошие деньги за действительно сомнительные дела. Впрочем, такие подворачивались редко, однако каждое стоило вложенных усилий, потому что наниматель не обманывал и не скупился.

Распутин-старший вообще был весьма щедрым человеком, особенно когда желал притопить ближнего своего. Как правило, это были несложные просьбы раздобыть качественный компромат. И под словом «раздобыть» обычно предполагалось «сделать». А что может быть проще пары фотографий в век стремительно развивающихся цифровых технологий?

Поэтому на телефонный звонок Распутина-младшего Георгий ответил сразу же и согласился на его предложение, практически не вдаваясь в детали.

Поволочиться за безродной девчонкой? Пф!

Унизить ее безродного хахаля? Пф!

Отделать того на дуэли? Или отпинать в переулке? Пф! Пф!

Работы на два дня, и миллион на кармане. Красота.

Но, как говорится, детали надо было все-таки выяснить…

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

После бурных выходных Мария Нарышкина вела себя на удивление тихо и сдержанно. Если бы я познакомился с ней только сейчас, то подумал бы, что они с княжной Дарьей Демидовой оканчивали один пансион благородных девиц — такая Нарышкина была образцово-показательная.

— Батюшки, Мария Викторовна, неужто вас совесть заела? — картинно ахнул Юсупов, приложив руки к груди.

Нарышкина зло зыркнула на него, продолжая жевать какой-то скучный салат из травинок и сыра. А я подумал о том, что папенька, наверное, устроил девице строгий выговор с занесением розгой, и не без моего участия.

Однако стыдно мне за это не было ни капли. Лучше отец ей сейчас всечет, чем потом по частям из реки вылавливать будет, потому что у молодой дурочки вовремя не сработают морально-этические тормоза.

Все же, возможно, Нарышкина бы как-нибудь огрызнулась, язык-то у девчонки был острый, но Дарья накрыла ладонь подруги своей рукой и стрельнула глазами мне за спину.

Тут все присутствующие подобрались, словно им сейчас придется держать круговую оборону, а мне почему-то подумалось, что сейчас явятся по мою душу.

— Господа, дамы, доброе утро. Мария, рад видеть тебя в добром здравии. Александр, будьте любезны, уделите мне минутку, — подчеркнуто вежливым тоном произнес Максим Меншиков.

Ты смотри-ка, угадал.

Пришлось вздохнуть над недоеденным завтраком и подняться на ноги, на ходу вытирая губы салфеткой. Технически, Меншикова можно было послать по общеизвестному адресу, и в присутствии всех этих благородных правых он бы мне ничего не сделал. Но зачем драконить парня? Тем более что я примерно догадываюсь о теме минутной беседы.

Из столовой мы вышли на улицу, и Меншиков повел меня по территории университета, все отдаляясь от людных мест. Хотелось бы верить, что парень не кинется на меня с кулаками, как тут в последнее время принято, иначе, боюсь, не сдержусь и начну калечить благородных деток.

А меж тем Меншиков привел меня к берегу небольшого озера и остановился, с задумчивым видом взирая на водную гладь.

— Александр, так получилось, что вы вошли в круг благородных людей, не зная элементарных правил этикета, — начал свой монолог Меншиков, заставив меня вскинуть бровь.

Впрочем, моей мимики парень не видел — он все еще рассматривал умиротворяющий пейзаж.

— Это, конечно же, не ваша вина, но тем не менее нельзя находиться в социуме и думать, что его законы и правила не коснутся вас. Ваша недавняя прогулка с Марией приобрела слишком большую огласку. И, согласно правилам, я, как оскорбленный жених, должен вызвать вас, человека, отбросившего тень на репутацию моей невесты, на дуэль. И результаты дуэли, как мы понимаем, могут быть весьма непредсказуемы.

Ага, надеюсь, папаша тебе по большому секрету уже рассказал о количестве отправленных мной на тот свет идиотов.

— Да и я прекрасно понимаю, что, скорее всего, у вас не было никакого злого умысла. Да и Мария, она… — Меншиков запнулся, видимо, пытаясь найти более приличный синоним слову «коза». — Она девушка с непростым характером. Но мы с вами оказались заложниками ожиданий нашего общества. Если я никак не прореагирую на произошедшее, общество будет считать, что я слаб. Причем слаб в сравнении с человеком, находящимся ниже по социальной лестнице. Это, как вы понимаете, неприемлемо.

Меншиков совершенно искренне и печально вздохнул. И мне даже стало немного жаль парня. Мало того, что из левых, под высоким давлением семьи и социума, так еще и невеста — Нарышкина. Вот уж кому просто хронически не везет.

Впрочем, Меншикова было не настолько жалко, чтобы разрешать бить себя по лицу. Но попытаться помочь все же стоит. В конце концов, сохранение репутации — это по местным понятиям неплохой такой должок. А иметь в должниках сына главы Свободной фракции — весьма полезный актив.

— Максим, вам знаком эксперимент про кота Шредингера? — спросил я княжича.

Меншиков удивленно посмотрел на меня:

— Знаком, но какое это имеет отношение к нашей проблеме?

— Ну, бегать и доказывать вам или вообще кому бы то ни было что бы то ни было я не собираюсь. Равно как и вы не горите желанием биться за необдуманные поступки своей прекрасной невесты. Тем более что, как вы правильно заметили, исход дуэли может быть не таким уж и радужным.

Максим молчал, чуть мрачно смотря на меня.

— И вот я подумал, а если мы создадим условия, при которых, так сказать, дуэль — это кот Шредингера? Может быть, была. А, может быть, и нет.

— Увы, — вздохнул Меншиков. — Вся суть таких историй в их гласности. Чем громче… — парень окончательно помрачнел, — тем лучше.

— О, ну гласность-то я организую без проблем, — усмехнулся я в ответ.

— Пожалуй, при такой постановке вопроса, это было бы интересно, — признался Меншиков.

Все-таки он не совсем безнадежен и чувствует, что выходить в лобовое столкновение со мной опасно. И это хорошо.

— Тогда — пожалуйста, — усмехнулся я и демонстративно щелкнул пальцами.

Меня, Меншикова, озеро и еще добрый кусок этого закоулка территории университета покрыл магический туман. И тут же взвыла местная сигнализация:

— Несанкционированное применение магии!

Кабинет ректора Императорского Московского Университета, те же, полчаса спустя

— Да вы вконец распоясались! — орал ректор. — Ладно, Мирный — он простолюдин без мозгов, но вы-то, Максим Павлович! Вы ведь княжич! Древний, уважаемый род! Ну как вы могли!

Мы с Меншиковым стояли на ковре у ректора и изображали элементы интерьера. Проще сказать — молчали, демонстративно отказываясь обсуждать произошедшее в тумане. Ректор орал, угрожал ужасной расправой вплоть до отчисления, взывал к разуму, совести, личной выгоде — все бесполезно. Мы с Максимкой стойко держали оборону с самыми суровыми мордами лица.

Через сорок минут Шмелев выдохся, плюхнулся в свое кресло, опрокинул в себя стакан воды и сделал громкое «уф-ф-ф». Посмотрел на нас с мрачной миной и вяло рыкнул:

— Уйдите с глаз моих, позорники.

Мы с Меншиковым вышли и почти синхронно усмехнулись. Делать хорошую мину при плохой игре — это надо постараться. А вменить нам по сути нечего, кроме как магию тумана. И то неизвестно, кто ее создал: безродный я или родовитый Меншиков? Меня-то, конечно, можно вздрючить, но поди попробуй наехать на сына уважаемого человека. Сразу получишь по шапке, а то и с тепленького местечка да из мягонького кресла вылетишь.

После ректорского концерта мы отправились каждый на свои пары, но прежде чем разойтись в разные стороны университета, Меншиков очень серьезно посмотрел на меня и сказал:

— Я запомнил.

В ответ я лишь слегка кивнул, принимая благодарность, и мы разошлись.

Я надеялся, что лимит приключений у меня на сегодня исчерпан, и шел по учебному корпусу весь такой расслабленный и спокойный, размышляя, а не прогулять ли пару истории государства Российского и не потратить ли время в пользу столовой? Все-таки вряд ли лектор сможет рассказать что-то новенькое, а старенькое можно прочитать в учебнике.

И вот, шел я шел, скользя рассеянным взглядом по студентам и студенткам, пока вдруг не увидел Корсакову. А как увидел, так и застыл посреди коридора, чувствуя нечто среднее между параличом и бешенством.

Девушка в обнимку с книгами стояла возле лестницы, облокотившись спиной о перила. А рядом с ней терся сладенький лощеный тип. С такой правильной, красивой внешностью, что сразу видно — мужик ходит к косметологу. Модно уложенные волосы, стильная одежда, аристократический перстень и голодный взгляд.

Этот мудак стоял рядом с моей женщиной и раздевал ее взглядом.

Чувствуя, как из ушей потихоньку начинает подтравливать пар, я медленно подошел к беседующей парочке.

— …это очень мило с твоей стороны, и мне правда жаль, но я действительно очень занята…

— Не будь столь жестока ко мне, прекрасная Василиса! Одно невинное свидание — кино и кофе, это не займет много времени.

Я положил ладонь на плечо парню и вкрадчивым голосом поинтересовался:

— Она же сказала, что занята. Уж не проблемы ли у тебя со слухом, друг мой?

Василиса кинула на меня благодарный взгляд, а парень изобразил демонстративное недоумение, рассматривая мою ладонь на своем плече.

— Боже, где это я так испачкался? — воскликнул парень, округлив глаза.

— Не знаю, может быть, в маминой помаде, когда утром красился? — оскалился я, сжимая ладонь.

Сломать так кость, к сожалению, вряд ли получится. Все-таки у этого тонкого-звонкого упыря имелась и какая-никакая, а мышечная масса. Да еще и одежда затрудняла прямое воздействие. Но, если удачно впиться пальцами, все равно будет ну очень неприятно.

Парень резко дернулся, пытаясь высвободить плечо из хватки, но у него ожидаемо не получилось. Он попытался достать меня свободной рукой, но я выворачивал его так, что дотянуться было невозможно.

— Ты что себе позволяешь, чернь⁈ — прошипел взбешенный красавчик, стремительно бледнея и теряя весь свой лоск. — Убери руки живо!

— А то что? — изобразив на лице живейший интерес, спросил я.

Вокруг нас уже начала образовываться толпа любопытных студентов, затрудняя передвижение по лестнице.

— Тебе конец! — сыпал многообещающими угрозами парниша.

— Боюсь-боюсь, — согласился я в ответ и еще поднажал.

— Отпусти, живо! Ты даже не представляешь, с кем связался!

— Я связался? Да я просто мимо шел.

— Тебе конец! — заявил парнишка.

Ну просто набор пафосных штампов, а не человек.

— Очень многообещающе, — согласился я.

И тут в наш содержательный диалог вклинились:

— Студент Мирный! — с возмущением и укором воскликнула бабушка божий одуванчик. — Отпустите бедолагу, вы же ему так ключицу сломаете!

— Да ничего я ему не сломаю, — возразил я. — Мог бы — давно бы сломал.

— Студент Мирный! — нахмурилась бабуся. — Живо отпустите студента Дантеса!

Услышав эту фамилию я, признаться, не удержался и заржал. Это было очень смешно, но вряд ли кто-нибудь мог бы оценить всю курьезность ситуации.

— Мирный! — рявкнула лектор, а я закатил глаза и демонстративно отпустил плечо парня.

Тот от меня такой щедрости не ожидал, а потому в очередной раз, и теперь уже крайне не вовремя, дернулся и…

Очень красиво, громко и со всеми спецэффектами полетел с лестницы, неловко цепляясь за перила и людей. Докатившись с веселыми матюками до пролета, Дантес посидел пару секунд в тишине, видимо, собирая остатки своего куриного мозга в кучу, потряс головой, наверняка ища эти самые остатки, а затем, оценив всю ситуацию и свое положение, мгновенно оказался на ногах, ткнул в меня пальцем и выплюнул:

— Дуэль!!!

Рядом ахнула Корсакова, закрыв рот ладошкой. Толпа одобрительно загудела, но тихонечко так, чтоб не обратить на себя случайно гнев преподавательский, а бабуся — божий одуванчик ехидно заметила:

— Да у вас талант, студент Мирный. Вы первый, кто смог вывести боярина Дантеса из себя, причем так, чтобы он вызвал вас на дуэль.

Да, у меня просто талант бесить людей. Это еще от бати из того мира передалось.

А затем бабуся, словно потеряв всякий интерес к происходящему, отправилась дальше по лестнице, лишь на секунду замедлив шаг рядом со мной, чтоб еле слышно сказать:

— Бретер.

Глава 26

Москва, кальянная

Как правило, все новые модные редкости сначала были доступны лишь аристократам, а потом уже попадали к широкой публике. Так что количество кальянных по Москве можно было сосчитать по пальцам одной руки, и все они были заведениями закрытого типа. Попасть туда можно было, лишь получив приглашение от уже приглашенного гостя.

Долгоруков-младший сидел, развалившись на низком диване, и с отсутствующим видом грыз мундштук, периодически выдыхая облачка густого дыма. В огромном полутемном помещении было немноголюдно — сказывались дневное время и рабочий день недели. Играла мягкая, тягучая музыка, и парень то и дело впадал в медитативное состояние.

Но это была злая медитация.

Отец собирался жениться. И на ком? На простолюдинке. Простолюдинке!!! Да, это дочь какого-то там промышленника, с которой папаша вроде бы долго крутил роман. Но это не меняло дела — глава рода собрался взять в жены безродную потаскуху. И от этой мысли у наследника рода Долгоруковых просто кипела кровь.

— О чем думаешь? — спросил Распутин, развалившийся на диване напротив.

— Не твоего ума дело, — огрызнулся Долгоруков.

— А может, именно моего? — спокойно возразил Николай. — Я ведь не чужой тебе человек. Мы давно дружим, и я вижу, что тебе плохо. И я за тебя беспокоюсь.

Долгоруков затянулся и, запрокинув голову, выдохнул длинную седую струю. Помолчал, рассматривая, как тает дым, и произнес:

— Отец женится.

— Ох… — сочувственно выдохнул Распутин, после чего немного помолчал и произнес: — Но, возможно, это не так уж и плохо? Все-таки брак — это всегда определенные договоры и выгоды.

— Его жена — одна из дочерей Второва, — скривился Денис.

— Второвы — довольно богатая семья. Пожалуй, одна из самых богатых среди неблагородных, — заметил Распутин.

Долгоруков зыркнул на того с ненавистью, а Николай, словно бы и не заметил его взгляда, продолжил:

— Хотя странно, конечно. Отдавать дочь за вдовца… нелюбимая совсем, что ли?

— Понятия не имею.

— А ты ее не видел?

— Как же не видел? Видел… Частенько у нас дома ошивалась. По «рабочим» делам.

— Слу-у-ушай… — Распутин довольно достоверно изобразил озарение, даже сел ровно и вперед подался. — А это не та ли дочка Второва, которая, говорят, двойню родила? Уж не от твоего ли отца дети?

— Не знаю, может, и она, — равнодушно пожал плечами Долгоруков. — Какая разница? Они ж внебрачные. Бастарды не наследуют.

— Ты, конечно, прав, — покивал Николай, — но сейчас же есть ДНК-тест.

Распутин выдержал паузу, чтобы собеседник осознал сказанное.

— Мне, конечно, не хочется этого говорить… Но я ведь твой друг и не могу остаться в стороне, когда твоя жизнь начинает рушиться. Мне кажется, та твоя дуэль с Мирным, она разочаровала твоего отца. Сам посуди, все неприятности начались после нее. И скандалы, и угрозы урезать финансирование. И вот эта внезапная свадьба. Зачем она? Ну, трахал бы он ту бабу и ладно, деньжат бы отстегивал папаше за пользование. Так нет же, решил жениться. Может… — Распутин оборвал себя на полуслове. — Черт, нет, это слишком невероятно.

— Говори уж, — мрачно произнес Долгоруков.

— Нет, это бред, — покачал головой Николай. — Просто так не может быть.

— Все равно скажи.

— Да глупости, я даже не знаю, как мне это в голову пришло!

— Да говори уже! — рявкнул Долгоруков.

Распутин печально картинно вздохнул, посмотрел на «друга» грустными-грустными глазами и ответил:

— Может быть, отец решил сменить наследника? Может, та дуэль с Мирным подкосила твой авторитет в его глазах до такой степени, что он решил от тебя отказаться? И как раз для этого нужно жениться, признать бастарда.

Долгорукова как ушатом холодной воды облили. Он шокировано смотрел на Распутина, открывая и закрывая рот, точно рыба, выброшенная на берег. А Николай меж тем решил дожать парня:

— Знаешь, если ты решишь эту проблему, возможно, отец посмотрит на тебя иначе?

Денис выплюнул мундштук кальяна и, вынув из кармана трубку, начал решительно кому-то набирать. А Николай меж тем уселся поудобнее на диване и принялся наблюдать за процессом найма убийц для слишком удачливого парня из сиротского приюта.

Распутиным всегда доставались лучшие места в партере жизни. Ведь они сами выбирали сцену и актеров к ней.

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Я ткнул в кнопку вызова и поднес трубку к уху.

— Привет, ты очень занят?

— Иду на пары, так что, считай, свободен, — ответил Новиков.

— Мне нужен секундант.

— Опять⁈

— М-м-м…

— А с тобой не соскучишься! — хохотнул Иван. — Кто?

— Дантес.

— Ну вот! — разочарованно цокнул боярич. — Я уж подумал, ты решил дожать Меншикова.

Как и положено хорошо воспитанному человеку, я не стал раскрывать тайну сговора с политическим оппонентом и перевел тему:

— Так ты согласен или мне звонить Тугарину?

— Даже не думай! Я уже иду, — ответил Новиков и нажал отбой.

А когда мы с ним встретились, парень уже не был так весело и позитивно настроен.

— Я все узнал, — с мрачным видом заявил Новиков. — Этот Дантес — бретер и любитель поволочиться за дамами. И его излюбленное оружие — револьверы.

— А ты вроде бы говорил, что в университете только пробники дуэли, — удивился я.

— Все так, — кивнул Иван.

— Я, может, чего не понимаю, но как может быть пробник дуэли на огнестреле?

— Может быть, — усмехнулся парень. — Оружие заряжают артефактными пулями. Попадая в конечность, они вызывают временный паралич.

— А в туловище?

— Ходить оппонент будет, а вот держать в себе кишечник — нет, — усмехнулся Иван.

— А в голову?

— Спячка по типу анабиоза на пару дней обеспечена.

— Как интересно. Но это же, наверное, ужасно дорого — заряжать детские пистолетики артефактами?

— И да, и нет, — пожал плечами Иван. — Расход на самом деле невелик. Любителей пострелять на дуэлях раз-два и обчелся. Неблагородные предпочитают кулачные бои для выяснения отношений, а благородные понимают, что если им попадут в туловище, то даже контрольный в голову оппоненту не затмит испачканных портков.

Парень вздохнул, но спохватился.

— Я в тебя верю, ты не подумай. Просто Дантес такая падлюка. Вся семейка шулеры, дуэлянты и дамские угодники. Так что вариантов с выбором оружия просто нет.

Тут до меня дошел смысл сказанного, и я расхохотался:

— Не я его вызвал. Он меня!

— Серьезно? — округлил глаза Новиков.

— Вполне.

— Ну так это же в корне меняет дело! Выбирай клинки и…

— Ну не-е-ет! — протянул я. — Теперь я точно обязан пострелять по гаденышу.

— Зачем? — ужаснулся Иван. — Он же этим на жизнь промышляет, а ты?

А я владел стрельбой, еще когда вас всех в проектах зачатия не было.

— Это сложно объяснить.

— Ну ты попробуй. Я все-таки не просто твой сосед по комнате, но еще и друг.

Друг, хм… Я попытался вспомнить, были ли у меня в той жизни друзья или только товарищи по оружию. Или мои товарищи по оружию и были моими друзьями?

— Этот убогий пытался приударить за Василисой, — проговорил я.

— Это, конечно, аргумент подравнять ему лицо, — не стал спорить Новиков. — Но, может, все-таки выберешь более верный способ?

Я честно не знал, как подобрать слова, чтобы фраза «Хочется хоть тут отомстить за Пушкина — наше все» не выглядела как признание в душевных болезнях.

— Просто так надо. Поверь мне, — произнес, наконец, я, после длительного молчания.

— Ладно, — нехотя согласился Новиков. — Но я тебя предупреждал.

К тому моменту, как мы дошли до полигона, там уже собрались зрители.

— Слушай, а ты становишься популярнее с каждым разом, — заметил Иван не без ехидства.

— Мне больше интересно, как они все узнают о том кто, с кем и когда, — ответил я.

— Ну, это не сложно, — отмахнулся Новиков. — Есть же система бронирования полигона под дуэли, она публичная. Это вам сейчас повезло, и здесь пусто, а так Тугарин рассказывал, что обычно надо ждать до вечера, а то и до следующей недели.

— Ну, если это считать везением… — пробормотал я.

Распорядитель от ректората был тот же, и на нашу парочку он посмотрел ну очень выразительно.

— Опять вы? — спросил мужчина.

— Не опять, а снова, — парировал я.

Мужчина вздохнул, и была в этом вздохе вся печаль уставшего взрослого, который курирует детскую песочницу. В этот момент на полигон вошел Дантес с каким-то парнем. Эти двое что-то горячо обсуждали, как будто бы даже ругались, но с нашего места слышно не было. А когда оппоненты подошли достаточно близко, чтобы можно было погреть уши, то их пылкий разговор прервался.

В принципе, мне было без разницы бретер он или просто дебил, но на определенные мысли это наводило. Это ж кому-то было не лень нанимать полулегального бойца, платить ему деньги, чтобы тот спровоцировал меня на дуэль, чтобы… Чтобы что? Вот какую цель преследует этот наниматель?

— Представьтесь, — следуя протоколу, произнес распорядитель.

— Александр Мирный.

— Георгий Дантес.

Ну, почти Жорж! Александр Сергеевич, не беспокойтесь, сейчас все сделаем красиво.

— Возможно ли решить ваши разногласия мирным путем? — спросил распорядитель, поочередно смотря то на меня, то на Дантеса.

— Нет! — воскликнул боярич, задрав свой по-женски тонкий нос.

— Оружие? — уточнил мужчина.

Новиков выразительно посмотрел на меня, и я лишь демонстративно закатил глаза.

— Револьверы, — произнес Иван.

Тут у Дантеса случилась прямо-таки образцово-показательная пантомима. Из перекошенного злобой лицо превратилось в вытянутое от удивления. Но такой ответ поразил не только его, распорядитель тоже оказался в замешательстве.

— Револьверы? — уточнил мужчина таким тоном, каким преподаватели подсказывают на экзамене, желая вытянуть любимого студента.

— Револьверы, — подтвердил Новиков с такой кислой миной, что все вокруг поняли сразу, что он по этому поводу думает.

— Револьверы… — немного обалдевшим тоном повторил распорядитель.

Затем вздохнул и подозвал кого-то из помощников, которые принесли довольно тяжелый с виду ларец, и началась процедура проверки оружия. При этом Дантес и его секундант лишь кинули беглый взгляд на стволы, а вот Иван с дотошностью отличника чуть ли не на зуб попробовал и сами револьверы, и каждый патрон, коих было по шесть на оружие.

Пока Иван изучал содержимое ларца, мне и Дантесу принесли магические блокираторы, которые я просто надел, а мой противник нацепил с таким гордым и независимым видом, будто больше никогда в жизни не собирался пользоваться магией.

Затем секунданты загнали пули в барабаны, и мы разобрали стволы. Оружие было очень эффектным: белый металл, светлая ручка из кости с резьбой в виде двух дерущихся мишек, красивые травяные узоры от рукояти до мушки. Револьвер удобно лег в ладонь, приятно оттянул весом руку.

Распорядитель меж тем зачитывал правила дуэли, суть которых сводилась к следующему: нам выделяли кусок полигона размером пятьдесят на пятьдесят метров, давали по пистолету с волшебными пулями в барабане, и выпускали резвиться в это чисто поле. Кто первый потеряет способность сражаться, тот и проиграл. Если так получается, что пули истрачены, а оба противника еще на ногах, то тут уже смотрят, кто обосрался, то есть по количеству попаданий. Если и количество попаданий одинаковое, оружие перезаряжают вновь.

И так до победного конца.

Мы с Дантесом вошли в зону дуэли, встали у ее границы, а помощники распорядителя одновременно в углах выделенной нам площадки опустили какие-то предметы, издалека похожие на шайбы. Едва они коснулись земли, я почувствовал холодок за спиной — магическая преграда, призванная защитить зрителей от шальной пули.

Снова, как в прошлый раз, на полигоне стояла неестественная тишина, которой просто не может быть в местах столь большого скопления народа. А ты погляди-ка, все так увлечены, что молчат и, кажется, даже не дышат.

Распорядитель еще раз хмуро посмотрел на меня, вздохнул, покачал головой и гаркнул во всю силу своих легких:

— БОЙ!

Дантес мгновенно вскинул руку и выстрелил. Пуля просвистела, оставляя за собой красивый голубой магический след, но меня уже там не было.

Раз.

Парень такой прыти от меня явно не ожидал и выпустил еще одну пулю, в надежде поймать меня, как движущуюся мишень. И снова мимо.

Два.

Я вскинул руку и спустил курок. Дантес слишком поздно сообразил, что я не от отсутствия мозгов и не понтов ради выбрал огнестрел. Жорик все же успел дернуться в сторону, так что я попал не в коленную чашечку, а рядом.

— ПОПАДАНИЕ! — рявкнул распорядитель, и зрители ахнули.

Жорик, он же Георгий Дантес, смотрел на меня бешеным взглядом, но упорно уходил с траектории, чуть подволакивая ногу. В одно мгновение мы оказались замершими друг напротив друга: я вскидывал руку, и он. Секундное замедление, два выстрела и…

Я перекатом ухожу с траектории пули, летевшей мне явно в живот, а вот Дантес чуть не выронил свое оружие — его правая рука онемела.

— ПОПАДАНИЕ!

Это три.

Зрители восхищенно ахнули, ну и немного подрасслабились, тут уже вроде бы как должно было быть все понятно, но Жорик перекинул револьвер в левую руку.

А вот это уже интересно.

Парень высокомерно вскинул подбородок, насколько это вообще возможно в его ситуации, а затем резко выстрелил от бедра.

Четыре!

И это правда было очень близко, на самом деле близко. Только старые-старые интуитивные рефлексы, сработавшие быстрее, чем мозги, помогли уклониться от попадания в бедро.

Ладно, парень, ты, вне всякого сомнения, хорош, но, прости, я все-таки лучше. Сказывается переизбыток опыта.

И я рванул на него, на ходу кидая себя влево-вправо и спуская курок. Дантес то ли не верил собственным глазам, то ли не ожидал от меня такой убийственной атаки, то ли не думал, что я попаду с такого расстояния… В общем, он успел, конечно, один раз выстрелить, но даже близко не попал.

Нога, рука, живот.

— Тройное ПОПАДАНИЕ!

Публика рукоплескала и улюлюкала. Не каждый день увидишь обгадившегося аристократа, который стоит тупо потому, что ему повезло сохранить равновесие до того, как онемело тело.

Я же медленно подошел к парню с опущенным в землю дулом и негромко спросил:

— Кто тебя нанял?

— Да пошел ты! — выплюнул Дантес, пуча глаза от бешенства.

— Что ж вы меня все посылаете, — вздохнул я в ответ. — У меня осталась последняя пуля, а у тебя не осталось ни чести, ни… — я глянул вниз, намекая на обгаженные штаны. — Ни достоинства. Да и какое достоинство у бретера. Итак?

— Я тебя убью. По-настоящему, — прошипел Дантес.

— Ну, рискни, — усмехнулся я. — Передавай своему хозяину, чтоб держал своих псин на привязи. Ты же знаешь, да, что бешеных собак должны отстреливать?

Может, Жорик бы еще что-то многообещающее добавил, но я приставил дуло револьвера вплотную к его лбу и нажал на курок.

— ПОПАДАНИЕ!

Найду ту падлу, которая решила добраться до меня через девчонку, все кости переломаю.

Полигон Императорского Государственного Университета, Василиса Корсакова

— Васька, твой друг отчаянный, — причитала рядом соседка по комнате, третьекурсница ростом с восьмиклашку. — Дантес — он же самый заядлый дуэлянт университета! И всегда только на пистолетах дерется!

— Револьверах, — высокомерно поправил какой-то парень из толпы.

— Да без разницы, хоть на пищалях! — огрызнулась Светка. — Кранты твоему парню, точно тебе говорю.

Василиса хотела сказать, что парень-то формально вроде бы не ее. Но, судя по происходящему, это ненадолго.

— БОЙ!

Кажется, между этим воплем и завершением дуэли прошла целая вечность. От звука каждого выстрела девушка вздрагивала, словно стреляли по ней. Она стояла, закусив костяшки пальцев, чтобы не кричать, чтобы держаться за реальность через эту боль в руке.

Толпа рядом вопила, улюлюкала, смеялась и восхищалась, а Василиса испытывала на самом деле только одну эмоцию — ужас. Ужас от того, что Александр сейчас один на один с этим подонком, и что по нему стреляет один из лучших дуэлянтов университета.

А когда поединок окончился, и толпа, точно насытившийся зверь, немного отхлынула от центра полигона, девушка, наоборот, рванула вперед. Точно вода меж корней и камней она текла сквозь людей к Александру, чтобы… Сказать? Спросить? Сделать?

И когда совершенно внезапно толпа кончилась, а Василиса вылетела на зеленый газон полигона, то сорвалась на бег. Быстрее, чем на тренировках у Разумовского, на одном выдохе она подлетела к Мирному, о чем-то негромко беседовавшему с Новиковым, и замерла буквально в шаге от парня.

Тот развернулся и посмотрел ей в глаза пробирающим до самого сердца взглядом. Такой высокий. Такой сильный. Такой спокойный. Уверенный в себе. Он, словно древнее античное божество, выточенное из камня, застыл на мгновение, смотря на нее взглядом человека, который повидал жизнь.

А затем одним шагом пересек разделяющее их пространство, обжег ощущением широкой, горячей ладони на ее талии и…

Впился поцелуем в ее губы прямо на глазах у сотен студентов.

Глава 27

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Что мне нравилось в моем повторном студенчестве — это юность, энергия и ощущение, что вся жизнь впереди. Что мне не нравилось в студенчестве — домашние задания.

Особенно по-идиотски это ощущалось, если вспомнить, сколько людей я успел тут отправить на новый круг сансары.

Но вот приходилось вечером отложить все наполеоновские планы на жизнь и, развалившись на кровати, читать скучнейшую книжку по «Теории государства и права». Некоторые абзацы были настолько увлекательными, что я чувствовал, как залипаю: глаза бегали по строчкам, а мысли разбегались, как тараканы после включения света — куда угодно, лишь бы подальше.

Поэтому дробный стук в дверь я посчитал добрый знаком и отличным поводом закончить на сегодня с высшим образованием.

— Друг мой! — воскликнул ворвавшийся в комнату Иван. — Традиции нельзя нарушать! — он плюхнулся на стул за моим рабочим столом. — И у меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться!

Я захлопнул книгу и продемонстрировал соседу обложку:

— Знаешь, сейчас я готов даже еще раз пройти инициацию, лишь бы не этот талмуд канцелярита.

— Это ты еще настоящие договоры в своей жизни ни разу не видел! — хохотнул парень. — Вот где засыпаешь на первом абзаце.

В ответ я лишь неопределенно хмыкнул и спросил:

— Итак?

— Итак… — Новиков жестом фокусника извлек из складок одежды две бумажки, с моего места напоминающие билеты на какое-то увеселительное мероприятие типа цирка или музея. — Знаешь, что это?

— Не имею ни малейшего представления, — честно ответил я, принимая вертикальное положение.

— Это билеты в одно из самых закрытых мест в Москве! — с таким восторгом произнес Иван, что я грешным делом подумал про какой-нибудь супер-элитный бордель с ролевыми играми.

— Что-то мне боязно спрашивать, куда билетики, — честно признался я, не спеша разделять воодушевление боярича.

— Кальянная!

— Что? — не понял я.

Я почти ничего не знал о ночной жизни города и как-то не рассчитывал, что кальянная — это такая редкость, что в них проходят по билетам. Но Иван понял мой вопрос по-своему.

— Кальянные — это такие… типа закрытые бары в восточном стиле, — принялся пояснять мне боярич, — но помимо всего прочего там еще и подают такие курительные штуки, кальяны. Это такая колба с…

— Да, я понял, — не выдержал я и перебил парня. — Я знаю, как выглядят кальяны.

— Да, я тоже раньше видел только в иллюстрациях про Шахерезаду. А теперь можно попробовать! Идем?

Честно сказать, в прошлой жизни я смолил, как паровоз, и, соответственно, кашлял как узник рудников. В этой жизни на хорошие сигареты денег еще ни разу не было, а снова курить пыль индийских дорог не особенно-то и хотелось.

Но кальян все-таки не «Прима», тем более, если заведения «закрытые». «Закрытые» значит для благородных, а если для благородных, значит, паленой продукции быть не должно по идее.

— Идем, — согласился я, с легкой душой бросая книгу на стол.

Ну «идем» было сильно сказано, в кальянную пришлось ехать. Располагалась она в районе Старого Арбата. То есть просто Арбата, который здесь тоже был пешеходным и парадно-выставочным для выгула туристов, сохранив, однако трамвайные пути по центру улицы, по которым пару раз в день ходили декоративные трамвайчики с экскурсиями.

Стены Цоя, правда, не было, но общее настроение улицы сохранилось. Уличные артисты, дорогие магазины, крошечные заведения общепита с конскими ценниками, а еще прорва интеллигенции, проживающей на самом Арбате или рядом с ним.

Сама кальянная располагалась в одном из прилегающих к Арбату переулков. Типичный для центра этой Москвы домик в три этажа, принадлежащий какому-то частному лицу, сдававшему всю площадь внаем. Я ожидал, что вывески не будет, но нет, она имелась. Такая строгая, суровая, из латуни со шрифтом под арабскую вязь, как будто тут работал нотариус, а не размещалось заведение увеселительного типа.

Поскольку вокруг Арбата улицы с односторонним движением были как-то странно организованы, а таксист по традиции немного заплутал, нам пришлось чуть-чуть прогуляться. Время было позднее, горели фонари, шумела Москва и, если честно, настроение было приподнятым и хотелось, если не пьяной драки, то какого-нибудь веселого движа. Шедший рядом Иван усиленно крутил головой, пытаясь одним махом в вечерних сумерках рассмотреть все: и дома, и фонари, и знаки на дороге, и вообще. В принципе, я уже был морально готов, что вечер наш окончится если не в проститутошной, то хотя бы в полицейском участке, в прошлый-то раз мы программу минимум не выполнили.

Подходя к кальянной, я ожидал увидеть тут пробку из люто дорогих автомобилей, но все было вполне себе прилично. Машины подъезжали с довольно большим интервалом, высаживали по паре-тройке гостей и сразу же растворялись в городе. Случайных людей почти не было, лишь пара компаний плелась в разных концах улицы, и вряд ли это были посетители кальянной.

Пешеходами, видимо, сюда только мы с Иваном пришли, потому что охрана на входе не поверила в подлинность наших приглашений. Они смотрели их на свет, сквозь свет, скребли ногтем, нюхали.

— На зуб еще попробуйте, — посоветовал я, не выдержав.

Охранник зыркнул на меня недобро, но терзать листики прекратил.

— Проходите, — нехотя сказал он, и мы, наконец, попали внутрь.

Ну что сказать про самую пафосную кальянную Российской Империи? Ее владелец определенно бывал в Душанбе. По крайней мере, в каком-то из городов стран Центральной Азии. Потому как на шикарные панно с типичными восточными узорами человек, выросший в европейской части страны, тратиться бы явно не стал, если бы не знал, какое впечатление производит это великолепие на гостей.

Нас встретила красивая девушка в строгом черном платье и прическе с убранными назад волосами, вежливо поклонилась и еще раз попросила наши пригласительные. Сверив их серийные номера с каким-то списком в планшете в своих руках, она еще раз вежливо улыбнулась:

— Прошу за мной.

Нас провели в общий зал через несколько длинных коридоров с коврами и фонарями из цветного стекла, где за каждой перфорированной деревянной дверью с восточным ажурным узором были видны небольшие кабинеты на компанию.

И если двери в коридорах, пусть и с дырочками, но больше скрывали, чем показывали, то вот общий зал демонстрировал всю роскошь заведения.

Это было просторное помещение, ради которого сломали перекрытия двух этажей, с огромными панно на стенах из кости и цветного стекла в традиционных восточных узорах. Тяжелые люстры из хрусталя висели больше для красоты, потому как их свет бы разбил уютный полумрак зала. Потолок утопал в дыму и сумраке, но все же даже так угадывалось, что он был украшен стеклянной мозаикой, тоже складывающийся в красивый узор, тускло блестевший в свете нижнего освещения. Мягкие пушистые ковры, которые даже мне, равнодушному до всей этой мишуры, жалко было топтать туфлями.

Официантки в наглухо застегнутых одеждах и убранных под платок волосах, идеально вышколенные официанты. Ну, прямо не бар, а образцово-показательно заведение.

Нас посадили за небольшой столик, оставили несколько книжек меню на каждого, и положили кнопочку вызова официанта.

И если бы глаза могли светиться, напротив меня бы сидел человек с софитами на лице — такой восторг испытывал боярич. Я-то, конечно, всякое повидал, так что в целом вся кальянная хоть и была безусловно шикарна, но все же Наврузгох в моей памяти отпечатался сильнее.

— Потрясающе! — проговорил Иван, крутя головой.

— Да, атмосферное место, — согласился я.

Правда, как и всегда в любых пафосных местах обязательно найдется компания мудаков, желающих поскандалить с администрацией. Так и тут недалеко от нас четверо мужиков, в которых угадывались очень агрессивно настроенные силовики, немного повздорили с администратором, но все же выбили себе стол где-то в глубине зала. Мне подумалось, что ребята приехали после командировки из тепленького местечка, с таким напором они продавили персонал. С другой стороны, надраться можно в любом баре Москвы, зачем для этого ехать в самый пафосный?

— Где ты так научился стрелять? — вырвал меня из раздумий голос Ивана.

Парень смотрел на меня серьезно, и я филеем почувствовал, что история про «одного парня» в приюте не прокатит. В принципе, ее можно было, конечно, скормить Новикову, но, боюсь, тогда нашей только-только складывающейся настоящей мужицкой дружбе придет скоропостижный конец.

Но и рассказывать про реинкарнацию человеку, выросшему в христианских традициях — такая себе история. Точно в местный аналог Кащенко упекут.

— Это не та история, которую я бы хотел рассказывать, — произнес я, спокойно глядя в глаза парню. — Просто, считай, у меня была возможность однажды подержать в руках оружие. И я сегодня решил рискнуть.

Вот, и не соврал почти. Однажды подержал оружие в этом мире? Даже дважды.

— Хорошо. Уважаю твое право на тайны, — кивнул Иван с достоинством, но без лишнего пафоса. — Будем делать заказ?

— Будем, — с радостью согласился я соскочить с неудобной темы.

По итогам заказа на нашем маленьком столе появилось два кальяна, напитки и какая-то еда. Я решил не выделываться и заказал нестареющую классику всех миров — дынная чаша с мятным табаком на молоке. А вот Иван выбрал что-то ягодное на ягодном, так что ему принесли кальян с кубической колбой, полной какого-то смузи веселенького алого цвета.

— Жесть, — прокомментировал я.

— Погоди, надо попробовать, — пробормотал парень, затягиваясь и закашливаясь.

— Ну-ну, — хмыкнул я.

Мы сидели каждый на своем диване, выдыхали белый, почти что осязаемый дым, лениво тянули алкоголь, закидывая в рот мелкие бутербродики и канапешки и, честно говоря, больше молчали, чем говорили, каждый погруженный в свои мысли.

Да и атмосфера кальянной не располагала к буйному веселью или задушевным беседам после литра на рыло. Народ был крайне приличный, очень редко плавное течение музыки прорывал чей-то заливистый, задорный смех, а затем снова все погружались в медитативное состояние.

Не знаю, как Иван, а я потерял счет времени. Угли тлели и менялись, табак прогорал раз за разом, а мы все сидели и сидели. Наконец, когда я поймал себя на том, что меня начинает рубить, да и сидящий напротив парень начал клевать носом, мы попросили счет, который я, весело подмигнув Новикову, полностью оплатил.

— Алмаз работенки подкинул, — пояснил я на немой вопрос Ивана, отмусоливая купюры на чай.

К счету прилагались приглашения — по два на каждого.

— Тебе бы сюда Василису сводить, — заметил Иван, когда мы шли по коридорам на выход.

— Интересный вопрос. Я даже не знаю, курит ли она или нет, — ответил я.

— Ты вообще хоть что-нибудь о ней знаешь? Или бился за нее с Дантесом просто потому что мог? — хохотнул Иван.

— Знаю, — усмехнулся я. — Знаю, что женюсь на ней. А ты — будешь свидетелем.

Парень гордо распрямил плечи:

— Это я с превеликим удовольствием.

За спиной послышались возгласы и шум потасовки. Я обернулся, чувствуя, как меж лопаток буквально чешется от волн агрессии, исходящих из-за оставленного коридорного поворота, но Иван положил мне руку на плечо.

— Оставь. Там и без нас справятся.

— Ладно… — нехотя согласился я с логичным, в общем-то, замечанием.

Мы вышли на улицу, и я вдохнул полной грудью холодный и сырой ночной воздух и потянулся. Рассвет еще не занялся, и был тот самый, самый темный предрассветный час, который должен был вот прямо сейчас рассеяться дымкой.

— Надо бы выйти на Смоленскую площадь, тут такси не поймать, — предложил Иван.

— Ага, — согласился я и посмотрел на товарища.

И увидел, что в предрассветной тьме ярко и абсолютно четко на груди парня алела кровавая точка прицела. Прямо на месте сердца.

— Вниз! — рявкнул я, дернув Ивана за собой.

Мгновением позже пуля просвистела и выбила крошку из фасада здания.

— Ходу-ходу-ходу! — толкнув парня вперед себя и пригибая его за шею, скомандовал я.

На абсолютно пустом, даже ничем не запаркованном переулке, нигде нельзя было скрыться. Идеально для хорошего снайпера даже с учетом мечущейся мишени.

Я никогда не был телохранителем, но бывало, что приходилось вытаскивать гражданских из весьма неприятных мест. Пожалуй, именно этот опыт позволил сохранить Ивану жизнь.

Рядом с нами чернел провал проезда в какой-то двор, перегороженный красивыми коваными воротами. Я вдарил по ним ледяной магией, и ковку просто порвало в клочья, а мы, преодолев небольшой туннель, оказались во дворе-колодце. Парень смотрел на меня широко распахнутыми глазами, а я шарил взглядом по пространству, ища, есть ли где-нибудь вторые ворота или фальш-стена между домами, которую можно выбить.

Конечно, снайпер не побежит догонять нас, как кроликов, но что если у него есть поддержка?

Словно в подтверждение моих мыслей по ту сторону въездного туннеля во дворе засвистели тормоза, и раздался звук откатывающейся двери микроавтобуса.

Твою мать.

— Сейчас придется биться по-настоящему, — предупредил я парня, отводя его за себя и сам отходя к стене.

Иван судорожно что-то отбивал в телефоне.

— Ты меня слышишь? — спросил я.

Топот армейских ботинок, усиленный эхом туннеля, подтвердил мои слова. Парень вскинул на меня слегка ошалелый взгляд, убрал телефон в карман и кивнул.

— Постарайся держаться за мной, — сказал я.

— Я не собираюсь прятаться за твоей спиной, как трус, — процедил Иван, сжимая кулаки, вокруг которых начала искрить магия.

Идиот.

— Мертвый ты никому ничего не докажешь, — зло кинул я.

— А я не собираюсь умирать, — прищурился парень.

И в этот момент во двор влетели…

Собственно, кто?

Бойцы влетели и, растянувшись шеренгой, замерли. Это были крупные мужики, одетые в неброские кожаные куртки, берцы, джинсы, с кастетами и битами. У каждого на шее болтались армейские жетоны.

— Хозяин передавал привет и просил сделать котлету! — гаркнул один из них.

Снайпер промазал, и явилась гопота? Что за чушь?

Но анализировать и размышлять было некогда. Я создал перед собой по ледяной пуле и резким движением ладони отправил их в полет. Все снаряды долетели до цели, но, словно столкнувшись с невидимой преградой, рассыпались искрами, так и не проломив ни одну буйную голову.

— Блокираторы, — процедил Иван, коснувшись груди в том месте, где у нормальных людей нательный крестик, а у этих козлов жетоны.

— Ладно, придется по старинке, — ответил я, и тут же предупредил: — Не лезь вперед батьки в пекло.

— Кто тут еще батька, — оскалился Новиков.

Впервые я увидел парня таким. Сильным, хищным, как будто бы старше своих лет. Впрочем, когда вы вдвоем против десяти, и мухлевать магией не выйдет — придется быть старше.

Один из нападавших крутанул биту в руке, и все пришло в движение.

Нападающие сорвались в атаку, нам же ничего не оставалось, как защищаться. Их было больше, и в этом было их преимущество и недостаток. Они тупо мешали друг другу в ограниченном пространстве двора. Со спины к нам подойти было нельзя — мешала стена дома. А чтобы атаковать в лоб, приходилось тесниться.

Я уклонился от первого удара битой, взяв руку атакующего на захват. И, выломав оружие из пальцев, кинул врага на другого бойца, устроив небольшую кучу-малу. Краем глаза приходилось с переменным успехом контролировать, как там Иван, но парень вполне себе справлялся.

Каким-то неимоверным образом, отжав себе вражеские кастеты, он довольно ловко, а, главное, весьма уверенно метелил противников. Я же, орудуя трофейной битой, увеличивал количество пациентов домов скорби и клиентов гробовщиков.

В конце концов, черепно-мозговая травма — это не то, что проходит бесследно.

Один придурок, конечно, подумал, что он самый умный, и вынул нож. Но что такое нож против дубинки? Раздробив ему кисть в крошево, которое уже не восстановить обратно, я впечатал его нос в лицо. Этот к гробовщикам.

Парочку я просто угомонил удачным попаданием в черепушку. Эти будут клиенты в дурку.

Еще один почему-то решил, что может потягаться со мной в махании руками и ногами. Пришлось маленько подправить ему количество работающих конечностей. Этому вряд ли уже кто-то соберет кости в единое целое.

Еще двум досталось по вискам. Может, пора брать процент с местных похоронных бюро? Я что-то стал их регулярным поставщиком.

Пока я угомонил шестерых, Иван справился с двумя и рубился с третьим. Наверное, это была бы хорошая схватка, если бы не одна проблема — парень слишком увлекся и отошел от стены. И к нему со спины подкрадывался последний урод.

Я подхватил нож того неудачливого придурка и метнул в крадущегося сзади к Ивану противника. Тот успел лишь коротко и тонко взвыть, прежде чем кончиться, но этого хватило, чтобы неопытный боярич отвлекся.

Противник легко пробил его защиту, вдарив четко по челюсти.

Стопроцентный нокаут для мальчишки.

Я стоял слишком далеко, чтобы протянуть руку и переломать конечности бандиту. В такие моменты каждая секунда на вес жизни, и все это понимали.

Наемник схватил Ивана за грудки, чтобы вдарить еще раз, и я сделал то единственное, что успевал — швырнул биту ему в голову.

Хэдшот.

Занесенный кулак медленно опустился, и бандит осел, выпуская Ивана. Который, надо сказать, начал падать на асфальт вместе с врагом.

Я подлетел к парню, пинком отшвырнул наемника и, присев на корточки, приложил два пальца к жилке на шее парня. Ворот футболки разодран, нательный крестик остался в руках у бандита.

А парень хоть и помятый, но живой.

Уф-ф-ф…

Я оглядел двор, оценивая побоище, и даже усмехнулся, подумав, что мы с Иваном все-таки выполнили программу минимум для ночного загула двух холостых парней по Москве.

А когда снова повернулся к парню, то все смешные шутки мгновенно вышибло из головы.

У внешности лежащего передо мной человека не было ничего общего с Иваном Новиковым.

Зато с цесаревичем Российской Империи одно лицо на двоих.

Твою мать.

Том 2

Глава 1

Москва, раннее утро

— Сколько тут? — спросил Серов, выглядывая из окна квартиры, откуда был сделан снайперский выстрел.

— Метров семьсот, — ответил другой мужчина, прохаживаясь по старой, разбитой квартире, пожилая владелица которой была аккуратно запакована в пакет несколько часов назад коронерами. — Точнее скажет экспертиза.

— Угу… — задумчиво проговорил Серов, продолжая смотреть из окна на переулок, в котором суетились сотрудники разных ведомств, периодически переругиваясь между собой.

— Это не похоже на разборки между родами, — заметил следователь, внимательно глядя на Серова.

— Угу, — согласился безопасник.

— Если кто-то хочет, чтобы мы вели расследование, то на наши вопросы нужно давать ответы, — немного с вызовом произнес его собеседник, вздернув подбородок.

— Лучше бы тебе не знать ответы на те вопросы, Вадим, — вздохнул Серов.

— Я и так весь в подписках о невыезде и неразглашении, как новогодняя елка в игрушках, — усмехнулся следователь.

— Вот и не увеличивай себе головняк. Я постараюсь забрать это дело, но пока вся лестница прочихается, сам понимаешь, тут уже новый стрелок вырасти успеет. Постарайся отработать максимально по горячему. А я постараюсь тебе премию сообразить.

Следователь посмотрел в окно, из которого стрелял снайпер, и проговорил:

— Ты, главное, прежде чем в кальянную идти, убедись, что хозяина нет. А то, когда я там был, он орал так, что меня, кажется, снова контузило.

Серов поднял глаза к потолку в разводах и трещинах и пробормотал:

— Господи, мне же до отпуска один день остался. Не могли они все подождать до завтра?

Москва, кальянная, некоторое время спустя

Василий Прокофьевич Шульгин — владелец кальянной, уважаемый мужчина, глава рода Шульгиных, почетный член Промышленной фракции в гневе был страшен. Об этом знали все его родственники, все его слуги, все подчиненные.

Несмотря на тяжелый вспыльчивый характер, Василий Прокофьевич был мужчиной крайне справедливым, щедрым и умным. А как наследственный представитель купечества, он обладал феноменальной чуйкой и бульдожьей хваткой. И сейчас понимал, что произошедшее в стенах его кальянной и рядом с ней — это, конечно, чудовищно в принципе, ведь люди погибли, покалечились, пострадали. Но что ему до каких-то там людей, когда на кону многомиллионные инвестиции в заведение, чья репутация оказалась под ударом? Никакому делу не пойдет на пользу, если на твоих клиентов нападают не то что на пороге — внутри заведения!

— Вы хоть знаете, сколько стоит интерьер моей кальянной⁈ Кто возместит мне убытки? Я честный предприниматель, ни в каких родовых разборках аристократов не участвую! Неужели никто не защитит честного человека⁈

Нельзя сказать, что подъехавшие сотрудники спецслужб его не понимали. Очень даже понимали.

В узком коридоре кальянной устроили драку несколько людей, часть из которых, очевидно, была профессиональными военными, а другая — не менее профессиональными наемниками. Только вмонтированные в периметр заведения блокираторы магии позволили избежать случайных жертв. Ну и оперативно отработавшая охрана, вызвавшая частных контрактников, на которых Шульгин в свое время не поскупился. Но развороченному коридору от этого легче явно не было. И его владельцу тоже.

Но когда к орущему хозяину заведения подошел неприметный человек в скучном сером костюме, господин Шульгин мгновенно захлопнул рот, и все сотрудники — и кальянной, и приехавших спецслужб — выдохнули с облегчением.

— Василий Прокофьевич, — обратился к нему Серов тихим и усталым голосом.

Шульгин в принципе вертел всех этих оперов, следаков и силовиков на одном продолговатом предмете. Но в присутствии этого человека хотелось держать рот закрытым и вытянуться по струнке даже ему, прожженному торгашу.

— Я понимаю ваше негодование, — продолжил Серов, смотря в глаза Шульгину тяжелым, немигающим взглядом, — и поверьте, разделяю его. Но, уверен, если вы непричастная, безвинно пострадавшая сторона, наша славная империя позаботится о том, чтобы вам возместили все убытки.

Василий Прокофьевич улыбнулся, мгновенно почуяв небезынтересные перспективы, и сделал широкий жест:

— Ну тогда милости просим. Если ваши люди позволят моим сотрудникам воспользоваться кухней, мы даже с радостью накормим вас и всех тех, кто сегодня оказался заложником этого чудовищного происшествия.

Не то чтобы Шульгин хотел кормить полицейских, но гостей, которых они задержали, попотчевать было просто жизненно необходимо, чтобы хоть как-то сгладить негативные впечатления от произошедшего. Однако кормить одних и не кормить других определенно было нельзя, так что на фоне общих убытков пара десятков сытых и чуть менее агрессивных сотрудников государя — в пределах погрешности от огромного минуса на балансе по итогам сегодняшней ночи.

Серов не то чтобы хотел идти навстречу этому лавочнику, но среди гостей были благородные, богатые, а среди работающих сотрудников — порядком охреневшие от усталости ребята, попавшие сюда в конце смены.

А он сам просто банально хотел кофе и откусить голову тому уроду, что сорвал его отпуск. Но, судя по всему, последнее произойдет нескоро, так что хотя бы кофе.

— Кухней — это можно устроить, — кивнул Серов и окликнул кого-то из сотрудников в штатском. — У вас же найдется кофе?

— Обижаете, — широко улыбнулся Шульгин. — Может, хотите попробовать кальян?

— Может, и хочу, — пробормотал Серов, размышляя, что с паршивой овцы — хоть шерсти клок.

Раз уж отпуск теперь долго не обломится.

Москва, Лубянская площадь, Александр Мирный

Я лежал на койке, заложив руки за голову, и дремал.

Небольшая комната размером примерно три на четыре шага вмещала в себя только лежанку, унитаз и раковину, из крана которой размеренно капала вода.

Кап-кап-кап…

Свет мог бы попадать сквозь крошечное окошко, но оно было заколочено. Лампа в комнате не горела, но глаза давно привыкли к темноте. Впрочем, рассматривать было особенно нечего, так что и смысла в источнике света не было.

Сложно сказать, сколько времени я здесь провел, но магические блокираторы уже перестали ощущаться чем-то инородным. А если считать по кормежкам раз за сутки — то шел третий день.

Кап-кап-кап…

Нельзя сказать, что меня прям били при задержании — я не особенно-то и сопротивлялся. Так, пару раз приласкали для профилактики. Оно и понятно — слишком уж у меня неприглядная биография выходила.

А в остальном ничего интересного.

Кап-кап-кап…

Лубянку я узнал по куску фасада, который умудрился рассмотреть в зарешеченной машине. Странное дело, мир другой, а судьба у здания та же. Меня даже допрашивать не стали, просто швырнули в конуру и оставили.

Как будто бы забыли.

Кап-кап-кап…

Интересно, здесь был свой Магго или нет?

Кап-кап-кап…

Вода капала и капала, и капала, а я лежал в тишине и размышлял о том, что все не так уж и плохо. Здесь хотя бы кормят чем-то похожим на еду раз в день. А то в моей практике бывали случаи, когда питаться было нечем.

Однажды дочка случайно наткнулась на мои старые-старые фотографии. Мы там с еще парой парней и овчаркой на фоне каких-то развалин. Милый ребенок спросил, как звали собачку, и живо заинтересовался ее дальнейшей судьбой. А я по пьяной дури взял и ляпнул правду, что Мухтара нам потом пришлось сожрать.

Ребенок рыдал, жена орала, а я чувствовал, что реальность ускользает.

Кап-кап-кап…

Странно, что я не заметил, что Ивана, точнее, цесаревича Ивана Дмитриевича Романова, постоянно пасут. И мутные мужики, курящие у пивнухи, и какая-то гоп-компания, слоняющаяся по улице, и переругивающиеся клиенты в баре, и даже влетевший за нами в проститутошную клиент со слишком трезвыми глазами — ведь явно парня сторожили.

Старею…

Хотя формально молодею.

Словом, совсем расслабился.

Кап-кап-кап…

Не хотелось бы, конечно, отдавать жизнь за царя таким дебильным образом. Мне бы лучше на острие атаки, чем сгнить в клетке. Но, боюсь, прокурором мне уже точно не стать.

Кап-кап-кап…

Кап-кап-кап…

Кап-кап-кап…

Со зверским скрежетом провернулся замок в двери, и она распахнулась. Свет из коридора показался ослепительно ярким даже сквозь прикрытые веки.

— На выход! — рявкнул мужской голос, и мне пришлось открыть глаза.

Я медленно сел, жмурясь от света.

— На выход! — повторил голос из коридора, и я понял, что боец сопровождения в мою конуру не входил.

Боится.

Я обулся и, потянувшись так, что приятно хрустнула пара суставов, вышел.

— Следуйте за мной, — произнес солдатик и пошел вперед.

Сзади меня конвоировали еще двое, и у всех троих автоматы были сняты с предохранителей.

Хмыкнув, я пошел по длинным скучным коридорам со стенами, выкрашенными масляной краской мерзотного зеленого цвета, дешевым кафелем на полу и железными дверями с номерами без всякого порядка. Двери некоторых камер были распахнуты, демонстрируя пустое нутро, двери некоторых — заперты. К кому-то приставлен даже почетный караул. В коридоре было настолько потрясающе тихо, что звуки наших шагов разносились гулким эхом.

Просто место вне времени и пространства.

Наш довольно продолжительный переход окончился в допросной. Обычная такая, ничем не примечательная допросная комната. В которой меня уже ждал особист.

— А вот и наш террорист! — радостно, словно я — выигрышный билет в лотерее, заявил мужчина, по роже которого я мог сразу определить — не сработаемся.

Особист был мужчиной яркой внешности, какая бывает, когда два совершенно разных народа пересекается. Я помню из прошлой жизни парня наполовину дагестанца, наполовину латыша, у которого на лице с идеальными пропорциями голливудской внешности красовался чисто кавказский профиль. И вот здесь было что-то похожее, что в толпе явно не затеряется.

Я без разрешения плюхнулся на жесткий стул с неудобной спинкой и посмотрел на собеседника.

— Ну, рассказывай, — предложил он.

Я выразительно приподнял брови, и особист продолжил:

— Как зовут, сколько лет, где учился, есть ли семья, как собирался убить цесаревича?

Господи, их как будто в одной фабрике для мудаков культивируют.

— Александр Мирный, восемнадцать лет, первый курс Императорского Московского университета, сирота, не женат, детей нет, не собирался, — ответил я.

— Эх, такой молодой, а такой глупый, — картинно вздохнул особист. — Давай еще раз: как зовут, сколько лет, где учился, есть ли семья, как собирался убить цесаревича?

Тем временем там же, несколькими этажами выше

Антон Васильевич довольно спокойно относился к телефонным звонкам и никакого трепета перед вызовами от начальства не испытывал. Но третьи сутки почти без сна могут превратить любого самого спокойного человека в злую псину.

— Серов, а где пацан? — спросила трубка голосом боярина Нарышкина.

— Какой пацан? — раздраженно спросил Серов, откладывая бумаги и потирая уставшие глаза.

— Пацан, Серов. Пацан, который с цесаревичем во дворе махался. Его Высочество изволил очухаться от сотрясения и теперь задает мне очень неудобные вопросы.

— Пацан… — задумчиво повторил Серов. — Пацана наши приняли, думаю, со всеми телами в том дворе и увезли.

— И куда увезли? — задал наводящий вопрос Виктор Сергеевич.

— Ну, к нам, наверное.

— А «к нам» это куда?

— Сюда… — мрачно ответил Серов.

— И чтобы придать тебе должного ускорения, должен сказать, что пацан этот Его Высочество из-под снайперской пули выдернул.

Серов застонал.

— Ага, улавливаешь суть проблемы?

Антон Васильевич выругался длинно, витиевато и совершенно не стесняясь в выражениях. Это ж надо было засунуть парня в застенки и отправить по общему этапу! Господи, понаберут идиотов по объявлению, а нормальные люди за них краснеют.

— В общем, Иван Дмитриевич страстно желает видеть друга, а Дмитрий Алексеевич — меня с докладом. Так что ускоряйся.

Нарышкин нажал отбой, а Серов с тоской подумал, что до пенсии ему как до Владивостока пешком. Возможно, даже не дойдет.

Там же, Александр Мирный

— Я уже все вам сказал, — спокойно ответил я, когда товарищ особист в очередной раз задал свои одинаковые вопросы.

Наверное, эта техника допроса должна была бы вывести меня из состояния равновесия, но из состояния равновесия пока выходил только особист.

В принципе, задавать один и те же вопросы раз за разом — несложная работа. Сложно слушать одинаковые ответы, следить за позой, мимикой и жестами допрашиваемого. Нужно иметь высокую концентрацию. А иметь высокую концентрацию, когда расслабленно сидящий перед тобой пацан не боится ни тебя, ни твоих угроз, ни ужасных перспектив, которые ты ему красочно рисуешь — сложно.

Короче, батин талант бесить людей явно пригодился мне и здесь.

В дверь допросной уверенно и сильно постучали, заставив особиста недовольно поджать губы и выйти из комнаты. Я прикрыл глаза и постарался прислушаться. Гул голосов доносился, но дверь скрадывала слова.

Впрочем, секунду спустя я по контексту происходящего догадался о сути разговора.

— Александр Мирный, на выход, — скомандовал невысокий, крепко сложенный мужчина в штатском.

Два раза себя просить я не заставил, и мы с этим мужчиной отправились куда-то по коридорам Лубянки. Что характерно — вдвоем.

— Вы меня интригуете, — проговорил я, когда вместо поворота к камерам, мы пошли дальше.

— Страшно? — усмехнулся сопровождающий.

— Страшно интересно, — ответил я.

Мы подошли к тяжелой металлической двери, которая помимо кучи механических запоров, отпираемых стоящим на вахте солдатиком, имела магнитный замок, отпираемый персональной ключ-картой.

Я бы не удивился, если бы за дверью находилась пытошная или еще какое атмосферное местечко типа расстрельной стены. Но за дверью оказался просто еще один коридор. Правда, уже довольно приличный, по которому сразу заметно, что кровь со стен здесь не смывают.

Мягкий ковер, симпатичные обои, шторы на больших окнах, за которыми алел закат.

Сопровождающий никак не прокомментировал происходящее, и через четверть часа плутания по коридорам мы оказались в небольшом кабинете, забитом бумагами под самый потолок.

За столом сидел мужчина, которого я уже однажды видел при схожих обстоятельствах и у которого при виде меня дернулась щека.

— Савва, а блокираторы? — поинтересовался хозяин кабинета.

Мой сопровождающий издал сдавленное «ой» и кинулся снимать с меня браслеты.

— Свободен, — сухо скомандовал серый человек, и сопровождающего выдуло из кабинета.

Дверь за ним медленно закрылась сама под тяжелым взглядом серого человека, который усталым движением потер глаза и поднялся на ноги:

— Меня зовут Антон Васильевич Серов, и я приношу извинения за произошедшее недоразумение.

Мужчина сказал это и, кажется, дыхание затаил, ожидая моей реакции. Видимо, ему было очень интересно, станет ли восемнадцатилетний пацан рыдать от счастья или начнет угрожать жалобами в какой-нибудь бессмысленный импортный суд по правам человека.

Ну и я не стал мужика разочаровывать:

— Хорошо, — кивнул в ответ. — Я могу идти?

Серов удивленно моргнул, а в следующее мгновение лицо мужчины приобрело задумчивое выражение. Он просканировал меня взглядом, то ли ища рога или третий глаз, то ли пытаясь определить, того ли пациента ему доставили.

— И что, даже никаких душераздирающих воплей? — с подозрением спросил Серов.

— А надо? Если очень надо — могу и повопить, — покладисто согласился я.

Мужчина хмыкнул, сел обратно и кивком предложил присесть мне в гостевое кресло.

— Как вы понимаете, Александр, после произошедшего ваша жизнь немного изменится.

Да что вы говорите?

— Но если бы мы шли по стандартной процедуре, то взяли бы с вас пару бумажек, и все бы на этом кончилось. За исключением пары незначительных дополнительных контролирующих мероприятий, вы бы сейчас уже ехали в общежитие.

В сопровождении личного товарища майора, надо полагать, и с прибитым ко лбу подслушивающим устройством.

— Но? — спросил я без особой надежды на нормально поесть и поспать сегодня ночью.

— Но у Его Высочества свой интерес, так что мы смиренно подчиняемся, — закончил мысль Серов.

Поскольку я молчал, мужчина пояснил:

— Вас ждут в Кремле, молодой человек. Прямо сейчас.

Том 2

Глава 2

— Вас ждут в Кремле, молодой человек. Прямо сейчас.

— Прямо вот так? — уточнил я, отворачивая засаленный ворот рубашки.

Серов вздохнул и что-то пробормотал. Я прямо был уверен, что это было слово «идиоты».

— Людочка, — нажав кнопку селектора, произнес Антон Васильевич, — У меня тут одного бойца надо привести в божеский вид. Организуй, пожалуйста.

— Хорошо, Антон Васильевич! — бодро ответил девичий голосок.

Мужчина убрал палец с кнопки и посмотрел на меня.

— У меня тут горит спичка, а ты там приводишь себя в порядок. Намек ясен?

— Жаль, а я как раз хотел принять ванну с шампанским, — усмехнулся я, поднимаясь на ноги.

— Поговори мне еще, — отозвался Серов.

Впрочем, довольно беззлобно.

На выходе из его кабинета меня уже ждала хорошенькая девушка, как будто вчерашняя курсантка. Огромные, почти анимешные глаза, плотно сидящая форма облегала ладную фигурку, прямые густые волосы не по уставу распущены, милая косая челочка. Ну просто няш-мяш на старте карьеры.

— Меня зовут Людмила Сорокина, — представилась девушка.

— Александр Мирный, — кивнул я в ответ.

— А я знаю, — стрельнула глазами Людочка.

Да меня теперь, наверное, каждая собака будет знать. И я что-то не уверен, что мне такая популярность нравится.

— Ну, раз знаете, то в курсе, что я очень тороплюсь, — подстегнул я Людочку, которая явно была не против пофлиртовать.

Девушка печально вздохнула:

— Следуйте за мной. Но, — она снова стрельнула хитрющими глазищами, — я надеюсь, что мы еще увидимся?

Я вежливо улыбнулся, в свою очередь надеясь, что ноги моей здесь больше не будет. Но, конечно, учитывая мое феноменальное везение, шансов на это было мало.

Идя за Людочкой, я рассчитывал на что-нибудь не больше общего душа со стоком в виде дыры в полу, но здесь о сотрудниках все же заботились. Целый этаж был отведен под нечто типа гостевых комнат. У свободных были открыты двери, у занятых — закрыты. Внутри ничего особенного, но все же имелась кровать, заправленная хрустящим бельем, сухпаек, чайник, крошечный санузел с полотенцами и одноразовым набором мыльно-рыльных.

— Ого, — не стал скрывать я свое удивление.

— Да, Его Величество распорядился обустроить места отдыха для служивых, — с гордостью пояснила Людочка.

Надо же, и не разворовали, подумал я.

— Вы пока приводите себя в порядок, а я раздобуду на складе… — она окинула меня взглядом. — Что-нибудь.

И с этими загадочными словами удалилась. Надеюсь, пришивать подворотничок не придется.

Спустя десять минут, когда я вышел из душа, на вбитом в стену крюке красовались отутюженная белая рубашка и серый свитер. На месте, где у нормальной одежды пришиты ярлыки, здесь имелся инвентарный номер. Ну, хоть что-то.

Приведя себя в порядок, насколько это было возможно, я пару раз шоркнул губкой для обуви по туфлям, которые выброшу и сожгу вместе со всей одеждой по возвращении в общежитие, и вышел в коридор.

Улыбчивая Людочка встретила меня довольным взглядом, а затем сопроводила в черную-черную машину марки «Дукс».

— До встречи, Александр, — попрощалась девушка, вкладывая мне в карман брюк свою визитку.

— Спасибо за помощь, — улыбнулся я и, плюхнувшись на заднее сиденье автомобиля, облегченно выдохнул.

В прошлой жизни на территории Кремля я был от силы пару раз: культурно просвещаясь с какими-то дальними родственниками, приехавшими в Москву в гости, и посещая с ребенком кремлевскую елку.

Так что за расположение зданий поручиться не мог, зато за внешний облик — очень даже. И если сами стены и башни Кремля отличались разве что наличием двуглавых орлов вместо красных звезд на шпилях, то внутренние строения ни с чем спутать было нельзя. Просто потому, что на них не было оказано такого сильного влияния европейской культуры. Возможно, даже архитекторы были местные.

Но в любом случае все эти картинки из детских сказок с ажурными фасадами и рамами окон, башенками и шатрами, лестницами и галереями оказались воплощены во внутренних зданиях Кремля. К сожалению, по понятным причинам, здесь не было непрактичного дерева, но даже с учетом каменного исполнения выглядело сильно.

А если вспомнить, что это моя вторая жизнь, можно смело представить, что я попал в сказку.

Страшноватую, правда, с риском для жизни, но тем не менее.

Едва я вышел из машины, как ко мне подошли трое гвардейцев. Причем это были не ребята почетного караула, красиво тянущие носочек, а явно мужики с реальным боевым опытом. Одеты они были не в красивые парадно-выходные кители с эполетами, а в форменную одежду для ведения настоящего боя, и оружие при себе у них было явно не для красоты.

— Александр Мирный? — спросил один из гвардейцев.

— Так точно, — ответил я.

— Следуйте за мной.

Мужчина развернулся и пошел вперед, а остальные гвардейцы пристроились за мной. И я филеем чувствовал — одна неудачная шуточка, и парни без сантиментов пристрелят меня на месте.

Путь наш лежал в небольшое здание комплекса. Я предполагал, что на меня навесят блокираторы магии, все-таки к наследнику трона иду на прием, но, как ни странно, ничего не было. Само здание, как я догадался, являлось личными апартаментами цесаревича. И, думается мне, не просто так Иван забабахал себе ремонт в общаге — жить в музее такое себе удовольствие.

Красивые палаты, с дивным паркетом, растительным орнаментом по всей стене, историческими личностями, смотрящими на тебя со всех углов — все это вообще никоим образом не располагало к уюту.

Меня подвели к массивной двустворчатой двери из красного дерева, возле которой дежурили еще четверо гвардейцев. Один из них, коротко постучав, приоткрыл створку и скользнул внутрь, видимо, доложить о моем прибытии, и, вернувшись, широко распахнул одну из дверей.

Я понятия не имел, как вести себя с венценосными особами. Простолюдинов этому не учат, просто потому, что шансы встретиться с императором или членами его семьи у обывателя равны примерно шансу встретиться с динозавром.

За тяжелыми створками оказалась просторная комната типа приемной или гостевой, устланная пушистыми коврами с длинным ворсом, несколькими дверями, ведущими вглубь покоев, а еще антикварной мягкой мебелью, на которую боязно было садиться.

А в глубине комнаты стоял парень.

Стоял и поправлял ремешок часов на запястье. В простой белой рубашке с закатанными рукавами, джинсах и мягких замшевых туфлях на босу ногу.

Артефакт не менял рост и комплекцию, но менял лицо. У цесаревича был волевой подбородок, крупный, прямой нос, высокий лоб. Если Иван Новиков был блондином, то Иван Романов был русым, что добавляло цвета его лицу. В серых глазах не было того живого любопытства, той молодецкой дури, что я привык видеть. Это был высший аристократ Российской Империи, и в его взгляде, движениях, даже позе, в которой он стоял, читались и чувствовались сила и власть.

Первым заговорил цесаревич:

— Привет, — произнес он, внимательно смотря на меня.

— Привет, — спокойно ответил я, выдерживая взгляд парня.

— Они не знали, что ты выдернул меня из-под пули, — пояснил он, как будто я задал какой-то вопрос.

— Я так и понял, — покивал я.

Иван помолчал, видимо, не совсем понимая, как строить со мной беседу. Я не падал в ноги с воплями «не вели казнить, вели слово молвить» и не писался от восторга.

— Ты спас цесаревича. Можешь просить, что хочешь, — наконец, произнес он.

— Поесть бы, — честно ответил я.

Иван удивленно моргнул, мгновенно теряя весь лоск и пафос.

— Мирный, любой житель империи за такой шанс готов был бы родной матери перегрызть горло.

— Ну, прости, Твое Высочество, — развел я руками. — Я привык всего добиваться сам без подачек сверху. А вот после казенных харчей жрать хочется неимоверно.

Цесаревич хмыкнул и, развернувшись, махнул рукой в сторону одной из дверей:

— Пошли, стол уже накрыли.

Стол действительно был накрыт. Огромный такой, круглый стол, уставленный блюдами традиционной русской кухни.

— Пообщавшись с тобой, я сменил личного повара, — произнес Иван. — И, знаешь, яичница на сале действительно лучше круассана с сыром.

— Не пойми меня превратно, — произнес я, присаживаясь за стол напротив цесаревича, — но зачем?

— Ну… — вздохнул парень, начав накладывать себе что-то в тарелку, — это что-то типа семейной традиции. Узнать получше чаяния простого народа. Последний раз покутить.

— Хм, с последним ты определенно преуспел, — пробормотал я, берясь за приборы.

Цесаревич усмехнулся.

— Мне повезло встретить тебя. Во дворце, как ты понимаешь, найти настоящего друга невозможно ни среди придворных, ни среди обширных родственников.

— Корона — это не украшение, — согласился я.

— Увы, — вздохнул Иван.

— Ты вернешься в университет?

— Естественно, — фыркнул цесаревич.

— Но это небезопасно, — заметил я.

— В моем случае небезопасно показывать слабость, — жестко усмехнулся наследник Российской Империи. — Свои же сожрут.

— М-да, не хотел бы я оказаться на твоем месте, — покачал я головой.

— На моем не окажешься. Но, мне бы хотелось верить, что ты будешь стоять рядом.

— Я не силен в политике, Твое Высочество.

— Чушь, — усмехнулся Иван. — Нарышкин давал мне почитать характеристику на тебя. Может, ты и не знаешь каких-то тонкостей, но с твоими мозгами быстро разберешься.

Я красноречиво приподнял брови.

— Это не приказ и не предложение. Это пища к размышлению, — добавил Иван.

— И когда ты ждешь ответа?

— Ну, — цесаревич задумчиво почесал подбородок. — Лет через пять. Если нас не отчислят раньше.

В принципе, я парня понимал. Долгое время ты был один на один со своим серпентарием, а тут появился шанс наладить первую самостоятельную социальную связь без лишней мишуры и слепящего блеска титула.

— А теперь давай есть, — произнес наследник престола. — Нам надо еще успеть вернуться в университет, а то Разумовский сто шкур с нас спустит на тренировке.

Москва, частный особняк

Серов медленно шел по помещению, и битое стекло хрустело под подошвами его туфель. Еще несколько часов назад здесь жил весьма небедный человек, а у таких людей всегда есть лишние деньжата на охрану личного пространства.

Правда, никакая охрана не выдерживает тесного знакомства с ребятами Лютого.

— О, а вот и Антоха. Ну что, пост сдал — пост принял? — жизнерадостно спросил Лютый, которому даже балаклава не мешала скалиться.

— Вот за что я не люблю с тобой работать, так это за вечный срач, — поморщился Серов.

— Ах, вы гляньте, какая цаца! Ну привози в следующий раз свою канцелярию, пусть защекочут врага писчими перьями до победного, — съязвил силовик.

Серов тем временем присел на корточки и приподнял край полиэтиленового пакета, чтобы заглянуть в лицо трупу.

— Ну вот этого-то зачем прибили? Он же бухгалтер. Кто теперь нам будет рассказывать, как осуществлялись схемы «половина нам — половина вам, и концы в воду»?

— Так ты посмотри, что у него в руке, и вопросы отпадут сами собой.

В руке у бухгалтера оказалась зажата чека.

— А где остальное? — мрачно поинтересовался Серов.

— В соседней комнате, — охотно отозвался Лютый. — Но тебе туда без респиратора лучше не заходить, там немного фарш.

Антон Васильевич печально вздохнул.

— А где сам владелец поместья? — спросил Серов.

— А его тут не было, — усмехнулся силовик. — Удрал в последний момент, судя по тому, что говорят при беглом допросе пленные.

— О, у вас даже кто-то в живых остался? — картинно удивился Серов, заставив товарища закатить глаза.

— И они все в твоем распоряжении, — подтвердил Лютый. — А мы с ребятами отчаливаем.

— Э, не, — тормознул Антон Васильевич уже направившегося на выход товарища. — Ты пойдешь со мной.

— Зачем? Ты вроде и сам умеешь разговаривать, даже получше моего.

— Мне одному скучно, я остался без отпуска, и твои ребята устроили тут бардак. Еще аргументы нужны?

— И более весомые, пожалуйста, — легко кивнул Лютый.

— Ладно, мне просто нужна внушающая аргументация за спиной. Будем разыгрывать спектакли про хороших и плохих парней.

— Ладно, — нехотя согласился тот. — Буду играть мускулами.

Но помимо того, что впервые за долгое время у мужчин появился шанс прищучить одного очень юркого и очень жестокого упыря, каждый из них преследовал личный интерес.

Ведь наемники дрались с обоими парнями сразу. И вот вопрос — за кем же на самом деле они приехали?

Кремль, Александр Мирный

С цесаревичем мы планомерно уничтожали содержимое тарелок с таким энтузиазмом, что саранча бы обзавидовалась. Молодые растущие организмы требовали нормально пожрать.

И под конец мероприятия, когда за окнами уже нормально так посветлело, в комнату просочился незаметный человек и протянул мне бумажный пакет.

— Мне? — не понял я.

— Да, — коротко кивнул слуга.

— А что там? — спросил я, не слишком торопясь принимать подозрительные конверты без подписи.

— Не могу знать, — отрапортовал посыльный.

— Я тогда лучше верну, — честно ответил я, и Иван не выдержал:

— Да бери уже, это личные вещи с Лубянки подъехали.

— О…

Я быстро разодрал бумагу и извлек мобильный телефон. У бедолаги батарея держалась на последней ниточке и немудрено: на экране была куча пропущенных от Василисы.

— Ты чего так довольно лыбишься? — спросил Иван, наблюдая за мной.

— Корсакова звонила, — пояснил я. — Волновалась, наверное.

— Ну еще бы! Только жених появился и сразу пропал, — хмыкнул цесаревич.

— А она, случайно, не твоя тайная сестра? — с подозрением спросил я, покосившись на Ивана.

— Была бы моя сестра — я бы тебе руки поломал еще при первых поползновениях, — доверительным тоном сообщил наследник Российской империи.

— Логично… — пробормотал я. — Едем?

— Едем!

Том 2

Глава 3

Императорский Московский Университет, медицинский корпус

Ольга Орлова листала файлы на компьютере, равнодушно пробегая глазами по табличкам. Взгляд привычно отмечал референсные значения, палец размеренно клацал по мышке, файлы менялись.

Это была рутинная, можно сказать, сугубо механическая работа, которую стоило бы поручить какому-нибудь аспирантику. Но Орлова всегда выполняла проверку анализов инициированных студентов самостоятельно по разным причинам. Во-первых, потому что это было медитативное занятие, напоминающее ей о том, что она молодец и новое поколение магов удалось на славу. А во-вторых, они никогда бы не доверила это ответственное занятие никому, кроме себя. Мало разобрать бумажки на кучки, необходимо еще и правильно соотнести одно с другим.

Мышка мягко клацала, таблички сменялись, рабочий день подходил к концу.

Мог бы подойти.

Женщина вздохнула, подперев щеку рукой и рассматривая файлик на экране. Все в нем было прилично, даже слишком прилично с учетом процедуры инициации. И глаз бы никогда ни за что не зацепился, если бы только женщина не знала — тут нужно каждую цифру рассмотреть под микроскопом.

Рука потянулась к телефонной трубке, но замерла не дотянувшись.

Стоит ли звонить?

Во всех анализах парня были идеальные показатели, и если бы не вторая страничка, которую вздрюченные медбратья изволили приложить на всякий случай от греха и гнева начальницы подальше, то даже Ольга бы ничего не заметила.

На той страничке были графики датчиков с самой инициации и немного после. Орлова уже однажды видела такое. Это было феноменально, очень перспективно и, к сожалению, быстро превратилось из триумфа в поминки.

Этого парня можно разогнать в космос, если делать все очень и очень быстро, наплевав на все рекомендации Минздрава, логику и инстинкты самосохранения.

И на клятву медика, и на клятву педагога.

Ольга потерла виски. Встала, прошлась по кабинету. Открыла верхний ящик стола, в котором лежал старый-старый портсигар с единственной папиросой внутри. Достала портсигар, открыла его, понюхала. Бумага папиросы давным-давно пожелтела, запах табака стал слабым, но все равно пах по-особенному. По родному.

Женщина захлопнула портсигар, убрала его обратно и закрыла ящик стола.

Подошла к окну, выглянула во двор.

Сгущались сумерки и на территории уже начали загораться первые фонари. Если присмотреться, то сквозь пожелтевшую листву можно было рассмотреть полигон, на котором все еще кто-то упражнялся.

Она могла сделать вид, что ничего не видела. И никто и никогда бы не узнал об этом, потому что здесь нет такого человека, который бы мог схватить ее за руку в этом вопросе. А где есть — те никогда не столкнуться с этими бумагами.

Она бы могла сделать вид, да.

Но не стала.

Орлова отвернулась от окна, подняла со стола мобильник и, выбрав имя в списке контактов, ткнула в вызов. Абонент ответил почти сразу.

— Дима, мне нужно кое-что тебе показать, — произнесла Ольга. — Это на счет Мирного.

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

— Вас где носило⁈ — накинулась на нас Василиса.

Это было даже забавно, учитывая разницу в росте: она стояла, уперев руки в бока, и очень грозно смотрела на нас обоих. Когда переводила взгляд с одного на другого, волосы, убранные в высокий хвост, нервно колыхались туда-сюда. Выглядело так, словно домашняя кошечка решила изобразить из себя дикого тигра и стояла, нервно дергая пушистым хвостом.

Очень умилительно, в общем.

Я сделал плавный шаг к девчонке и сцапал ее в объятия, одной рукой прижав к себе:

— Ты такая милая, когда сердишься.

Василиса сердито засопела и легонько стукнула меня кулачком по груди.

— Я серьезно! — сказала девушка, запрокинув голову и смотря на меня широко распахнутыми зелеными глазами.

— Я тоже совершенно серьезен.

Тонкая полоска голой кожи между спортивными штанами и топом жгла мою ладонь, хотелось закинуть девчонку на плечо и отволочь… Куда-нибудь, короче, отволочь.

— Я вам не мешаю? — совсем рядом раздался голос Разумовского.

Василиса вспыхнула, а я со вздохом выпустил девушку.

— Четыре круга бегом марш! — рявкнул тренер.

— Нам-то на кой? — искренне возмутился Новиков.

— Для профилактики, — Дмитрий Евгеньевич выразительно посмотрел на нас и добавил: — курения.

Цесаревич нервно дернул щекой, а я хмыкнул.

Ну да, бывших офицеров не бывает, а в стенах университета кто-то должен присматривать за неспокойным наследничком. На ректора, как я понимаю, надежды особо нет в этом вопросе — уж слишком ухоженный у него кабинет. Не удивлюсь, что ректор, продолжая старые добрые студенческие традиции, попустительствует революционно настроенной молодежи.

— Какого курения? — не поняла Василиса. — Мы же не курим!

— Не курим, — тут же кивнул Иван. — Курильня сломалась.

И мы с ним вдвоем заржали.

— Бегом, живо! — рявкнул тренер.

Пришлось бежать…

После бега Разумовский традиционно выдал Василисе набор упражнений начинающего атлета, Ивану — упражнение смешанной техники воды и льда, а на меня долго и задумчиво смотрел.

— Вообще по программе я должен тоже дать тебе смешанную технику, — произнес он, наконец, приняв решение. — Но учитывая, кхм, все, думаю, можно переходить к следующему этапу.

— Пар? — догадался я.

— Пар, — согласился тренер.

Разумовский отошел от меня на несколько шагов и создал шар воды, размером с мяч для тенниса. Водяная сфера красиво отражала солнечный свет, но спустя полминуты начала дрожать, пузыриться и… Парить.

— Самый простой способ перехода из одного состояния в другое, — произнес Разумовский, когда шар перед ним в одно мгновение лопнул, целиком обратившись в пар, чтобы тут же рассеяться на ветру. — Нагревание. При определенных условиях можно испарять и лед, конечно. Но практического применения почти нет, а магические энергозатраты несопоставимо большие. Итак, твое задание на сегодня — вскипятить шар воды до состояния пара. Справишься — можно будет открывать следующую стихию. Работай.

Работать было сложно. Четыре круга по полигону меня, конечно, сначала взбодрили, но потом пришел ожидаемый откат. Слишком насыщенная жизнь у меня последнее время, и даже молодому организму требуется перекур от таких веселых приключений. Поэтому вместо того, чтобы кипятиться, водяной шар у меня взрывался, раз за разом окатывая холодной водой.

Иван смотрел на меня с любопытством, Василиса — с сочувствием, а Разумовский — с недовольством.

— Нагревание, Мирный. Нагревание, а не деление на части.

Я испытывал некоторое раздражение, но в основном не от того, что техника не получается, а от того, что мокрая казенная рубашка липнет к телу. Учитывая сентябрь на дворе, ощущения были ниже среднего.

В общем, к концу тренировки я был весь мокрый, злой и замерз, как цуцик.

— Мда, — прокомментировал Разумовский результат занятия, — переоценил я тебя, прямо скажем.

Хотелось отправить тренера с его ожиданиями по общеизвестному адресу, но ругань требовала сил, а я сейчас был сосредоточен в основном на том, чтобы зубы не начали стучать.

— Мирный, ну это же элементарное упражнение, — продолжал тренер, — ну ты что, чайник никогда в жизни не видел?

Я прикрыл глаза, каждой клеточкой кожи ощущая тяжелую, холодную ткань. Чайник у меня перед глазами не возникал, зато возник отцовский дом, где рядом с баней были натянуты веревки для белья. Мать бухтела, что их натянули слишком высоко, и кто натягивал — тот пусть и вешает, задорно лаял алабай, от бани по-черному пахло дымком. Простыни в цветочек весело трепыхались на ветру, хлопая краями, точно птицы крыльями, и под летним солнышком вода с них испарялась.

Где-то на полуслове заткнулся Разумовский, и это изменение в фоновом шуме заставило меня открыть глаза.

Одежда на мне стремительно сохла и парила.

* * *

Поступая в университет, я был уверен, что не буду прогуливать.

Потому что, проходя этот квест второй раз, я уже понимал, что даже если большая часть предметов академическая, хоть что-то полезное для жизни можно из них выжать. Если очень постараться и как следует потрясти лектора. Так что до сегодняшнего дня я был уверен, что буду честно ходить на все пары.

Но, как говорится, сгорел сарай, гори и хата. И после общения с Разумовским я был намерен, во-первых, хорошенько себя постирать, а во-вторых, завалиться спать. С первым все сложилось идеально — я прямо с порога отправился в душ, оккупировав санузел на полчаса, чем вызвал недовольный бухтеж Его Высочества. А со вторым не сложилось.

Выйдя из душа, я кинул взгляд на телефон, который перед этим наконец-то донес до зарядки. Помимо неинтересных уведомлений, были там и пропущенные вызовы. Василиса — это понятно, Иван — тоже понятно, неизвестные номера в количестве трех штук и человек, которому я все хотел позвонить, да руки не доходили — Ефим Константинович Панов.

От него же было и входящее сообщение:

«Александр, не могу с вами связаться. Необходимо обсудить план мероприятий и подписать документы. Прошу дать обратную связь»

М-м-м, канцеляритом запахло! Как я по нему соскучился, сто лет бы не видеть.

— Ты на пары идешь? — спросил Иван, заглядывая в мою комнату.

— Для начала иду за кофе, — ответил я. — А потом, может быть, и на пары. Ну, или что-то поинтереснее.

— Василиса? — оскалился цесаревич.

— Если бы, — вздохнул я. — Работа.

— Это какая у тебя работа успела появиться? — удивился Иван, скручивая крышку у бутылки с водой.

— Да вот… — протянул я. — Решили с боярином Нарышкиным одно дельце доходное организовать.

Успевший приложиться к горлышку бутылки Иван закашлялся после слова «Нарышкин», а после слова «доходное» парню стало совсем плохо.

— С кем-с кем⁈ — просипел Его Высочество.

— Так получилось, — развел руки я.

— Я хочу услышать эту историю.

— А тебе можно? — с сомнением спросил я. — Как там говорится, меньше знаешь — крепче спишь?

— Я торжественно клянусь, что не будет никакого имперского лихоимства! — поспешил заверить меня сосед по комнате.

— М-м-м… В общем, если коротко. Был один подпольный клуб для боев. И с некоторых пор он стал моим. Но поскольку все, в том числе я, прекрасно понимают, что в одного мне это дело на чистые рельсы не поставить, Виктор Сергеевич любезно согласился поучаствовать в проекте.

Цесаревич уважительно покивал:

— Да, с такими талантами тебе действительно просить нечего. Но я все-таки хочу оставить что-то на память о той веселой ночке.

С этими словами Иван вынул из кармана два небольших шарика из малахита. Такие крутят в руках для гимнастики пальцев.

— Яйца дракона! Твои по праву, — с этими словами парень положил их на мой стол.

Я расхохотался, вспомнив повод для той памятной дуэли, из-за которой мы и познакомились.

— Да уж, знали бы Распутин с Долгоруковым, что их тогда взяли на понт, их бы удар хватил.

— Долгорукова и так удар хватит скоро, — усмехнулся Иван. — Его папаша решил второй раз жениться. На любовнице из неблагородных.

— А так можно? — удивился я.

— Ну, вообще не принято, — покачал головой парень. — Только через согласование с… — он указал пальцем в потолок, намекая на императора.

— А… — я указал пальцем наверх, копируя жест Ивана, — я так понимаю, разрешил?

— Виталий Михайлович долго рассказывал про неземную любовь к бедной женщине, успевшей осчастливить его двумя запасными детьми, и к капиталу ее папеньки, — жестко усмехнулся Иван. — Так что, — парень снова указал наверх, — написал на том слезливом прошении резолюцию «да хоть на козе».

— Быть аристократом — отвратительно, — заключил я. — Никакой личной жизни.

— Большая власть — большая ответственность, — пожал плечами Иван, но быстро помрачнел и добавил: — Еще бы все об этом помнили, цены б им не было.

Международный аэропорт, Москва, некоторое время назад

Вообще, Лютый с Серовым не любил работать. У них был разный профиль, разные задачи, разные методы. Серов — он больше по мозговым штурмам, а Лютый — по штурмам физическим. И когда один свою работу заканчивает, то для второго она только начинается. Редко когда их задачи и интересы пересекались так тесно, как сейчас.

Но покушение на наследника трона — это как раз тот случай, когда все делают все. Так что двое старых товарищей сейчас попросили таможенников выделить им комнатку для душевной беседы с одним ну очень юрким пассажиром. Пассажир этот почти что умудрился просочиться сквозь границу России-матушки, да вот незадача, буквально в шаге от трапа оказался снят с рейса по какому-то идиотскому поводу.

В системе у таможенников отображался неуплаченный штраф за автомобильную парковку. И неуплаченный так давно, что размером накапавшей неустойки можно было покрыть внешний долг какой-нибудь нищей страны Балканского полуострова.

Когда Игорь увидел этот финт ушами, он молча и очень выразительно посмотрел на Серова. Тот лишь развел руками:

— Ошибочка вышла, бывает. Ты ж знаешь эти информационные системы и их программистов: вечно у них что-то отваливается и не работает. Или неправильно считает.

— То есть штраф из прошлого века, когда еще автомобилей не было — это «ошибочка вышла»? — уточнил Лютый.

— Я ж говорю — ошибочка вышла. С кем не бывает?

— Ага. То есть выбить входную дверь в его особняк мне можно было, а просто так снять с рейса — нельзя? — ехидно уточнил Лютый.

— Бумаги-бумаги… — развел руками Серов. — Пока туда, пока обратно, он уже вплавь до Америки добрался бы.

— За что вас только держат, канцеляристов хреновых…

— За зарплату, Игоряха, за зарплату.

— Просто признайся, тебе хотелось посмотреть на аэропорт, из которого ты не улетишь в отпуск.

— Нет, мне просто нравится гонять тебя по всему городу, — ответил Серов. — Ты после штурмов всегда такой ароматный душка, любой сознается во всех своих смертных грехах.

Их милую беседу прервали таможенники, приведшие снятого с рейса пассажира.

Это был мужчина ближе к пятидесяти, достаточно крупный и когда-то явно бывший в хорошей форме. Форма, правда, с тех времен заплыла пузом, но все равно еще немного угадывалась. Абсолютно седой и стриженный под машинку, чтобы скрыть залысины, с щетиной и довольно уставшим видом. Принадлежал он к тому замечательному типажу, когда непонятно, то ли перед тобой татарин, то ли казак, то ли смесок с Кавказа.

— День добрый, Руслан Олегович, — вежливо поздоровался Серов.

Руслан Олегович сел в предложенный ему стул, откинулся на спинку и исподлобья посмотрел на особиста.

— Нам очень хочется поговорить с вами об одном деле, которое вы с вашими людьми на днях решили провернуть, — продолжал особист.

Мужчина поднял руку, останавливая его.

— Вы, конечно, разнесли мой дом, но ничего там не нашли. Вот задержали меня, но это все равно временно — у вас ничего нет. Было бы — уже б заломали и засунули в клетку. Я не мальчишка, со мной эти разговоры не прокатят, — заявил он.

Серов усмехнулся и откинулся на стул.

— Будь кто другой вашим заказом — скорее всего да, — легко согласился он. — Но за то, что ты вытворил, тебе любые документы пришьют красными нитками ко лбу, никто и пикнуть не посмеет. Никто не простит покушение на члена правящего рода.

Тут Руслан Олегович растерял весь свой уверенный вид. У мужчины округлились глаза и натурально отвисла челюсть.

— Вы там совсем страх и совесть потеряли, вам больше план нечем закрыть, что ли? — возмутился он. — Пацан безродный, сирота безымянный!

Пока Серов обдумывал сказанное, Лютый мягким-мягким голосом поинтересовался:

— Как пацана-то хоть звали, знаешь?

— Знаю, конечно, — и не подумав отпираться, заявил Руслан Олегович. — Александр Мирный.

Серов с Лютым переглянулись.

— Та-а-ак… — протянул особист. — Давай-ка ты сейчас с нами проедешься, все-все хорошо и подробно расскажешь, в красках, с именами и номерами телефонов, а мы, может быть, отвернемся на один рейс из Российской Империи.

— Да пошел ты!

— Игоряха! — Серов схватился за сердце. — Оскорбление сотрудника при исполнении!

— Мандец тебе, чопер, — усмехнулся Лютый, хрустнув кулаками.

Том 2

Глава 4

План на день был такой: обед в университете, деловая встреча с помощником Нарышкина, а в завершение — ужин с Василисой. Впихивать в это плотное расписание пары было некуда, но с учетом литературы, которую мне уже выдала и обещала додать Светлана из библиотеки, нагнать материал было не проблема.

Проблемой могло стать полное отсутствие свободного времени для изучения этого материала.

Когда мы с Иваном дошли до столовой, вся компания уже была в сборе. И встретили нас ребята вопросительными взглядами.

— Знаете, в приличном обществе воспитанные девушки не задают личных вопросов, но я бы хотела убедиться, что у вас все в порядке, — произнесла княжна Демидова.

— В полном, — заверил я.

— А я вот этой ерундой не страдаю, поэтому спрошу прямо — где вас носило? — пробасил Тугарин.

— Кутили, — миролюбиво ответил Иван, после чего добавил: — И, знаешь, что-то увлеклись.

— Без нас? — возмутился Лобачевский.

Это было настолько неожиданно, что весь стол развернулся к парню.

— Ну что? — поправил очки боярич.

— Нет, ну просто неожиданно как-то… — заметил Нахимов.

— Я решил, раз я еще не обременен никакими обязательствами, то нужно срочно использовать это. Пока еще не того… — парень покосился на Ермакова и Демидову, мило держащихся за руки.

— Тогда тебе, Андрей, нужно обратиться к более опытным товарищам, — громко посмеялся Алмаз. — Иван с Александром — они юнцы и новички. То ли дело мы с Кириллом.

Нахимов многозначительно хмыкнул, не поднимая взгляда от тарелки.

— Согласен с Алмазом, — вклинился я. — Вот он мне однажды придал такого ускорения, что я до сих пор не могу остановиться.

Юсупов от такой формулировки поперхнулся и закашлялся. Сидящий рядом Нахимов по-дружески и от души похлопал Тугарина по спине, чуть не впечатав в тарелку.

— Алмаз? — спросил Лобачевский парня с такой надеждой, что я начал подозревать неладное.

Впрочем, как оказалось, не я один.

— Уж не выдал ли тебе отец список невест для ознакомления? — строгим тоном старшего брата спросил Ермаков, высказывая предположение.

— Выдал, — вздохнул парень.

— Алма-а-аз? — протянул Ермаков, выражая такую искреннюю поддержку парню, что Дарья многозначительно вскинула бровь.

— Ну не посреди недели же! — возмутился Юсупов. — Ждем пятницы…

— И к актрисам в номера! — подхватил Нахимов.

— Мальчики, ну не при дамах, — поморщилась княжна Демидова.

— Прости их, Дарьюшка, это они от одиночества и отчаяния, — миролюбиво произнес Ермаков.

Юсупов громко закашлялся:

— Не — кха! — зави — кха-кха! — дуй.

Ермаков посмотрел на Юсупова тяжелым, нехорошим взглядом, уронил одно-единственное слово «Змий», и тот мгновенно свернул клоунаду.

— Простите, княжна Демидова, — тут же повинился Алмаз, — увлекся.

Дарья величественно кивнула, а потом окинула наш стол еще раз взглядом и нахмурилась:

— А где Мария?

Императорский Московский Университет, библиотека

Мария Нарышкина сидела в читальном зале и листала книги. Несмотря на довольно прогрессивный факультет — рекламы и связи с общественностью — для выполнения части заданий нужны были старые добрые бумажные книги, имеющиеся в университете в ограниченном количестве.

Нельзя сказать, что девушка была фанатом учебы, но когда определенные предметы вызывали у нее интерес, боярышня Нарышкина отдавалась процессу полностью, погружаясь в него с головой. Вот и сейчас Мария увлеченно конспектировала страницу за страницей и не заметила, как к ней подошел молодой человек.

Свет падал от окна, а потому девушка не сразу поняла, что кто-то стоит рядом. А поняв — резко вскинула голову.

— А, это ты, — скривила губы Нарышкина и снова отвернулась к книгам, изображая бурный интерес.

— Мария, нам надо поговорить, — спокойным тоном произнес Максим Меншиков.

— Тебе надо — ты и говори.

— Мария.

Несмотря на всю свою беспечность и легкомысленность, Мария Нарышкина обладала высокой степенью эмпатии. И по одному короткому слову «Мария» мгновенно почувствовала, что собеседник не настроен потакать ее капризам.

Девушка картинно вздохнула и, словно делая большое одолжение, принялась складывать книги и собирать вещи.

Меншиков стоял рядом, заложив большие пальцы в карманы брюк своего дорогого костюма, и молчал. Затем так же молча забрал книги, которые Мария отложила в отдельную стопку, чтобы вернуть библиотеке. По-прежнему не произнося ни слова, донес эту стопку до стойки дежурного сотрудника, подождал, пока Нарышкина оформит возврат, и все еще молча вышел с девушкой на улицу.

Солнышко спряталось, дул противный, промозглый ветер, обещая к вечеру обратиться в дождь. Холод противной змеей заползал под ворот тонкой рубашки, заставляя девушку поежиться. Но Нарышкина не успела додумать мысль о том, что зря она не посмотрела прогноз погоды, как на плечи ей лег тяжелый мужской пиджак. Он пах дорогим терпким парфюмом, доходил ей до середины бедра и хранил чужое тепло.

Мария растерянно посмотрела на Меншикова, ничем не показывающего дискомфорт.

— Время обеда, — произнес юноша. — Я провожу тебя.

Боярышня кивнула, и пара медленным шагом пошла к столовой. Максим заговорил не сразу. В какой-то момент Марии даже показалось, что они так и дойдут в тишине до столовой, но Меншиков все же начал диалог:

— У нас проблема, — объявил он. — И эту проблему надо решать.

— Разорвем помолвку — проблема решится сама собой, — ощетинилась Нарышкина.

— Ты знаешь, что это невозможно. Но ты готова влезть в любую авантюру в попытках этого добиться.

— И буду продолжать! — упрямо произнесла Мария.

— Ты не просто рискуешь своей репутацией, — заметил в ответ Максим. — Ты подставляешь своих друзей.

Девушка упрямо поджала губы, а юноша взъерошил волосы, выдавая этим все свое волнение.

— И ты даже не дала мне шанса, — наконец произнес он то главное, что так давно собирался сказать.

Теперь Мария ответила не сразу. Ей не хотелось говорить с этим человеком. Ей не хотелось ничего с ним обсуждать. Головой она понимала, что Максим в чем-то прав. Но ее юный мятежный дух требовал бунта.

— Зачем это тебе? — наконец произнесла она, когда до столовой оставалась пара шагов.

Меншиков усмехнулся уголком рта, остановившись прямо перед стеклянными дверьми. Юноша посмотрел ей в глаза, и взгляд этот, серьезный и спокойный, поразил боярышню.

— Просто дай мне шанс, Мария. Я сделаю все, чтобы ты не пожалела об этом.

И не дождавшись ответа, Максим развернулся и ушел в сторону учебных корпусов.

Нарышкина же, захваченная врасплох этой погодой и этой беседой, в глубокой задумчивости пошла в столовую. Привычно найдя взглядом стол с друзьями, она шла к ним, погруженная в свои мысли.

Кажется, что с того момента, как ее отец заключил с главой Свободной фракции помолвочное соглашение, она впервые посмотрела на Максима. Посмотрела по-настоящему. Посмотрела, чтобы совершенно неожиданно увидеть в нем человека, также захваченного врасплох происходящей ситуацией, но все же пытающегося ей управлять.

Из размышлений Нарышкину вырвал голос подруги. Дарья Демидова с нескрываемым удивлением спросила:

— Мария, а чей это пиджак?

Набережная Москвы-реки, офисное здание

Ефим Константинович Панов, околовсяческий помощник Нарышкина, назначил мне встречу в офисе.

Офис Виктора Сергеевича занимал целое пятиэтажное здание на набережной Москвы-реки. За красивым кованым забором стоял не менее красивый пафосный домик, отчаянно косивший под историческую ценность. Но все-таки что-то выдавало попытку обмана: то ли слишком большие дверные и оконные проемы, то ли слишком чистенький фасад, то ли высота потолков. В общем, здание явно было новеньким и хрустящим.

На проходной на меня смотрели с любопытством, но долго не мурыжили, и спустя четверть часа милая улыбчивая девушка участливо спрашивала, буду ли я чай или кофе, пока Ефим Константинович заканчивает важный разговор.

— Итак, Александр, — произнес Панов, когда мы с ним уселись в переговорной, вооружившись кофейником и папкой с бумагами. — Здесь проект договора, с которым вам следует ознакомиться. Если все устраивает, можем подписать хоть сейчас.

Я посмотрел на мужчину, как на идиота.

Нет, понятно, что если перед тобой сидит пацан, то нагреть его на ерунде — милое дело. Но не до такой же степени!

Поэтому я вежливо улыбнулся и ответил:

— С удовольствием изучу проект договора и подпишу его, — произнес я, глядя на собеседника. — Или пришлю вам свои замечания на электронную почту.

Панов недовольно пожевал губами, но спорить не стал.

— Хорошо, тогда давайте обсудим, как вы видите трансформацию клуба, и составим план работ по старту заведения.

По истечении трех часов в одном кабинете с этой пираньей я начал мечтать снова оказаться на самой скучной паре в университете. Ефим был профессиональным управленцем, и это было одновременно великолепно и кошмарно. Великолепно — потому что он хорошо, иногда даже получше меня, понимал, кто и что должен делать и в какой последовательности, чтобы вся махина заработала.

Недостаточно было крутануть колесо под новой вывеской, требовалось заменить сотни мелких деталей, прежде чем запускать процесс. И не было гарантий, что эта замена не приведет к ухудшению работы.

Было много открытых вопросов, о которых ни я, ни Панов не имели ни малейшего представления просто потому, что никаких осязаемых документов в клубе на этот счет не было.

Например, поставки алкоголя. Кто поставлял? Сколько поставлял? Когда поставлял? Как часто поставлял?

Понятно, что где-то хранилась монохромная бухгалтерия всего заведения. Но судя по тому, что полиция, перерыв весь подвал, ничего подходящего не нашла, хранилась эта бухгалтерия где-то вне зоны нашей досягаемости.

При этом Гриф — единственный, кто бы мог пролить свет на происходящее — хранил торжественное молчание. И было сложно догадаться, из каких соображений. То ли ему опосредованно угрожают, то ли обещают золотые горы, то ли он просто идейный идиот.

В общем, моментов к обсуждению было много. И в процессе вылезало все то отвратительное, что приживается в старых избыточных и кривых структурах. А именно — бюрократия.

О, Ефим Константинович был профессиональный управленец и не менее профессиональный бюрократ. И я не понимал, как одно уживалось с другим. Дал бы я мужику волю — он бы обложился бумажками со всех сторон, и не только чтобы жопу прикрыть и подтереться, но и чтобы при случае обклеиться наподобие мумии.

Мы немного пособачились на разные незначительные темы, проверяя границы друг друга, и когда Панов понял, что меня на мякине не проведешь, то даже начал немного уважать.

Примерно до того момента, пока я не сказал, что хочу оставить весь текущий штат.

— Вы с ума сошли, Александр! — возмущался Панов. — Это воры, проститутки и прочий лихой народ. На кой черт оставлять их на работе? Украдут, обманут, отравят!

Говорить о том, что большинство этих бедных официанток оказались просто-напросто в безвыходном положении, я посчитал излишним.

Формально никто из уважаемых людей в погонах не знал, что у меня есть разного рода расписки. Если они и догадывались, то догадывались молча. Раскрывать же свои карты перед человеком, который полчаса назад пытался продавить меня под своего поставщика пива, у меня особого желания не было.

Поэтому спор продолжался в духе: «я хочу!» и «я не согласую!».

Может, встреча бы затянулась и больше, но мне сегодня еще хотелось немного отдохнуть с Василисой, и спор с идиотами к благодушному настроению для разговора с девушкой не располагал.

— Ефим, у меня к вам предложение. Вы, я вижу, человек опытный, знающий. Я тоже кое-чего успел посмотреть, — произнес я.

На этих словах Панов презрительно фыркнул.

— Так вот, я знаю девушку, работавшую управляющей при Грифе. Я настаиваю, чтобы она осталась. Предложение на этот счет я еще ей не делал, но уверен — она не откажется. Мое предложение следующее: я привожу эту девушку на собеседование и, если она его проходит, вопрос о моих компетенциях в подборах сотрудников снимается. Договор?

Панову ой как не нравилась эта моя затея! Он словно филеем чувствовал, что от такой истории будет еще больше утраты контроля над проектом, а не его сосредоточение. Но внаглую заявлять все, что обо мне думает, не позволяли работа и хорошее воспитание. Так что Панову пришлось согласиться.

На том и порешили.

* * *

После трех часов с Пановым в одной переговорной тет-а-тет единственное, чего мне хотелось, это упасть мордой в подушку и ближайшие пару суток от нее не отдираться.

Но я уже договорился с Василисой о свидании.

На этот раз свидание было настоящим, без дурацкого похода по магазинам, наводящих вопросов и прочей разведывательной деятельности. Только стремительная лобовая атака!

Я попробовал вспомнить, когда последний раз ходил на свидания. По всему выходило, что это было с моей женой в прошлой жизни сто пятьсот лет назад, когда из развлечений были только бесконечные очереди.

Почувствовав себя просто бесконечно старым, я поймал такси до места встречи с Корсаковой. Пока ехал, пришел к выводу, что начало отношений — не мой любимый вид спорта.

Девушки, как правило, тебя стесняются так, что количество тараканов в их головах на ближайший месяц увеличивается вдвое. И никаких дополнительных бонусов за терпение чужих дуринок тебе не полагается. Просто героически терпи, пока весь зоопарк в ее голове к тебе привыкнет и перестанет откалывать сумасшедшие мысли и не менее сумасшедшие идеи.

Испытывая некоторые ощущения сродни лотерее или русской рулетки, я вышел из такси.

Я еще не слишком хорошо знал город, чтобы устраивать шикарные пафосные свидания, но был в этом и свой плюс. Градус мажористости следовало повышать постепенно, чтобы, во-первых, не слишком шокировать девушку, а во-вторых, не вызывать квадратных вопросов со стороны ее родственников, которые наверняка очень быстро обо мне разнюхают.

Василиса уже ждала меня в прекрасном небесно-голубом платье с кожаной косухой, накинутой на плечи. Волосы девушка заплела в косу, перекинутую через плечо, в руках держала крошечную сумочку, куда по задумке автора должен влезть телефон, помада и карточка от папиного счета в банке.

— Привет, — улыбнулся я, подходи к Василисе.

— Привет, — тихо ответила она, очаровательно вспыхнув.

— Есть какие-то пожелания на этот вечер или ты доверяешь моему вкусу? — спросил я.

Дежурная по сути своей фраза, на которую 99 % моих бывших говорила, что они целиком и полностью полагаются на меня. Но Корсакова смогла удивить:

— Вообще-то есть, — ответила Василиса, потупив взгляд, как будто собиралась попросить о чем-нибудь неприличном.

Чему я был бы только рад, конечно.

— И? — подтолкнул я девушку закончить мысль.

— Давай сходим в кино? — отчаянно краснея, предложила Василиса.

— Давай, почему бы и нет, — пожал плечами я. — Какой фильм?

— «Трое богатырей», — продолжая алеть, как маков цвет, сказала Василиса.

— Это же вроде фильм для детей? — не понял я.

— Ну и что? — насупилась девушка. — Мне, может, сказки больше, чем стеклодрамы, нравятся.

— Действительно уважительная причина, — согласился я, после чего предложил Василисе локоть. — В какой кинотеатр идем?

— Здесь недалеко открылся новый, — с довольной улыбкой ответила Корсакова. — Говорят, там потрясающая акустика и экран такой, словно ты нырнул с головой в картинку.

— Хорошо, — согласился я. — Идем.

Том 2

Глава 5

Кино в этом мире переживало тот прекрасный момент, когда только начиналась интеграция высоких технологий и компьютерной графики. То есть если кони у богатырей были еще настоящие, говорящий кот у Бабы-Яги — кукольный, то вот Горыныча уже отрисовали целиком.

Отрисовали, к слову, неплохо. Сидящая рядом со мной Василиса время от времени восторженно ахала, и к сюжету или актерской игре это не имело ни малейшего отношения. Корсакова искренне восхищалась, как блестит чешуя у дракона, как бегают глаза с вертикальными зрачками, как зверюга плюется огнем. В общем, чисто профессиональный интерес.

— Скажи, ты только ради Горыныча пошла на этот фильм? — спросил я, когда мы вышли из полутемного зала, набитого в основном семейными парами с отпрысками младшего школьного возраста.

— Ну и ради него немножко тоже, — покаялась девушка. — Но я действительно люблю детские сказки. Они заставляют верить в лучшее. Напоминают о беззаботном времени, когда ты был маленьким.

— Угу… — рассеянно отозвался я, пытаясь вспомнить, когда там я был маленький.

С учетом второй жизни, это было где-то ну очень далеко-далеко.

В этой Москве не было Зарядья, как парка, зато было что-то типа псевдоисторического квартала, носившего, впрочем, все то же имя. Домики, стилизованные под старину, занимали целый квартал и представляли собой магазинчики, ресторанчики, разные развлекательные заведения. Здесь были и зачатки караоке, и прототипы квестов, и даже красивая большая карусель медленно вращалась, безостановочно катая всех желающих за символическую цену.

Сюда-то я и привел девушку для вечерней прогулки.

— Ты уже была здесь? — спросил я, когда с оживленной столичной набережной мы нырнули на неширокую улочку, мощеную брусчаткой.

— Честно говоря, ни разу, — призналась Василиса. — Реконструкция прошла недавно, а в одиннадцатом классе было не до гулянок — готовилась к поступлению.

— Тогда я не прогадал.

Чем-то мне этот квартал напоминал Измайловский кремль из моего мира, только вместо одного большого строения здесь была масса маленьких. Туда-сюда сновали ряженные, развлекая публику, под ногами носилась верещавшая от восторга детвора, и Василиса как-то совершенно естественно шагала все ближе и ближе ко мне. Пока, наконец, не прильнула всем боком, обнимая двумя руками за локоть.

— Хочешь куда-нибудь? — спросил я.

Мы шли по мастеровой улочке, где за толстым стеклянным ограждением можно было подсмотреть, как раньше работали те или иные ремесленники.

— Пока нет, — отозвалась Корсакова, немного зависнув у секции, где девушка с толстой косой и в ярком сарафане ловко орудовала прялкой.

Но больше всего публики привлекала, конечно, кузница. Там и малышня пищала восторженнее, да и взрослые охотнее притормаживали, чтобы понаблюдать.

Мы с Василисой не стали исключением.

Меня еще немного озадачила конструкция кузницы за стеклом, но понаблюдав полминуты за культуристом, лихо бьющим молотом по раскаленной заготовке, я с удивлением понял, что это маг огня.

— Ого, — озвучила мои мысли Василиса. — Это ж как неудачно должна сложиться твоя карьера, что ты, имея в арсенале минимум пять стихий, будешь развлекать народ бутафорской ковкой?

— Ну, скажем, ковка тут не бутафорская, — я кивнул на соседнюю лавочку, где было не в пример меньше народа, зато торговали изделиями, вышедшими из-под руки кузнеца. — Но подумай о том, что не все хотят участвовать в бесконечных тараканьих карьерных бегах. Некоторые просто занимаются тем, что им нравятся, и наслаждаются процессом. А некоторым и нет необходимости рвать жилы.

— А ты? — тут же среагировала девушка.

А я уже впрягся в бесконечный забег, хотелось сказать мне. Но делиться с Корсаковой перспективами накопления первичного капитала не стал. Из уст безродного сироты это звучало бы как неуместное бахвальство, а вопросец Василиса задала не просто так.

То был вопросец с подвохом! Как и всякая женщина, возможно даже неосознанно, она пыталась определить степень моей надежности. В переводе с женского языка на человеческий это звучало примерно так: «А прокормишь ли ты детей?».

— А я приложу все возможные усилия, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась, — спокойно произнес я.

Корсакова стрельнула хитрющими-хитрющими зелеными глазами, и мы от кузни перешли к торговой лавке.

Небольшой домик с вынутым окном по случаю теплой погоды был заставлен результатами ручного труда. Полотенца с вышивкой, кожаные ремешки с хитрым плетением, тарелки-свистульки и прочее, что аниматоры изготавливают в течение рабочего дня.

— Розу? — спросил я, кивнув на кованый цветок.

Работа была тонкая, красивая, но девушка покачала головой:

— Я не люблю цветы, — призналась Василиса.

— Вот как? — удивился я. — Почему же?

— Не знаю, — девушка даже немного растерялась от вопроса. — Живые мне жалко. Искусственные — это для кладбища. А такие… — она посмотрела на вершину кузнечного ремесла в условиях, максимально приближенных к историческим. — А такие только собирают пыль.

Я посмеялся от этого удивительно практичного подхода.

— Что же тебе дарить? — спросил я с улыбкой.

Девушка смущенно вспыхнула. Началась игра в «Ой, да ничего мне не надо», и после короткой словесной схватки, в которой я торжественно пообещал не дразниться, эта милаха тихо ответила:

— Конфеты, — ответила Василиса и закрыла лицо руками.

— Так ты у меня сладкоежка! — чуть шире улыбнулся я.

— Ты обещал! — донеслось до меня из-за прижатых к лицу ладошек.

— Все-все, молчу, — быстро согласился я, оглядывая улицу, на которой я видел что-то подходящее. — Ага, вижу цель! — скомандовал я.

После чего легонько развернул девушку за плечи и, накрыв для верности ее ладони своими, повел в направлении одной из лавочек.

Лавочка была, как не сложно догадаться, кондитерской. Тут были и орешки в меду, и калачи, и московские плюшки, и яблоки в карамели и петушки. Купив Василисе леденец, а себе арахис в сахаре, ссыпанный в простой бумажный кулечек, свернутый в конус, я повел девушку дальше.

Мы рассматривали домики, заходили в разные лавочки, общались между собой и с торговцами. Обсуждали музыку, книги, искусство — в общем, все то, что обычно узнают друг о друге люди на первых свиданиях.

И уже почти под самый конец, когда я хотел предложить девушке вернуться в общежитие, она немного замедлила шаг, рассматривая нечто в одной из лавчонок.

— Что-то понравилось? — спросил я, пытаясь понять, что же привлекло ее внимание.

— Нет, ничего особенного, — мотнула головой Корсакова. — Просто игрушка из детства.

— Да? — живо заинтересовался я. — Какая именно?

Вообще, ожидалось, что мы говорим о какой-нибудь куколке или статуэтке. Или чем там играют в этом мире хорошие девочки из приличных семей? Но все оказалось до умиления банальным.

— Вон, — показала Василиса на смешную плюшевую собаку породы корги.

Игрушка была призом в тире, и тут уж никак мимо пройти было нельзя. Тир был старый, с потрепанными механическими мишенями, а еще деревянными подставками под дуло для женщин и детей, которым не хватало сил удерживать пневматическую винтовку на весу.

— Что нужно сделать, чтобы получить эту собаку? — спросил я разодетого в кафтан работника.

Тот был профессионалом своего дела, а потому быстро оценив причинно-следственную связь, выдал:

— Задуть все свечи с первого раза! — и показал на нижний ряд мишеней, где действительно стояла дюжина сейчас потушенных тонких свечей.

— Пойдем, — тихонько подергала меня за рукав Василиса, — это же просто развод на деньги.

— Ну, мы вроде бы никуда не торопимся? — улыбнулся я, накрыв ее пальцы своей ладонью. — Хочешь пострелять?

— Я не умею, — призналась Корсакова.

— Самое время научиться.

Купив патроны, я дал Василисе подержать в руках винтовку. Девушка покрутила тяжелое оружие в руках и озадаченно спросила:

— А как заряжать?

— Переламывай пополам, — подсказал я.

А потом минут пять наблюдал, как Василиса пытается переломить ружье. Да-а-а, мало ее гонял Разумовский, ой, мало. Да и толку в том беге, когда руки вон какие слабые. Василиса явно ничего тяжелее мышки от компьютера в жизни не держала.

Подумав, что надо бы самому заняться физической подготовкой Корсаковой, я обнял девушку со спины и переломил винтовку.

— Ух ты! — обрадовалась она, как будто я из дула достал кролика.

И, само собой, тут уж я не смог отказать себе в удовольствии поучить девушку стрелять. Процесс был совершенно бесполезный, но такой приятный, что пришлось трижды оплачивать комплект пуль.

Василиса очаровательно сдувала челку с лица, закусывала губу, пока целилась, легко позволяла касаться себя, чтобы встать в более-менее приличную стойку на пару секунд. Так что процесс был невероятно приятным, и, судя по тому, каким азартом горели глаза Корсаковой, нравился он нам обоим.

— Все, больше не могу. Руки устали, — разочарованно выдохнула Василиса, так и не попав ни разу.

— У тебя почти получилось, — соврал я без зазрения совести. — Давай достреляю.

Оставшихся пуль хватило как раз на то, чтобы погасить почти догоревшие свечки к вящему неудовольствию кафтанного сотрудника.

— Неплохо, — кисло протянул он, оценивая мой результат.

— Ага, — согласился я, кладя винтовку на прилавок. — Вон ту собачку для девушки, пожалуйста, достаньте.

В общежитие мы возвращались на такси.

Ехали молча, Василиса вообще смотрела в окно, размышляя о чем-то своем и теребя одной рукой ухо плюшевой псине. Вторая же рука оказалась в моей ладони. Понятливый таксист включил медленную тягучую мелодию, и наши пальцы переплелись.

А когда я проводил девушку до ее корпуса, Василиса чуть замялась, но, словно набравшись храбрости, поднялась на цыпочки, чтобы чмокнуть меня в щеку.

Стоит ли говорить, что такая невероятная женская отвага должна была быть награждена настоящим поцелуем?

* * *

Остаток недели прошел на удивление спокойно. Пожалуй, в моем случае это даже хорошо — последнее время случился такой перебор событий, что хотелось просто поизображать обычного студента. Без всех этих героических историй и приключений.

Единственное, что выбивалось из череды прекрасных скучных дней — договор с Нарышкиным, который я отправил обратно с кучей замечаний.

Иван, слушавший мои матюги в духе «совсем охренели», лишь посмеялся: попытаться прогнуть партнера — почти святая обязанность любого дельца. Но я не первый год по миру хожу, со мной такая история не прокатит.

Так что к вечеру пятницы я добрался почти что в состоянии умиротворения. Я был готов к трудовым подвигам на поприще учебы и попутно размышлял, как бы предложить Корсаковой заняться спортом более обстоятельно.

— Вы уже видели, Кириллу привезли любовь всей его жизни? — проговорил Юсупов, хитро смотря на Нахимова.

— Завидуй молча, — парировал тот, одновременно пережевывая и при этом тыкая в телефон.

— О чем вы? — не понял Иван.

— Княжичу Нахимову пригнали из родового гаража его прелестницу, — кокетливо хлопая глазками, ответила Нарышкина. — Значит, княжич Нахимов сегодня будет кататься!

— Звучит интересно! — оживился цесаревич.

Я мысленно застонал, чувствуя, что Его Высочество не сможет пропустить тусовку городских гонщиков мимо себя.

— А как выглядит, — картинно вздохнула Мария, выражая Ивану полную поддержку. — Но, увы, на сегодня меня уже ангажировали.

— Вот это поворот! — хохотнул Тугарин. — Это кто же у нас такой отчаянный и отважный?

— Максим, — буркнула боярышня.

Присутствующие удивленно переглянулись.

— Это который Меншиков, да? — с надеждой спросила Демидова.

— Да. А что? — Мария с вызовом посмотрела на подругу.

— Ничего. Радуюсь за тебя, — миролюбиво ответила уральская княжна.

— Рано, — решительно отрезала боярышня, давая понять, что разговор окончен.

Тугарину, кажется, надоело слушать подробности личной жизни Марии, и он обратился к Нахимову:

— Что я могу сказать? Нас-то Меншиков на свиданку не приглашал, так что мы смело можем упасть на хвост Кириллу. Верно я говорю?

— Да, почему нет, — пожал плечами парень. — Но у меня сегодня заезд, я не смогу вас развлекать.

— Мы сами развлечемся, — легко отмахнувшись, заверил друга Алмаз. — А заезд, я так понимаю, на деньги?

— Обязательно, — хмыкнул Нахимов. — Без денег только некоторые не обремененные моралью девушки ездят.

— Это как? — не поняла Демидова.

— Этого тебе лучше не знать, милая, — сдержанно улыбнулся Ермаков, выразительно глядя на Нахимова.

Во взгляде Алексея, верховодившего в этой группе, явственно читалось «фильтруй базар при дамах». Но будучи среди присутствующих самым старшим, самым воспитанным и во всех смыслах образцом для подражания, Ермакову приходилось быть сдержаннее в словах.

Чего не скажешь об остальных, конечно же.

— То есть, мы можем поставить, например, на тебя? — уточнил Новиков у Кирилла.

— Можете, — пожал плечами тот.

— И большие ставки? — продолжил допытываться Его Высочество.

— Да когда как, — ответил Кирилл. — Участники имеют малую долю с заездов. Но там редко кто катается из-за денег.

— А из-за чего? — поинтересовался Иван.

Если сейчас цесаревич скажет, что ему тоже надо попробовать, я, честное слово, немедленно позвоню Нарышкину. Пусть приковывает пацана к батарее в общаге. А чтоб скучно не было — выдаст пару девиц для плодотворной работы над ошибками.

— Кто как, — уклончиво ответил Нахимов. — Мне просто нравится процесс езды. Кому-то по душе адреналин. Кому-то просто компания и атмосфера.

— Итак, с планами на вечер определились, — хлопнул в ладоши Тугарин. — Пойдем, покажешь ребятам свою ласточку. Они-то, небось, в своих выселках такой красоты и не видали никогда в жизни. Я вот в своей деревне точно никогда не видал!

Казань, конечно, сложно было бы назвать деревней, но посмотреть на машинку действительно хотелось.

Княжич Нахимов гонял на бэтмобиле.

Ладно, на самом деле это была смесь бульдога с носорогом: когда под импортный кузов напихали ультра-современную технику, а внутри все отделали с максимальным русским шиком. Кожаные сиденья, кость на приборной панели, вставки редкого дерева в дверях и золоченые гербы везде, где только можно.

Короче, заглядываешь в салон и сразу понимаешь — едет юный аристократ, и сейчас он будет катать красавиц.

— Ах, хороша чертовка! — воскликнула Нарышкина, потянувшись к тачке княжича.

— Руки, — рявкнул Нахимов, — с полировки!

— Ой, да пожалуйста, — фыркнула девушка и, тряхнув копной рыжих волос, удалилась наводить марафет к предстоящему свиданию.

— Машина действительно красивая, — сказал я, обходя ее по периметру.

— Индивидуальный заказ, — надулся от гордости Кирилл.

— Да, заметно, — покивал Иван, после чего торжественно объявил: — Буду ставить на тебя!

— Лучше вообще не ставь, — посоветовал Нахимов. — Трасса — это не тотализатор. Дорога любит смелых, и смелых же забирает с собой.

Последнее он произнес с легкой грустью, заставив друзей помрачнеть. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять — у парня за душой какая-то печальная история, известная всем присутствующим, кроме меня с Иваном. И то, последний может разведать по своим каналам.

— Ладно вам языками молоть, — прервал затянувшееся молчание Тугарин. — Погнали на Ходынку. Ночь будет интересной!

Мы расселись по машинам.

Ехать на такси в такое место было моветоном, так что нас с Иваном взял себе на борт Алмаз, а Лобачевский нарушил романтическое уединение Ермакова с невестой.

Проходили гонки, кстати, не по городским улицам, чему я был крайне приятно удивлен. У местных стритрейсеров был свой собственный отдельный загончик для адреналинщиков. Градоправитель отдал под нужды золотой молодежи закрытый аэропорт на Ходынском поле, обнес его стеной и приставил по машине пожарной и скорой дежурить, чтобы обеспокоенные главы родов не выедали мозги.

Мы не торопясь доехали до брошенного аэропорта, высыпали дружной гурьбой на улицу и только-только начали вливаться в атмосферу этого места, как весь позитивный настрой оказался убит одной нарочито-громко брошенной фразой.

— Я не понял, а на кой хрен сюда приволокли это безродное быдло?

Том 2

Глава 6

Москва, княжеский особняк

— Ты уверен? — медленно проговорил Виталий Михайлович Долгоруков, смотря на собеседника нехорошим, тяжелым взглядом.

Стоящий перед столом в его рабочем кабинете мужчина, одетый неброско, даже немного пыльно, казался неуместным в этом шикарном и богатом месте. Он давно знал своего нанимателя, работу свою выполнял прекрасно и в целом всегда был на хорошем счету у Долгорукова-старшего.

Но сегодня он принес очень, очень плохие вести и, если честно, немного боялся. Гонцам ведь всегда достается в первую очередь — и радости, и гнева, и горя. А аристократы особенно были слишком импульсивные в общении со своими подчиненными.

— Уверен, — спокойно ответил мужчина. — Есть свидетельские показания.

— Этого недостаточно, — отмахнулся Виталий Михайлович.

— Это свидетельские показания Руслана Олеговича Кравцова, — возразил собеседник. — Его приняли люди Нарышкина.

Озвученное имя заставило Долгорукова внутренне похолодеть. Кравцов был известной личностью в определенных кругах. Его ребята брались за любую маркую работу, делали ее идеально и никогда и ни при каких обстоятельствах не закладывали заказчика.

— Он что же, собака, решил купить себе свободу? — прошипел Виталий Михайлович.

— С вашего позволения… Мои источники сообщают, что Кравцову пытались вменить какую-то разборку в клане Романовых, — пояснил подчиненный. — И Руслан Олегович малодушно запел. Имен он пока что не называет, но, как вы понимаете, это лишь вопрос времени. Связь вашего сына с Кравцовым очень быстро обнаружится.

Долгоруков сделал глубокий вдох и медленный, ме-е-едленный выдох.

— И по какому же поводу мой сын обращался к нему? — спросил Виталий Михайлович.

— Я не совсем понял мотивы, — честно признался мужчина. — Знаю лишь имя.

— И? — Долгоруков приподнял бровь.

— Александр Мирный. Студент Императорского Московского Университета, первый курс.

— Ясно. Свободен.

Подчиненный вышел, а Долгоруков-старший откинулся в кресле и потер глаза.

Это был какой-то гребаный сюр. Его сын — студент четвертого курса, у Дениса, как и у самого Виталия Михайловича, открыто семь стихий. Он просто тупо старше, сильнее и опытнее какого-то там безымянного первокурсника.

До недавнего времени сила наследника была одним из немногих поводов для гордости у Долгорукова-старшего. Даже если род начал бы бурлить после его смерти, Денису бы хватило мощи отстоять свое место по праву сильнейшего.

Мощи бы хватило, но мозгов, видимо, не достало.

Зачем нанимать убийц для простолюдина, если ты можешь просто магическими техниками размазать его тонким слоем по полигону под равнодушным взглядом наблюдателей от ректората? И под веселое улюлюканье студенческой толпы, которая разнесет весть о твоей победе по всему высшему свету?

Но хуже всего даже не это.

Выходка безмозглого наследника кинет тень на весь род Долгоруковых. Замять дело, в которое вцепились люди Нарышкина, просто так не получится. И, значит, скоро с Виталия Михайловича спросят за такое скверное воспитание собственного сына по всей строгости сословного общества.

Если только…

Если только Долгоруков-старший не сделает то, что должен. То, что, по-хорошему, давно должен был сделать.

Ходынское поле, закрытый аэропорт, Николай Распутин

Импровизация не была сильной стороной Распутина, но сегодня на него явно снизошло вдохновение. И когда он увидел Нахимова, понял, что сейчас подъедет остальная часть компании. А среди них явно будет Александр Мирный, который уже костью в глотке встал у Распутина.

Феноменальное везение безродного парня, который раз за разом выходил не просто сухим из воды, а живым и на своих ногах, да еще и победителем, сегодня должно было закончиться.

Что может быть проще, чем намотать наглеца на колеса? Или стравить его с кем-нибудь из местных отморозков? Что скрывать, далеко не все аристократы были обременены понятиями чести и доблести. И мозгами.

Так что…

— Это какой-то нелепый тренд, заводить друзьяшек среди плебса, — покачал головой Распутин, стоя в кругу разогревающихся перед заездами парней.

— Ой, это такое глупое заигрывание с народом! — протянул худощавый, высокий парень с грубыми чертами лица.

— Это мы с вами — умные люди и знаем, как смешно это выглядит со стороны, — с умным видом проговорил Распутин. — Помяните мое слово, Нахимов с дружками сюда своего пса притащат.

— Да ну, что ему тут делать? — лениво потягивая вишневое пиво через соломинку, проговорила жгучая брюнетка. — Он же должен понимать, что это место для элиты.

— Ну, может, он и считает себя элитой, — негромко хмыкнул Распутин.

— В таком случае мы ему быстро покажем, где его место в пищевой цепочке, — хохотнул молчавший до этого парень — боярич Новак.

Новака можно было охарактеризовать старой русской поговоркой: сила есть — ума не надо. Он реально мог пальцами гнуть подковы, и это несмотря на то, что у парня не было ни капли магии.

Разговор был прерван рычанием автомобилей — на территорию аэропорта въехало несколько дорогих машин, из которых высыпала вся компания правых птенчиков в комплекте с Мирным.

— Я не понял, а на кой хрен сюда приволокли это безродное быдло? — гаркнул Новак, решив не тратиться на скучную прелюдию, положенную по этикету.

Николай Распутин довольно усмехнулся и плавно шагнул в сторону и в тень, чтобы не слиться с нарывающейся на неприятности компанией.

Ходынское поле, закрытый аэропорт, Александр Мирный

Мы не успели толком вылезти из машин и осмотреться, как в нашу сторону тут же прилетело:

— Я не понял, а на кой хрен сюда приволокли это безродное быдло?

Ермаков, Нахимов и Тугарин синхронно повернулись на звук голоса, и лица их мгновенно приобрели хищное, опасное выражение. Дарья Демидова тут же плавно шагнула за спину своему жениху и нахмурилась.

— Ты глянь, знакомые все лица, — протянул Нахимов.

— Мне не хватает контекста, — произнес я, проследив за взглядом парня.

Это была небольшая компания с парочкой девиц формата дорогого эскорта, амбалами для силового решения вопросов и еще несколькими парнями разной степени яркости для массовки.

— Знакомься: позорище высшего общества — золотая молодежь, — усмехнулся Ермаков.

— Магически неодаренные. Да и в принципе не особенно одаренные вторые-третьи сыновья богатых родов, которым обилие денег заменяет все, — пояснил Нахимов.

— Все: от мозгов до инстинкта самосохранения, — процедил Юсупов.

От оппозиции отделился один шкаф и направился в нашу сторону, явно нарываясь на неприятности.

— Ну что притихли, а? — произнес он.

Ермаков хотел что-то ответить за всех нас, даже рот уже открыл, но я положил ладонь на плечо парня.

— Я сам, спасибо, — сказал негромко я и шагнул навстречу золотому мальчику.

— Из нас двоих быдло пока ты, — спокойно сказал я.

— А ты че такой смелый? Здесь везде по периметру глушилки стоят. Твоя магия-шмагия не поможет, — ухмыльнулся амбал.

Народ, еще недавно равномерно размазанный по площади, а теперь образующий вокруг нас плотное кольцо, радостно заголосил. Мордобой — он всегда поинтереснее скучных гонок, здесь не поспоришь.

— Поверь, я и без магии заставлю тебя пожалеть о том, что ты раскрыл рот.

Глаза противника начали наливаться кровью от бешенства.

— Вы посмотрите, какой борзый!

— Нет, я — мирный. И приехал сюда мирно присмотреть себе машинку.

— Присмотреть? Пха! Да у тебя денег не хватит даже болт от колеса любой из наших тачек купить!

Ага. Живу на последние сто семьдесят сколько-то там миллионов.

— Тебе здесь не место, чернь, — прорычал парень.

— А тебе — место? — приподнял я брови. — Ты ж, наверное, педали путаешь при езде.

Толпа радостно заулюлюкала. Ей нравилась пикировка и, кажется, несмотря на происхождение, я ей нравился больше, чем этот придурок.

— Давай так, — продолжил я, нащупав интерес публики. — Я ломаю тебе обе руки и забираю твою тачку. А ты после этого засовываешь свой язык себе в жопу и никогда больше в моем присутствии не открываешь рта. Как тебе предложение?

Золотой мальчик был на волосок от того, чтобы кинуться на меня с кулаками. Даже и не знаю, как ему хватило выдержки выдавить из себя следующую фразу:

— У меня есть предложение получше. Я ломаю тебе ноги, ты платишь мне три миллиона и больше никогда здесь не появляешься.

— Пари! — выкрикнул кто-то из зрителей.

И толпа тут же подхватила:

— Па-ри! Па-ри! Па-ри!

— Легко, — согласился я.

— Легко? — хохотнул парень. — А деньги-то у тебя такие есть? Ты хоть представляешь, сколько это, а?

А затем он кинул взгляд поверх моей головы на моих товарищей и спросил:

— Кто-нибудь из вас сможет поручиться за этого человека? Боюсь, он не представляет себе, что такое три миллиона.

— Я, — спокойно ответил Иван.

— Я, — вторил ему Ермаков.

— Я, — Тугарин.

— Я, — Лобачевский.

— Я, — Демидова.

Неожиданно, но на этом импровизированном автодроме имелся свой собственный, почти что штатный нотариус. Как я узнал уже гораздо позднее, заключать разного рода пари и споры в этом месте было делом обыденным. Конечно, они почти никогда не доходили до открытого противостояния, как сейчас, но смысл был общий — разгоряченные прожигатели жизни легко расставались с купленным за папочкин счет имуществом.

Едва подписи в документах были поставлены и заверены, как все притихли.

Я встретился взглядом с противником, которого, кстати, звали Станислав Новак, и был он каким-то понаехавшим из Речи Посполитой. Пару мгновений мы смотрели друг другу в глаза, а потом он просто и без изысков, без пафосных рукопожатий и торжественных объявлений, по-простому рванул на меня.

Когда на тебя летит центнер живого веса, тут надо или самому быть той же весовой категории, или с умом пользоваться тем, чем тебя одарила матушка-природа.

Матушка-природа в этой жизни была ко мне благосклонна, хоть и нажрать нормальную массу было сложновато. В общем, пока этот дебил мчал на меня, как бык на красную тряпку, я сделал шаг в сторону. Подсечка и иллюстрация анекдота: чем больше шкаф, тем громче падает — была продемонстрирована восхищенной общественности в натуральную, так сказать, величину.

Справедливости ради, противник быстро оказался на ногах и снова рванул ко мне. Я подумал, что он либо немного бухой, либо немного гашеный, потому что пытаться таранить более юркого противника — дело бесполезное, и вообще не от большого ума.

Противник немного погонял меня по небольшой, стихийно возникшей в кругу зрителей площадке. Я не торопился: когда ты в позиции сильный против слабого можно успеть покурить, выпить бутылку пивка и сгрызть пару сухариков, пока противник пытается тебя достать.

— А что у тебя за машина-то? — спросил я, в очередной раз увернувшись от грубой атаки.

Поскольку противник уже запыхался, то на ответ у него дыхалки не хватало.

— У него спортивный «Руссо-Балт», — подсказал Тугарин из толпы.

— И что, хорошая машина?

— Ну не «Аурус», конечно, — хмыкнул цесаревич. — Но тоже ничего.

— Ладно, — вздохнул я, — придется ездить на «Руссо-Балте».

И в следующее мгновение сам подался навстречу противнику. Тот, привыкший, что я ухожу от прямого столкновения, растерялся на мгновение, а потом решил занести кулак.

Который я перехватил ладонью под дружный зрительский «АХ!». Увел руку противника в сторону, захват, поворот, немного силы на рычаг и…

ХРУСТЬ!

— Раз рука, — пробормотал я.

Впрочем, этого никто не услышал. Потому что золотой мальчик вопил фальцетом как самая настоящая девочка. Здоровой рукой он пытался ощупать повисшую плетью поломанную, но я не стал рассусоливать.

Вторую руку захватить было совсем просто — как отнять конфетку у ребенка. Парень, одуревший от боли, не сразу понял, что происходит. А когда понял, было в принципе уже поздно как-то пытаться отбиваться.

ХРУСТЬ!

— Два рука, — пробормотал я.

Толпа растерянно притихла. Новак вопил и катался по асфальту, я наблюдал за этим процессом без особого сочувствия, а люди явно не ожидали, что все кончится так быстро и так жестоко.

А потому одинокие хлопки Ивана сначала показались издевательскими, но их очень быстро подхватили мои товарищи, а вслед за ними — и все остальные.

Говорят, тут есть такие рода, в которых главенство передается по праву сильнейшего, так что подобные схватки для аристократии не являются чем-то из ряда вон. Честный поединок, честная добыча. Пожалуй, этот мир местами даже честнее моего прошлого.

— Так, ну и где моя машина? — спросил я, найдя глазами нотариуса.

Тот нервно сглотнул, как будто это ему я пообещал сломать обе руки, и дерганым кивком указал на припаркованную невдалеке тачку.

И пока я шел осматривать свой трофей, вслед мне доносился отборнейший мат, совершенно неприличный для этого социального слоя. Мат обещал мне скорую смерть в жутких муках, но сложно воспринимать всерьез угрозы, звучащие, опять-таки, фальцетом.

Спортивный «Руссо-Балт», теперь уже мой, выглядел немного футуристично и чем-то напоминал попытку реанимировать марку из моего мира.

Кузов каплеобразной формы, лобовое стекло, бесшовно переходящее в панорамную крышу, кованые диски, непрактичный светлый салон, оформленный дорогой кожей и каким-то жутко редким деревом. Машина была напичкана электроникой настолько, насколько позволяло техническое развитие этого мира, хотя до закрывания дверей по жесту тут еще не дошли.

Это была красивая машинка, совершенно бесполезная в быту и созданная исключительно для понтов. Я, честно, даже не знал, что с ней делать дальше, но чего я точно не ожидал, что в комплекте с машиной идет бабца.

— Прокатишь меня? — спросила жгучая брюнетка с очень многообещающими интонациями.

Пока я с любопытством рассматривал то ли элитную эскортницу, то ли дешевую копию Нарышкиной, ко мне подошла вся остальная компания.

— Я бы не советовала, Александр, — произнесла княжна Демидова с выражением неприкрытой брезгливости на лице. — Боярышня Анна Румянцева весьма неразборчива в своих увлечениях.

— А вы, княжна, я смотрю, очень увлечены моей персоной, — парировала боярышня.

— Я увлечена своим женихом, — улыбкой голодной гадюки улыбнулась Демидова.

Румянцева поджала губы, но, ощущая, что находится в подавляющем меньшинстве, предпочла отступить. Впрочем, не отказав себе напоследок как будто случайно коснуться пальцами моей руки и обдать терпкими, тяжелыми, сладкими духами.

— Фу, — поморщился я от этого приторного запаха.

— Вот именно, — покивала Дарья, расценив мою реакцию по-своему. — Фу. И, я серьезно, Алекс, я крайне не рекомендую приближаться к этой девице без справки от врача.

— Она же боярышня, — не понял я.

— Она необразованная бесприданница, — скривила губы девушка. — А когда у тебя ни денег, ни связей, ни ума, единственная валюта — молодость.

— Угу, — отозвался я, не горя желанием развивать тему дамских сплетен.

Впрочем, на мое счастье княжна Демидова не заметила, что Румянцева ловко вложила мне в пальцы какую-то бумагу.

Том 2

Глава 7

Ходынское поле, закрытый аэропорт, Александр Мирный

— Такой малышке нужен гараж, — со знанием дела произнес Нахимов.

— Да? — задумчиво протянул я, обходя тачку по периметру. — А я думал кинуть на университетской парковке.

Все присутствующие парни посмотрели на меня с таким видом, будто я собирался портрет императора над унитазом повесить. Практически посягнул на святое!

— Гараж, Мирный, — тоном, не терпящим возражений, повторил Нахимов.

— Гаража нет, — вздохнул я. — А в винный погребок она не влезет.

При упоминании «погребка» Юсупов опять закашлялся.

— Там есть подземная парковка для хозяйских автомобилей, — просипел парень.

— Где? — не понял Нахимов. — В винном погребе?

— Ага, — мрачно отозвался татарский княжич.

— Да? — озадаченно переспросил я, не обращая внимания на реакцию Алмаза. — Надо, наверное, съездить, изучить помещение.

— Афину спроси, — с усмешкой подсказал Змий. — Она тебе с удовольствием проведет экскурсию.

Я щелкнул пальцами:

— Точно!

— Вы о чем, господа? — приподняла брови княжна Демидова.

— Да-а-а… — неопределенно отозвался Алмаз. — Долгая история.

— Расскажу, как закончится, — кивнув, пообещал я.

Девушка чуть прищурилась, съедаемая любопытством, но в присутствии посторонних задавать лишние вопросы не стала.

— В любом случае эвакуатор не помешает. У меня еще нет прав, — пояснил я.

— Почему? — не понял цесаревич.

Княжна Демидова сделала «страшные» глаза, намекая на бестактность вопроса. Что в целом логично: сирота же, где бы мне научиться водить?

Но проблема была в другом. В основном в том, что хотелось бы оставить немного недосказанности между мной и правоохранительными органами и отсрочить знакомство с местными ДПС-никами на как можно более поздний срок. А езда без прав этому как-то не способствовала.

— Мне восемнадцать исполнилось вот недавно, — пояснил я. — Не хотелось бы забирать потом эту красотку со штрафстоянки.

— Пф! — выразил свое мнение по этому поводу Иван. — Хочешь, нарисуем?

— Хочу, — не стал отпираться я. — Прямо здесь сможешь напечатать?

Его Высочество погрустнел — видимо, так сильно хотелось покататься на спортивном «Руссо-Балте».

— Ладно, так и быть, — вздохнул Лобачевский, доставая телефон из кармана. — Сейчас организую я вам самый нежный эвакуатор.

— Откуда у тебя такие полезные контакты? — удивился Иван.

Парень уже договаривался о перевозке моего трофея, так что за него ответил Ермаков:

— Ему на совершеннолетие подарили Ульяшку с набором гаечных ключей.

— Ага, конструктор «сделай сам и катайся», — хохотнул Алмаз.

Я думал, боярич сейчас оскорбится на такие подколки, но тот, повесив трубку, лишь фыркнул:

— Ничего вы не понимаете. Это раритетный экземпляр, восстановленный и отреставрированный специально для дедовской коллекции.

— Андрей, открою тебе страшную тайну автолюбителей, — проникновенным тоном проговорил Нахимов. — Машины созданы, чтобы на них ездить, а не перевозить их после каждых десяти километров в сервис.

Лобачевский лишь демонстративно закатил глаза.

— Невежды!

Друзья беззлобно рассмеялись.

— Эвакуатор прибудет где-то через полчаса, — произнес Лобачевский, кинув взгляд на наручные часы.

— Отлично, как раз сделаю кружочек, — бодро произнес Кирилл и отделился от нашей компании.

К нам почти сразу же подошла красивая девушка, одетая в короткие шорты, высокие сапоги и куртку поверх лифчика, и предложила сделать ставки. Все присутствующие, выражая глубокую солидарность, поставили на Нахимова одинаковые десять тысяч рублей, и с ленивым интересом принялись наблюдать, как разноцветные машинки катаются туда-сюда по взлетно-посадочной полосе.

— Никто, кроме Кирилла, не увлекается участием? — спросил Иван после продолжительного молчания.

— Никто, — подтвердил Лобачевский, не отрывая взгляда от машин, кружащих по аэропорту.

Мне показалось это странным. Как будто бы друзья не разделяли увлечений Нахимова, но при этом все равно его поддерживали. Чувствовалось, что ребятам это не слишком нравится, но они относятся к происходящему с пониманием. Было в этом что-то недосказанное, известное остальным, но непонятное нам.

И точно.

— Кирилл с невестой попали в аварию, когда мы были на первом курсе, — негромко проговорил Ермаков. — Девушка не выжила, а он отделался синяками и царапинами. Виновата была неисправная фура, влетевшая в их машину, но…

В этот момент автомобиль Нахимова очень дерзко и очень опасно вильнул, заставляя противника ударить по тормозам, и Кирилл выиграл заезд.

— Но Кирилл не смог смириться с утратой, — продолжила за Ермакова его невеста. — И не смог простить себя. С тех пор он немного помешан на скорости и на трассе.

Правильнее сказать — с тех пор он ищет способа разбиться насмерть.

— Но, к счастью, ответственность перед родом больше ответственности перед личным, — закончил мысль Ермаков. — И это удерживает нашего друга от необдуманных поступков.

Пожалуй, есть в этой сословной философии свои плюсы. По крайней мере, если сделать допущение, что хотя бы половина аристократов ее придерживается.

— Ну как? — спросил Кирилл, подойдя к нам.

Парень был немного пьян от адреналина, но мы все равно выразили восхищение его мастерством. Мы успели посмотреть еще несколько заездов, прежде чем в ворота аэропорта протиснулся эвакуатор за моим «Руссо-Балтом».

Скомандовав везти трофей на территорию университета для временной парковки, мы расселись по автомобилям и сами двинулись в общежитие.

И уже там, раздеваясь перед сном, я вспомнил про бумажку, вложенную мне в руку боярышней Румянцевой.

Честно сказать, я рассчитывал увидеть на ней номер телефон, след от помады и кокетливое «позвони». Даже думал, что пора собирать коллекцию визиток и записок.

А потому, в приподнятом настроении разворачивая сложенную вчетверо простую белую бумагу, я никак не ожидал увидеть там банальную записку. Записку, состоящую из одно-единственного слова.

«Тормоза»

Доходный дом, Москва, Анна Румянцева

Почти во всем Дарья Демидова была права: у боярышни Анны Румянцевой не было ни денег, ни связей, ни образования. В чем же княжна действительно сильно заблуждалась — так это в отсутствии незаурядного ума у бесприданницы.

Отец девушки, боярин Румянцев, оказался замешан в крайне сомнительной афере с отъемом денег у населения в пользу третьей стороны, за что был жестоко наказан Его Императорским Величеством. Все имущество рода Румянцевых ушло с молотка для возмещения денежных средств неблагородным пострадавшим. Родственники, до этого с задором кровососов тянувшие деньги из главы рода, мгновенно отреклись от всякого притязания на титул, поскольку в приложении к нему шли весьма сомнительные обязательства и репутационные потери.

Сам боярин такого позора не выдержал и малодушно повесился, оставив жену с тремя детьми на произвол судьбы.

Его Величество, конечно, пожалел бедную женщину и, выделив небольшое содержание на каждого ребенка, наказал уезжать к родителям. Чтобы не раздражать ни общественность, ни императора своим присутствием в столице.

Вдова Румянцева была тихой и послушной женщиной, а потому покинула Москву без споров и скандалов. К сожалению, жизнь оказалась немилостива к боярскому роду Румянцевых: убитая горем мать заболела и сгорела так быстро, как только могла — не иначе как спешила навстречу с любимым мужем. Старики-родители бояре Потаповы отправились вслед за дочкой, и так получилось, что вскоре никому больше не было дела до сирот.

Анна, как самая старшая, быстро смекнула, что императорских дотаций не хватит на безбедную жизнь всем троим. А потому, разделив свою долю между братом и сестрой и отправив одну в пансион, а другого в кадетский корпус, девушка решила вернуться в Москву.

У нее не было особого желания покорять город или строить карьеру. Ей двигали желания более низменные, более первобытные. Даже не желания, а что-то сродни инстинктам.

Боярышня Анна Румянцева мечтала отомстить человеку, разрушившему ее семью. Ставшему хоть и опосредованным, но виновником в гибели ее родителей, в жалком плебейском существовании, в потере социального статуса, заставшего девушку в бурлении переходного возраста.

Анна не стремилась получить академическое образование, зато как губка впитывала мудрость жизненную. Случайно поселившись по приезде рядом с одним из элитнейших домов терпимости, еще тогда почти девчонка она быстро завела дружбу с работницами этого веселого заведения. А те то ли из жалости, то ли из любопытства легко рассказывали ей и про постельные банальности, и про искусство обольщения, и про разные дамские секретики.

Красивая и молодая, злая и отчаянная Анна Румянцева вошла в общество золотой молодежи соблазнительной походкой от бедра. Ее врожденного обаяния и жажды мести хватало, чтобы удерживаться в среде золотой молодежи, чтобы парировать любые выпады, чтобы зарабатывать деньжат для брата и сестры.

Как нельзя лучше понимая шаткость своего положения, Анна всегда действовала мягко, ненавязчиво, стараясь привлекать к себе минимум внимания. Вот и тогда, вкладывая в пальцы Александра Мирного записку, она понимала, что это возымеет более сильный эффект, чем громкие крики и яркие транспаранты.

Ведь все это было лишь начало, первый шаг и первый акт представления, которое девушка мечтала разыграть. Потому как что может быть более жестокое и более страшное для отца, чем хоронить собственного сына?

Ничего.

Боярышня Анна Румянцева медленно, но очень планомерно и уверенно шла к своей простой и ясной цели.

Смерти Николая Распутина.

Москва, княжеский особняк, кабинет главы рода Долгоруковых

— До меня дошли слухи, что ты пользовался услугами Кравцова, — проговорил Виталий Михайлович Долгоруков, без особого интереса рассматривая собственного сына.

Тот сидел, как и всегда, вальяжно развалившись в гостевом кресле, и без какого-либо почтения или уважения смотрел на собственного отца. Виталий Михайлович размышлял, является ли ситуация следствием его собственной безответственности, или проблема кроется в самой сути сословия. Когда денег больше, чем можно потратить, а абсолютно все вопросы решаются по звонку, может ли из ребенка вырасти что-то путное?

С другой стороны, Максимилиан у Меншикова, повзрослев, стал крайне положительным парнем. Что тоже, честно говоря, не слишком хорошо, но явно лучше, чем получилось у Долгорукова.

— И что? — отозвался Денис Витальевич, рассматривая собственные ногти.

— Ничего, — равнодушно пожал плечами глава рода. — Просто интересно зачем.

— Было нужно, — с вызовом ответил наследник, кинув злой взгляд на отца.

— И как? — усмехнулся Виталий Михайлович. — Помогло?

— Тебя это не касается.

— Вот как? — приподнял брови Долгоруков-старший. — Что ж, должен тебя огорчить. Пока я глава рода, меня касается все, что делает каждый Долгоруков. Даже если он еще сам не умеет ходить на горшок.

— Ну, в таком случае, раз ты такой осведомленный, пусть твои слуги тебе и расскажут, помогло или нет, — огрызнулся наследник.

Виталий Михайлович покивал, словно подводя черту под своими мыслями.

— Мне и рассказали, — произнес мужчина. — Рассказали, что Кравцова приняли люди Нарышкина.

На пару секунд с парня слетела вся его показная напыщенность, бесстрашие и равнодушие. Но Денис быстро взял себя в руки и, вернувшись к изучению собственных отполированных ногтей, ответил:

— Значит, ты сам все замнешь.

— Думаешь? — усмехнулся глава рода.

— Пф! — фыркнул тот. — Ты же не хочешь, чтобы в обществе прознали, что Долгоруковы пользуются услугами подобных людей? — произнес парень с такой непоколебимой уверенностью, что Виталий Михайлович даже восхитился его наглостью.

Впрочем, к сути эта эмоция не имела отношения.

— Действительно, не хочу, — подтвердил Долгоруков-старший. — Иначе нас поднимут на смех. Нанять целый отряд, чтобы отпинать одного безродного, да еще и облажаться по итогу. Феерический позор!

Наследник вспыхнул и вскочил на ноги. Он не собирался слушать нотаций от отца, тем более что и сам уже понимал, как сильно облажался.

— Сядь.

Вроде бы одно короткое, раздраженное слово, но слово упало, а вместе с ним и наследник рода Долгоруковых рухнул обратно в кресло, придавленный магической силой отца.

— Я всю жизнь боролся за право удержать кресло главы рода в нашей ветви, — заговорил Виталий Михайлович. — И для этого мне приходилось часто и много выходить на родовой полигон. Но каждый раз заставляя противника жрать песок, я благодарил бога, что мой сын унаследовал мою силу. Что даже если какая-то падаль поднимет голову после моей смерти, ты сможешь защитить интересы нашей семьи. И вот смотрю я на тебя сейчас и думаю, что лучше бы Господь подарил тебе мозги.

Оскорбленный наследник попытался встать, и это у него даже немного получилось:

— Я не намерен…

— Сядь.

И парня впечатало в мягкую мебель с еще большей силой. Так, что он своим филеем ощутил каркас кресла.

— Я не закончил, — медленно продолжил речь Долгоруков-старший. — Как в твою пустую голову вообще пришла мысль нанимать убийц для безродного парня? Парня с одной открытой стихией? Ты хоть примерно представляешь, как по-идиотски это выглядело? Из пушки стрелять по воробьям оказалось бы более разумно, чем то, что ты отколол!

Наследник молчал. Ему не хватало дыхания на слова, и потому он просто бешено крутил глазами, выжидая момент, когда отец ослабит давление, чтобы все ему высказать. Не просто высказать — проорать в лицо!

— Ты сказал, что я замну это происшествие — и ты прав, — кивнул Виталий Михайлович. — Действительно замну. Приложу все силы, чтобы случившееся не коснулось рода Долгоруковых. Вот только вот какое дело — для этого придется чем-то пожертвовать. И я решил, что для сохранения рода я могу пожертвовать тобой.

Долгоруков-старший снял давление магической силы, и его сын судорожно, громко и хрипло втянул воздух.

— Я изгоняю тебя из рода. Лишаю права наследования. Лишаю титула. Лишаю доступа к счетам и всем благам рода, которыми ты пренебрег ради личных амбиций. Хотел самостоятельности — получай. Полная вольница, — озвучил свое решение Виталий Михайлович.

— Ты что же, решил обречь меня на голодную смерть⁈ — подскочил на ноги парень.

— С чего бы? — усмехнулся в ответ мужчина. — У тебя семь стихий. Предпоследний курс. Ты — перспективный маг. Послужи короне. Его Величество любит молодых и бойких. Может быть, заметит тебя, пожалует какой титул. Послужишь хорошо — пожалует и наследуемый титул, и какую землицу. Империя всегда воюет, тебе найдется где себя проявить.

— Я тебя ненавижу, — прошипел Денис. — Ненавижу! И всегда ненавидел! Ты свел мать в могилу из-за своей шлю…

Парня отшвырнуло от стола и впечатало в стену. Острие бумажного ножа зависло в миллиметре от его левого глаза. Так близко, что если моргнуть, можно было порезать веки.

Денис впервые в жизни видел отца в бешенстве. Холодном, контролируемом и оттого еще более опасном бешенстве.

— Никогда. Не смей. Говорить. О ней.

Стена, к которой был прижат магией уже бывший наследник рода, пошла трещинами и провалилась, вышвырнув парня из кабинета вместе с кусками кирпичей.

А Виталий Михайлович Долгоруков медленно опустился в кресло и устало прикрыл глаза.

Она, его первая жена, его вечная негасимая любовь, была, есть и будет незаживающей раной на его сердце. Она, но не ее сын.

Сын, из-за которого ее, в конечном счете, не стало.

Том 2

Глава 8

Москва, особняк семьи Корсаковых

— Кто он? — процедил Олег Юрьевич Корсаков, раздраженно стряхивая пепел с сигареты.

Стоящая перед ним дочь чувствовала себя странно: как будто ей снова пять лет и она расколотила папину любимую пепельницу.

— Я спрашиваю: кто он? Тот мужчина, с которым ты гуляешь под ручку по Москве?

Разговор происходил в рабочем кабинете ее отца. Просторном, светлом месте, полном книг, картин, редких безделиц. Ребенком она любила пробираться в отцовскую вотчину, играть на пушистом ковре и воображать, что когда-нибудь и у нее будет такой же роскошный, красивый кабинет. Только не такой прокуренный.

— Мой одногруппник, — нехотя ответила девушка. — У него тоже первый разряд по магии, мы тренируемся вместе.

Отец был крайне зол, и девушка не до конца понимала, в чем проблема. Все-таки они не аристократы, чтобы искать тройные намеки в каждом чихе.

— И ты знаешь, что он из себя представляет? — задал новый вопрос Олег Юрьевич.

— Вполне, — кивнула Василиса. — Он сильный боец, благородный человек, хоть и без титула. Сирота.

— Сирота! Голодранец! — рявкнул отец и тяжело закашлялся.

Василиса прикрыла глаза. Она всегда так делала, когда на отца накатывал этот ужасный, пугающий кашель. Потому что все знали — это предвестник грядущей трагедии. Знали, но ничего не могли с этим поделать, а потому — девушка прикрывала глаза.

— У меня здесь ворох предложений о помолвке от богатейших людей страны, а ты решила связаться с нищим оборванцем! — продолжил отец, словно бы не прерывался на приступ чудовищного кашля.

Василиса поджала губы.

— Я не собираюсь сейчас замуж, я только поступила.

— Такими темпами и не доучишься! — отрезал Олег Юрьевич.

Он затушил истлевшую сигарету, вынул из ящика стола какой-то документ и швырнул его на стол.

— Читай.

Василиса взяла в руки лист плотной, дорогой бумаги с завитушками и золотым тиснением. Смотрела на текст и чувствовала, как земля пытается уйти из-под ног.

— Это… Что? — произнесла девушка, с трудом протолкнув слова.

— Это предложение от рода Строгановых. Ты очень приглянулась их наследнику на городском выпускном балу.

Василиса чуть нахмурилась, пытаясь вспомнить, где же она там успела повстречаться с наследником одной из богатейших фамилий промышленников.

Городской выпускной бал организовывали для лучших учениц и учеников определенных столичных школ. Это было шумное бестолковое мероприятие, где девицы поумнее подыскивали себе кавалеров, а парни побойчее — перспективных жен. Сама же Василиса, не слишком заинтересованная в то время в поисках удачной партии, большую часть мероприятия просидела на диванчике, наблюдая за окружающими, и лишь пару раз выходила потанцевать, чтобы разнообразить свое времяпрепровождение.

Да, действительно, среди счастливчиков, с которыми она танцевала, был Федор Строганов — симпатичный высокий парень, с великолепными манерами и хорошо подвешенным языком.

— Папа, я танцевала с ним всего один танец, — Василиса подняла глаза на отца. — Как я могла ему приглянуться?

— В мое время этого было вполне достаточно, — отмахнулся Олег Юрьевич. — Я уже дал предварительное согласие, и мы обговорили основные пункты договора.

— Какого договора⁈ — округлила глаза девушка. — Я его даже не знаю!

— Познакомишься еще до свадьбы, времени хватит.

— Я не согласна, — покачала головой Василиса.

— А я тебя не спрашиваю! — рявкнул отец, снова теряя терпение. — У меня нет времени вытирать тебе сопли, пока ты сможешь найти свой путь в жизни. У меня вообще не осталось времени!

Корсаков прикрыл глаза и сжал зубы, стараясь удержать рвущийся из глотки кашель. Не сразу, но ему это удалось, и мужчина заговорил уже тише.

— Меня скоро не станет…

— Папа…

— Молчать! Меня скоро не станет. Наш род небогат, и многие договоры держатся только на моем слове. Твой брат еще не успел войти в силу, и судьба может сложиться так, что ему придется начинать все сначала. Но он — мужчина. Он может работать хоть таксистом, хоть грузчиком, пока снова карабкается вверх по социальной лестнице. Ты — нет.

— Папа, я сильный маг, я смогу о себе позаботиться, — возмутилась девушка.

— Это ты кому-нибудь другому расскажешь, какой ты сильный маг, — усмехнулся мужчина. — Я-то знаю, что твоя физическая подготовка оставляет желать лучшего. Кому нужен сильный маг, который даже марш-бросок без нагрузки преодолеть не сможет?

— Папа, ты…

— Я не хочу, чтобы ты осталась с голой жопой, потому что какой-то мудак запудрил тебе мозги, — перебил ее Олег Юрьевич. — Вся эта гормональная любовь быстро кончится, и что ты будешь делать?

— Ты не прав, Александр, он…

— Да мне плевать, кто он. Он — никто, пустое место. Без денег, без связей, без возможности обеспечить тебе достойное будущее. Пойдет в военные — будешь мотаться с ним по всем гарнизонам страны, без своего угла. Пойдет в дельцы — прогорит на раз. А если будут дети? А если нужна будет хорошая медицина? А если развод? Безымянные не слишком-то держатся за обременяющие связи, дочка.

Василисе хотелось кричать. Хотелось вопить и бить все его чертовы пепельницы в доме. Отец был неправ, она знала это, чувствовала той самой женской интуицией, в которую не верят мужчины.

Но отец — купец, делец, предприниматель. Он понимает язык выгоды даже лучше, чем язык логики или силы.

— Я услышала твои аргументы, — медленно проговорила девушка. — И готова выдвинуть предложение. Дай мне год. Если за год я смогу обеспечить себя сама, то выберу мужа по своему усмотрению. И ни ты, ни кто-либо другой не посмеет указывать мне, как мне жить.

— У меня может не быть года, дочка, — тяжело вздохнул Корсаков.

— Возможно, — кивнула Василиса. — Но бумага не болеет и не умирает. Если за год я не смогу создать дело, что сможет меня прокормить, я выйду замуж за того, кого ты выберешь. Если нет — все договоренности аннулируются.

Олег Юрьевич крутил в пальцах зажигалку, молчал и долго смотрел на свою дочь. Она была безумно похожа на его давно покинувшую этот мир супругу. И внешностью, и волей, и даже интонациями голоса.

Но хваткой, о, деловой хваткой девчонка пошла в него. Теперь Корсаков это видел. Перед ним стояла не маленькая девочка в белых чулочках, а хищный зверь, готовый вырвать свое у жизни зубами.

— Хорошо, — наконец, произнес Корсаков. — Договор.

— Договор, — кивнула Василиса, с трудом сдерживая вздох облегчения.

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

— Что скажешь? — спросил я Ивана на следующее утро.

Цесаревич покрутил бумажку, задумчиво посмотрел на надпись.

— Ну, на технический осмотр сдать машину, очевидно, все же придется, — прокомментировал Новиков.

— Думаешь, по мою душу? — с сомнением спросил я.

— Даже не сомневаюсь, — хмыкнул цесаревич. — Кому тот визглявый пшек нужен? То ли дело ты. Бельмо на обоих глазах высшего общества!

— Да я вообще думал тихонечко в сторонке постоять! — возмутился я.

— Ты явился, и этого достаточно, — покачал головой Иван.

— Тяжелый случай, — вздохнул я.

— Не «тяжелый случай», а «высшее общество», — поправил меня сосед по комнате. — Со временем привыкнешь и перестанешь путать эти понятия.

В ответ я лишь закатил глаза.

А за завтраком пришлось решать сразу несколько вопросов, и, честно сказать, от их банального наличия у меня поднималось настроение. Потому что жизнь моя начала походить на ту, к которой я привык в прошлом мире. Машине нужен сервис, сотрудникам — мотивационно-стимулирующие пинки, а на работе черт ногу сломит.

Красота.

— Андрей, а у тебя, наверное, к эвакуатору и сервис прилагается? — спросил я, когда вся компания собралась за столом.

Лобачевский, печально смотрящий на невкусную и здоровую овсяную кашу, поднял на меня взгляд.

— А?

— Машину, говорю, проверить бы после Новака, — пояснил я.

— Зачем? — не понял боярич. — Это ж «Руссо-Балт». По ним даже если молотком стучать — и то не факт, что поломается.

— Для спокойствия души, — с улыбкой пояснил я.

— Сервис есть, — нехотя подтвердил парень, — но сразу предупреждаю, недешевый.

— Ничего не имею против недешевого сервиса, но еще хотелось бы, чтобы там работали пряморукие механики.

— Обижаешь! — возмутился Лобачевский.

— Да, Александр. Ну как ты можешь, — вклинился в диалог Нахимов. — Андрей туда практически как домой ездит!

Парни посмеялись, а Лобачевский выдрал лист из тетради, больше напоминающей блокнот в кожаном переплете, и написал на нем номер и имя.

— Это номер Георгия Петровича. Скажешь, что от меня. Обрисуешь проблему и пожелания. Он все сделает в лучшем виде.

— Спасибо, — поблагодарил я, вбивая в телефонную книгу «Георгий Петрович Сервис».

А на выходе из столовой я поравнял шаг с Юсуповым и негромко спросил:

— Скажи, Алмаз, а есть ли у тебя номер Афины?

— Номер есть, но она им только на территории погребка пользуется. Еще есть адрес.

Я, каюсь, не сдержался и многозначительно приподнял брови.

— Грешен, каюсь, — оскалился Алмаз. — Но разок и со всем почтением!

— О, избавь меня от подробностей, — попросил я.

— Зря, а то ты такими темпами быстро женишься и не познаешь всю прелесть холостой жизни! — с усмешкой ответил Тугарин.

Будь мне действительно восемнадцать, я бы с ним даже не спорил. Я бы, наверное, первым кинулся кутить на все трофейные бабки. Но у меня уже был опыт воскресания на асфальте посреди соседнего города под мрачными взглядами ментов. И участия в драках «все со всеми». И одноразовых баб, имен которых я не то что вспомнить на утро не мог, я их даже не пытался узнать. Было весело, но повторять не хотелось.

Для всего есть свое время, как говорится. И у меня сейчас время заколачивать бабки.

* * *

Афина жила на востоке города.

Это были промышленные кварталы, где к предприятиям примыкали общежития и некоторое подобие хрущевок — многоэтажки с крошечными квартирами. Дома изначально строились для рабочих, но со временем сюда стал стекаться различный малоимущий народ.

Заходя в зассаный, прокуренный подъезд, я даже испытал некоторую ностальгию — первую квартиру в той жизни я получил из расселенной коммуналки в доме примерно такого же состояния.

Если верить адресу, который выдал мне Змий, Афина жила на третьем этаже такой вот девятиэтажки за деревянной дверью, окрашенной в противный коричневый цвет.

Звонка у двери не было, пришлось постучать.

И постучать.

И постучать.

Когда я уже решил, что придется по старой традиции втыкать записку в дверной косяк, за дверью кто-то завозился. Глазка у этой конструкции прошлого века не имелось, так что мне все же открыли, но на ширину не выглядящей надежной цепочки.

Свет тусклой коридорной лампы коридора вырвал из темноты квартиры ярко окрашенную прядь волос.

— Привет, — поздоровался я. — Есть минутка?

Девушка молчала, не торопясь впускать меня внутрь или отвечать.

— Я с деловым предложением, — проговорил я и, окинув красноречивым взглядом дверь, добавил: — Думаю, лишним оно не будет.

Дверь захлопнулась, зазвенела отодвигаемая цепочка, и мгновение спустя я уже стоял в узкой прихожей квартиры, где не смогли бы разойтись двое человек.

Девушка щелкнула выключателем, и крошечное пространство осветила слабая настенная бра. Обстановка была прямиком из девяностых. Местами порезанный и прожженный линолеум, бумажные обои непонятного цвета, громоздкая мебель и деревянные шторы-висюльки вместо дверей.

Одета Афина была в выцветшую футболку и вытянутые спортивные шорты, а вид имела такой уставший, будто отпахала несколько смен без перерыва.

Впрочем, может, и отпахала.

— Выглядишь не очень, — заметил я.

— Ты пришел сделать мне пару комплиментов, сладенький? — мгновенно ощетинились девушка.

— Я пришел предложить тебе работу, — спокойно возразил.

В глазах у девушки вспыхнул неподдельный интерес, но она постаралась не подать виду. Из подъезда донесся какой-то грохот, затем раздались чьи-то отчаянные крики и топот. Казалось, что дверь за моей спиной не деревянная, а картонная.

Афина поморщилась.

— Прости, — произнесла она, — тут у нас не пансион благородных девиц.

— Да? Я и не заметил, — соврал я, но этого хватило, чтобы девушка благодарно улыбнулась.

— Будешь чай?

— Не откажусь, — кивнул я.

Кухня была прямо как из моего прошлого. Шесть квадратных метров, когда от плиты до стола можно не ходить, а просто поворачиваться.

Я притулился на трехногой табуретке, наблюдая, как девушка спокойно, без суеты наливала в чайник воду из пятилитровой пластиковой бутылки, насыпала заварку в пузатый заварник с оббитым горлышком.

— Ты знаешь, что произошло с клубом? — продолжил я разговор.

— Говорят, туда пришли силовики, — мрачно ответила девушка. — Я туда больше не ходила.

— Почему? — удивился я.

— Побоялась…

— Есть чего? — уточнил я, внимательно наблюдая за хозяйкой квартиры.

Афина скривила губы.

— Посмотри на меня. Какие первые ассоциации возникают? Административный персонал с преференциями, да? Так вот нет. А отбиваться от полицейских… — девушка поежилась. — У меня бы банально не хватило сил.

— И ты решила пойти на завод? — предположил я.

— Всем нужно что-то кушать, — пожала она плечами.

Девушка разлила чай по чашкам, поставила маленькую стеклянную вазочку с печеньем и уселась напротив.

— У тебя очень небогатая обстановка, — заметил я. — Или есть какие-то очень большие обязательные расходы. Или Гриф просто скупая скотина.

— Расходы действительно есть, — вздохнула девушка. — И Гриф действительно скотина… Стой, откуда ты про него знаешь?

Афина кинула на меня ошарашенный взгляд.

— Долгая история, — честно ответил я, махнув рукой. — Но если сократить повествование, то клуб теперь наполовину мой. И я бы хотел, чтобы ты вернулась туда работать.

— В качестве кого? — осторожно спросила она.

— В качестве управляющего, — пожал я плечами. — Мне, знаешь ли, очень нужен толковый административный персонал. Без преференций.

Мои слова Афину не успокоили.

— И почему ты решил оставить меня?

— Потому что мне нужен человек, который знает работу изнутри и хорошо ее выполняет. Судя по тому, что я видел, ты и была этим человеком. А Гриф — просто еще одна прослойка, чтобы держать нужных людей на привязи, — пояснил я. — В том числе и тебя.

Девушка опустила взгляд в чашку, немного помолчала и все-таки решилась на откровенность.

— Моя мама очень болеет. Это нельзя вылечить, но можно облегчить течение болезни. Я не могу отдать родного человека в обычный хоспис, а хорошие дома с уходом стоят дорого. Гриф прознал об этом, начал помогать с деньгами, взял расписку… Дура была безмозглая, подписалась на кабалу. Он, конечно, оплачивал больницу, но скинул на меня всю работу и платил копейки. Иногда и не платил вообще — перебивалась на чаевых. С такого крючка не соскочить.

Ага, а вот и первая бумажка.

— Сколько стоит уход за твоей матерью?

— Две сотни тысяч в месяц, — вздохнула девушка.

Я быстро прикинул, что зарплата неквалифицированного персонала по городу от двадцати до пятидесяти. В целом, когда мы с Ефимом ломали копья над договором, успели вскользь обсудить экономическую модель. Зарплата управляющего там стояла в районе четырех сотен, а вот должность директора упразднялась вместе с Грифом за ненадобностью.

Лишние прокладки мне были ни к чему, хотя Ефим и мечтал поставить туда своего человечка. Но со мной такой фокус не прокатывал.

— Это приемлемо, — наконец кивнул я.

Девушка посмотрела на меня недоверчивым взглядом.

— Но надо будет побеседовать с представителем партнера. И произвести на него хорошее впечатление.

Афина приподняла бровь, и я решил, что нужно все-таки уточнить:

— Впечатление без преференций.

Девушка медленно кивнула.

— Это очень щедрое предложение, — заметила она после короткой паузы.

— Ну, вот такой я широкой души парень, — усмехнулся в ответ. — Мне нужен твой телефонный номер. И настоящее имя.

— Меня зовут Кира Петрова, — представилась девушка.

— Что ж, будем знакомы, Кира Петрова. Я — Александр Мирный.

И следующий час мы с Афиной обсуждали работу клуба, его устройство, персонал.

Она знала, что в зоне зрителей стоят магически блокираторы, знала всех постоянных клиентов и приходящих в вип-комнаты, и приходящих в общий зал. Знала, кто из них что любит, у кого сколько свободных денег на кармане, кого можно раскрутить на побольше. Знала, почему каждый из персонала работает именно здесь. Знала, почему каждый из бойцов выходит в клетку. На какие болевые точки давил Гриф, на какие иглы подсаживал людей.

Это был действительно бесценный кадр, и ей было бы не жалко приплатить побольше, лишь бы работала.

Я возвращался в университет, предвкушая успех моего предприятия. Настроение было приподнятым, и хотелось навести суету — время как раз едва-едва перевалило за полночь. Даже всерьез обдумывал идею подбить цесаревича на какой-нибудь бар, понервировать его охрану. Но потом унылая реальность напомнила, что еще только середина недели, и хорошо бы с подобными приключениями дотянуть хотя бы до пятницы.

Так что я решил, что лучшая суета — это тренировка и, чувствуя практически порыв вдохновения, отправился на полигон. Хотелось снова попробовать перегнать воду в агрегатное состояние пара. Случайно сработавшая техника не может считаться освоенной, я это прекрасно понимал, и под действием момента мне казалось, что сейчас-то у меня точно все получится легко и непринужденно.

На полигоне было пустынно, но не пусто. Видимо, какие-то старшекурсники отрабатывали командную работу: земля взрыта оврагами-буераками, кое-где торчали корявенькие, выращенные на скорость деревья, даже имелись остовы кособоких строений, явно созданных магией.

Короче, никто после себя не соизволил убрать спортивный инвентарь.

Но мне показалось, что это даже и хорошо — все интереснее, чем чистое поле. Дежурный сотрудник исполнял роль мебели — сидел, скрестив руки на груди и уткнувшись носом в собственную грудь. То ли спящий, то ли мертвый.

Усмехнувшись сам своим ассоциациям и решив разбудить мужчину на обратном пути, я прошел вглубь полигона, ища какое-нибудь уютное местечко, чтобы случайные любопытствующие, если вдруг такие найдутся посреди ночи, не застали меня в процессе.

Необходимое место нашлось, пускай и не сразу.

Я скинул пиджак, немного размялся, и уже был готов заняться скучной медитацией над попытками сделать воду паром, как заметил какое-то движение на границе видимости.

Интуитивно отшатнулся и мимо меня, в месте, где только что располагалась моя голова, пролетел какой-то небольшой ударный объект. Просвистел мимо и впечатался в стену бутафорского дома, оставив после себя неприятных размеров дырень.

Медленной и немного дерганной походкой ко мне приближался Денис Долгоруков. В широко распахнутых глазах парня плескалось какое-то дурное безумие, словно бедолага был под чем-то ну очень тяжелым.

— Все-таки везучая ты падла, Мирный, — произнес княжич. — Но это ненадолго.

А в следующий миг он меня атаковал.

Том 2

Глава 9

— Все-таки везучая ты падла, Мирный, — произнес княжич. — Но это ненадолго.

Долгоруков не успел закончить фразу, как в меня полетело все подряд — камни, ветви, куски льда. Я упал на землю и перекатом ушел с линии атаки.

И уронил на полигон туман.

Ощущение мира мгновенно изменилось: через свою технику я чувствовал все охватываемое ей пространство. Словно мне в голову напрямую транслировалась трехмерная проекция полигона в максимальной детализации. Мне даже не нужно было смотреть, чтобы видеть, куда наступать — туман облизывал каждый камень под ногами, показывая его мне.

Я нырнул в ближайший бутафорский домик и попытался прикинуть хоть один вариант, при котором этого придурка можно угомонить без тесного контакта. По всему выходило, что вариантов не было.

— Ну что ты прячешься, крыса безродная? — подал голос Долгоруков. — Я тебя все равно найду. Найду и научу уважать благородных людей!

Какой он курс? Четвертый? Пятый? Сколько у него уже стихий открыто? И почему, мать его, его еще не вяжет местная охрана? У него же чеку вырвало на хрен!

Долгоруков мощнейшей воздушной техникой развеял мой туман и швырнул в ближайший домик смесь огня и камней. Конструкция разлетелась в каменную крошку, произведя на меня неизгладимое впечатление.

— Где же ты-ы-ы? — провыл княжич, разнося ближайшее корявенькое дерево в щепки.

Я понятия не имел, как биться на магии с парнем, у которого сорвало тормоза. Но бегать от него в любом случае долго бы не получилось — рано или поздно он выровняет всю площадку полигона, и тогда у меня точно не останется вариантов, кроме как бездарно и глупо помереть от рук охреневшего пацана. А сейчас еще есть шанс навязать ему бой по своим правилам.

Чувствуя, что выхожу против танка с пистолетом, я шагнул из своего укрытия.

— Глаза разуй, — посоветовал я, стоя четко напротив парня.

Долгоруков вперился в меня своим безумным взглядом. Только слюна не капает, а так по всем показателям псину надо пристрелить.

— Ты труп, — процедил парень.

— Пока нет, — заметил я.

Он снова швырнул в меня свои подручные средства, а я возвел перед собой ледяную стену в два кулака толщиной. Техники столкнулись, моя защита пошла трещинами, но устояла.

— Это ненадолго, — рассмеялся Долгоруков, продолжая таранить мою стену всяким подручным говнищем. — У тебя никаких шансов, Мирный. Но-о-о! Если ты сейчас немного поумоляешь меня…

Честно сказать, в этот момент уже меня закоротило. Какая-то гнида с золотой ложечкой в жопе думает, что весь мир будет ползать перед ним на коленях просто по праву рождения?

Я — офицер русской армии, и этого ни одна реинкарнация не изменит.

Ледяная стена пошла трещинами и начала осыпаться, но бешенство буквально горело в моей крови. Пальцы защекотало от избытка магии, я вскинул руки, и лед стены обратился трехгранными штыками. Взмах — и на Долгорукова обрушился шквал ледяных стрел.

Пацан такого явно не ожидал и щит поднял запоздало. Да и то какой-то хлипкий он у него вышел — часть моих стрел прошила его насквозь по краям, задев Долгорукова. Несильно, правда, даже, можно сказать, чисто символически поцарапала, но пацан по-настоящему растерялся.

Думал, будет легкая прогулка? Ага, как же.

Разумовский говорил, что наш разум — наша сила. Я не знал ни одной техники, ни одного боевого приема. У меня было только клокочущее в груди бешенство и сила, рвущаяся наружу. И моя фантазия.

Из-под ног у Долгорукова в небо устремились ледяные шпили, заставив его бестолково прыгать. Не давая противнику времени для передышки, я обратил ледяные шпили в раскаленный пар, ударивший парня по глазам.

Княжич взвыл.

— Угомонись, — проговорил я, медленно подходя к слепо крутящемуся вокруг своей оси Долгорукову. — Или мне придется угомонить тебя насильно.

— Да пошел ты! — прошипел Долгоруков в пустоту и скопировал мою технику.

Земля под моими ногами затанцевала и пошла волной. Я попытался сковать стихию водой, но ловкости не хватило. Меня отшвырнуло и протащило по земле. Со всех сторон сыпались каменная крошка и ошметки деревьев. Я успевал собирать куски ледяного щита, защищая лишь живот и голову, как меня снова прикладывало о землю.

А потом техника Долгорукова иссякла.

В ушах звенело, как будто рядом рванула граната, а перед глазами закружились звездочки. На миг я потерялся: то ли я сирота на тренировочном полигоне академии магии, то ли мы снова берем штурмом очередную высоту.

— …придется убить!

Чужой голос эхом отразился в собственных мыслях.

Да. Придется убить. Хорошее решение.

Я повернул голову в сторону парня, ковыляющего ко мне. Он шел слепо, на ощупь.

Какая-то стихия позволяла ему идти. Может быть, воздух. Может быть, земля. А у меня только вода, которой я не умею толком пользоваться.

Но человек на 60 % состоит из воды.

— Из Сибири с любовью, — прошептал я, посылая силу вперед себя.

Магия змеей поползла по земле, набирая и набирая скорость, оставляя после себя красивую изморозь. А затем вцепилась в ноги парня, мгновенно остановив его.

Долгоруков дернулся, не понимая, что происходит, а лед поднимался все выше и выше. А в следующую секунду он уже заорал. Истошно, испуганно. Не человеческий, звериный полувизг-полувопль оборвался на самой высокой ноте.

Не было больше княжича Долгорукова на полигоне. Лишь ледяная статуя кричащего человека.

Из последних сил я сжал кулак, и статуя разлетелась во все стороны алым льдом в мелкую крошку.

«Вот и потренировался», — подумал я, уже теряя сознание.

Москва, Лубянская площадь, Виктор Сергеевич Нарышкин

Виктор Сергеевич был в гневе. Нет, он был в полном бешенстве.

Прокручивая раз за разом запись с одной уцелевшей потайной камеры, Нарышкин чувствовал, что скоро уже не он будет задавать квадратные вопросы, а ему.

Потому что где это видано, чтобы студенты бились насмерть⁈

— Антон, — Нарышкин посмотрел на Серова тяжелым взглядом. — Я надеюсь, ты сейчас дашь какое-то внятное объяснение всему происходящему.

Особист пожал плечами:

— А что тут объяснять? — произнес он. — Денис Долгоруков давно за парня зацепился. С первого дня учебы. И чем больше цеплялся, тем больше проблем создавал. Та гоп-компания с битами — по душу Мирного. Наняты Долгоруковым-младшим.

— Что-то я не верю, что Дениска сам догадался на такое кардинальное решение проблемы, — нахмурился Нарышкин.

— Ну, понятное дело, что ему подсказали, — кивнул Серов. — Наши любимые Распутины не нарушают традиций вот уже которое поколение. Но не докажешь.

— А куда смотрел дежурный по полигону? — Нарышкин снова прокрутил запись на перемотке.

— Сложно сказать. Он к тому моменту уже пару часов как был мертв.

— Долгоруков?

— Ага. Отец парня из рода вышвырнул на днях. Вот у Дениса чеку и вырвало.

— Господи, понарожают идиотов, а нормальным людям потом расхлебывай, — вздохнул Нарышкин. — С этим понятно. А что со стрелком?

— А тут уже интереснее, — усмехнулся Серов. — Стрелок не от Кравцова. У Руслана вообще никаких снайперов в штате не имеется. Только максимально отбитая гопота. А здесь работал профессионал.

— Думаешь, за вторым пацаном? — задумчиво протянул боярин, потирая подбородок.

— Уверен, — кивнул Серов.

И это «уверен» очень не нравилось Нарышкину. Просто он-то прекрасно знал, кто скрывается за невзрачной фразой «второй пацан».

Императорский Московский Университет, Дмитрий Евгеньевич Разумовский

Разумовский распахнул дверь кабинета без стука и вошел, как к себе домой. Ольга Орлова оторвалась от компьютера и вопросительно приподняла брови.

— Ты была права, — с порога заявил мужчина, кинув доктору какой-то мелкий предмет.

Ольга рефлекторно поймала его и, разжав кулак, увидела флешку.

— Что это? — спросила она.

— Посмотри — увидишь, — Разумовский плюхнулся на диван и закинул ногу на ногу.

Женщина подключила носитель и запустила один-единственный видеофайл. Короткое видео показывало кусок боя между двумя студентами на местном полигоне.

— Он его что — убил? — растерянно проговорила Ольга.

— Да, но это уже не первый труп у Мирного, — отмахнулся Разумовский.

— Что значит «не первый»⁈ — ахнула Орлова.

— Самооборона у него на уровне, — с усмешкой пояснил тренер. — А смотря на это видео, я думаю, что ты права. Обратила внимание, какие он использует техники? Я этому не учил.

— Он мог где-то прочитать, — пожала плечами женщина.

— Много ты воспроизведешь, прочитав? — резонно заметил Разумовский.

Женщина еще раз пересмотрела видео и откинулась на спинку кресла.

— Он как ребенок, который учится ходить. У них нет понятия «невозможно» или «у тебя не получится», они мыслят другими категориями. И здесь… Вот, смотри. Изо льда в раскаленный пар, минуя воду.

— Лед тоже может испаряться, — заметил Разумовский.

— Да, но не кипятком, — покачала головой Орлова.

Ольга еще раз прокрутила запись поединка и задумчиво покусала губы.

— Кто его родители? Ты посмотрел?

— Я посмотрел. Ничего интересного, если честно. Отец — шесть стихий, мать — три.

— Откуда же у него столько силы… — задумчиво проговорила Орлова, открывая файлы, которые так и висели свернутыми на ее компьютере. — Он как будто не воспроизводит технику, а… Словно сразу же мыслит образами и моментально транслирует желаемый результат в свою силу.

— Почему нет? Избыток силы компенсирует тонкую работу, — пожал плечами Разумовский. — Некоторые опытные маги могут.

— Эти опытные маги — почти пенсионеры, — возразила Орлова. — Широкий кругозор, жизненный опыт, тренировки, интуиция. А тут мальчишка!

— И дар у мальчишки будет пластичен максимум пару лет, — негромко произнес Разумовский.

Орлова поднялась из-за стола, прошлась по кабинету, потерла лоб. Разумовский давно знал ее и не мешал бы мыслительному процессу, но рассусоливать не любил. Нужно было принять решение.

— Итак, что скажешь? — наконец, спросил он.

— Я не знаю, — напряженным голосом ответила Ольга.

— Чего ты не знаешь? Тут пацан, месяц назад открывший первую стихию, владеет ей, как некоторые выпускники не могут.

— Он может погибнуть в процессе, — хмуро проговорила Орлова.

— Судя по этой записи, он может погибнуть и без процесса, — ухмыльнулся Разумовский. — Вопрос не в этом. Вопрос в том: действительно ли ты веришь, что мальчишка сможет взять стихию Эфира?

Орлова несколько минут молча смотрела на собеседника, нервно кусала губы и сжимала-разжимала пальцы в кулаки, прежде чем ответить:

— Да. Я уверена, что он сможет взять стихию Эфира.

Императорский Московский Университет, Алексей Ермаков

У Алексея Ермакова и Максима Меншикова на самом деле общего было больше, чем они думали. Даже больше, чем думали все вокруг. Алексей тоже был воспитан в очень крепких родовых традициях, только эти традиции призывали любить русскую землю, вне зависимости от того, кому сейчас достался императорский венец.

Отец частенько говорил, что правители — это приходящее и уходящее, но нет ничего ценнее своей земли и своего народа. И любой из рода Ермаковых очень болезненно относился к любым позорным прецедентам с участием аристократов.

А потому, когда утром Алексей узнал о том, что произошло на полигоне, первое, что он сделал — отправился к Меншикову с непреодолимым желанием разбить тому лицо, потому что Максимилиан не способен держать своих шакалов на привязи.

Хотя, нет, это было второе. Первое — он попросил девушек разузнать, где Александр и какая помощь нужна парню. Все-таки столкнуться с одним из сильнейших учеников университета, когда ты сам еще вчера сидел за школьной партой, это очень страшно. Попасть под многотонный каток, возможно, не так страшно, как схлестнуться с действительно обученным одаренным.

А в том, что Денис был хорошо обучен, Алексей не сомневался. Все знали традицию рода Долгоруковых по наследованию кресла главы, а значит, Виталий Михайлович хорошенько натаскивал сына вне стен университета.

Лучше бы отправил наследничка служить на границу, ей-богу, было б больше пользы для всех!

Алексей Ермаков шел по коридорам общежития, и встречный народ прижимался к стенам, опускал глаза и вообще старался слиться с интерьером. Все знали, что у Ермакова очень спокойный, миролюбивый характер.

До тех пор, пока парня как следует не разозлить.

И вот тогда уже мало никому не покажется.

Поступив в университет, Алексей первые полгода старался адаптироваться, наблюдал и ни во что не вмешивался. Пока однажды веселая и не очень трезвая компания либерально настроенной молодежи не довела его до белого каления своими рассуждениями на тему «там лучше» и «надо валить».

Семь дуэлей подряд было в тот день у Алексея, и из каждой он вышел абсолютным победителем. С тех пор установилось некоторое шаткое равновесие: Меншиков держал своих вольнодумцев в узде, Ермаков собирал вокруг себя пророссийскую молодежь, и в целом каждый варился в своем котле.

Вот до этой осени.

Так что сейчас Ермаков пересек общежитие и грохнул несколько раз кулаком о дверь меншиковского жилища. Дверь открылась почти сразу: Максим собирался выходить на пары и как раз был занят увлекательным процессом завязывания галстука.

— Ты обещал держать своих на коротком поводке! — рявкнул Алексей без приветствия.

Меншиков посторонился, рассчитывая, что визави войдет, но Ермаков не стал переступать порога.

— Я разберусь, — выдержав взгляд незваного посетителя, ответил Максим.

— Ты должен был разобраться до того, как это произошло, — заметил Алексей.

Меншиков склонил голову набок:

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он. — Я не контролирую детей чужих родов.

— Ты вообще ничего не контролируешь. Даже свою жизнь, — прошипел Ермаков так тихо, чтобы услышал только Максим.

А затем добавил уже в полный голос:

— Я аннулирую наши договоренности. Твои люди переступили черту, Максимилиан. Если ты думаешь, что мы просто молча проглотим это, потому что хорошо воспитаны — ты ошибаешься.

Ермаков развернулся на каблуках и ушел. А Меншиков с тоской подумал, что, если бы Долгорукова можно было убить дважды — он бы сам это сделал.

Императорский Московский Университет, кабинет ректора

Борис Леонидович Шмелев был классическим слугой двух господ. Лучше всего мужчину можно было охарактеризовать прекрасной фразой «и нашим, и вашим».

Он довольно сносно выполнял свои обязанности ректора, но только по той простой причине, что до этого уже вдоволь наворовался. Вполне неплохо справлялся с такой разношерстной молодежью в одном замкнутом пространстве, но благоволил всем вольнодумцам: и студентам, и преподавателям. Старался держать университет в приличном виде, но и себя не обижал.

В общем, ничем не отличался от обычного человека, разве что, будучи боярином, в глубине души и иногда в определенных кругах вслух был убежден, что простолюдинов стоило бы обучать отдельно. Где-нибудь за колючей проволокой, чтоб не портили учебный процесс детям уважаемых родов.

Но думал и говорил он это так, скорее, больше для поддержания образа, чем всерьез. И в страшном кошмаре бы уважаемому ректору не приснилось, что в его смену выгнанный из рода бывший княжич убьет педагога, затем нападет на безымянного безродного пацана, да еще и погибнет в процессе.

Но случилось, что случилось. И теперь перед ректором опять развалился в кресле мужчина, одно присутствие которого вызывало у Шмелева нервную чесотку.

— Как же так получилось, Борис Леонидович, — покачал головой Лютый. — Вроде бы столько денег вам выделяют на систему безопасности, а элементарная сигнализация нормально не сработала.

— Так полигон же… — промямлил ректор.

— Так для этого есть же чувствительные датчики, — нехорошо оскалился силовик. — Которых, кстати, у вас почему-то не обнаружилось.

— Даже не знаю, как так получилось… — еще тише произнес Шмелев.

— Ну, думаю, вы что-нибудь вспомните по этому поводу, — ответил Лютый. — Потому что Его Величество обязательно спросит.

— Когда? — сдавленно пискнул Борис Леонидович.

— Ну… — гость демонстративно глянул на наручные часы. — С учетом пробок, думаю, где-нибудь через час.

Ректор бы с удовольствием упал в обморок или изобразил гипертонический криз, но был уверен — силовика это не проймет. Лютый его просто закинет на плечо и оттащит в Кремль. А то, может, и не станет на плечо закидывать, а просто за ноги отволочет. С них, этих узколобых солдафонов, станется бить головой умнейшего человека о твердые предметы по пути…

Императорский Московский Университет, общежитие, Иван Романов

Цесаревич о новостях узнал из внутреннего чата юной имперской фракции.

Где-то в пятом часу утра Алмаз Юсупов, возвращавшийся с рандеву с какой-то девицей, застал медперсонал, полицейских, силовиков, оцепление — и все это на территории университета.

Если быть точнее — на полигоне.

Включив животное обаяние на максимум, татарский княжич без особого труда вызнал у женской половины персонала, чего же все тут суетятся. А выяснив — попытался поставить всех на уши.

Так что, пролистав ленту сообщений, Иван принялся быстро собираться. Он знал, как работает протокол, и знал, что на другом конце веревочки люди Долгорукова уже пытаются закопать Мирного живьем чисто из запоздалой отеческой любви к бесполезному сыну.

Поэтому, когда мобильник зазвонил, цесаревич почувствовал смесь раздражения с гневом. Звонок был крайне не вовремя, но не ответить было нельзя.

— Да? — сухо произнес Иван, застегивая манжеты рубашки.

— Ты что-нибудь знаешь об Александре Мирном?

— Знаю, — усмехнулся цесаревич.

— Да? Хорошее, плохое?

— Он меня из-под пули на днях выдернул. Это как: хорошее или плохое?

Повисла небольшая пауза, а потом трубка рявкнула:

— В Кремль, живо!

Иван усмехнулся в ответ:

— Как скажешь, отец.

Том 2

Глава 10

Москва, Кремль, император Дмитрий Алексеевич Романов

Дмитрий Алексеевич Романов был мужчиной чуть за сорок. Высокий, светловолосый, с характерным романовским профилем и тяжелым характером. Последнее для правителя такой огромной и богатой страны было больше плюсом, чем минусом.

Будучи человеком хорошо образованным и получившим императорскую корону в зрелом возрасте, Дмитрий Алексеевич правил твердой рукой. Нельзя сказать, что страна досталась ему в каком-то потрепанном состоянии, но новые вызовы времени требовали новых, а, главное, оперативных решений.

Прорывные компьютерные технологии, цифровизация, продвигающаяся семимильными шагами по миру, вечно голодные до русской землицы соседи — все это перманентно держало императора в тонусе. Тот, кто хоть раз управлял чем-то сложнее стажера с авторучкой, прекрасно понимал, как это — когда каждый отдельно взятый административный субъект является предметом особенно отвратительной мигрени.

Где-то вечно воровали, сажай их или не сажай. Где-то земля одновременно тонула и горела в разных концах территории, и персонала не хватало: можно было либо тушить горящих, либо вылавливать тонущих. Где-то просто не было ничего, кроме вечной мерзлоты и отсутствия какой-либо связи.

В общем, каждый кусочек земли русской был особенный и требовал особенного к себе отношения. А лучше — инвестиционных денег.

А потому Его императорское Величество частенько срывался в поездки по империи, чтобы нагрянуть максимально неожиданно на голову своим подчиненным. Ведь у нас как зачастую бывает? Едет императорский кортеж, а за километр перед ним новый асфальт на дорогу кладут и газон красят. А если же император приезжает внезапно, тут никакие перформансы не помогут — сразу видно, что вместо асфальтированной магистрали — грунтовка, в деревнях ни медпункта, ни телефона, а в городах половина фонарей выкручена то ли из соображений экономии, то ли на продажу.

И вот, возвращаясь из очередной внеплановой поездки, Его Величество вместо того, чтобы принять ванну, помять очередную сочную фаворитку или просто тупо поспать, должен был разбираться в каком-то мелком аристократическом сраче.

По крайней мере, так ему показалось в первом приближении.

Во втором же император понял, что это не мелкий срач, которым любят перебрасываться меж собой аристократы не реже раза в квартал, а убийство, тянущее на полноценную войну родов.

Где-то после этой мысли последние надежды на сон испарились, и Его Величество вынужден был вникнуть в суть проблемы.

А когда вник, Дмитрий Алексеевич озверел окончательно. В университете, где тайно учится его сын, один благородный выродок решил напасть на сына погибших при исполнении⁈

— Всех ко мне! — рявкнул император в трубку своему секретарю.

После чего отправился в единственное место во всем Кремле, где можно было подумать вслух матом, пострадать на тему идиотов, порассуждать о том, что некоторым стоит как следует всечь…

И все это — в покоях императрицы. Единственного человека во всей империи, которому Его Величество доверял, как себе. Потому как ей одной от него ничего было не нужно — у нее уже и так все было.

А фаворитки? Ну что фаворитки, императрица их подбирала для любимого мужа сама, хоть и тайно. Фаворитки ведь дело такое, они ведь зачем нужны в наш просвещенный век? Они необходимы для поддержания статуса. Что Его Величество еще ого-го! И э-ге-гей! Не только страной править способен, но и молодых девиц склонять по-всякому.

В общем, сплошная политика и никакой личной жизни.

Императорский Московский Университет, Василиса Корсакова

Заключая со своим отцом сделку, Василиса Корсакова действовала не спонтанно, это не было озарением в моменте беседы. Девушка давно обдумывала возможности масштабирования и монетизации своего проекта, и несколько идей, случайно оброненных Александром, упали на благодатную почву.

Так что все последующие дни после того судьбоносного разговора с отцом Василиса считала экономику, прорабатывала технические требования и искала правильные слова для общения с потенциальными инвесторами.

Выросшая в семье, где за семейным обедом, как правило, обсуждали новости компаний, занимающихся компьютерными технологиями, девушка чувствовала некоторое восторженное предвкушение. Сможет ли? Получится ли?

Должно, должно получиться!

Она знала, как выглядят такие проекты изнутри. Она знала, как превратить свой маленький сайтик для подружек в деньги. Василиса знала, что при должном толчке деньги будут не большие, а огромные.

Единственное, чего не знала Корсакова, так это где бы найти подходящих инвесторов. Но Василиса была уверена, что это решаемый вопрос. В конце концов, найти средства ей казалось проще, чем придумать и воплотить идею в жизнь.

Корсакова на самом деле горела своим проектом, и договор с отцом — он лишь добавлял остроты ощущений. Девушка пребывала в том состоянии увлеченности и азарта, когда хотелось поделиться со всем миром мыслями и предвкушениями успеха.

Но при этом она прекрасно понимала, что делиться со всем миром было бы дурной идеей, но с одним человеком очень хотелось. Конечно, Василиса не собиралась рассказывать Александру подробностей сделки с отцом, уверенная, что безродному сироте и так непросто прорываться по жизни. Да и мужская гордость — штука уязвимая, хрупкая, почти что легендарная.

Но в общих-то чертах рассказать было можно!

Каково же было ее огорчение, когда она поняла, что Александр не отвечает на сообщения. И на завтраке его не было видно. Василиса даже собралась со всей своей девичьей смелостью и позвонила Мирному!

Но абонент был отключен или вне зоны действия сети.

Это показалось Корсаковой очень странным, но она держалась, считая, что у всякого человека есть свое личное пространство, куда неприлично ломиться. Особенно, если вы сходили всего лишь на полтора свидания.

В обед девушка поняла, что вся ее хваленая выдержка пошла по общеизвестному адресу. Воображение, до этого рисовавшее холодный прием Александра, внезапно нарисовавшегося после долгого отсутствия, разыгралось до опознания его холодного трупа в морге.

Так что, увидев компанию Александра в столовой, Василиса, полная отчаянной решимости, подошла к высокородным, чтобы, отчаянно краснея, сказать:

— Здравствуйте, — начала она, не обращаясь при этом ни к кому конкретному. — Простите, что прерываю вашу беседу, но, к сожалению, мне больше не к кому обратиться. Скажите, у Александра все в порядке? Я что-то не могу с ним связаться…

Аристократы за столом как-то странно переглянулись. Сидящий рядом юноша выдвинул стул, а девушка с толстой русой косой произнесла:

— Думаю, вам лучше присесть…

Кремль, Виктор Сергеевич Нарышкин

— Вот скажи мне, Витя, — медленно и негромко проговорил Дмитрий Алексеевич Романов, немигающим взглядом смотря на боярина Нарышкина, — как так получается, что как только я уезжаю из столицы, как тут сразу начинается какая-то срань?

Разговор происходил в личном кабинете императора, куда на самом деле мало кого допускают. И все прочие разы, входя в этот кабинет, Нарышкин чувствовал себя настолько сопричастным к власти, насколько это возможно в условиях абсолютной монархии. Но сегодня боярин с удовольствием бы променял половину своего состояния на то, чтобы оказаться как можно дальше от Кремля вообще и от императора в частности.

Нарышкин знал тяжелый романовский характер получше прочих и, что греха таить, иногда даже пользовался этим, чтобы подсунуть Его Величеству какую-нибудь докладную бумажонку.

Но сейчас весь шквал монарших эмоций грозил обрушиться на самого Виктора Сергеевича, так что Нарышкин открыл было рот, чтобы начать бодро возражать и аргументированно оправдываться.

— Даже не начинай, — раздраженно цокнул император. — Я не собираюсь тратить свое время на твое блеяние на тему, что ты тут совершенно не при чем. Потому что, Витя, ты причем. Всегда и везде причем. Особенно причем, когда в моего сына стреляют. Вот объясни мне, почему я узнаю об этом не от тебя, а от Ивана. И то, случайно?

— Его Высочество планировал сам рассказать тебе, государь, — проговорил Виктор Сергеевич.

— Его Высочество хотел сам? — приподнял брови Дмитрий Романов.

В просторном кабинете резко стало душно и как будто бы меньше места. Император не повышал голос, не жестикулировал, вообще казался внешне удивительно спокойным. Но это была искусная обманка, иллюзия. За маской железной выдержки горело пламя такого необузданного гнева, какое чертям в аду не снилось.

— А с каких это пор безусый пацан отдает тебе указания, которые ты выполняешь вперед моих? — тихо продолжал император.

Нарышкину начало казаться, что потолок опускается ему на голову, а то и не потолок может, а крышка гроба. Боярин знал, что любимая, хоть и не последняя, стихия государя — огонь. А от пламени до миражей было рукой подать, если владеешь стихией в совершенстве. Так что Виктор Сергеевич потел, бледнел, но изо всех сил старался сохранять дыхание, потому как знал — государь гневается, но пока еще не убивает.

По крайней мере, сам император убивать точно не будет.

— Может, его уже и на царство венчали, пока меня не было? — совсем тихо прошелестел голос императора, и боярин не выдержал, тихо застонал, заскулил, сползая с кресла.

А едва Виктор Сергеевич плюхнулся пятой точкой на пушистый персидский ковер, как магическое воздействие исчезло. Дмитрий Алексеевич посмотрел на сидящего на полу боярина тяжелым, неласковым взглядом и после мучительно долгой паузы проговорил.

— У тебя один шанс объясниться, Витя, — объявил свою волю император. — Дерзай.

Нарышкин с некоторым трудом заполз обратно в кресло, шелковым декоративным платком промокнул лоб и, глубоко вздохнув, начал отчитываться:

— Цесаревич со своим товарищем, простолюдином Мирным, отправились в кальянную, принадлежащую Шульгиным, — начал рассказ боярин. — Сопровождение следовало по протоколу, из вида наследника не теряло. Однако на выходе у группы сопровождения возникла потасовка с посетителями. Подставными, очевидно. Цесаревич с Мирным в это время покинули кальянную. На записях камер видно, что Иван Дмитриевич подталкивает простолюдина к выходу, не позволяя тому принять участие в потасовке. Уже на улице, пока молодые люди мялись у входа, была произведена попытка покушения на цесаревича.

— Попытка покушения? — раздраженно переспросил Дмитрий Алексеевич. — Витя, я тебе сказал, что у тебя один шанс объясниться, а не запудрить мне мозги. Четко, мать твою, по существу, засунув все свои канцеляриты обратно, откуда они вылезли.

Нарышкин облизал пересохшие губы:

— В цесаревича стреляли, простолюдин его буквально выдернул из-под пули, — произнес Виктор Сергеевич. — Наши баллистики потом посмотрели следы в стенах дома, грамотно парень увел цесаревича из-под огня. Только вот на это событие наложилось еще одно.

— Я весь внимание, — процедил император.

— Долгоруков-младший нанял людей, чтобы поквитаться с простолюдином Мирным.

— И подъехали они, надо полагать, в самое не вовремя, — протянул Дмитрий Алексеевич.

Нарышкин кивнул и продолжил:

— Завязалась потасовка. Молодые люди отбились, но артефакт цесаревича оказался поврежден, а сам Иван Дмитриевич, кхм, без сознания. Но на поддержку приехали ребята, вызванные группой сопровождения, так что единственный, кто увидел наследника без личины из не допущенных к государственной тайне — простолюдин Мирный.

— И что с ним сделали твои бравые бойцы? — уточнил император. — В Лубянку засунули, небось?

Боярин нервно дернул щекой вместо ответа.

— Ладно, понимаю, — произнес государь. — А когда вытащили оттуда, что дальше было?

— Его Высочество пообщался с молодым человеком. После чего они оба вернулись в университет.

— И что молодой человек попросил за свой неоценимый вклад в сохранение моей династии? — прищурился государь. — Только не надо кокетничать и говорить, что ничего не знаешь. Ты не красна девица на свидании.

— Он ничего не попросил, государь, — ответил Нарышкин.

Император немного растерянно помолчал.

— Как «ничего»? Совсем «ничего»? — переспросил Дмитрий Алексеевич.

Боярин лишь развел руками.

— А ему хоть предлагали? — с сомнением уточнил государь.

— Насколько я знаю — да, — кивнул Виктор Сергеевич. — Цесаревич лично предложил выбрать награду. Молодой человек отказался.

— Ой дура-а-ак… — протянул император, прикрыв глаза. — Ой дура-а-ак…

Нарышкин, в принципе, тоже считал, что Мирный не особенно умный в делах политических, но благоразумно промолчал. И правильно сделал, потому что, как оказалось, Его Величество говорил не о простолюдине.

— Витя, да ты хоть представляешь, что будет, если эта история всплывет? Какими шикарными прозвищами нарекут следующего императора? «Скупой» и «Неблагодарный» будут самыми милыми словечками в списке, — заговорил Дмитрий Алексеевич.

Государь Российской империи тяжело вздохнул и откинулся в кресле, задумчиво барабаня по столешнице. Молчание затягивалось, тишина начинала давить, и Нарышкин уже подумал, что пронесло, когда император задал самый главный вопрос:

— А кто стрелял-то, Витя?

Боярин раздраженно дернул щекой:

— Хороший снайпер работал, государь. Дорогой, военный. Такого себе мало кто может позволить, — ответил Нарышкин, после чего добавил уже тише: — Если ты понимаешь, о чем я говорю, государь.

— Понимаю, — протянул император, рассматривая узор на стене за спиной Нарышкина, — от чего ж не понять.

А затем Его Величество перевел тяжелый взгляд на боярина и произнес:

— Понимания мало. Нужно доказать, Витя. Сможешь доказать — дам тебе княжеский титул. А не сможешь… — государь сделал паузу. — Ну, ты и сам все знаешь, что я тебе буду рассказывать.

Нарышкин нервно сглотнул, думая о том, что с одной стороны вроде бы пронесло. А с другой стороны все стало еще хуже.

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Состояние беспамятства — не самый мой любимый вид отдыха, прямо скажем. Даже сны я предпочитаю без сновидений, потому что частенько в мою милую ламповую новую жизнь прорывались не слишком приятные истории из прошлой.

Мне виделось, что я снова лежал в полевом госпитале, и нас бомбят. А датчик рядом с моей койкой пищит противно-противно, и хочется швырнуть его об пол к чертовой матери, но руки не поднимаются.

Пищит и пищит.

Пищит и пищит.

Пищит и…

В нос ударил резкий запах больницы. Не такой, как в полевом госпитале, и не такой, как в госпиталях столичных.

Другой. Как будто бы свежее.

И ткань кровати ощущается намного чище. И даже не просто чище, а словно нежнее. Не грубый дешевый хлопок, а прям гостиничный вариант.

Но датчик все равно пищит, сука. Сейчас точно разобью.

Я с трудом разлепил глаза и, наверное, целую минуту пялился в пространство, пытаясь осознать, кто я и где, собственно, нахожусь.

Шикарная светлая палата. Дорогое оборудование. Мягкая белая постель с электрическим пультом управления. Девушка, задремавшая в кресле. Наручники на обеих руках, которыми я прикован к кровати.

Так, стоп. Не наручники. Магические блокираторы. И не девушка, а Василиса!

— Васька… — тихо позвал я Корсакову, и та мгновенно распахнула глаза.

— Ох! — выдохнула девушка, подскочив на ноги и в один шаг подойдя ко мне.

Василиса смотрела на меня такими огромными, испуганными глазами, словно я остался калекой. Ну, или в крайнем случае уродом.

— Как ты? — тихо спросила девушка, касаясь моей ладони.

Я посмотрел на наши руки и переплел пальцы. Сжал и разжал кулак на второй руке. Пошевелил ногами.

Все вроде бы на месте и даже работает, как положено.

— Ты почему смотришь на меня с таким ужасом, словно мне с лица кожу сняли? — спросил я, готовясь к худшему.

Что ж, худшее наступило. Корсакова моргнула один раз, другой, затем словно сделала предупреждающий выстрел в воздух — всхлипнула — и разрыдалась.

— Я испугалась, дурак! — заявила она. — Я так за тебя испугалась!

Девушка закрыла лицо руками, а я подумал, что вместо страстного поцелуя «слава богу, ты выжил» мне достался водоразлив.

Есть в этом мире справедливость вообще, а?

Том 2

Глава 11

Дверь в палату с грохотом распахнулась.

— О, а вот и наша спящая красавица проснулась! — радостно скалясь, произнес Лютый.

Василиса, уже немного взявшая себя в руки, уставилась на силовика, явившегося в неизменной байкерской куртке поверх комуфляжной футболки, в некотором ужасе.

— Ты как? Руки-ноги целы? — с подозрительной заботой спросил мужчина, игнорируя Корсакову.

Вместо ответа я демонстративно звякнул цепями.

— Какое безобразие! — возмутился Лютый и, высунувшись в дверной проем, рявкнул: — Пациента отстегните, мне его забрать надо!

Молчавшая до этого Василиса ожила.

— Куда вы собрались его забирать? — требовательно спросила она. — Вы хоть знаете, что произошло?

Рядом с Лютым возмущение Корсаковой выглядело как боевой писк новорожденного котенка. Очень мило, но совершенно бесполезно.

— Ух, бойкая девчонка! — восхитился силовик.

— И бойкая, и моя, — спокойно произнес я.

Василиса вспыхнула, то ли от смущения, то ли от возмущения, но в этот момент в палату неуверенно заглянул медбрат.

— Ключи принес? — строго спросил Лютый.

Парень кивнул.

— Ну чего мнешься тогда? Отпирай! — скомандовал мужчина.

И пока медбрат возился с моими браслетами, Лютый уже без всякой веселой придури посмотрел на Корсакову и спокойно произнес:

— Я знаю, что произошло, красавица, — объявил он. — Но это не отменяет того, что случившееся требует разбирательства.

— Но это же несправедливо! — воскликнула девушка.

— Вряд ли Игорь Сергеевич явился бы лично сопровождать меня в места не столь отдаленные, — я сел на кровати и потер запястья. — Я напишу тебе, как освобожусь.

Василиса снова усиленно заморгала, готовясь заплакать, так что пришлось начать раздавать обещания авансом:

— Все будет хорошо.

— Обещаешь? — с трудом сдерживая рвущийся наружу всхлип, спросила Василиса.

— Обещаю, — спокойно ответил я.

Корсакова кивнула, порывисто обняла меня, обдав ароматом своих легких, сладких духов и, демонстративно не глядя на Лютого, вышла из палаты.

— Девчонка огонь, — проговорил силовик, проводив Василису взглядом.

— Игорь Сергеевич, побойтесь бога. Она вам в дочки годится.

— Старый конь борозды не портит! — хохотнул Лютый.

Я выразительно посмотрел на мужчину, намекая на вторую часть пословицы.

— Так, ты давай тут, не ерничай, — посерьезнел силовик. — Собирайся, едем на беседу к высшему руководству.

— Высшему? — удивился я и уточнил: — Это насколько же оно высшее?

— Максимально, — усмехнулся Лютый. — Выше только господь Бог, и то его никто никогда вживую не видел.

Ну, зашибись беседа намечается.

Кремль, императорские покои

Некоторые думают, что чем выше семья по сословию, тем меньше там простого человеческого. Ну, вроде как дети аристократов не катаются по полу, капризничая, а шаркают ножкой и говорят: «папенька, я не согласен с твоей позицией по данному вопросу покупки новых игрушек». Или высокородные матери сдают своих детей на попечение нянек с мыслью: «так, по плану я родила наследника и двух запасных сыновей, теперь можно и по магазинам».

Но это, конечно же, не так. Отношения внутри семьи не зависят от положения в пищевой цепочке или размера счета в банке. Отношения зависят только от одного — от людей.

Поэтому, когда в покои, где Иван Романов мирно чаевничал с матушкой-императрицей, ворвался Его Величество, цесаревич, разумеется, не слишком обрадовался. Но точно не удивился.

— Я тебя выпорю! — пинком закрыв за собой дверь, заявил император.

— Дима? — округлила глаза его супруга.

Императрица была красивой женщиной, которую не испортили ни трое родов, ни тяжелый характер мужа, ни нервная работа. К семейным скандалам, случавшимся за закрытыми дверьми в покоях правящей семьи, она была вполне привычна. И, как настоящая женщина, умела сгладить любой конфликт отцов и детей. Ну или если не сгладить, то хотя бы смягчить.

— Выпорю так, что неделю лекции стоя слушать будешь! — продолжал гневаться Его Величество, подходя к продолжавшему спокойно попивать чаек сыну.

— Дима, — императрица коснулась руки мужа, желая успокоить его. — Что случилось?

— Что случилось? Что случилось⁈ Безмозглый сын у нас с тобой случился, Оленька! Я ему все светила науки в репетиторы согнал, а надо было ремня давать на регулярной основе!

Ольга Анатольевна вздохнула, взяла чистую чашку и принялась наливать в нее порцию чая на супруга. У правящей семьи Романовых было три негласных правила. Первое — сор из избы не выносится ни при каких условиях. Второе — за едой никто не работает и не утыкается в телефоны и бумажки. И третье — спать разругавшимися никто не расходится. Хоть до трех ночи скандальте, но пока не примиритесь — никто до подушки не дойдет.

Эти простые правила привнесла в жизнь Дмитрия Алексеевича именно Ольга Анатольевна. И если после свадьбы молодому тогда еще цесаревичу они казались идиотскими, то с годами он осознал всю мудрость собственной супруги.

А потому, когда Ольга поставила перед ним чашку из костяного фарфора из своего любимого чайного сервиза, Его Величество скрипнул зубами и уселся чаевничать с семьей.

— Итак, мальчики, что случилось? — миролюбивым тоном поинтересовалась императрица.

— В Ивана стреляли, — сухо бросил Его Величество.

— Отец, — Иван укоризненно посмотрел на Дмитрия Романова, а потом они оба — на императрицу.

Ольга побледнела, но от обморока воздержалась.

— Ну что ты, что ты, — нахмурился император. — Видишь же — сидит живой и целехонький твой сынуля.

— И твой тоже, — парировала женщина.

А затем повернулась к сыну и, строго посмотрев на него, спросила:

— Иван?

Цесаревич пожал плечами:

— Стреляли, — не стал отпираться он.

— И почему я узнаю об этом так, как узнаю? — поинтересовался император.

— Потому что я вполне в состоянии с этим разобраться, — пожал плечами Иван.

— Да мне плевать, в каком ты состоянии! — снова завелся император. — Ты — наследник! Ты не можешь так легкомысленно относиться к подобным происшествиям! Наследуемость власти — основа стабильности в стране. Нет сюрпризов, как в этих идиотских демократиях: левые победят на выборах или праве? Воюем или миримся? Нет, монархия основана на предсказуемости политики. Только в понятных и прогнозируемых условиях может развиваться и промышленность, и предпринимательство. А какая, к чертовой матери, может быть предсказуемость, когда в наследника стреляют⁈

— Половина истории семьи Романовых состоит из попыток покушений, — возразил цесаревич. — Я уже достаточно взрослый, чтобы решать такие вопросы самостоятельно, — процедил Иван, у которого тоже начали бурлить романовские гены.

— А вот скажи мне, достаточно взрослый человек, почему же тогда твой спаситель остался без награды? — вкрадчивым тоном поинтересовался Дмитрий Алексеевич.

— Я предложил. Он — отказался, — пожал плечами цесаревич.

— И что же ты ему предложил? — рявкнул император. — Ничего? Ничего на свой вкус? Хоть бы орден какой выписал! Хочешь войти в историю как Иван Скупой?

— Да на кой черт ему орден⁈ — сорвался цесаревич. — Кому нужны цацки, когда жопу прикрыть нечем? Я собираюсь дать ему лучшую награду, какую может получить подданный Российской Империи. Я возьму его в свою команду!

— То есть орден — это цацка, а из сиротского приюта приставить к трону — нормально? — обалдел император.

— Мальчики-и-и… — вклинилась в случайно возникшую паузу императрица, и оба Романовых сердито выдохнули.

— Пацан — хорош, — негромко проговорил цесаревич. — Правильного патриотического воспитания, сильный маг, хороший боец, верный друг. Он достаточно умен, чтобы договориться с Нарышкиным, и достаточно зрел, чтобы отказать Лютому. Это не тупая сторожевая псина и не ядовитая гадюка. Хороший, сильный, верный человек, — Иван посмотрел в глаза отцу и твердо произнес. — И он будет в моей команде.

Император прищурился, а Иван встал, поклонился матери и молча вышел. Государь не стал его останавливать — он остервенело размешивал сахар в чашке, и был занят этим увлекательным процессом.

— Нет, ну ты слышала? — все-таки не сдержался Дмитрий Алексеевич. — «Я справлюсь», «моя команда»… Сопля зеленая!

Императрица сдержанно улыбнулась и негромко заметила:

— Ну, сопля — не сопля, а ты с ним общался здесь, а не в своем кабинете для разносов. Мальчик, может быть, еще и не очень опытный, но уже неплохо соображает, как играть в этой игре без правил.

— Естественно, соображает, — раздраженно ответил император. — Это же мой сын.

Кремль, Александр Мирный

Вот уже второй раз в Кремле, и второй раз по какому-то малоприятному поводу. Интересно, это уже можно считать традицией, которыми так Русь крепка, или еще пока рано?

В этот раз трое очень вежливых, но очень вооруженных людей проводили меня в самое большое и помпезное здание комплекса. Как и жилые покои, этот дворец внутри тоже сильно напоминал музей. Но не такой, какие я привык видеть в своем мире, типа Эрмитажа, а такой… Как будто бы кукольный. Ступая по шикарным коридорам, проходя через старинные залы, я то и дело ловил себя на мысли, что хочется подойти к стене и поковырять ее пальцем — а ну как декорации какого кино?

Тронный зал, куда меня со всем почтением отконвоировали, вызывал одну ассоциацию — «палаты». Правда, не те киношные палаты, что с маленькими окнами-бойницами и лавками для бояр в тяжелых шубах, а такие, ультра-современные. Как если бы древнерусские палаты сделали немного в масштабах киноверсии Мории.

Впечатление, конечно, это производило сильное, что и сказать. Хотя ты не чувствовал себя ничтожной песчинкой, как в готических строениях, но сразу как-то становилось понятно — вот тут живет царь-батюшка, и правит он землей Русской от Владивостока до победного конца.

Царь-батюшка в это время сидел в шикарном троне и с мрачным видом листал что-то в планшете. Трон, кстати, был деревянный. Резной, конечно, из ценных пород дерева, инкрустированный всякой дорогой ерундой, но деревянный. Это не та золоченая ерунда, на которую даже смотреть было неудобно, не то что сидеть. Тут трон явно делали под венценосный филей, чтобы Его Величеству было удобненько сидеть, пока он казнит и милует разных там студентов, ненароком прибивших охреневших княжичей.

Мне пришлось немного постоять, ожидая, пока император долистает то, что он листал, и, наконец, поднимет на меня взгляд.

Портретное сходство с Иваном угадывалось мгновенно. Тут никаких сомнений не оставалось, насколько сильна в парне романовская кровь — все на лице написано. Причем я довольно часто видел выступление императора по телевизору, но вживую он производил несравнимо более сильное впечатление. За внешним спокойствием и, может быть, даже где-то равнодушием четко проступали огромная сила и невероятная власть.

Перед кремлем Лютый коротко меня проинструктировал, как надо войти, где встать, с каким усердием кланяться. Не сказать, что все инструкции я выполнил в точности, особенно мне не удался глубокий поклон, но я, по крайней мере, старался.

— Ну, здравствуй, Александр Мирный, — проговорил император, с любопытством рассматривая меня.

Я снова молча поклонился. Снова не очень усердно, но почти что искренне.

— У меня тут прошение от князя Долгорукова, — объявил Дмитрий Алексеевич. — Знаешь такого?

Я кивнул.

— Хочет твою голову на пике. Перед особняком, говорит, выставлю, чтоб все кругом знали, какой он молодец, — усмехнулся император. — Что скажешь?

Вообще, сказать-то я мог многое. Но опыт прошлой жизни был однозначным — управленцы такого уровня, как Дмитрий Романов, не любят воду. С ними нужно говорить быстро и по существу, чтобы они могли принимать корректные решения сразу, а не продравшись через два тома пояснительных записок.

— Скажу, государь, — произнес я, — что, если бы голова моя продавалась, я бы продал ее задорого.

Император улыбнулся:

— Дерзкий, дерзкий… — заметил он. — Но мне нравишься. Не прогнулся под богатого бездельника, не побоялся защититься. Хорошие качества для бойца. Но к Лютому, как я слышал, не торопишься?

Я изобразил вежливую улыбку:

— Вообще не собираюсь, государь. Силовое решение проблем — не мое.

Дмитрий Алексеевич посмеялся:

— Ой ли?

Хотелось сказать: «Да вот те крест, царь-батюшка! Ну разве ж я виноват, что эти идиоты пытаются об меня убиться?». Но снова пришлось вежливо промолчать.

— А еще говорят, ты моего сына из-под пули выдернул, — резко посерьезнев, проговорил Романов.

— Я выдернул боярича Новикова, — заметил я в ответ. — Так получилось, что это ваш сын. Порядок имеет значение.

Император покивал, внимательно рассматривая меня.

— Ты интересный человек, Александр, — наконец, объявил государь. — И, учитывая все произошедшее, я не могу тебя отпустить просто так.

С тоской подумалось, что сейчас или опять в Лубянку, или, что предпочтительнее, конечно, Дмитрий Алексеевич сейчас сделает взаимозачет. Спасение сына обменяется на прошение от Долгорукова, на том вся история и кончится.

Но Его Величество меня удивил.

— Политика — штука такая. Здесь каждое дело должно оказаться или награжденным, или осужденным. Осуждать за Долгорукова я тебя не хочу и не буду. Виталий сам виноват, поздновато кулаками машет. А вот за спасения боярича Новика должен наградить. Иначе как-то неудобно перед людьми будет, — сказал он, не сводя с меня взгляда.

Император смотрел на меня, очевидно, ожидая, что я сейчас кинусь просить заводы-пароходы. Как же, я ведь самого наследника престола спас от верной смерти! Но я просто стоял и молчал.

— Итак, какие у тебя есть сокровенные желания? Правитель Российской Империи многое может. Пользуйся. Руку царевны, конечно, не обещаю, но в остальном… — мужчина сделал широкий жест рукой.

— Спасибо, государь, — я поклонился Романову, и даже получилось чуть получше, чем в прошлый раз. — Но твоей милостью я вырос пускай и без родителей, но не в нужде. И просить мне больше особенно нечего.

Дмитрий Алексеевич посмотрел на меня с задумчивым любопытством и проговорил:

— Ты не понял, Александр, — объявил он. — Героизм должен быть награжден. Орден — это, конечно, очень почетно, но мне бы хотелось дать тебе что-нибудь посущественнее. Что-нибудь, что действительно может пригодится в дальнейшей жизни. Вот какой ты себе эту дальнейшую жизнь представляешь?

Тихую и счастливую. Хотя, ладно, в тихую мне уже не особенно верится, но со счастливой надо бы не подкачать.

— Я планировал пойти на службу, государь, — сообщил я. — И дослужиться до прокурора у себя на малой Родине.

— Планировал, — повторил император. — Тогда слушай мое решение, Александр Мирный. За проявленный героизм перед лицом опасности, будет дарована тебе награда. Орден мужества, бумаги к которому ты никому и никогда не сможешь показать. И мое императорское дозволение единожды обратиться ко мне напрямую, если случится в жизни такая необходимость.

— Благодарю, государь, — поклонился я.

И что-то мне подсказывало, что этот звонок другу нужен не для того, чтобы мою шкуру спасти. А чтобы в случае если Иван Дмитриевич засунет по пьяной дури голову в пасть крокодилу, из животинки оперативно сделали сумку и перчатки.

Том 2

Глава 12

Кремль, император Дмитрий Алексеевич Романов

Одна из лампочек на стационарном телефоне мигнула, привлекая внимание. Дмитрий Алексеевич Романов, рассматривавший очередное прошение о выделении дополнительных инвестиций в Саратовскую область, устало потер глаза.

Было несколько административных единиц в Российской империи, которые иначе как заговоренными назвать никак было нельзя. Кого ты туда ни сажай — все равно никаких качественных прорывов в уровне жизни населения не происходит. И ладно бы, если б каждый новый глава воровал как не в себя, так нет! Ни для себя, ни для брата, ни для свата.

И наградить бы такой землицей какого-нибудь подающего надежды дворянина, так и подходящих кандидатов в наличии не имеется. А среди молодежи каждый второй — Дениска Долгоруков…

Император нажал на кнопку селектора. Секретарем в его приемной была женщина средних лет. Достаточно красивая, чтобы украшать собой приемную Его Величества, и достаточно зрелая, чтобы не отчалить в незапланированный декрет, и достаточно умная, чтобы не покупаться на сомнительные комплименты лизоблюдов.

В общем, Ольга Анатольевна подобрала своему супругу говорящую записную книжку на свой вкус, но Его Величество работой Зои Константиновны был вполне доволен.

— Государь, — проговорила секретарь, — к вам князь Долгоруков.

— Что-то я не помню, чтобы приглашал его на беседу, — недовольно процедил Дмитрий Романов.

— Все так, государь. Но он в приемной. Воет, буянит. Глаза шальные.

Дмитрий Алексеевич недовольно цокнул. Послать к чертовой матери князя, конечно, можно. Но император — он же всем подданным как отец родной. Должен таковым быть, по крайней мере. Так что придется оказать милость главе древнего рода.

— Ладно, пускай, — разрешил государь. — Пусть своими шальными глазами на меня посмотрит. И кофейку подай, будь добра.

Император двумя кликами мышки свернул все документы с рабочего стола и откинулся в кресле, ожидая Долгорукова.

— Государь, я требую справедливости! — князь не вошел — ворвался.

Мужчина выглядел неважно. Тяжелое решение изгнать наследника из рода и дальнейшая его скоропостижная гибель состарили Долгорукова сразу лет на десять.

Дмитрий Алексеевич выразительно поднял брови:

— Требуешь? От меня? Ты?

Долгоруков замер в полушаге от стола, подавившись заготовленной тирадой.

— Ты кто такой вообще, чтобы от меня что-то требовать, Виталик? — продолжил тем же тоном император.

— Государь…

— Сядь.

Долгоруков остался стоять, смотря на правителя с нескрываемой ненавистью.

— Сядь или выйди вон, — раздраженно повторил император, и князю пришлось подчиниться.

Несколько секунд Долгоруков сверлил глазами императора, прежде чем тот заговорил.

— Горе твое я понимаю, — мягко произнес Его Величество. — И соболезную твоей утрате искренне. Нет страшнее наказания для отца, чем пережить своих детей.

Князь немного расслабился, а Дмитрий Романов — прищурился:

— Но ты ведь глава рода, Виталик, — напомнил он вкрадчивым голосом. — Глава древнего, уважаемого рода. Как же так ты допустил, что вместо наследника у тебя выросла избалованная девица?

Глаза Долгорукова снова полыхнул гневом, но император не дал ему слова.

— Молчи, Виталик. Молчи, — велел Дмитрий Романов. — Это ты со своим лучшим другом Павликом будешь мне кости перемывать и говорить, какая же я сволочь бездушная, не даю придушить безродного пацаненка за то, что посмел отбиться от твоего сына. Мы-то с тобой прекрасно понимаем, что не убей твоего сына Мирный, до него бы дотянулся Меншиков. Он бы легко нашел ключик к сердцу избалованного мальчишки, росшего на его глазах. Нашел бы и начал на тебя давить. Не впрямую — но болезненно, чувствительно. Или, еще хуже, не отбился бы Мирный, и все — каждый бы вокруг знал, что Виталик Долгоруков воспитал не сына, а душегуба. Дениска-то и педагога походя убил, ничего у княжича не екнуло. И что бы мы тогда с тобой делали? Публичный суд, казнь? Рудники? И шепотки за спиной. За твоей, не за моей, заметь.

Долгоруков молчал. Лишь глаза выдавали все эмоции князя. Бешеные, злые, полные горя и отчаяния. Сын — он ведь все равно сын. Хоть хороший, хоть дурной. Своя кровь сильнее любых законов человеческих.

— Я прав, Виталик, и ты это знаешь, — продолжил император. — А потому выйди отсюда с гордо поднятой головой. Жену молодую я тебе разрешил, вот и займись вопросом продолжения рода. Бастарды — это, конечно, хорошо, но лучше бы были законнорожденные сыновья. Иначе что ждет род Долгоруковых, если не оставишь сильного потомства? М, Виталик?

— Братоубийство, — нехотя процедил князь.

— Во-о-от, — кивнул Его Величество. — А мы же с тобой не хотим, чтобы такой древний и уважаемый род прервался, потому что первый блин вышел комом? Не хотим. Иди и помни — время скорби пройдет, а долг перед родом и страной останется.

Когда так и не проронивший ни слова в ответ Долгоруков вышел, Дмитрий Алексеевич немного посидел, задумчиво барабаня по столешнице, и, выбрав быстрый набор на стационарном телефоне, снял трубку:

— Витя, а присмотри за нашим отцом в трауре, — распорядился государь. — Чувствую, натворит дел с горя. Как бы потом тебе за ним убираться не пришлось.

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Утро очередного учебного дня было по-настоящему осенним и абсолютно мерзотным. Сдувающий с ног ветрище, мелкий, противный дождик и окружающий пейзаж, окрашенный во все градации серого. В общем, в Москве случился Питер, которого в этой реальности не было.

Иван, вернувшийся в общежитие поздно ночью с ворохом каких-то папок, на мой вопрос о завтраке пробурчал в подушку что-то невразумительное. Решив, что парня укатали дела государственные, а не девицы, я оставил цесаревича досыпать.

С момента моего боя против княжича Долгорукова, который к тому времени, оказывается, уже княжичем-то и не был, вроде бы прошло не так много времени, однако что-то неуловимо изменилось. И ладно бы только в отношении меня — все-таки для большинства учащихся я теперь убийца, хоть и непреднамеренный.

Но нет, какое-то тревожное настроение было словно разлито в воздухе. Общее напряжение между студентами, сдерживаемое то ли хорошей погодой, то ли хорошим воспитанием становилось все сильнее. И на полигоне все чаще и чаще случались дуэли.

Перебегая между зданиями, пришлось прийти к печальной мысли, что пора обзаводиться верхней одеждой по сезону. С другой стороны, теперь поход по магазинам не такое уж и унылое занятие — ходить-то я планировал с Василисой.

Вестибюль столовой пахнул на меня теплом и запахом кофе. Осенняя хандра как будто разбивалась о тепло и веселый гул беззаботного студенчества.

— Александр? — окликнул меня смутно знакомый голос.

Я замер на полушаге и закрутил головой, ища говорившего. Суетливая толпа, немного сторонившаяся меня, спешила по своим делам, а ко мне спокойной, уверенной походкой приближался Меншиков.

— Александр, — повторил Максимилиан, приветственно склонив голову.

— Максим, — кивнул я в ответ.

Он не выглядел ни спешащим, ни просящим, ни высокомерным. Просто уверенный в себе и своих словах парень. Неплохие, в сущности, качества для аристократа и для мужчины.

— Уделите мне минуту.

Я усмехнулся. Где-то я это уже слышал.

— Простите, Максим, очень спешу, — отказался я. — Если хотите что-то сказать, говорите здесь.

Меншиков чуть прикрыл глаза, и было непонятно — скрывает ли парень гнев или просто обдумывает, что сказать.

— Хорошо, — наконец, произнес княжич. — Я бы хотел внести некую ясность в произошедшее. Мне искренне жаль, что ваш конфликт с Денисом закончился так, как он закончился. Но я бы хотел, чтобы вы понимали: ни я, ни кто-либо другой из моих единомышленников не имеет к последним событиям никакого отношения.

Сначала я хотел лишь покивать, отделаться общими словами и направиться дальше к желанному завтраку и кофе. Но меня зацепило слово «единомышленники».

— Максим, давайте я выскажусь сразу, — предложил я. — Предельно ясно и максимально прозрачно, чтобы в дальнейшем при нашем общении с вами или вашими, хм, «единомышленниками», не возникало недопонимания.

Меншиков изобразил на лице вежливое внимание, и я хищно улыбнулся:

— Следующего, кто попытается меня поддеть, я сразу же размажу по полигону тонким слоем, без скидок на возраст, род и размер папенькиного счета в банке. Надеюсь, вы передадите эти мои искренние пожелания всем своим… «единомышленникам».

И, не став утруждать себя дальнейшей беседой, я развернулся и отправился в столовую. Тем более что Василиса уже меня ждала и кидала встревоженные взгляды через стеклянные двери столовой.

* * *

Пожалуй, впервые за все время учебы, я ел, никуда не спеша. Сидящая напротив меня девушка была поглощена какой-то длинной портянкой исходного кода в мобильном телефоне, так что я предавался гедонизму сразу по двум статьям: и вкусная еда, и любование красивой девушкой.

— Что-то важное? — задал я вопрос, когда, наконец, Василиса, свернула текст в телефоне и с отстраненным видом принялась ковыряться ложкой в остывшей каше.

— И да, и нет, — уклончиво ответила Корсакова. — Я просто рассматриваю варианты монетизации своего маленького проекта, а чтобы масштабировать некоторые функции, нужно немного доработать код.

— К сожалению, я мало что понимаю в программировании, — честно признался я, — но немного разбираюсь в экономике проектов и их управлении. Если будет необходимость, то с радостью тебе помогу.

А заодно и инвестирую в твой прекрасный перспективный проект, который очень быстро принесет кучу денег, подумал я.

По-хорошему, надо было как-то обговорить с Василисой развитие ее идеи, натолкнуть на мысль о внешних инвестициях и напроситься потыкать сайт вживую. Но с учетом полутора свиданий такой нездоровый интерес к ее разработке, боюсь, будет воспринят неправильно.

— Вообще-то, я на самом деле хотела поделиться с тобой своими идеями… — бодро начала Василиса, но потом кинула взгляд куда-то мне за плечо и уже менее радостно закончила: — При более удобном случае.

— Утро доброе, — поздоровался Ермаков, как будто совершенно случайно идущий мимо со своим подносом. — Алекс, ты пересел от нас?

— Нет, я подсел к Василисе, — усмехнулся я.

— Ну, в таком случае, может быть, Василиса просто подсядет к нам? — предложил парень.

Это был весьма неожиданный поворот, на самом деле. Один я безродный в составе такой высокой братии уже создавал массу вопросов. А теперь еще и Василиса… С другой стороны, она тоже маг первого разряда, и нет ничего удивительного, что Императорская фракция хочет заполучить ее в свои теплые объятия.

— Василиса? — я посмотрел на девушку, мягко улыбнувшись.

— Я… Я не знаю… — растерянно проговорила она, после чего шепотом спросила у Ермакова: — А так можно?

Княжич хмыкнул:

— Идемте, что вы как неродные.

И отправился дальше, ничуть не сомневаясь в том, что мы присоединимся к нему.

Корсакова посмотрела на меня совершенно обалдевшим взглядом и сказала:

— Если можно, то я только за!

Пока мы поднимались со своих мест, Ермаков уже развел бурную деятельность, и Нахимов с Тугариным приставляли дополнительный стол, потому как наша компания перестала вмещаться на уже имевшемся пространстве.

— Всем привет, — поздоровался я. — Это Василиса Корсакова, она моя…

— А мы уже зна-а-аем, — протянул Юсупов с видом змия.

— Да, мы уже познакомились, — кивнула Василиса.

— Когда это? — прищурился я.

— Ну-у-у… — неопределенно протянула Корсакова.

— Когда ты был вне зоны доступа, — посмеялся Юсупов.

— Василиса была обеспокоена твоим отсутствием и уточнила у нас, где бы тебя найти, — пояснила, наконец, Демидова, когда мы расселись.

— Будем надеяться, что это последнее такое печальное событие, — вздохнула Корсакова.

— Я бы не стал на это рассчитывать, — покачал головой Нахимов, присоединяясь к разговору.

— Совершенно точно не последнее, — произнес Ермаков.

Все присутствующие посмотрели на лидера правого крыла студенчества, и Алексей недовольно дернул щекой.

— У меня с Максом было соглашение, — начал пояснения он. — Некоторая форма пакта о ненападении. Мы не трогаем их, они не трогают нас, а промышленники и прочие неопределившиеся спят спокойно. Но то, что отколол Долгоруков — перечеркивает любые договоренности. Как бы Макс ни рассказывал о том, что не контролирует своих шакалов, я считаю, что без внутреннего поощрения и подстрекательства ситуация бы не докатилась до смертельной схватки.

Говоривший это Ермаков разительно отличался от того Ермакова, которого я привык видеть. В будничной обстановке он был таким спокойным, рассудительным парнем, приятно оттеняющим красоту и ум своей невесты. Но сейчас передо мной сидел настоящий сибирский медведь, и это был очень злой и голодный до чужой крови мишка.

— И в чем это будет выражаться? — решил уточнить я. — Дуэли уже участились, но я не вижу в этом особой проблемы.

— Да, — подхватил Лобачевский. — Все-таки после мотивационной порки на ковре у Его Величества ректор будет контролировать каждый чих на полигоне.

— Ну, скажем прямо, драться можно и не на полигоне, — заметил Нахимов, выразительно приподняв брови.

— И даже не на территории университета, — помрачнел Юсупов.

— Здесь нужно понимать, — медленно проговорил Ермаков, обращаясь сразу ко всем, — что для юных адептов Свободной фракции Долгоруков сейчас — символ, мученик. Конечно, немного его образ портит то, что народ в лице Алекса, за свободу которого они вроде бы так пекутся, от Дениса отбился, но истина — она одна, а правда — своя у каждого. Что-то хитровывернутое да придумают, лишь бы трагедия сыграла им на руку. И если раньше я бы сказал всем нашим: «Ребята, мы не вступаем в конфликты, не ведемся на провокации. Мы — имперцы, мы выше этого!», то сейчас — нет.

— Сейчас ты скажешь «сломайте им руки, чтобы неповадно было»? — оживился Юсупов.

— Что-то типа того, — хмыкнул Ермаков.

Я потер глаза, быстро осмысляя сказанное.

Королевская битва между магами-подростками в центре столицы? Ну, почему бы и да, я в этой жизни уже ничему не удивлюсь. В прошлой бы, конечно, удивился. А тут меня бы даже натуральный Змей Горыныч на улицах столицы, наверное, не поразил.

— Вы серьезно думаете, что это выльется в «стенка на стенку»? — спросил я, попеременно заглядывая в лица парней за столом.

— Стенка на стенку? — подала голос Демидова. — Что это?

— Это когда «наши» против «чужих», — с улыбкой пояснил Нахимов.

— Ну, — вздохнул Ермаков, приобнимая невесту за плечи. — Такую вероятность исключать нельзя.

Присутствующие помолчали, а затем вдруг раздался голос Нарышкиной, мрачно молчавшей все это время.

— Это все, конечно, очень интересно, — произнесла Мария. — Но мне-то что делать в этой ситуации? Я тут меж двух огней оказалась, спасибо Дениске.

Я усмехнулся.

Долгоруков оказался великолепен. Хоть и бесславно умер, но при этом умудрился подгадить вообще всем, кого знал. И вашим, и нашим, и левым, и правым, и, я уверен, отцу отдельный подарочек достался. Так даже специально не сделаешь, и случайно не получится.

— Ну, Мария, — улыбнулась уголками рта княжна Демидова. — Ты же хорошо воспитанная боярышня, и должна знать, что делать в таких вопиющих случаях.

— М? — не поняла подругу Нарышкина.

— Игнорируй, — усмехнулась Дарья.

Мужчины посмеялись, хмурая Василиса покачала головой, а я отвлекся на входящее сообщение от Панова. Помощник Нарышкина прислал весьма воодушевляющее предложение:

«Александр, добрый день. Мы готовы подписать документы в вашей редакции. Когда сможете подъехать для завершения сделки?»

Я, как бы смешно это ни звучало, прикинул расписание пар и набил ответное сообщение:

«Завтра после трех готов увидеться. Также предлагаю перед подписанием закрыть вопрос по персоналу. Мой кандидат приедет со мной».

Ответ прилетел на удивление почти что мгновенно:

«Хорошо».

Интересно, он такой покладистый, потому что это я такой душка, или потому что у него над душой стоит Нарышкин?

Том 2

Глава 13

Разговоры

— Вы слышали, что Долгорукова изгнали из рода из-за его конфликта с простолюдином?

— Каким простолюдином?

— Александром Мирным.

— А, это тот, который бояричу Новикову прислуживает?

— Черт, и почему я сам не додумался так притащить слугу…

— Да ну, глупости все это. Вы того Мирного видели? Там еще не понятно, кто кому прислуживает.

— А я согласен. Денис наверняка хотел спасти парня от влияния имперцев, и посмотрите, чем это для него обернулось!

— Полная чушь. Кто же тогда убил педагога на полигоне?

— Может быть, Мирный и убил?

— Наверняка! А ректор все замял, чтобы не ссориться с императорской фракцией.

— Всех собак повесили на несчастного Долгорукова! Он мертв, и свою невиновность доказать уже не может. Удобно.

— Знаете, мне кажется, это так оставлять нельзя. Все-таки еще несколько лет, и мы будем перенимать власть. Будущее Российской империи за нами!

— Да, я тоже считаю, что давно пора этим тупым фанатикам показать, где их место!

— Да!

— Да!

— Да!

Москва, кофейня «Анкара», Мария Нарышкина

Первое свидание Марии с Меншиковым было похоже почти что на официальный визит одних уважаемых официальных лиц к другим. Они ходили под ручку по картинной галерее, ужинали в хорошем ресторане и посетили новое модное мероприятие, где в недорогом баре вместо музыкантов были приглашенные комики. Шутки были спорные, но Мария все равно улыбалась, потому что знала — пробиться в такие закрытые бары было практически невозможно, даже с толстой пачкой денег.

После бара Максим проводил свою невесту прямо до дверей ее комнаты в общежитии. Поцеловал на прощание воздух возле ее пальцев и выразил надежду, что боярышня осталась довольна проведенным вместе временем.

Мария предельно вежливо поблагодарила своего жениха и, когда за ним закрылась дверь, провела остаток вечера в глубокой задумчивости, лежа на кровати и пялясь в потолок.

Удивительное дело, но при ближайшем, личном знакомстве, Максимилиан Меншиков оказался не таким уж и противным типом. Все-таки правильно говорил отец, что в толпе люди теряют идентичность и уникальность, и даже светлейшие умы становятся частью общей истерики. А у Максима толпа состояла сплошь из левых, и это на самом деле было проблемой. Пока они не касались острых тем, но скоро обязательно им придется обсудить что-то околополитическое. И Мария прекрасно понимала, что, выросшие в кардинально разных родах, они с Максимом вряд ли найдут какую-то точку равновесия.

Значит, одному придется перекрестить другого.

И вот сегодня, идя на встречу с женихом, боярышня Нарышкина чувствовала, что времени на расшаркивания им никто больше не даст. Происходящие в среде молодежи события очень похожи на начало какой-то нездоровой лавины, которую, если вовремя не спохватиться, будет не остановить.

Ведь если начнут сталкиваться дети, взрослые не смогут остаться в стороне. Последуют войны родов, и кто знает, чем это закончится. Российская Империя — слишком большая территория, каждый ближний и дальний сосед рад откусить кусочек. А если из-за границы немного приплатить какому-нибудь князьку или боярину, или докинуть деньжат на закупку оружия, то так можно начать рвать страну на части.

И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: большая часть, если не вся, Свободной фракции кормится именно с рук вот таких вот «добрых» соседей.

— Привет, — первой поздоровалась девушка, войдя в кофейню.

Меншиков уже ждал ее за уютным столиком у окна. Парень сосредоточенно что-то листал в телефоне, хмурился, но едва Мария подошла, как молодой человек погасил экран и убрал технику в карман.

— Здравствуй, — произнес Максим, приветственно поднимаясь на ноги, чтобы помочь невесте снять верхнюю одежду и усесться за столик.

— Как тебе здесь? — спросила боярышня, опустившись на сидение.

— Уютно, — кивнул княжич. — Не знал об этом месте.

— Эта кофейня не очень популярна в наших кругах. Но мне нравится. Я нашла ее однажды совершенно случайно — у автомобиля, что вез нас в центр, пробило колесо, пришлось выходить. И вот, — неуклюже закончила она свой рассказ, не став вдаваться в совершенно ненужные подробности.

Нарышкина неслучайно назначила свидание именно в этой кофейне. Это действительно была ее излюбленная кофейня, ее кофейня. Ее территория.

А на своей территории, как водится, все легче.

— Я и не думал, что ты любишь восточный стиль, — улыбнулся Меншиков, когда им подали кофе.

— Это вышло случайно, — улыбнулась Мария.

Подавали кофе здесь на ажурных подносах в маленьких турках, только что снятых с песка. Маленькие чашки, расписанные характерным восточным орнаментом, и стакан воды четко вмещались на подносы.

Мария, как уже посещавшая ранее кофейню, заказала восточные сладости, и теперь увлеченно рассказывала Максиму, что есть что и почему это вкусно. Меншиков больше смотрел на то, как внезапно выглянувшее из-за туч солнце путается в огненно-рыжих волосах девушки, чем слушал ее слова.

— Хочешь, съездим в Стамбул? — в порыве вдохновения, предложил Меншиков. — Там еще должно быть достаточно тепло,

Мария подняла на Максима удивленный взгляд, а тот, не встретив категоричного отказа, продолжил:

— У нас там есть небольшая усадьба, — сообщил он. — Тебе понравится.

Нарышкина чуть улыбнулась, зеленые глаза многообещающе стрельнули из-под опущенных ресниц, и девушка ответила:

— Да, можно об этом подумать… — произнесла она и добавила после короткой паузы: — Если здесь все будет спокойно.

Меншиков тяжело вздохнул и отвернулся к окну. Ветер снова подгонял тучи, закрашивая небо в унылый серый цвет. Мелькнувшее на несколько секунд солнце скрылось за серой пеленой.

— Это сложно. Нельзя контролировать то, чем не управляешь, — медленно проговорил парень.

Мария чуть не ляпнула «ну Ермаков же как-то может!». Но нет, это не то, что нужно было сейчас услышать парню.

Нарышкина посмотрела на профиль довольно скучного внешне молодого человека, пытаясь понять, как он все-таки удерживает в руках молодежь. Одной фамилии было недостаточно для этого, горячая кровь нового поколения аристократов не воспринимает авторитеты так, как это делают их более старшие родственники.

За стеклом молодая женщина толкала коляску и тащила за собой карапуза. Карапуз тащил машинку на веревочке и постоянно останавливался, потому что игрушечный транспорт каждые несколько метров переворачивался вверх колесами.

Меньшиков улыбнулся, и Мария с удивлением отметила, какая красивая у него улыбка. Перед глазами пронеслись все те разы, когда так или иначе она наблюдала Максима в среде студентов, и внезапно поняла — дело не в авторитете отца, дело в личных качествах парня. Он обладал огромным потенциалом, просто…

Просто вырос не в той семье.

Отец всегда говорил, что Максимилиан — лучший солдат из молодого поколения по другую сторону баррикады. Но если он просто взял под козырек то, что с детства вливал в уши ему отец, может быть, есть шанс развернуть парня?

— Не получится покинуть поле боя в разгар столкновений, — медленно проговорила Мария, тоже отворачиваясь к окну. — Но я бы съездила с тобой, если все успокоится.

Меншиков молчал. Молчал так долго, что Марии показалось, что она попала в молоко.

— Я подумаю, что можно сделать, — вдруг произнес Максим.

От мысли, что она смогла начать разворачивать парня в свою сторону, сердце девушки сделало радостный кульбит.

Они же говорили только о политике, верно?

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Учиться на гуманитарном факультете было странно.

В том мире я по образованию был инженером, вот там все было четко и понятно. Здесь — тащишь тубус на черчение, тут у тебя дергается глазик от матана, а здесь — страдаешь над сопроматом. Отдельным видом прекрасного был целый курс лабораторных по физике, где нам разрешали трогать всамделишные аппараты и решать задачки по полученным кривым данным.

Но у юристов не было таких проблем, как ошибка в исходных данных или превращение «плюса» в «минус» при переносе со строчки на строчку. Зато они изучали… логику. Историю права. Просто историю. Философию. И прочие вещи, в моем понимании не имеющие к реальной жизни никакого отношения.

С очередной пары по философии я вышел с гудящей головой, уже немного жалея, что снова сел за парту. Даже целую минуту размышлял о предложении Лютого.

Но потом мне на глаза попалась Василиса, спешащая из кабинета в кабинет в обнимку с тетрадками, и мысли о силовых структурах из головы мгновенно выдуло. Нет уж, хватит. Я и так тут на полставки всяким упырям лица бью в порядке акта гражданской ответственности.

После последней пары, похожей на очередное переливание из пустого в порожнее, мне остро требовалось засунуть голову в бочку с ледяной водой, но вместо этого пришлось быстро закидывать в себя обед и мчаться на встречу с Ефимом. Мимо пропорхала Нарышкина — у девушки было второй свидание с Меншиковым и, судя по решительному выражению лица, Мария готовилась к нему серьезно.

На встречу с Пановым Афина оделась максимально строго. Темное платье без выреза с воротником-стоечкой и юбкой длиной до середины лодыжки, рукава три четверти и затянутые в узел на затылке волосы, перекрашенные в скучный русый цвет.

С той Афиной, с которой познакомил меня Тугарин, эта офисная мышь не имела ничего общего.

— Привет, — кивнул я девушке.

— Добрый день, — ответила она с таким убийственным спокойствием, что если бы я не читал паникующие СМС полчаса назад, то и не догадался бы.

Я сделал приглашающий жест, и спустя четверть часа мы сидели в той же переговорной, где некоторое время назад я и Ефим Константинович ломали копья по каждому пункту договора.

Помощник Нарышкина себя долго ждать не заставил.

— Александр, рад вас видеть, — кивнул мужчина, скользнув равнодушным взглядом по Афине.

— Это взаимно. Кира Петрова, — представил я девушку. — Мой кандидат в управляющие клуба. Обладает всей достоверной информацией по работе заведения и, что немаловажно, с удовольствием продолжит работать с нами.

— Вот как? Что ж, давайте побеседуем…

Беседовали мы долго.

Панов был въедливым, дотошным и раз за разом пытался вывести девушку то на эмоции, но на интимные предложения. Афина держалась с уверенностью танка. Сразу было видно, что девушке нужна работа, а не обеспеченный любовник.

Что, собственно, Ефим Константинович и произнес, когда, поблагодарив девушку за уделенное время, отпустил Афину для дальнейшего разговора со мной.

— Выглядит неплохо, — признал помощник Нарышкина. — Хотя женщина в таком месте… Не будет ли проблем с авторитетом? Я так понимаю, раньше за ее спиной стоял директор с охраной.

— Не думаю, что возникнут сложности, — пожал я плечами. — Прошлый директор в дела клуба не погружался.

— И все-таки, — прищурился Ефим Константинович.

— И если «все-таки», то у клуба есть законные владельцы, — напомнил я, выразительно посмотрев на мужчину. — Которые обладают даром убеждения любого вменяемого человека и силой для всех остальных.

— Что ж, будем поглядеть, — хмыкнул Ефим Константинович, придвигая по столу мне папку с бумагами.

И вот, наконец, сто раз перепроверив каждую запятую в бумажках, я стал обладателем контрольного пакета акционерного общества «Бойцовский клуб».

Императорский Московский Университет, Георгий Дантес

После той злополучной дуэли Георгия Дантеса никто и не видел в университете. Говоря по правде, все были так увлечены собственной жизнью и происходящими в ней событиями, что про бретера и его феерический позор попросту позабыли.

Кроме самого бретера.

И его работодателя, наотрез отказавшегося платить за произошедшую дуэль.

— Я не заказывал тебе обделаться при всем честном народе, Георгий, — холодно ответил Распутин-младший, когда бретер потребовал денег. — Я заказывал растоптать Мирного. А судя по последним событиям, деньги стоит перевести ему. За столь яркое шоу.

На этом Распутин-младший повесил трубку и больше на звонки не отвечал. Да и Распутин-старший тоже не слишком помог в решении вопроса.

— У тебя договоренности с Николаем? Вот Николаю и звони.

И снова короткие гудки и «Абонент не отвечает, оставьте ваше сообщение после сигнала».

Георгий был в отчаянии. Денег не было совершенно, лишь те крохи, что удалось выручить, заложив некоторые личные вещи. С особенной злостью парень отнес ростовщику старые часы, по легенде принадлежащие первому Дантесу, переехавшему в Российскую империю.

Появляться в университете для самолюбия и гордости Георгия было невозможно. Так что парень просто снял дешевенькую комнатушку в рабочих районах на востоке столицы и отчаянно топил свое горе в дешевом пиве.

И чем больше он пил, тем больше понимал, что все. Жизнь его уничтожена. Вернуться в университет невозможно. Обратиться к своим покровительницам — тоже. Эта позорная, омерзительная история разлетелась по высшему свету со скоростью веселого анекдота. Только анекдот этот был несмешной, и на юноше на всю жизнь теперь висела черная метка, которая не позволит войти ни в один приличный дом. Никогда.

Выбора особенно-то и не осталось. Продолжать спиваться в зловонной клетушке или отправиться добровольцем в горячую точку, чтобы погибнуть с честью, защищая интересы своей страны. Или без чести, как уж повезет. Но обязательно — погибнуть. Ведь жить и дальше с таким позором аристократу невозможно.

Придя к такому выводу, Георгий Дантес завязал с выпивкой, привел себя более-менее в порядок и стал готовиться к отбытию из Москвы.

Пока однажды сама судьба не подкинула ему прекрасный шанс поквитаться с Александром Мирным за свою поломанную жизнь.

Мысль о том, что Александр Мирный в той дуэли бы вряд ли участвовал, если бы не Распутин, почему-то в голову Георгия Дантеса не приходила.

Москва, Александр Мирный

— Ну, как? — накинулась на меня Афина, мнущаяся за забором офиса Нарышкина.

На улице уже потемнело, зажглись фонари, и погода, прямо скажем, не радовала.

— Ты еще здесь? — удивился я.

— Здесь, — подтвердила девушка, едва разлепляя посиневшие от холода губы.

— Все хорошо, завтра начинаем работать.

Я махнул рукой, останавливая такси, и скомандовал.

— Езжай домой.

— Ты что, нет, мне надо в клуб… — затараторила девушка.

Я вздохнул, усадил Афину, затем уселся сам, назвал адрес ее дома и, когда такси под возмущенный женский писк тронулось, произнес:

— Мне не нужно, чтобы ты болела, — пояснил я свои действия. — Мне нужно, чтобы ты работала. И работала хорошо. Хочешь обсудить планы? Давай обсудим, пока стоим в пробках.

Афина облегченно выдохнула, и всю дорогу мы обсуждали, с чего она начнет свою творческую деятельность в новом качестве.

— Ты чего? — удивилась Афина, когда я вылез вслед за ней из такси.

— Пойдем, провожу. А то район у вас неспокойный. И дом у тебя тоже далек от безопасного.

— Это лишнее, — покачала головой девушка. — Не будешь же ты меня каждый раз провожать?

— Каждый раз не буду, — согласился я. — Но раз уж приехал, то до дома доведу. И, надеюсь, со временем ты переберешься в место поспокойнее.

Доведя девушку до дверей квартиры и убедившись, что она закрыла за собой замок, я вышел обратно во двор.

Детская площадка, слабо освещенная светом от подъездов, с бетонным бортом у песочницы и остовом качелей вместо качелей навевала воспоминания из прошлой жизни, а пронизывающий ветер намекал, что куртку все-таки надо приобрести как можно скорее.

Я быстро шел в сторону проспекта, размышляя о том, дает ли стихия воздуха защиту от ветра и как вообще выглядит открытие новой стихии, когда в узком проходе между двух домов из-за угла вынырнула темная фигура. Я бы и не обратил на человека внимания, если бы что-то в нем не показалось мне смутно знакомым. Лица не разглядеть, но сам силуэт, походка, движения… Где же я тебя видел?

Выстрел прогремел оглушительно, и эхо бетонных стен подхватило этот слишком громкий для мирного города звук и понесло по унылой промзоне.

Том 2

Глава 14

Силуэт еще только вскидывал руку, а я уже понял, что вечером опять придется беседовать с представителями правоохранительных органов.

Туман сгустился меж двух домов и одновременно с этим прогремел первый выстрел. Я успел уйти с линии атаки, но ветрище между двух бетонных стен разрушал мою технику получше любой магии, просто аэротруба на минималках.

Еще выстрел, на этот раз противник пытался сработать на опережение. В принципе, будь на моем месте простой гражданский, наверное, у него бы даже получилось. Спрятаться негде, бери да расстреливай, как в тире.

Но чтобы пристрелить меня, нужно точно что-то посильнее малолетки со стволом.

Я возвел ледяную стену прямо перед носом у нападавшего в тот момент, когда он в очередной раз пытался в меня выстрелить. Лед разлетелся мелкими осколками, противник взвыл и заматерился.

— Дантес, у тебя совсем крыша поехала? — поинтересовался я, медленно подходя к парню, отчаянно трущему глаза.

Тот попытался выстрелить на звук голоса, естественно, промазал и продолжил палить во все стороны, пока пистолет не защелкал вхолостую.

— Я все равно тебя убью, тварь! — парень поднял голову, и стало заметно, что видно ему уже больше ничего не будет.

Ну, или если будет, то совсем немного.

У Дантеса огнем заполыхали кулаки. Он рванул ко мне, на ходу вскидывая руки. Но так как видел Георгий плохо, мне не стоило особого труда уклониться от ударов.

Пропуская горящие кулаки мимо, я наморозил ледяные горбыли под ногами наступающего бретера, заставив его споткнуться и потерять равновесие. Дантес пошатнулся, взмахивая руками, и я перехватил его левый локоть.

Хрусть!

Конечность безвольно обвисла, Дантес взвыл сквозь стиснутые зубы. Его рука перестала полыхать, и я ударил его по уху. Раненый бретер упал на колено, но тут же попытался встать.

Удар каблуком в челюсть опрокинул его на спину. Все еще пытающийся драться парнишка вскинул правую руку, и с нее сорвался веер горячих искр, осыпающий улицу всполохами огня. При падении на землю они не гасли, ветер из арки только раздувал их пламя.

— Сдохни! — выкрикнул Дантес, сжав пальцы здоровой руки в кулак.

Упавшие искры обратились в огненные шары, стремительно несущиеся ко мне. Увернувшись от первой пары, я заметил, что магические снаряды наводятся вслед моим движениям — вряд ли ослепленный бретер мог ими так хорошо управлять без помощи магии воздуха.

Ледяной купол окружил меня со всех сторон. Огненные снаряды бились в него, превращая замерзшую воду в пар. Это даже немного упрощало задачу: мне не нужно было самому менять агрегатное состояние воды, лишь направить ее в нужную сторону. Повинуясь моей воле, пар брызнул, и атаки прекратились.

— А-а-а! — заорал Дантес.

Снаряды свое дело, надо признать, сделали — в моем куполе было полно прорех в полный рост. Так что из выстроенной мной защиты я мог выйти, не пригибаясь. Что и сделал, продолжая слушать стоны противника.

Георгий лежал на асфальте, свернувшись калачиком и зажимая обожженное паром лицо уцелевшей рукой. Сквозь растопыренные пальцы Дантеса было видно, что ожог он получил очень серьезный.

— Да-а-а, — протянул я, — теперь тебе в гости к дамам ходить не получится.

Дантес не ответил — он был слишком занят скулежом. Но у меня имелись к парню вопросы, и я был решительно настроен на беседу.

Одно дело, когда мы сошлись в поединке по правилам, хоть там он и бросал мне вызов за чужие деньги. И совсем другое — попытка пристрелить на улице в темном переулке. Первое я еще мог уж если не простить, то понять, — студенческие разборки несерьезны. Но спустить на тормозах покушение на мою жизнь?

Я не судья и даже еще не прокурор, но оставлять невменяемого дебила в живых — чревато. Враг безопасен тогда, когда он мертв. Потому как в следующий раз он может направить свой ствол не на меня, а, например, на Василису. И меня рядом может не оказаться. Кто тогда будет виновен?

— Я окажу тебе услугу, — произнес я, садясь перед парнем на корточки.

Рывком оторвав его ладонь от лица, я наморозил корку льда на видимой площади ожога. Конечно, это никак не исправит повреждений, но хотя бы в сознании оставаться Георгий сможет.

— А теперь поговорим, — объявил я.

Дантес прошипел:

— Да чтоб тебя черти побрали!..

— О, пацан, — усмехнулся ему в ответ, — я бывал в таких местах, что ад по сравнению с ними покажется курортом.

Наверное, я был очень убедителен, потому что на лице парня мелькнул страх.

— Кто тебя нанял? — спросил я.

Георгий молчал, тянул время изо всех сил.

Охранная система улиц уже должна была сработать на примененную магию и гнать сюда оперативников. Оперативники бы его спасли. Точнее, он так думал.

— Жорик, я могу сделать очень больно, — произнес я. — Твои наниматели этого не стоят.

— Никто не нанимал, — процедил парень. — Я сам решил отомстить за свою поруганную честь.

— А вот не вызвал бы меня тогда на дуэль, сейчас бы какой милой тетушке подавал кофеек в постель, — поддел я парня. — Но кто-то же надоумил тебя, м? И наверняка хорошо приплатил. Или, постой, дуэль-то ты проиграл. Обделался, в прямом смысле слова, на дуэли. Вряд ли твой наниматель оплатил хотя бы химчистку костюма.

Дантес рычал, скребя целой рукой по асфальту.

— Даже не думай атаковать, парень, — проникновенным тоном сообщил я. — Иначе ожог лица будет казаться тебе касанием перышка.

Меж пальцев у парня искрилась магия, но он не атаковал. Сил атаковать у Дантеса не было — болевой шок мешал концентрации.

— Так кто тебя нанял, Жора? Скажи мне имя.

Эхо промзоны услужливо оповестило о приближающихся полицейских машинах.

— Скажи мне имя, боярич. И, поверь, жизнь этого ублюдка сильно испортится.

— Смертельно испортится? — одними губами усмехнулся Дантес.

— Может быть, и смертельно, — не стал отрицать я.

— Ты все равно меня убьешь, да? Да, ты же бешеная псина, Мирный… Безродная шавка оказалась с бульдожьей хваткой…

— Имя, Жорик, — напомнил я. — Имя человека, который подписал тебя под этот блудняк.

И парень сдался.

— Распутин… Распутин-младший заказал ту дуэль с тобой.

Ну точно шкура, мрачно подумал я, вспоминая слова Новикова.

Совсем рядом раздался визг автомобильных тормозов, и я недовольно цокнул — что-то в этот раз стражи правопорядка быстро приехали. Или это я долго провозился?

— Я не умею отпускать грехи, Георгий. Но вот тебе мое прощение.

Ледяной клинок вошел под подбородок Дантеса, в один миг отправляя его к предкам.

Императорский Московский Университет, Алексей Ермаков

Тренировки на пятом курсе были скучными и однообразными. Когда каждый уже открыл свой максимум стихий, отработал все доступные техники и даже поупражнялся в командной работе, открыть для себя нечто новое в магии становится практически невозможно.

Алексей Ермаков лениво перебрасывал из руки в руку огненный шар, больше погруженный в свои мысли, чем наблюдая за окружающим миром. Недалеко сидел на выращенном на скорую руку дереве Меншиков и также медитировал с водой.

Оба парня мысленно пребывали каждый в своих семейных проектах, когда душераздирающий вопль вернул их к реальности.

В центре полигона происходило какое-то нездоровое движение, и к занятиям оно не имело никакого отношения. Огненный шар в руке Ермакова начал гаснуть, сигнализируя о включении блокировки магии, но, уменьшившись вдвое, снова полыхнул в полную силу — кто-то выбил один из блокираторов в контуре полигона.

— Бей их!

— Бей их!

— Наших бьют!!!

Ермаков и Меншиков переглянулись. По правде говоря, каждый из них мечтал втащить другому при первом удобном случае. Втащить так сильно, чтобы ни одна ринопластика потом не починила профиль.

Ермаков считал Меншикова бесхребетным марионеткой, у которого ни своих интересов, ни своих целей. Меншиков считал Ермакова слегка отмороженным сибирскими морозами сапогом, у которого сапоговость передавалась на генетическом уровне.

И каждый был невысокого мнения об умственных способностях другого.

Сейчас, когда градус напряженности между молодежью в партиях левых и правых действительно достиг точки кипения, для Ермакова и Меншикова был самый лучший, самый удобный момент сцепиться.

Но…

Парни синхронно подскочили на ноги и рванули в самое сердце потасовки.

Чтобы встать спина к спине и силой угомонить разбушевавшихся студентов.

Ермаков предпочитал ветер и огонь, а Меншиков — воду и дерево. Они никогда не бились ни вместе, ни друг против друга. Их тренер, тонко чувствовавший наследуемое напряжение между родами, предпочитал избегать прямого столкновения молодых людей, справедливо полагая, что работать от этого он будет дольше и спокойнее.

Где сейчас тот тренер в этом месилове, сказать было сложно, но, удивительное дело, парни весьма ловко управлялись вместе. Меншиков пеленал вьюнами самых шустрых, остужал водой самых горячих. Ермаков выдувал воздух из легких у самых горластых и отбивал атаки самых борзых.

Стоя спина к спине, парни кружили, менялись, страховали друг друга — в общем, проявляли чудеса сплоченности перед лицом всеобщей истерии.

Когда, наконец, весь полигон лежал аккуратно выдохшийся, оглушенный, завязший в грязи или аккуратно завязанный бантиком, Ермаков и Меншиков синхронным движением стерли пот со лба, посмотрели друг на друга без особой приязни и с такой же кислой миной окинули взглядом поле боя.

— Мне стыдно за вас! — громко объявил Ермаков. — За каждого из вас, не важно, чью сторону вы сегодня решили занять. Мы что, какие-то шутовские европейские революционеры? Безграмотные тупицы, жаждущие крови и зрелищ? Вы что творите⁈ Вам на кой черт голова дана, чтобы в нее есть и ей орать⁈

— Вынужден согласиться со своим визави, — вторил ему Меншиков. — Мы — будущее Российской империи. И вы такого будущего ей желаете? Вот такая бессмысленная драка, которая закончится вашей рожей в грязи? В чем смысл этой борьбы, если после нее все останется в руинах?

— Да у вас просто договорняк! — вякнул кто-то из лежащих мордой в землю.

Ермаков и Меншиков удивительно единодушным порывом выдернули горластого пацаненка из лежащей толпы. Придурка проволокло по земле прямо к ногам наследников.

— Твой? — спросил Ермаков, рассматривая грязное, перекошенное от злости лицо.

— Нет, — покачал головой Меншиков. — И не твой?

— Нет, — удивился Ермаков и, вздернув пацана на ноги за шкирку, спросил. — А ты чей, паршивец?

Тот молчал, лишь бешено вращал глазами.

— Понятно, — усмехнулся Максимилиан. — Это у нас «свободная занятость». Модная штука в Европе. И вашим, и нашим, что называется.

Парни переглянулись. Они понимали, что завести толпу легко, но для этого нужен не один такой горластый кретин. Несколько. И делается это не из любви к искусству, а за деньги. Впрочем, умные сами поймут. А глупые… С глупыми придется что-то делать.

— Вот посмотрите, за что вы бились! — Ермаков встряхнул пацана, как котенка. — За чужие лозунги, за чужие вопли!

Полигон молчал.

Мелкий противный дождик, наполовину осенний, наполовину магический, неплохо остужал буйные головы. Хотя больше, конечно, всех остужало ощущение чавкающей грязи под ногами, и тот факт, что двое парней из противоборствующих сторон объединились, чтобы раздать всем люлей.

Где ж это было видано, чтобы левые и правые имели одно мнение по какому-то вопросу?

Москва, Лубянская площадь

— Ну вот, я же говорила, что мы еще встретимся, — очаровательно улыбнулась Людочка.

Мне осталось лишь кисло улыбнуться.

Во всех городах и объектах стратегического значения стояли системы магической безопасности. Система реагировала на силу определенного уровня. То есть, если ты наколдовал огонек, чтобы прикурить, или раскрыл над собой магический зонтик, чтобы спрятаться от дождя, тебя не повяжут. Но стоило применить боевое заклинение — тут же на пульт поступал сигнал и, если не выяснялось дополнительных ограничений, отряд бойцов выезжал по месту.

Сама система была похожа на сотовую связь: по стране везде стояли вышки, но где-то они были нашпигованы часто-часто, как в центре Москвы, а где-то как бог на душу положит. Ну и соответственно бюджету региона, конечно. А местоположение источника магии определялось, как и местоположение сотового телефона — по трем вышкам.

Ребята, прибывшие по тревоге, были предельно невежливы, зато максимально сообразительны. Пробив мои документы, полицейские решили, что с таким проблемным пассажиром должны разбираться в соответствующих местах.

И отконвоировали меня на Лубянку.

А на Лубянке меня приняли, как родного! Спешащий куда-то Лютый приветственно хлопнул по плечу, отчего у сопровождающих меня бойцов полиции выпал глаз. Следак, в прошлый раз мурыживший меня в допросной, подмигнул, не отрываясь от телефонного разговора.

Когда в конце концов выскочил Серов и долго орал матом, на кой, собственно говоря, хрен опять повязали мирного Мирного, я прям в какой-то момент аж сам поверил, что и мухи не обижу.

Но, разумеется, пару часов заунывного разговора по душам пришлось вынести, по итогам которого мне погрозили пальцем за такую жестокую самооборону, а еще спустя несколько звонков Серову и от Серова радостная Людочка провожала меня на выход.

— Уверен, я здесь в последний раз, — ответил я девушке, недвусмысленно облизывающей губы.

— Вы такой шутник, Александр! — звонко рассмеялась Людочка.

От дальнейшей беседы с красоткой в погонах меня спасло подъехавшее такси.

Я катился в университет и размышлял над словами Дантеса. В основном проблема была в том, что с Распутиным я напрямую ни разу не пересекался на своей памяти. И на кой черт этот скользкий тип решил меня бортануть, пусть и опосредованно, было непонятно.

Политические игрища аристократов начинали потихоньку утомлять. Но, учитывая, что я проживаю под одной крышей с цесаревичем, надеяться, что дальше будет лучше, не следовало.

Учитывая сложившуюся ситуацию, единственным выходом было как можно быстрее стать сильнее и влиятельнее, чтобы всякие там Распутины побоялись даже лаять в мою сторону, не то что кусать.

Я устало потер лицо ладонями. Сама мысль о предстоящем забеге уже утомляла. Нужно было выспаться и, может быть, подойти к Разумовскому с просьбой о какой-нибудь ускоренной программе…

А еще стоило обсудить произошедшее с Иваном. Потому что это был единственный человек, кто мог бы меня сориентировать во всех хитросплетениях родов и фракций, не преследуя мелкую личную выгоду.

— При… — цесаревич окинул меня растерянным взглядом, но все же договорил: —…вет.

— Привет, — кинул я, оглядев себя в зеркале.

Да-а-а, такими темпами у меня ни один костюм не задержится.

— Прям боюсь спросить, — сказал Иван, наблюдая, как я вытряхиваюсь из пиджака.

— Да ты не бойся, спрашивай, — усмехнулся я.

— Вообще, я хотел поделиться с тобой, как весело и бодро сегодня метелились имперцы с леваками, но, чувствую, твоя история даже получше.

— Метелились? Серьезно? — округлил глаза я.

— Ага, — протянул Иван и тут же уточнил: — На полигоне, правда. На котором, вот неожиданность, опять что-то не сработало.

— И кто кого? — живо заинтересовался я. — Ермаков Меншикова или Меншиков Ермакова?

— Ты не поверишь, — усмехнулся цесаревич, — эти двое разнимали толпу. Успешно, впрочем.

— Ты прав, верится слабо, — кивнул я.

— Итак? — Иван выразительно посмотрел на меня, требуя рассказа.

И я честно хотел начать грузить цесаревича историей про прекрасный тандем Дантеса и Распутина, половину из которого я уже угомонил навсегда, но потом мне в голову пришла идея. Гениальная, не меньше! Правда, ничем, кроме как просветлением воспаленного от усталости мозга, назвать это было нельзя, но… Я все же был полон уверенности, что идею уважаемые господа поддержат.

— Слушай, Твое Высочество, — проговорил я. — А можно сюда как-то Ермакова с Меншиковым организовать? У меня есть отличное решение, как угомонить молодецкую дурь их птенчиков.

Том 2

Глава 15

Российская империя, Москва, ночь, общага. Левый Меншиков, правый Ермаков, цесаревич под прикрытием и я.

Наверное, никогда еще стены императорского университета не видели столь разношерстую и удивительно дружественно настроенную компанию.

— У меня есть предложение, подкупающее своей новизной, — заявил я, когда парни кое-как устроились в моей комнате.

Ермаков приподнял брови, а Меншиков же сохранял равнодушное выражение лица.

— В Москве есть один закрытый клуб, — начал я, — может, вы про него слышали… Бойцовский клуб.

Судя по прищурившимся глазам, парни были в курсе. Один только Иван почти что натурально изобразил удивление и спросил:

— Первый раз слышу! До нашей Сибири такие сплетни не долетают. А что это?

И оскалился так радостно, как будто Нарышкин ему не отчитывался обо мне в подробностях и красках.

— Это подвал, — кинув на цесаревича выразительный взгляд, произнес я. — В подвале бар, тотализатор и небольшой полигон для боев.

Меншиков вежливо кашлянул:

— Кхм! — привлек мое внимание глава левых. — Насколько я знаю, это не совсем легально.

— Вообще нелегально, — подтвердил я, отчего лица у обоих княжичей слегка вытянулись, и добавил: — было. Теперь это очень даже честное заведение. Там будут продолжать проходить бои, но уже на принципах добровольного участия всех бойцов. Документарно это будет выглядеть, как боевые соревнования в смешанных техниках.

— И ты хочешь, чтобы члены наших фракций бились там? — догадался Меншиков.

— Верно, — согласился я. — Они все равно будут находить повод схлестнуться. После последней потасовки наверняка начнут закручивать гайки на проведение дуэлей, и агрессию выплеснуть станет некуда. Кто-то, преследуя личные интересы, все равно продолжит разжигать.

— Что скажешь? — спросил Ермаков, посмотрев на Меншикова.

— Скажу, что звучит в целом разумно, — медленно кивнул Максим. — Если мы не можем остановить всеобщее буйство, стоит попытаться ее контролировать.

— Говори за себя, — скривил губы Ермаков.

— Да что ты? — усмехнулся Меншиков, глядя на оппонента с улыбкой. — То-то я смотрю, твоих вчера было не меньше моих.

— Господа, господа! — вклинился Иван, тонко почувствовав назревающий скандал. — Здесь все хотят решить проблему, а не усугубить ее. Мне нравится идея Алекса. Если бы я принимал решение, я был бы в восторге от такого предложения.

— Меня устраивает, — ответил Максим мне, демонстративно отвернувшись от Алексея. — Я смогу организовать своих для упорядоченного конфликта.

— И меня устраивает, — Ермаков не был оригинальным и также разговаривал исключительно со мной. — Но нужно обсудить с владельцем заведения.

— Да, не всякий согласится предоставить площадь для таких, кхм, остро конфликтующих сторон, — кивнул Меншиков.

— Ну, это просто, — улыбнулся я. — Владелец шкурно заинтересован в высокой прибыли заведения. А что может быть прибыльнее, чем политический конфликт на ринге?

— И кто же этот удивительно продуманный человек? — подозрительно прищурился Максим.

Вместо ответа я указал на себя большим пальцем правой руки.

— Ты⁈ — обалдели оба княжича.

— Но… Но как? — растерянно спросил Ермаков.

— Ну-у-у… Так получилось, — уклончиво ответил я. — Но если в общих чертах, то мы тогда прекрасно посидели в твоем баре. Собственно, начало истории как раз где-то там.

Несколько секунд Алексей Ермаков соображал, о чем я говорю, а затем выдал:

— Вот ведь Змий!

— Не без него, да.

Меншиков, кажется, не был расположен слушать веселые истории и поднял руки:

— Избавьте меня от деталей.

— Пожалуй, на этом мы действительно можем закончить встречу, — произнес я, кинув красноречивый взгляд на часы. — Я сообщу об открытии бара.

— Благодарю, — кивнул Меншиков и вышел первым.

Ермаков тоже не стал задерживаться и, выждав некоторое время, чтобы разминуться со своим вечным оппонентом, попрощался.

— Спасибо за участие, — поблагодарил Алексей с серьезным видом. — Это действительно очень ценно, учитывая все происходящее.

Когда за ним закрылась дверь, Иван хмыкнул:

— Так, глядишь, подружатся.

— Не того ли добивался Его Величество, назначая Нарышкину в жены Меншикову? — усмехнулся я.

— Ну, скажем так… — Иван помедлил с ответом. — Такого результата точно никто не ожидал.

— Думаю, просто никто не мог оценить потенциал Максима по-настоящему, — высказал свое мнение я. — Полезный ресурс. И полезнее он будет главой рода и лидером Свободной фракции.

— Иллюзия оппозиции? — удивился Иван.

— В точку, — щелкнул я пальцами.

— Хм, — задумчиво протянул наследник престола.

— Кстати, о Свободной фракции. Что ты можешь рассказать мне про Распутиных?

— О-о-о… — протянул цесаревич. — А что тебя конкретно интересует? Или это ты с Николаем так тесно пообщался? — Иван кивнул на мой потрепанный пиджак.

— Не с Николаем, — покачал я головой. — Скорее с последствиями его творческой деятельности.

— Надо же. Хм. Думаю, здесь стоит начать с того, что технически Распутины не принадлежат ни к Царской, ни к Свободной фракции.

— Центристы? — удивился я.

— Говно в проруби, — буркнул Иван себе под нос, а затем в полный голос ответил: — Да, что-то типа центристов. Официально они заявляют, что не принадлежат ни к одной из партий, но по факту ты и сам видишь, что Распутин-младший трется возле Свободной фракции перманентно.

— Ну, к ним же, наверное, проще всего попасть, — пожал я плечами. — Достаточно на входе рассказывать, как ты мечтаешь свалить из Россеи на благословенные Британские острова, и все, считай, клубная карточка получена.

— Э, не, — усмехнулся цесаревич, покачав головой. — Меншиков-старший всякую бесполезную шушеру для массовки на баланс брать не станет. Если ты внимательно посмотришь, то заметишь, что основной костяк Свободной фракции это довольно сильные, старые рода. Кто-то из них бережно хранит недоброе слово государя, сказанное с десяток поколений назад, как повод быть в оппозиции. Кто-то имеет призрачные права на престол, но очень этим гордится и считает, что сделает все лучше. А что может быть лучше, чем быть в оппозиции? Ну а кто-то просто имеет с этого приличный доход, и им выгоднее быть там, чем здесь. А есть такие, как Распутины. Они наживаются на том, что сталкивают одних с другими, и пока стороны грызутся, утаскивают в свою крысиную нору чужую добычу.

Я потер затылок, обдумывая сказанное.

— Знаешь, это все равно как-то непрозрачно, — подвел итог я. — Я тут побеседовал с Дантесом…

— А-а-а, — понятливо протянул цесаревич. — Выжил?

— Ну что ты, как можно, — усмехнулся я и тут же вернулся к теме. — Так вот, побеседовал с Дантесом. И он мне на своей предсмертной исповеди поведал, что для дуэли со мной его нанял Распутин. Вот скажи мне, Твое Высочество, на кой я ему? Я ж имею не то что околонулевой, а практически отрицательный политический вес.

— Неверно, — покачал головой цесаревич. — Тебя Ермаков пригласил в Императорскую фракцию. Бортануть тебя хорошенько — и Ермаков впишется за тебя в любую разборку, как за своего человека. Впишется Ермаков — зеркально должен вписаться и Меншиков. И вот тебе готово искусственное создание прямого конфликта. А где прямой конфликт, там обязательно будет личное. А где личное, там обязательно эмоции. А люди во власти эмоций — максимально управляемые. Логику понимаешь?

— Понимаю, — подтвердил я. — А еще понимаю, что эту падлу пора бы задавить, пока он ничего поинтереснее бретера не придумал.

— Сложно, — вздохнул Иван. — Найм Дантеса не доказать. А за подстрекательство у нас не наказывают.

— Знаешь, учитывая, что Распутин-младший напоролся на дуэль с тобой в первый день учебы, есть у меня ощущение, что он еще не такой опытный, как его папаша, — заметил я. — А раз так, его еще можно поймать на горячем. Нужно только внимательнее понаблюдать.

Цесаревич не ответил, только хищно оскалился. Идея ему явно нравилась, а вот удастся ли исполнить? В любом случае не попробуем — не узнаем.

Императорский Московский Университет, Василиса Корсакова

Никогда в жизни Василиса не подумала бы, что ей выпадет возможность сидеть за одним столом с детьми бояр и князей, среди которых есть даже наследники родов. Девушка робела и даже стеснялась лишний раз поднять глаза на говоривших.

То ли дело Александр!

Он, казалось, вообще не замечал разницы в сословиях и со всеми общался так легко и естественно, словно он сам принадлежал к сословию аристократов. Более того, все присутствующие разговаривали с Александром на равных, игнорируя его социальный статус. И это невероятно восхищало Корсакову.

— Алекс говорил, что ты учишься на факультете информатики и вычислительной техники, да? — спросил Андрей Лобачевский за одним из сонных завтраков.

Погруженная в свои мысли Василиса даже не сразу поняла, что обращаются к ней.

— А? Да… Да, все так, — кивнула девушка.

— Это самый юный и оттого малочисленный факультет в нашем университете, — заметил Лобачевский. — Но я рад, что на нем уже начали появляться девушки!

Андрей покосился на Мирного, который увлеченно обсуждал с Ермаковым какие-то турнирные таблицы.

— Спасибо, — вежливо ответила Василиса.

— Скажи, в каком направлении ты планируешь развиваться в дальнейшем? — перешел к сути своего вопроса Андрей.

На этот вопрос у Василисы уже давно был ответ!

— В интернет-технологиях, — ответила девушка. — Уверена, что в дальнейшем Сеть станет неотъемлемой частью нашей жизни и многое упростит.

— О, тут я с тобой согласен! — заявил Лобачевский. — И, знаешь, у моего рода есть несколько стажерских программ для перспективных специалистов. Не хотела бы ты рассмотреть их?

— Что, Андрей, кадровый голод замучил? — раздался чуть смеющийся голос Александра Мирного.

Лобачевский вздохнул:

— Это просто кошмар, — признал парень. — Все хотят быть или экономистами, или управленцами! Люди с предрасположенностью к точным наукам на вес золота практически…

— Знаешь, я не уверена, что в этот период жизни стажерская программа влезет в мой график, — честно призналась Василиса. — Но если вы рассматриваете возможности инвестиций в проекты, мне есть что предложить.

— Инвестиции в Сеть — сложны, — резко погрустнел Лобачевский. — Выживаемость любой идеи невысока. А идеи, реализованной в виртуальном пространстве — сама понимаешь. Потребуется долгая и скучная защита экономики проекта, чтобы мой род выделил деньги на такие авантюрные вещи. Даже я не могу себе позволить реализовать некоторые задумки, увы…

— Жаль, — вздохнула Корсакова. — Но я тебя понимаю. Это действительно высокорисковые истории.

— У тебя есть какой-то интересный проект для инвестиций? — спросил Александр, внимательно смотря на девушку.

Василиса, признаться, каждый раз испытывала какое-то иррациональное чувство восторга под взглядом Александра. А потому ей с некоторым трудом удавалось собрать разбежавшиеся мысли и сформулировать ответ.

— Да, есть. Есть проект. Помнишь, я говорила о своем маленьком сайте? Тебе еще понравилась идея. Вот, ищу возможности монетизации.

— Это перспективный проект, я в него верю, — легко кивнув, внезапно ответил Александр. — Но, я так понимаю, тебе нужны инвестиции?

— Нужны, — вдохнула девушка.

— И много?

— Ну… — Василиса растерялась, а затем ответила шепотом: — Миллиона три минимум.

Парень чуть улыбнулся и таким же шепотом спросил:

— А максимум?

— А максимум 10. Но это вместе с оборудованием для первой версии.

— У тебя уже есть команда для реализации проекта?

Василиса отрицательно покачала головой. Мирный помолчал, словно прикидывал в уме что-то, а затем окликнул Лобачевского:

— Андрей, а твой род может предоставить людей для работы на чужом проекте?

— Любой каприз за ваши деньги, — усмехнулся боярич.

— Отлично, давай организуем встречу на пятницу по этому проекту, — кивнул Александр, а затем обратился к Корсаковой: — Пришли мне технико-коммерческое предложение. Я помогу тебе с инвестициями.

— Алекс, но это же очень большая сумма! — возразила девушка. — Столько инвесторов до пятницы не найти!

— Как это не найти? — удивился Александр. — Уже нашли.

— Кого? — не поняла Василиса.

— Меня.

«Тебя?», — осталось висеть несказанным в воздухе. Хотя Корсаковой очень-очень хотелось задать юноше несколько неприличных вопросов личного, финансового характера.

Откуда у безродного сироты такие деньги и так быстро?

Императорский Московский Университет, кабинет ректора

Борис Леонидович Шмелев никогда не был религиозным человеком, но после случая с Долгоруковым даже задумался, а не пожертвовать ли чего в какой храм. А то, может, и отреставрировать тот, который ютился на территории университета, позабытый-позаброшенный. Безбожникам-студентам-то религия без особой надобности, вот здание и стояло закрытым и заколоченным.

Но с Долгоруковым, конечно, Борис Леонидович прошел прямо по краю! Если бы бывший княжич выжил, тут бы, разумеется, ректору пришлось несладко. Сразу бы возникли квадратные вопросы — а почему полигон недооборудован? Или — а как бы так половчее заткнуть рот семье погибшего преподавателя, имени которого ректор даже и не знал? Ведь это сегодня Долгоруков выгнал непутевого сына из рода. А завтра, глядишь, вернет обратно. А кому нужно такое пятно на репутации, как убийство педагога?

Правильно, никому.

Поэтому ректор даже был благодарен Мирному, что тот порешил сорвавшегося с тормозов бывшего княжича. Особенно после того, как до высочайшей аудиенции не дошло — Его Императорское Величество нашел дела более важные, чем распекать какого-то там безымянного ректора. Борис Леонидович грешил на императрицу, в конце концов, говорят, он засиделся с ней за «чаепитием».

Так бы все и забыли про Шмелева, и сидел бы он в своем удобном кресле и уютном кабинете до самой пенсии, если бы не эта идиотская потасовка между студентами.

Шмелев дураком не был. Безразличным — да, вороватым — да, сочувствующим всяким вольнодумцам — тоже да, но не дураком. И он прекрасно понимал, во что могло вылиться подобное детское, на первый взгляд, побоище. И что для того, чтобы скучающий на практических занятиях курс студентов в мгновение ока превратилась в беснующуюся толпу, просто случайно оброненного слова мало. Здесь нужны люди, несколько людей, что грамотно заведут студентов, четко сыграв на чужих болевых точках.

Шмелев даже имел некоторые гипотезы, кому это было бы выгодно, которыми, впрочем, не горел желанием ни с кем делиться.

Жить хотелось, и хорошо жить.

А поскольку после потасовки его не отконвоировали сразу на ковер пред очи Его Величества или хотя бы Нарышкина, ректор справедливо полагал, что худшее позади. В конце концов, раньше император не проявлял особого внимания к университету, с чего бы ему вдруг резко начать интересоваться учебным заведением?

Так что Борис Леонидович почти совсем успокоился, когда дверь в его кабинет без стука распахнулась, и внутрь вошел совершенно безликий человечек в какой-то скучной, потрепанной одежде.

— Борис Леонидович?

И хотя тон у человека был вежливый, Шмелев понимал, почти что кожей чувствовал, вошедший расположен не слишком дружелюбно. А главное, у этого серого человека хотя и нет перстня аристократа, зато есть что-то получше — связи и власть.

— С кем имею честь? — поинтересовался ректор, не поднимаясь на ноги.

— Ну, честь-то у вас вряд ли найдется… — заметил в ответ серый человек, рассматривая корешки книг в одном из стеллажей. — Да и имя мое мало что скажет. Да и запоминать его ни к чему, не думаю, что мы еще раз свидимся.

Мужчина обернулся на Шмелева и, широко улыбнувшись, добавил:

— У меня нет привычки навещать заключенных.

Вот тут уже ректор изволил вскочить на ноги:

— Но за что⁈ — возмутился Борис Леонидович.

— Как за что? Разве не за что? — удивился гость.

— Конечно, не за что!

— Но мы же оба знаем, что это не так, Борис Леонидович, — с осуждением покачал головой мужчина. — Но что обсуждать пустое? Поехали, да разберемся на месте.

— В Кремль? — с некоторой надеждой спросил ректор.

— Зачем в Кремль? — удивился серый человек. — На Лубянку.

И в этот момент Борис Леонидович Шмелев понял, что лучше бы ему пришлось бодаться с Долгоруковыми, чем с Лубянкой. В первом случае еще были шансы как-то откреститься и откупиться.

А во втором — никаких.

Том 2

Глава 16

Москва, Александр Мирный

«Георгий Петрович Сервис» оказался действительно дорогим заведением и располагался в Таганском районе. Внешне это было весьма интересное решение, очевидно, навязанное городской управой Москвы: ремонтный ангар был упрятан в красивый псевдоисторический фантик. Со стороны и не скажешь, что этот милый розовый домик на самом деле элитная автомастерская.

— Добрый день, — кивнул я девице модельной внешности, стоящей на входе, как декоративная сторожевая.

— Здравствуйте! — отозвалась та. — Рада приветствовать вас в автомобильном сервисе «Визирь»! Вы записаны?

— Я приехал за автомобилем, — сообщил я.

— Уточните, пожалуйста, номер автомобиля?

— × 777 ТР 77, «Руссо-Балт».

— На кого оформлен автомобиль?

— На меня.

— О, это ваша⁈ — глаза у девушки загорелись, дружелюбие сразу выкрутили на максимум. — Проходите, пожалуйста, в зал ожидания. Георгий Петрович сейчас подойдет.

Зал ожидания состоял из мягкого уголка, телевизора, крутящего какие-то клипы, а также барной стойки с вышколенным баристой.

— Кофе? — предложил он.

— Нет, спасибо, — я плюхнулся на подушки и вытянул ноги.

День был бестолковым и длинным. Скучные пары, Афина постоянно на проводе с вопросами по клубу, Меншиков с Ермаковым, пытающиеся составить пары на бои так, чтобы народ и пар выпустил, и не принялся друг друга потом убивать с особой жестокостью.

К счастью, долго ждать себя Георгий Петрович не заставил и вскоре мне жал руку невысокий пухленький седеющий и лысеющий мужчина со звучной фамилией Виранян.

— Александр, рад вас видеть! — произнес он, прекращая рукопожатие. — Машинку вашу всю-ю-ю проверили, прям по болтику разобрали и собрали обратно. И даже ничего лишнего не осталось!

Я скептически глянул на мужика, но тот проигнорировал мой выразительный взгляд и сделал широкий жест, приглашая внутрь здания.

Мы прошли через небольшие кабинеты, где богатые или благородные сдавали свой транспорт, если являлись лично. Затем небольшой загон, где менеджеры общались с доверенными, если те пригоняли или забирали транспорт по поручению. Сквозь выставочные зал с красивыми, отполированными до слепящего блеска новыми и раритетными машинами. И только после этого попали в сам цех.

Моя ласточка висела на подъемнике, демонстрируя пузико. То ли ее реально перебрали по винтику и отмыли, то ли предыдущий владелец вообще на ней почти не ездил.

— А какой пробег у машины? — спросил я, рассматривая свой транспорт.

— Ну, судя по одометру там даже трех тысяч километром нет, — ответил Георгий Петрович.

— А он не скрученный? — с сомнением спросил я.

— Мы задались тем же вопросом, — усмехнулся Виранян. — У меня есть, м-м-м, некоторые контакты, так что проверили по номерам двигателя и кузова на подлинность…

— И как? — живо поинтересовался я.

— Машина оригинальная. Однако все-таки одно повреждение механического типа у нее было.

— Не томите, Георгий Сергеевич, — усмехнулся я, догадываясь, что же там нашли его ребята.

— У вашей машины был перерезан мягкий шланг на тормозах.

Георгий Петрович произнес это и посмотрел на меня внимательно-внимательно.

— Ну, вы же его поменяли? — спросил я, игнорируя невысказанный вопрос мужчины.

— Поменяли, — согласился он. ѿ Но я искренне надеюсь, что вы найдете человека, который испортил этот прекрасный автомобиль. Такие фанаты они, знаете ли, чреваты для душевного равновесия и для здоровья.

— Благодарю за заботу, — кивнул я.

— Вам куда-то доставить автомобиль или вы сами поведете?

— Сам поведу, — улыбнулся я.

Права у меня были новенькие, свежеотпечатанные, принесенные на днях Иваном.

— Я же сказал, что могу организовать права, — демонстрируя мне небольшую прямоугольную карточку зеленого цвета, произнес цесаревич.

Он уже хотел протянуть ее мне, но в последний момент одернул руку и с подозрительным прищуром спросил:

— А ты водить-то умеешь?

Я чуть не заржал. Пацан, да я водил еще в те времена, когда двигатели зимой прогревали горячей водой!

— Стал бы я не умеючи спорить на машину, — заметил я.

— Машину можно продать, — возразил Новиков.

— Проще тогда сразу спорить на деньги.

— Разумно, — согласился цесаревич и все же вручил мне права.

На маленькой зеленой карточке была фотография с моей кислой миной, сделанная в первый мой визит на Лубянку.

— На сколько лет дают права? — спросил я у Ивана.

— Пять, а что?

— Прикидываю, когда расстанусь с этой рецидивистской рожей, — указав на свою фотографию, сообщил я.

Цесаревич хохотнул:

— Боюсь, никогда. Она теперь во всех системах у тебя такая красивая и радостная.

— Жесть, — отозвался я. — Но спасибо за права! Это действительно вовремя.

И вот теперь, садясь в шикарнейший спортивный автомобиль, я подумал, что наконец-то начинаю ощущать себя нормальным человеком.

Еще б жилплощадью разжиться, и программа-минимум исполнена.

Императорский Московский Университет, Николай Распутин

Как и у всякого смертного человека, был у Николая Распутина любимый грех. И это было тщеславие. Юноша вообще считал себя умнее прочих. Даже, возможно, самым умным — почему бы и нет?

Распутины никогда не стремились быть самыми сильными или самыми богатыми, но самыми умными — это да. Ведь зачастую в политике ум намного важнее грубой силы или нулей на счету. Правильные интонации, правильные слова — и вот уже Меншиков идет на столкновение с Мирным, а Долгоруков нанимает убийц. Легкотня!

И что может быть приятнее этой тайной власти? В конечном счете ведь все делают то, что нужно им, Распутиным. А как легко приумножать капитал, когда вокруг предсказуемые люди!

— Ты в курсе, что Георгий Дантес мертв? — спросил Распутин-старший своего сына.

Николай удивления скрывать не стал.

— Нет, отец, не в курсе, — ответил он. — Мы не общались после того, как он не смог выполнить свой заказ. А что случилось?

— Говорят, бедняга запил от позора и отчаяния, и в результате нарвался на лихих людей в промышленном районе Москвы.

— Это может быть, — равнодушно пожал плечами Николай. — Георгий действительно по итогам дуэли выглядел, хм, не очень.

— Тебя ничего в этой новости не смущает? — Распутин-старший посмотрел на Николая внимательным, тяжелым взглядом.

Такой у него был лишь для подчиненных и для прислуги. Всем членам семьи традиционно преподавали актерское мастерство, заставляя оттачивать собственные мимику, жесты и интонации до такой степени, чтобы никто не мог усомниться в искренности любого Распутина.

— А что должно меня смущать? Дантес — слабак, — заявил наследник. — То, что он сломается, было лишь вопросом времени.

— Дантес — бретер и маг, — возразил ему отец. — Как думаешь, много ли лихих людей в беднейшем квартал Москвы могли бы с ним справиться?

— Пуле без разницы маг ты или не маг, — равнодушно пожал плечами Николай.

— Ты самонадеян, — усмехнулся глава рода. — А теперь подумай вот о чем. Если несчастного Дантеса убивали не лихие люди, а, например, какие-то наемники? Сколько он успел им рассказать, прежде чем его жизнь прервалась?

— Немного, — все тем же уверенным тоном ответил Распутин-младший. — Группы оперативного реагирования приезжают быстро даже на востоке Москвы.

— Уверен, что теперь на тебя или меня не начнется охота какого-нибудь очень обиженного человека? — прищурился отец.

— Мы чисты перед законом. Никто ничего не может нам предъявить.

— А если с тебя спросят не по закону? — уточнил мужчина.

— А почему с меня? Может, с тебя? — огрызнулся Николай.

— Включи голову, — спокойно проговорил Распутин-старший. — И подумай о том, кто мог прийти за Дантесом. Этот человек придет и за тобой.

Николай лишь высокомерно фыркнул. Отец был не в настроении спорить со слишком дерзким отпрыском, а потому отпустил его.

Оставшись в одиночестве, глава рода Распутиных откинулся на спинку кресла, и устало потер глаза. Все думали, что у него только один сын, потому что его жена больше не может выносить ребенка, но на самом деле это было не так.

У Распутина был один сын, потому что он больше не мог иметь детей, а ходить по врачам с таким постыдным вопросом… Было категорически нельзя.

Распутин не мог себе позволить, чтобы о его страшной тайне прознали враги рода. Ведь он получше многих понимал, как чужие секреты утекают, точно вода сквозь пальцы. Сам пользовался этими грязными приемами, и ужасно боялся, что и с ним произойдет нечто подобное. Тогда он станет легкой добычей для тех, кого его семья успела бортануть по жизни.

И он, и его сын, и, в конечном счете род Распутиных, прервется на самом пике благополучия.

Нет, эту тайну нужно хранить тщательнейшим образом. А Николай? Он просто еще молодой и глупый. Так что нужно приставить к мальчишке охрану получше. А еще лучше — поскорее женить на какой-нибудь плодовитой девице.

Москва, пироговая, Александр Мирный

— Итак, что ты хочешь от этого проекта? — спросила я Василису, когда мы уселись за угловой уютный столик и сделали заказ.

Не нарушая традиции, я, немного погуглив, нашел в этом мире недурственную пироговую, и решил провести установочное совещание по будущей социальной сети там. Совместить приятное с полезным и вкусным, так сказать.

— Ну… Денег… — как-то растерянно ответила девушка.

— Это понятно, — кивнул я. — Сколько? Я смотрел твои цифры, и я, хоть и не программист, но примерно представляю, сколько может приносить подобный проект при правильном старте. Мне нужно понимать, сколько денег хочешь конкретно ты. Какую-то определенную цифру? Процент от прибыли? Вечную славу?

На последних словах Василиса презрительно фыркнула. В этот момент нам как раз принесли напитки: мне просто черный чай, а Корсаковой какой-то модный травяной. И ответила она лишь после того, как над чашками заклубился пар от горячего чая.

— У меня есть… м-м-м… Ежемесячный прожиточный минимум, на который я должна выйти через год, — наконец, произнесла Василиса.

— Большой твой минимум? — живо заинтересовался я.

Действительно было интересно, какие же аппетиты у моей девушки. Та, немного смущенно порозовев, набила цифры в телефон и показала мне дисплей.

Триста пятьдесят тысяч? Пф!

— Подъемно, — спокойно кивнув, ответил я. — Я бы предложил тебе такой вариант. Мы организуем акционерное общество, мажоритарным владельцем которого буду я. Ты получишь свою долю, а также директорское кресло. Будешь руководить разработкой. Для решения административных вопросов подберем дешевый персонал, специалистов возьмем у Лобачевских в пользование. Ты предоставишь мне план-график реализации своей системы. Мы обсудим и, я надеюсь, ты прислушаешься к моим советам. А затем просто начнешь работать и очень быстро получишь свой ежемесячный прожиточный минимум.

— Как-то все гладко у тебя звучит, — вздохнула Василиса. — Почему ты вообще решил инвестировать в мой проект? Ведь нет гарантий, что он выгорит.

О, милая, он выгорит. И выгорит, и выстрелит, и улетит в космос.

— Ну, ты мне нравишься, у меня есть немного свободных средств, почему бы и не попробовать, — уклончиво ответил я.

В глазах девушки явственно читался вопрос «до такой степени нравлюсь⁈», но она промолчала. Точнее, задала другой:

— У меня нет причин отказываться от твоей помощи. Но, думаю, неправильно будет, что я получу часть акций. Все же я ничего не вкладываю, а Андрей правильно сказал, все проекты в Сети — высокорисковые.

— Ты вкладываешь самое ценное, Василиса, — спокойно возразил я. — Мозги. Без мозгов ни один информационный проект не может родиться, ты же не будешь с этим спорить?

Девушка совсем стушевалась и кивнула. Нам успели принести наш заказ, и я даже начал вгрызаться в пирог с зайчатиной, когда все это время задумчиво молчавшая девушка подала голос:

— Я боюсь тебя подвести. У тебя нет рода, что прикроет и поможет, а ты даешь мне, по сути, в долг огромную сумму. Просто на основе того, что тебе нравится моя идея.

Пришлось отложить приборы, серьезно посмотреть на девушку и поработать немного коучем личностного роста:

— Мои деньги — не твоя зона ответственности. Твоя зона ответственности — грамотная разработка проекта. Если у тебя не получится, никто не будет отрубать тебе по пальцу за каждый неудачный релиз. А если получится — представляешь, что произойдет?

— Это будет самый популярный сайт в стране, — мечтательно проговорила Василиса.

— Вот именно, — подтвердил я. — Так что давай ешь и показывай мне свои наработки. Вдруг я смогу посоветовать что-то полезное?

Москва, Бойцовский клуб

Чтобы перезапустить некоторый бизнес достаточно крутануть колесо. Так вот с бойцовским клубом так не выходило.

Эта сволочь тянула из меня все силы, так и норовя рассыпаться.

Были проблемы с поставщиками. Некоторые оказались идейными, другие работали в серую, третьи просто очковали со мной общаться после истории с Грифом.

Были проблемы с безопасностью. Охрану объекта предоставил Нарышкин, но большая часть коммуникаций работала просто на дровах и нечестном слове. В том числе и система пожаротушения.

Часть персонала разбежалась, боясь, что новый владелец окажется хуже предыдущего.

В некоторых помещениях нужен был ремонт. А в некоторых я бы сначала прошелся огнеметом и санэпидстанцией — такие там были красноречивые траходромы.

Единственным действительно сделанным на совесть местом был зрительный зал, где чуть ли не в каждом метре площади был вмонтирован магический блокиратор. Которых, кстати, не было в клетке.

На мой вопрос — происходили ли здесь магические бои, Афина отрицательно покачала головой. А потом шепотом добавила, что клуб иногда использовался для разных не очень лицеприятных дел, но она не знает деталей и никогда не присутствовала.

Ясно. С огнеметом надо прийтись везде.

Так что открытие моего бойцовского бара получилось спешным, хоть и помпезным. Мы шли по горячим следам недавней потасовки, и очень торопились с мероприятием. Нужно было быстрее направить воинственно настроенную молодежь в безопасное русло, и пришлось хорошенько поработать, собирая рассыпающийся карточный домик во что-то приличное.

Но в целом вышло недурно.

Я решил применить здесь ограничение для посетителей, так что внутрь могли попасть только те, у кого имелись приглашения. А каждый гость с приглашением мог привести с собой еще одного посетителя. Общее количество людей, согласно распечатанным входным билетам, даже с учетом «плюс один» на самом деле было на треть меньше, чем полная заполняемость зала.

Сделано так было специально, потому что на такие мероприятия обязательно пролезет кто-нибудь сверх списка. А учитывая ограниченность пространства, это могло стать проблемой.

Большую часть билетов поделили между собой Ермаков и Меншиков, аккуратно раздавая среди адептов своих культов. Примерно седьмую часть забрал Нарышкин, но честно сказал, что наблюдатели будут без билетов.

— Ты уверен, что стоит мешать студентов с обычными бойцами? — с сомнением спросила Афина за день перед открытием. — Я имею ввиду, это будет не так зрелищно. А что не зрелищно, то не денежно.

— Уверен. И знаешь почему? — улыбнулся я, проверяя работоспособность камер наблюдения, что были натыканы на каждом углу.

— Почему?

— Потому что студенты эти будут идейные бойцы, — пояснил я. — Кипящая, свежая кровь. Не переживай. Здесь главное их партийная принадлежность, а не красота боя. Вечный спор, кто же победит: левые или правые, теперь будет решаться на нашей арене. А для разогрева давай поставим каких-нибудь средних бойцов. Есть еще кто-то, кто хочет заработать?

— Есть те, чьи расписки остались у Грифа, — напомнила Афина. — И те, кому деньги с боев нужны для выживания. Если так подумать, это большинство бойцов.

— Составь мне списки, — принял решение я. — Будем разбираться в порядке живой очереди.

— Будет не очень хорошо, если ты будешь мешать две эти категории бойцов в одну сетку, — осторожно проговорила Афина.

— И не собираюсь, — пожал плечами я. — Думаю, большинство можно отпустить.

— Отпустить? — округлила глаза девушка. — Куда?

— На свободу с чистой совестью, — усмехнулся я в ответ. — Зачем здесь мне люди на крючке? Я помню этого… Паука, кажется? Такая безысходность была в глазах у парня. Мне таких бойцов не нужно.

Афина посмотрела на меня как-то странно, недоверчиво, но продолжать дискуссию не стала.

А через день двери в мой бойцовский бар распахнулись, и народ с веселым гиканьем набивался в подвал. Алкоголь лился рекой, морды бились красиво и эффектно, деньги пиликали со страшной скоростью, мне оставалось только растянуться в удобном кресле в партере и наслаждаться результатом.

Происходящее напоминало что-то похожее на футбольный матч, когда на одних трибунах сидели красные, на других — синие, а их законные представители решали, кто круче — на поле в трусах.

Разумеется, в трусах никого не было кроме гоу-гоу девочек, народ наслаждался боями, участники в которых методом нехитрой подтасовки были выбраны Ермаковым и Меншиковым равными по силе. Так что в общем зачете была командная ничья, что еще больше распаляло зрителей на ставки и траты в баре.

Я же потягивал скучный лимонад, печалясь, что начальству в таких местах пить не положено. Афина скакала по залу, попутно стенографируя свои мысли и ощущения от происходящего.

Девушка была в шоке и восторге одновременно: богатые молодые аристократы тратили еще легче и задорнее, чем бывавшие в вип-комнатах толстосумы. В основном это, конечно, было связано с тем, что детки не ощущали стоимость денег, которых заработали не сами. Но я, как прямой выгодоприобретатель, лишь довольно потирал ладони, предвкушая коммерческий успех.

И где-то на середине плановых поединков мне на телефон пришло очередное сообщение от Афины, заставившееся отодраться от дивана:

«На входе какая-то девица, очень настойчиво утверждает, что к тебе. Говорит, что речь о каких-то тормозах. Гнать взашей»?

Том 2

Глава 17

Боярышня Анна Румянцева была жгучей брюнеткой с пухлыми губами, большими карими глазами, пушистыми ресницами и высокими скулами. В глубоком декольте очень даже выдающихся верхних параметров лежал дешевенький, но привлекающий внимание кулон. Талия то ли сама по себе осиная, то ли затянута в корсет, штаны по типу колготок, высокие шпильки.

В общем, боярышня была оттюнингована на максимум. С такими внешними параметрами ей следовало искать папика. На крайний случай сынулю какого-нибудь богатого рода, чтобы охмурить по старой доброй беременной схеме. Но никак не разбрасываться жизнеспасительными бумажками.

Зайдя в мой кабинет, единственное место в клубе, которое обдирали до бетона, вытряхивая всю прослушку, и заново отделывали целиком, Анна мило улыбнулась, сверкнув ровным рядом жемчужных зубов.

— Привет, — произнесла девушка приятным голосом.

— Присаживайся, — я кивнул на гостевое кресло. — С чем пожаловала?

Анна села с грацией хищной кошки и закинула ногу на ногу так, что это почти выглядело как приглашение.

— Хотела убедиться, что ты однозначно понял мое сообщение, — произнесла она.

— Куда уж однозначнее, — усмехнулся я. — Дай угадаю, ты что-то хочешь взамен?

Брюнетка склонила голову набок.

— А тебе не интересно, кто это сделал?

— Очень интересно, — кивнул я. — Подозреваю, у тебя уже есть ответ на этот вопрос?

— Конечно, есть, — снова улыбнулась Румянцева. — Это сделал боярич Рогачев с подачи Распутина. Собственно, как и Новак. Николай очень грамотно разжигал сословную ненависть, как только понял, что ты окажешься на гонках.

— Прекрасно, — сказал я. — Может быть, раз пошло такое дело, у тебя и доказательства есть?

— Я недостаточно хороша, чтобы мне поверить на слово? — обиженно поджала пухлые губки девушка.

— Ты достаточно хороша, чтобы тебе не верить на слово, — усмехнулся я в ответ.

Румянцева вздохнула и перестала изображать элитную эскортницу: покусывать губы, глубоко дышать грудью, постоянно трогать длинные черные волосы, смотреть из-под пушистых накладных ресниц. Изменение было таким резким, будто рубильник передернули.

Анна достала из кармана телефон и, пару раз ткнув в него наманикюренным когтистым пальцем, включила запись:

'— Это какой-то нелепый тренд, заводить друзьяшек среди плебса.

…

— Это мы с вами — умные люди и знаем, как смешно это выглядит со стороны. Помяните мое слово, Нахимов с дружками сюда своего пса притащат.

…

— Ну, может, он и считает себя элитой'

Я покивал. В принципе, причинно-следственная связь понятна, однако:

— Информация интересная, но бесполезная совершенно. За такое не осудить. В лучшем случае я смогу вызвать Распутина на дуэль, но тогда мне придется рассказать, откуда взялась эта запись и, думаю, тебе не захочется признаваться в нелегальном шпионаже за аристократами. Или захочется?

Боярышня помедлила, внимательно смотря на меня. Она как будто взвешивала аргументы за и против, решала, стоит ли говорить начистоту, или и так уже сказала достаточно.

Не знаю, чем я вызвал у красотки приступ искренности, но после весьма затянувшейся паузы она все же проговорила. И проговорила таким спокойным тоном, словно речь шла о записи на ноготочки:

— Единственное, чего мне хочется, это размазать Распутина тонким слоем по асфальту.

Ну, не сказать, что я сильно удивлен.

Есть ощущение, что за мной начала ходить слава немного отмороженного придурка, который не обломается загасить любого аристократа. Чем не инструмент для личной мести? Но вот проблема, красотуля, я все же поумнее спонсоров твоих силиконовых сисек.

— Мне не хватает контекста, — ответил я.

— Распутин виноват в смерти моих родителей и в нищете моей семьи, — не стала юлить Румянцева.

— Младший? — немного обалдел я.

— Нет, — покачала головой Анна. — Старший.

— Мстить отцу через сына? Боярышня, вы чудовище, — усмехнулся я.

— Наследник рода ненамного лучше своего отца, поверь. Да, наверное, ты и сам это знаешь.

— Может быть, — равнодушно пожал я плечами. — Но у меня нет открытого конфликта с Николаем, так что вряд ли я чем-то могу тебе помочь.

В глазах у боярышни мелькнуло что-то такое похожее на отчаяние.

— Но, — продолжил говорить я, — думаю, мы сможем договориться к взаимной пользе.

Я окинул Румянцеву оценивающим взглядом, каким обычно рассматривают машины, лошадей и девиц на панели.

— Ты хорошо выглядишь, умеешь себя подать, явно не прочь была бы затащить меня в койку…

На последних словах Румянцева вспыхнула, но не от смущения, а от того, что ее намек был замечен и проигнорирован.

— Ты понимаешь концепцию медовой ловушки, но применяешь ее не к тому человеку, — с усмешкой пояснил я. — Если ты действительно хочешь уничтожить Распутина, тебе следует ловить в свои сети именно его. Он кажется неглупым парнем с большим самомнением. Наверняка уверен, что самый умный среди сверстников, если не во всей империи. И на этом можно играть.

— Ты что, серьезно хочешь, чтобы я с ним спала? — зло прищурилась Румянцева.

— Я хочу, чтобы ты была с ним рядом, слушала, запоминала и, по возможности, записывала. А спать… Я когда-то давным-давно читал одну книгу, не уверен, что здесь ее можно где-то найти. Там была такая поговорка: вьюнок вьется, вьется, в руки не дается. Сыграй на его охотничьих инстинктах и дай мне действительно стоящую причину — причину, не повод! — свернуть ему шею.

Румянцева посмотрела на меня серьезным, внимательным взглядом и медленно кивнула:

— Договор.

Императорский Московский Университет, кабинет ректора

Иван Павлович Третьяков был мужчиной в возрасте, однако при этом сохранил и прекрасную форму, и светлый ум, и семейную хватку. Его семья весьма успешных промышленников много веков имела некоторую слабость к искусству и образованию, а потому Третьяковы слыли щедрыми меценатами во всех областях, связанных с просвещением.

Так что в целом должность ректора Императорского Московского Университета не была неожиданной, хоть Иван Павлович к ней особенно и не стремился. Даже так — Третьяков планировал провести остаток жизни под ручку с супругой, прогуливаясь по выставкам и музеям, дразня бывших конкурентов и раздражая общественность покупками дорогих предметов искусства, заполняя закрома Родины легальными и не очень способами.

Но бывают в жизни предложения, от которых нельзя отказаться. Предложение ректорского кресла — как раз из таких. Просто когда тебя вызывает к себе на ковер Его Императорское Величество и спрашивает, нет ли у тебя желания поработать наставником на благо общества за копеечку малую, ты вот что ответишь в таком случае? Помилуй, царь-батюшка, я только радостно скинул с себя на детей и внуков все предприятия и мечтал уйти в загул? Нет, ты щелкнешь каблуками, радостно закиваешь и начнешь уверять императора в том, что всю жизнь мечтал гонять… э-э-э, наставлять студиозусов.

Понятное дело, что Дмитрию Алексеевичу Романову вообще не понравилось то нездоровое настроение, что витает среди студентов и тем более среди преподавателей университета. Первые чувствуют безнаказанность за любой беспредел, а вторые — промывают первым мозги каждый на свой лад. Как будто мало внешних врагов, доставляющих проблемы, у Российской Империи, давайте еще вырастим целое поколение внутренних!

Иван Павлович вздохнул, с тоской глядя на все хозяйство, требующее тщательнейшего аудита, и нажал на кнопку селектора.

— Машенька, а найди, кто там был тем несчастным педагогом, погибшим от рук Долгорукова? — произнес он ласково. — Надо ведь, наверное, какие-то финансовые отчисления семье передать, если есть дети — льготы выбить…

— Хорошо, Ванюша, сейчас! — бодро ответил звонкий голос.

«Машенькой» была Мария Аркадьевна Третьякова, его любимейшая супруга, которая следовала за ним неотступно и в болезни, и в здравии, и в горе, и в радости, и в работе.

Улыбнувшись этой мысли, Иван Михайлович по-простецки повесил пиджак на спинку кресла и принялся за работу. Ладно, контракт ведь всего на пять лет, а после — точно по музеям!

Кремль, большой обеденный зал, Дмитрий Алексеевич Романов

Дмитрий Алексеевич Романов к своим многочисленным родственникам относился примерно так же, как и к геополитическим соседям: предпочитал любить их на большом расстоянии и мечтал, чтобы они перестали сосать деньги из родовой казны.

При этом и первые, и вторые в большинстве своем мечтали урвать кусочек от империи. Только первые — землицы, а вторые готовы были брать деньжатами.

Но это ладно. С этим каждый правитель в той или иной мере сталкивается в течение всего своего правления. Бедные родственники и агрессивные соседи — практически классика. И не только в Российской Империи, а вообще.

В принципе, когда твой брат или сват буквально сидит на деньгах, а даром что казенных, ну как не попросить немного для себя и сирых деток?

Никак!

С другой стороны, Романовы всегда были сильны кланом. Всем известно — зацепишь одного, остальные подтянутся и размажут обидчика тонким-тонким слоем. Даже без участия императора. Меж собой, конечно, разная грызня бывала, но перед лицом третьей стороны род Романовых всегда проявлял удивительную сплоченность.

По крайней мере, проявлял.

И вот сейчас, сидя за длинным столом в традиционный еженедельный семейный обед, Дмитрий Алексеевич заглядывал в лицо каждого своего родственника, пытаясь понять, какая же падла стреляла в его сына?

О том, что у правителей есть традиция спускаться в народ перед тем, как окончательно дистанцироваться от простых смертных титулами и коронами, в принципе, знал весь клан. Только каждый правитель делал это по-разному: кто-то шел служить, кто-то колесил и куролесил по другим странам, некоторые просто проводили непродолжительное время среди молодежи, наслаждаясь последней свободой. А некоторые, конечно, полноценно шли учиться.

Дмитрий Алексеевич сам так поступил в свое время и сыну настоятельно рекомендовал попробовать. Этот бесценный опыт принес нынешнему императору не только корочку диплома. За время учебы в университете у Дмитрия Романова появилось несколько верных друзей и, чего уж там, личных врагов. К каким-то неприятным личностям он стал относиться терпимее, увидев их в другой среде, а к каким-то приятным — наоборот, строже.

А еще будущий император отточил навыки общения с представителями всех сословий в реальных условиях. Умение говорить с теми, кто ниже тебя по положению, как с равными, с теми, кто выше тебя по положению, как с равными, избегать конфликтов, провоцировать конфликты — все эти тонкие манипуляции без толстой пудры этикета на самом деле очень и очень в дальнейшем пригодились ему по жизни.

Поэтому, когда сын заявил, что хочет поучиться с простыми людьми, Дмитрий Романов был только рад. Прикоснуться к реальности важно, прежде чем взойти на престол.

Чего, конечно, император не ожидал, так это что какая-то псина, жрущая с его руки, решит воспользоваться случаем и лишить страну наследника.

Но Дмитрий Алексеевич Романов был правителем мудрым, сильным и умел проявлять жесткость там, где требуется и когда требуется. Шестеренки уже крутятся, люди ищут.

И люди найдут.

А когда найдут, то никакое кровное родство не спасет иуду, посмевшего поднять руку на члена своей семьи.

Семья — свята, семья — священна. Осмелившийся осквернить эту высшую ценность захлебнется собственной кровью.

Дмитрий Алексеевич позаботится об этом лично.

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Лобачевский взял паузу для подготовки встречи, Афина взяла паузу для подсчета бабок, Василиса взяла паузу для оформления проекта — в общем, все кругом были очень заняты, один я балдел от временного безделья.

Целый день посвятил тому, что был просто обычным студентом: слушал лекции, вяло реагировал на семинарах, обедал в приятной компании и предавался спокойному течению будней.

К вечеру так наотдыхался, что аж устал. И выбирая между почитать книжку по теме курса и сходить к Разумовскому, выбрал последнее.

Я не был уверен, что могу застать тренера в кабинете, и, собственно, в кабинете его и не застал. Разумовский беседовал с каким-то невысоким пожилым мужчиной с почтенной сединой и пузом, которое быстро нарастает у спортсменов, бросивших тренировки.

Разумовский заметил меня первым.

— Иван Павлович, а вот и самый перспективный студент первого курса. Познакомьтесь — Александр Мирный, — представил меня тренер. — Александр — это наш новый ректор, Иван Павлович Третьяков. Мы все очень надеемся, что с вступлением Ивана Павловича в должность в нашей академии, наконец, наведется порядок.

Новый ректор от старого отличался разительно. И дело было не в отсутствии родового перстня, и не в предпенсионном возрасте мужчины. Этот ректор казался более собранным, более серьезным и более ответственным. Он не смотрел сквозь студентов и поверх преподавателей, он смотрел на них и общался с ними, действительно интересуясь собеседником. Для университета это был добрый знак.

— Здравствуйте, Александр, — вежливо кивнул мне ректор. — Наслышан о вас.

— Уверен, слухи приукрашены, — ответил я, выдержав внимательный взгляд Третьякова.

— Время покажет, — усмехнулся ректор, кивнул на прощание Разумовскому и пошел дальше изучать новые владения.

— Ты что-то хотел, Мирный? Или просто пришел покрасоваться перед новым начальством? — спросил тренер.

— Хотел, — кивнул я. — Хочу. Можем побеседовать с глазу на глаз?

Разумовский окинул меня заинтересованным взглядом и толкнул дверь в свой кабинет:

— Ну заходи.

Кабинет был все тот же: обшарпанный, прокуренный, заброшенно-нежилой.

Мужчина плюхнулся в кресло, противно заскрипевшее под его весом, и выжидающе посмотрел на меня.

— Дмитрий Евгеньевич, мне очень нужно ускорить развитие магического дара, — произнес я.

Мужчина не заржал, не выгнал меня взашей, не стал язвить на тему охреневших студентов, считающих себя лучше других. Он продолжал смотреть на меня с молчаливым любопытством.

— Зачем? — наконец произнес Разумовский.

— Вы сказали, что магический резерв теряет эластичность через непродолжительное время, — ответил я. — Я бы хотел выжать из него все возможное.

— Это я понимаю, — кивнул тренер. — Но зачем? Ради какой цели?

Я помолчал, выбирая между вариантами «Надо!» и «Надо до зарезу!», а Разумовский продолжил:

— Программу для вас придумали не от балды, — заговорил он. — Она сохраняет некоторый баланс между осваиваемыми стихиями и вашим здоровьем. Ускоряя открытие стихий и управление ими, ты будешь повышать риски летального исхода на каждой новой ступеньке этой длинной лестницы. Ты можешь тупо умереть, если будешь торопиться. Поэтому я и спрашиваю — зачем тебе это? Мне-то без разницы, как ты будешь обучаться. Вас всего трое, тут почти что индивидуальные занятия получаются.

— Я понимаю суть вопроса, — медленно произнес я в ответ. — И, думаю, вы на самом деле понимаете причины моего обращения. В бою с Долгоруковым все решил случай. Пацан был в эмоциональном неадеквате, и только это помогло мне отбиться. Но в следующий раз может так не повезти.

— Думаешь, будет следующий раз? — склонил голову набок тренер.

С учетом того, что я живу под одной крышей с Иваном Романовым? Да что вы, как можно об этом подумать!

— Уверен, будут, — подтвердил я.

Разумовский вздохнул и отвернулся к окну.

— Я возьмусь за это, но ты пообещаешь мне кое-что, — приняв решение, объявил он. — Ты не дворянин, и просто слово дворянина с тебя взять нельзя. Но и я не аристократ, мне их слова побоку. Но ты дашь слово, как равный равному. Пообещай мне, что если и когда ты почувствуешь, что дальше не сможешь контролировать свой дар — ты остановишься. Дай слово, Мирный, что мне не придется собирать твои кровавые ошметки со всего полигона.

— Даю слово.

У меня есть кое-что получше слова дворянина и слова равного.

Слово офицера.

Том 2

Глава 18

Разумовский не стал составлять мне отдельное расписание, а просто поставил на индивидуальную программу в рамках стандартных тренировок.

Корсакова уже довольно сносно оперировала водяными шариками, Иван пытался испарить лед, а мне сегодня предстояло взять новую стихию — Воздух.

— Первое осознанное открытие стихии — процесс сложный. Не все справляются с первого раза, прямо скажем, — проговорил Разумовский, раздав план занятия моим товарищам. — Значительную роль играет уровень контроля собственного дара. Как видишь, Иван уже третье занятие превозмогает пар, который ты взял за несколько часов.

Тренер кинул взгляд на цесаревича, и мне почему-то показалось, что он знает больше, чем говорит. А затем Разумовский развернулся ко мне и внезапно проговорил:

— Что, кстати, очень любопытно, — заявил тренер. — О чем думал в момент исполнения техники?

Я ответил не сразу, вспоминая тот день и наблюдая, как Василиса двигает воду. Девушка почувствовала мой взгляд, подняла глаза и ожидаемо уронила все снаряды.

— Корсакова! — тут же рявкнул Разумовский. — Ты сюда пришла глазки строить или тренироваться⁈

Девушка вспыхнула и, нахмурившись, начала повторять технику.

— Ну зачем вы так? — спросил я вполголоса.

— За надом, — отозвался Разумовский. — Маг обязан контролировать свою технику даже при болевом шоке. Не говоря уже о чужих взглядах. Пусть учится удерживать магию в любых условиях.

Разумно, конечно. Но я вот не был уверен, что девушка поймет такую глубокую причинно-следственную связь.

— Итак? — тренер вернулся к нашей беседе.

— Ни о чем особенном, — ответил я. — Вспоминалось просто, как белье сохло в детстве.

В родительском доме.

— Хм-м-м, — задумчиво протянул мужчина, но комментировать не стал. — Что ж, ладно. Вернемся ко второй стихии. Ветер, с одной стороны, проще воды — у него нет трех состояний. С другой стороны, сложнее. По-настоящему действенные техники Воздуха требуют много сил.

Разумовский наклонился к песку у нас под ногами, зачерпнул горсть, пересыпал из ладони в ладонь.

— Воздух редко используют самостоятельно. В основном — это техника усиления и поддержки.

Тренер махнул рукой, песок полетел красивым росчерком, напоминая полумесяц. Но не осыпался под ноги, а продолжил нестись по полигону с огромной силой, пока, наконец, не впечатался в возведенную предыдущими студентами стену, оставив в ней глубокий рубец.

— Ого, — прокомментировал я.

— В умелых руках даже песчинка может убить, Мирный, — усмехнулся Разумовский. — Ну или осколок льдинки.

Я перевел на мужчину взгляд, но тот даже не посмотрел на меня: был слишком занят и горланил на Ивана с Василисой.

— Так вот, — вновь вернувшись к нашей беседе, проговорил тренер. — Ветер. Лучше всего дается эта техника, когда контролируешь дыхание. В Китае, например, студентам целый семестр дыхательные практики преподают, прежде чем проводить инициацию, но у нас тут все по старинке, то есть, по классике. Вдох через нос, выдох через рот. Твоя задача заставить долететь любой предмет до конца поля. Рекомендую начать с чего-то мелкого, типа копейки. Работай.

С этими словами мужчина ушел к цесаревичу, на ходу распекая Новикова с каким-то особенным смаком.

Вдох через нос, выдох через рот. Ну, охренеть помог.

Я вздохнул, порылся по карманам. Копейки не было, нашелся забытый лист бумаги с почеркушками с какой-то пары. Сложив из него самолетик, я запустил этот шедевр оригами над полигоном. Пролетев положенное такой конструкции расстояние, самолетик оказался подхвачен потоком ветра, сделал пару бессмысленных кульбитов и некрасиво шлепнулся на песок.

Сначала я хотел к нему подойти, а потом подумал — ну какого черта? Я ж тут изо всех сил левитацию тренирую. Надо попробовать его пододвинуть.

Спустя пятнадцать минут гипнотизирования самолетика, который еще немного потаскало ветром по полигону, пришлось прийти к неутешительному выводу — воздух не моя любимая стихия.

— Мирный, ты чего там прохлаждаешься? Я не понял, ты тренируешься или о вечном думаешь? — орал Разумовский, впрочем, без особого огонька.

Я вздохнул, чувствуя раздражение перед этой стихией. Просто борьба с ветряными мельницами в реальных условиях. Дыхательные практики — это, конечно, прекрасно, но я лучше кружок по полигону дам, толку будет больше.

Задав с места высокий темп, я поспешил скинуть лишние эмоции в атмосферу. Беговая дорожка пружинила под ногами, каждый удар подошвы о покрытие словно отдавался эхом в голове.

Воздух.

Ветер.

Где я близко сталкивался с ветром? В голове проносились самые яркие первые разы: первый взлет на самолете, первый прыжок с парашютом, первая тачка с открытым верхом. Я ловил ветер, падал в ветер, сопротивлялся ему, где-то даже подчинялся этой могущественной стихии, но никогда по-настоящему не чувствовал.

Воздух перманентно присутствует в жизни любого человека, такой естественный, что на него никто не обращает внимания. Шелест листвы летом, поземка зимой, осенние тучи, лепестки осыпавшихся цветов по весне…

Вдох-выдох.

Я бежал, но не видел полигона. Перед глазами, точно строчки в поисковом запросе, бегали обрывки обеих жизней. Одной — слишком короткой, но все еще такой цветной, и другой — слишком насыщенной, а потому уже порядком выцветшей.

Рука в окне автомобиля? Нет, нет то.

Гул турбин под крылом самолета? Тоже не то.

Шаг в пустоту на пяти тысячах метров?

Стропы параплана?

Хлопнувшее окно?

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Дорожка под ногами уже не пружинила, казалось, что она липнет к подошвам.

Вдох-выдох, вдох-выдох.

Память выдернула откуда-то из самой позабытой глубины блеклое-блеклое воспоминание прошлого детства.

Мы сбежали из лагеря посмотреть закат. Мальчишки, впервые увидевшие море, не могли на него налюбоваться. Кроваво-алый диск соскальзывал в бесконечную морскую гладь, мы стояли на краю скалистого обрыва, на самом краешке выжженной летним солнцем земли. Оранжевое небо было такое чистое, словно его отлили из стекла.

И ветер.

Ветер, как прикосновение пьянящей свободы, прикосновение чистой силы, как обещание лучшей взрослой жизни. Я стоял на обрыве и думал, что передо мной открыты все дороги и весь этот бесконечный мир будет принадлежать мне.

Тогда, будучи ребенком, я не думал, что моей стихией станет война. Это был миг такой прекрасной детской наивности, чистой веры в лучшее будущее.

Дул свободный ветер, и я дышал полной грудью.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Усталость обрушилась в одно мгновение, вырвав меня из воспоминания. Я замедлился и сделал еще несколько шагов по инерции.

Поймал восхищенный взгляд Ивана, напуганный — Василисы и усмешку Разумовского, впрочем, не доходящую до глаз.

И огляделся.

По ходу моего бега на пару метров в высоту в воздухе висели мириады песчинок. Висели, не двигаясь, словно попали в густую, прозрачную смолу. Блестели в свете новеньких желтых фонарей. Каждая — словно бесценное воспоминание, хранящееся в моей уставшей памяти.

Вдох-выдох.

Я прикрыл глаза, и песок осыпался на беговую дорожку.

— Поздравляю, Мирный, — негромко произнес Дмитрий Евгеньевич. — Ты с первого раза открыл стихию Воздуха.

Москва, бар «Северное сияние», Алексей Ермаков

Глава рода Ермаковых редко приезжал в Москву. Он не был большим фанатом мегаполиса, столичных интриг и расшаркиваний с прочими аристократами, которых тут можно было встретить на каждом шагу.

Но время от времени Дмитрий Алексеевич Романов изъявлял желание пообщаться с университетским другом. Так что Михаилу Олеговичу Ермакову приходилось вылезать из свой сибирской берлоги, отряхивать пыль с личного воздушного флота и, забив грузовой отсек ништяками, ярко характеризующими сибирское радушие, лететь в Москву.

— А ты, я смотрю, над интерьером поработал, — проговорил мужчина, осматривая помещение бара, купленного во время очередной такой поездки к Его Величеству.

Приобретено заведение было случайно, практически нечаянно, в чем Михаил Ермаков на следующее утро ужасно бы раскаивался, если бы не ужасная головная боль.

— Сделал ближе к народу, — ответил Алексей.

— Это хорошо, — покивал мужчина, — это правильно.

Сегодня заведение было закрыто под частный заказ, так что обслуживающий персонал был готов исполнить любое пожелание владельцев, только свистни.

Но владельцев интересовало лишь вкусно покушать и побеседовать о том. О сем. Об этом.

— Я что-то должен знать, прежде чем мне об этом расскажет Дима? — спросил глава рода Ермаковых, щедро намазывая перекрученное со специями сало на хрустящую белую булочку.

Алексей на мгновение задумался, вспоминая события прошедших недель.

— Пожалуй, все самое интересное было в новостях, — проговорил юноша. — Разве что наша фракция приобрела очень ценный и весьма перспективный актив в лице простолюдина Александра Мирного. Но, учитывая все, что я о нем знаю, думаю, парню при первом удобном случае вручат титул.

— Мирный? Слышал, слышал… — Ермаков-старший прервался на жевание бутерброда. — Слышал, он отжал бар на территории Нарышкиных.

— Да, — коротко ответил Алексей. — И он любезно предоставил нам территорию для урегулирования конфликтов между юными представителями фракций.

— Зарабатывает на вас, парнишка, значит, — усмехнулся Михаил Олегович.

— Не без этого, — кивнул Алексей. — Но вчера прислал приглашение обсудить итоги первого дня, думаю, там предложит нам долю.

— «Нам»? — приподнял брови глава рода Ермаковых.

— Мне и Меншикову, — пояснил наследник.

— Ах, — понимающе покивал мужчина. — Думается мне, Павлик теряет своего самого верного солдата.

— Сложно сказать, — пожал плечами Алексей. — Долгоруков активно педалировал конфликт. Это так просто не сгладить.

— У вас есть теперь точка соприкосновения, общая точка интереса. Это важно. Это первый шажок в нашу сторону, — произнес Михаил Олегович. — Машенька у Вити, конечно, девочка умная, но должно быть что-то понадежнее женщины в политических отношениях. Например, крепкая мужская дружба.

— Может, мне ему еще и морду начистить? — усмехнулся Алексей. — Что б уж как настоящая мужская дружба, она началась с мордобоя.

Юноша пошутил, а Ермаков-старший задумался над словами сына.

— Всякое, конечно, могло бы быть, — медленно произнес глава рода, — но риск велик. Максим непрозрачен и плохо читаем, потому что всегда в глухой защите и от отца, и от социума. Он хорошо берет под козырек приказы главы рода, но что в душе у парня — непонятно. А значит, любой твой прямой конфликт с ним может вылиться в проблему. Если ты победишь — можешь задеть наследника Меншиковых за живое, и его еще сверху отец прессанет. Если ты проиграешь — это могут неправильно понять уже свои. Проблему понимаешь?

— Да, отец, — кивнул Алексей.

— Вот, — мужчина покачал в руке стаканом с брусничным морсом. — Так что никаких конфликтов. Плечом к плечу выступать — это вы тогда хорошо придумали. Это еще один шажочек от продажных сволочей к империи, — Михаил Олегович шумно глотнул напиток и добавил: — А денег у вашего самородка не бери. Мы — Ермаковы и в процентах от чужого бизнеса не нуждаемся.

— И не собирался, — заверил отца Алексей. — Парню надо на ноги вставать, пусть встает. Чем крепче наши соратники, тем сильнее наша страна.

Москва, Александр Мирный

С этими недружественно настроенными лицами костюмов не напасешься.

Лобачевский все-таки назначил встречу по проекту Корсаковой, и я с удивлением обнаружил полное отсутствие приличной одежды. А поскольку встречают у нас все еще по одежке, пришлось вечером катиться в ближайший пассаж.

Машина урчала двигателем, как довольная кошка, играючи скользила в потоке, создавая ощущение легкой эйфории. Это было приятное, немного пьянящее чувство — возвращать доход на привычный уровень. Даже ловил себя на постыдной мысли, что хочется посорить деньгами. Ну там, чтобы брюлики для Василисы, цыгане, медведи, весь комплект.

Но нельзя.

Рановато.

А потому я просто наслаждался поездкой, вечерней Москвой и отсутствием пробок. Ехал без особой спешки, больше вспоминая навыки, чем красуясь. Но все же стоило отметить, что даже 18 лет без практики прошли не так болезненно, как я думал. Еще бы найти где-нибудь местечко потренировать трюки. Хоть на Ходынку езжай, глаза мозолить местным деткам.

Усмехнувшись своим мыслям, я начал перестраиваться в потоке, чтобы свернуть с Садового кольца в пассаж, когда внимание привлекла идущая следом за мной машина.

Интересно.

Я пронесся на желтый сигнал светофора, так и не повернув под свою стрелку.

Машина пронеслась следом, вызвав недовольный визг тормозов и матюги клаксонов поперечного потока. Я скорее догадался, чем услышал звук выстрела, и успел вильнуть. Упыри стреляли по колесам, но отчаянно мазали.

Да господи ж ты ж боже ж мой, как вы мне надоели. Я ведь даже еще новый костюм не купил!

Вдавил гашетку в пол, стрелка спидометра подскочила. Я надеялся скучно уйти от преследования, ускорялся и чувствовал, что еще чуть-чуть, и машинка пойдет на взлет.

Но преследователи не отставали, а поток иссяк. Ну хоть догадались светофоры перестроить, и на этом спасибо.

Одна пуля-дура все-таки попала, заднее стекло пошло трещинами, мешая обзору.

Костяшки пальцев уже привычно закололо от магии, но создавать технику на такой скорости я, честно сказать, не был готов.

Впрочем, было у меня в арсенале что-то новенькое. Не хотелось, конечно, ставить эксперименты в центре города, но чувствую, как Серов соскучился по моей роже.

Сцепление. Нейтралка. Ручник. Руль в упоре.

Машину срывает в занос, и я буквально вижу, как от кузова расходится воздушная волна. Усиливаю технику, и ветер несется на автомобиль преследования, сдирая дорожное покрытие.

В одно бесконечно долгое мгновение разворота я успеваю увидеть, как мелькают фары преследователей и тут же гаснут, побитые ошметками асфальта. Как на чистом фарте кусок покрытия пробивает лобовое стекло, и водитель получает сразу и целевой, и контрольный между глаз. Как пассажир успевает сделать два выстрела, прежде чем их автомобиль, оставшийся без управления, начинает бросать и крутить.

Я отпускаю ручник, и руль выворачивается обратно. Машина возвращается в ход потока, и несколько десятков метров я еще сбрасываю скорость, прежде чем окончательно остановиться.

Я вышел из машины и посмотрел на то, что осталось от преследователей. Их автомобиль обнял столб — если там кто и выжил, сам он уже не выйдет. Поток догнал нас, но остановился, слепя меня фарами.

Никто не рисковал продолжить движение, некоторые и вовсе разворачивались через двойную сплошную — лишь бы убраться подальше. Может быть, среди них есть еще какие-то мои поклонники, но сегодня мы уже не познакомимся.

Я спокойно подошел к покореженному автомобилю. Водитель — мертв, двух пассажиров сзади зажало в бессознательном состоянии, и нельзя было сказать, насколько они живы.

А вот стрелок на месте штурмана хрипел, плевался кровью, но был в сознании.

— Кто вас послал? — спросил я, рассматривая европеоидное лицо без каких-либо ярких черт.

Мужчина вскинул на меня полный ненависти взгляд и зашипел. Может быть, он и хотел что-то сказать, но уже не мог — алая струйка скатилась из уголка рта, и взгляд пострадавшего остекленел.

Вдалеке так знакомо и почти по-домашнему выли полицейские сирены. Ребята, как же я по вам соскучился.

Том 2

Глава 19

— Мирный, вот объясни мне, почему если в городе что-то происходит, в этом обязательно оказываешься замешан ты? — спросил Серов, устало глядя на меня.

Мы сидели в его кабинете и гоняли кофеек, любезно сваренный Людочкой. Бумаг в помещении с моего последнего визита не уменьшилось. Даже, наверное, наоборот — увеличилось. Такими темпами, к следующему моему визиту вместо кабинета у Антона Васильевича будет архив.

— Я вообще за костюмом ехал, — ответил я, рассматривая опасно накренившуюся башню из канцелярских коробок с папками. — А не за приключениями.

— На отжатом у поляка «Руссо-Балте», — заметил Серов.

— Не отжатом, — поправил я особиста, — а выигранном в честном поединке. Который, кстати, сам поляк и спровоцировал. И это как относится к делу? — приподнял я брови.

— Возможно, что и никак. А может быть, и как-то, — мужчина тоже покосился на накренившуюся башню, и та нехотя прижалась к стене.

— Эти любезные люди что, его родственники? — уточнил я.

— Ну, если только очень дальние, — вздохнул Серов. — Вообще, эти, как ты выразился, «любезные люди» — члены частной наемной структуры Лисовски.

— Бандиты-наемники? — переспросил я, не поверив своим ушам.

— Просто наемники, — поправил Серов. — То, что они бандиты, я пока доказать не могу. Работают так, что комар носа не подточит. Косвенно за теми четырьмя трупами, которыми ты намусорил на Садовом кольце, очень длинный список нелицеприятных вещей от грабежей до изнасилований. Однако по факту предъявить им можно только административный штраф за превышение скорости, и то это не повод к депортации.

Лисовски тут что, местный Аль Капоне? Польский гангстер? Что, блин⁈

— Слов нет, — выдавил из себя, потому как пауза затянулась.

Слов действительно не было, были одни матерные междометия.

— А разве разрешены иностранные вооруженные формирования на территории Российской Империи? — осторожно уточнил я.

— Конечно, нет. Но кто сказал, что это иностранное вооруженное формирование? У них, между прочим, несколько вполне себе официальных контрактов от парочки наших родов есть, — ответил Серов. — Из тех, кто не может себе позволить собственную дружину.

— Хм…

— Понимаю твою растерянность, — кивнул собеседник. — Кровь молодая у тебя, горячая, не подумал, что скучный пшек может оказаться членом не просто сильного рода, а целой криминальной структуры. С первым еще можно было бы как-то урегулировать конфликт, опираясь на имперские законы. Со вторым уже сложнее.

— Что-то сильно много чести за пару сломанных по молодецкой дури рук устраивать стрельбу в центре столицы, — заметил я, покачав головой.

— Какая может быть честь у наемников, Мирный? — возмутился Серов. — Только банковский счет! А заказ наверняка взяли из религиозных соображений: какой-то безродный москаль обидел благородного поляка.

— Убить такого мало, — усмехнулся я.

— Ну, типа того.

Мы помолчали.

Я подумал о том, что городу явно не хватает камер на каждом шагу. Но до всеобщего видеонаблюдения местному техническому прогрессу еще ползти и ползти. А еще подумалось о том, что эти упыри от меня теперь точно не отстанут.

— Так и что делать-то, Антон Васильевич? — спросил я. — Еще пара таких перестрелок на улицах города, и вы ж сами из меня душу вынете.

Серов кинул на меня та-а-акой взгляд, что я сразу понял — сейчас мне сделают предложение, от которого нельзя отказаться.

— Ты, Сашка, парень умный, талантливый, — издалека начал мужчина, отчего я лишь закатил глаза.

— Ой, вот давайте только без этого. Я не девица, чтоб меня обхаживать и комплиментами осыпать.

Серов усмехнулся.

— Вот смотри, Мирный. Наемники Лисовски от тебя теперь точно не отстанут. Думаю, ты и сам это понимаешь.

Я в ответ кисло улыбнулся.

— Прищучить этих выродков формально не за что, — продолжил он. — Можно подергать на допросы, немного помариновать тут, но толку особо не будет, зато они, скорее всего, в результате станут злее и примутся охотиться за тобой с удвоенной силой. Ты, конечно, можешь сказать, что бояться тебе нечего: и двумя стихиями всех положишь, и снайперу в прицел плюнешь, и без парашюта полетаешь, и под водой дышать не будешь, а семьи у тебя нет, чтобы через нее давить, но…

— Да я не… — начал было возражать я, но пришлось захлопнуться.

Особист посмотрел на меня очень внимательно. Таким тяжелым, отеческим взглядом, каким смотрит батя или командир, прежде чем выписать люлей за нарушение субординации.

— Но исходя из моего опыта, в конечном счете, боюсь, мы найдем тебя в какой-нибудь канализационной трубе, — закончил свою мысль Серов. — Чисто статистически удача не на твоей стороне.

— Ну, судя по всему, мне пора подбирать костюм не для свиданий, а на похороны? — раздраженно спросил я.

— Нет, почему же? У меня есть отличное предложение, которое решит сразу все проблемы: и мои, и твои.

Пришлось изобразить живейший интерес, и Серов продолжил:

— Я сейчас оставлю на столе адрес, где наемники Лисовски квартируются. И выйду покурить, — сказал он. — Ты, как и всякий буйный молодой человек, у которого горячая кровь и острая жажда справедливости, туда наведаешься. Посмотришь, что да как, может, по душам побеседуешь с пшеками. Мои ребята, чисто случайно, конечно, тем временем будут курить за углом. И как только ситуация станет неконтролируемой, наши бойцы спасут подающего надежды студента от бесчинства польских наемников. Как тебе? Круто я придумал?

Круто — не то слово. Просто охренеть.

— Я это… — медленно проговорил я, внимательно смотря на собеседника. — Я, может, что-то не так понял… Но пока что выглядит так, словно вы мне предлагаете вашу работу за «спасибо» выполнить.

У Серова от такой наглости дернулся глаз.

Понятное дело, почему. Тут пацану без башни предлагают пойти и погеройствовать, а он решил поторговаться. Где это видано?

— Ладно, — нехотя произнес мужчина. — Чего ты хочешь?

Ну вот, совсем другой разговор.

По адресу, который я «подсмотрел» у Серова на столе, располагалось кафе. Это было отдельно стоящее строение на объездной магистрали города, чем-то напоминающей МКАД, только немного смещенной в пространстве.

Со стороны заведение выглядело как типичная шашлычка для дальнобойщиков с небольшим набором дополнительных услуг определенного характера. Учитывая, что прямо сейчас тут «голосовали» несколько потрепанных жизнью девиц и на парковке стояла пара фур, проезжая мимо, никак нельзя было заподозрить, что здесь укрывается банда польских наемников.

Пока я на ведомственной машине, разукрашенной под такси, ехал на место театрального действия, успел обдумать ситуацию в целом.

В этом мире Польша называлась Речью Посполитой, и ее также перманентно делили более сильные соседи, то выплевывая проблемные территории, то вновь откусывая обратно, когда без присмотра поляки начинали творить очередную дичь. Последний раз подобный акт кройки и шитья происходил сравнительно недавно, лет пятьдесят назад. Тогда остатки какой-то польской аристократической династии, имевшей птичьи права на престол, долго бегали по всем соседям, ноя и канюча, что они тоже имеют право на собственную государственность. Что поляки — это, вообще-то, чуть ли не лучшие друзья всем соседям, и будущие правители суверенной страны устроят у себя на территориях, которые соседи пожертвуют, особую экономическую зону для торговли между государствами, и вообще будут буферной зоной, чтобы никто ни на кого косо не смотрел.

К тому времени территории, которые слезно просил себе в управление польский народ, в бюджете Российской Империи были чем-то навроде черной дыры — деньги бесконечно утекали без результатов, малограмотное население регулярно саботировало вообще все: от восстановления промышленности до строительства медицинских учреждений. Вечно ходили разговоры, что у тех поляков, кому повезло оказаться на территории немцев, жизнь лучше и сытнее, и вообще. Про поляков на территории Османской империи в эти моменты не вспоминали, потому как они хоть и поляки, но христиане, а к неверным у турок был свой, особый подход.

В общем, ситуация складывалась такая, что из альтернатив было либо всех расстрелять, либо поездами раскидать несколько миллионов людей от Москвы до Японии. Либо отдать кайзеру со словами: «А теперь ты водишь».

Собственно, на фоне всех этих вариантов реанимация Речи Посполитой была не самым плохим выбором. Тем более что там перманентно находились наблюдатели от всех трех стран, да и вообще поляки были удивительно шелковыми первые лет тридцать.

Но все имеет свой срок годности, как говорится. И Польша тоже.

— Дорогой, приехали! — бодро сказал «таксист» с чистым кавказским акцентом.

Мужчина ободряюще подмигнул мне в зеркало заднего вида, и я вылез на дорогу.

Была уже глубокая ночь, казалось, что город спит. Объездная, конечно, абсолютно пустой не была, но те немногочисленные машины, что проносились мимо, создавали больше шума, чем действительно походили на транспортный поток.

Наемники Лисовца располагались в небольшом одноэтажном строении с вывеской «Бермуды», у которой половина букв не горела или моргала. Окна были зашторены, и хотя тусклый свет наружу пробивался, но силуэтов не обрисовывал. Серов сказал, что внутри от десяти до двадцати человек, но по моему опыту я рассчитывал минимум на тридцать.

Согласно хитрому сговору с представителями Лубянки, я должен был зайти, сделать заказ, немного подразнить гусей, и когда они начнут быковать, вызвать подкрепление. То есть просто выступить в качестве раздражающего элемента, чтобы подоспевшие бойцы Серова скрутили наемников. А потом правоохранительные органы, если не посадили бы всю шоблу под замок, так хоть выкинули бы с территории Российской Империи под видом нарушителей порядка.

Но Серов должен был понимать, что когда подряжаешь фрилансера на работу, тот может подойти к выполнению задачи творчески.

Пока я медленно шел к входной двери, ее петли начала покрывать изморозь. Железо тут было, конечно, получше, чем в конуре у Грифа, но и оно не выдержало сибирского мороза.

— Кто-кто в теремочке живет? — пробормотал я, и входная дверь с грохотом рухнула внутрь.

Внутри сидело… Ну, человек тридцать и сидело. Тридцать очень безрадостных поляков разной степени трезвости. И все они вылупились на меня.

— Господа, я прямо не знаю, что делать, — громко произнес я, оценив обстановку. — А как гласит пословица: в любой непонятной ситуации нужно делить Польшу.

Поляки от такой наглости охренели. Тишина была прекрасная, лишь музыка фоном что-то невнятное лялякала. И тут на наемников снизошло озарение.

— Да это же тот москаль, за которым Ежи с ребятами поехал! — выкрикнул один из них.

— Он самый, — усмехнулся я.

И поляки подорвались.

Согласно данным от Серова, магов тут не было. Собственно, поляки похватали оружие и решили банально угостить меня свинцом. Раздался удивительно дружный БАХ, а потом не менее дружный вопль боли.

— Ну что же вы, ребятушки, не учили технику безопасности? — ехидно осведомился я участливым голосом. — Кто ж с забитым дулом стреляет?

У тех ловкачей, кто повыхватывал огнестрелы первыми, я успел заморозить воду в стволе. Результат говорил сам за себя — наемники выли дурниной, лишившись пальцев, и были уже не противники. Но добить их возможности пока не имелось — осталось несколько человек, кто не стал даже доставать оружие: то ли из лени, то ли из осознания бессмысленности подобных телодвижений. Одного-то пацана тридцать профессиональных убийц точно смогут прибить, да?

Сюрпри-и-из.

Пока покалеченные пшеки пытались унять боль, кровь и панику, их более удачливые коллеги решили-таки добить меня старым добрым способом — задавить числом в рукопашном бою. Ведь маги — это в основном бойцы дальнего боя. Выйди с ними на короткую дистанцию, и ты победил.

Сюрпри-и-из два.

Я уклонился от летевшего мне в глаз ножа, и пока уворачивался, ко мне уже подскочил первый противник. Невысокий, коренастый мужик лет тридцати с уже кем-то хорошо подправленной рожей. В одной руке у него был зажат кастет, в другой — бабочка.

Ух ты, прям натурально девяностые!

Поставив блок на удар, я перехватил вторую руку нападающего и вывернул ее до характерного хруста. И так удачно получилось, что бедолага подставил свое горло прямо под следующее летящее в меня лезвие.

Ножичек пришлось вернуть в особливо меткого кинжальщика, стоявшего за барной стойкой.

Пока разбирался с этими любителями острых ощущений, ко мне уже подоспело двое следующих поляков. Ограниченное свободное пространство играло мне на руку, и эти двое больше мешались друг другу, чем реально могли нанести мне какой-то вред. Особенно учитывая то, что один из них бессмысленно махал ножом, а второй его немного побаивался.

Блок, захват, ХРУСТЬ.

Зубастый армейский нож нападающего входит ему же под подбородок, тело оседает, и следующему врагу этот же артефакт прилетает в глотку.

Ноющие статисты уже сообразили, что «москаль», за которым поехал Ежи, немного не та добыча, на которую они рассчитывали, и вообще сильно продешевили ребята с этим заказом, так что решили отползти по тихой грусти.

Но, увы, мы не в школе, когда можно поставить однокласснику синяк, извиниться, и все будет нормально. Ни одна падла не будет стрелять в меня и думать, что ей за это ничего не будет.

Будет. И еще как.

Я создал три дюжины ледяных пуль перед собой и отправил их хаотично носиться по помещению, разбивая бутылки, стаканы и безмозглые польские головы.

Спустя две минуты все стихло, но для очистки совести я все же прошелся по залу, проверяя наличие недобитых. Но таких не было.

Зато обнаружилась очень малоприметная и тем интересная дверца. При беглом осмотре такое и не заметишь, конечно, но у меня был богатый опыт работы на стройке в студенчестве, и поэтому вытертая краска у досок рядом с глухой стеной вызывала некоторые вопросики.

Я достал телефон из кармана и вместо условного звонка набил текстовое сообщение.

«Ребята, вам лучше присоединиться к вечеринке, пока все не выпили»

А сам выбил замаскированную под стену дверь.

Створка была прекрасная, толстая, а помещение внутри отделано великолепными звукоизоляционными материалами. И нет. Это была не пытошная. Это был кабинет командира отряда, или кто там у них за старшего.

В небольшой комнатке было зверски накурено, в центре разместился стол, за которым три человека разыгрывали партию в покер.

Первый, потянувшийся за стволом, упал сразу с ледяным ошметком в глазном яблоке.

Второй был более умным — попытался залезть под стол. Точнее, он думал, что умнее, потому что с развороченным ледяной шрапнелью горлом залезать под стол нельзя, можно только заваливаться.

Третий — судя по невозмутимости, командир этого балагана мертвецов — сидел, не шевелясь, и смотрел на меня немигающим взглядом.

— Кто вас нанял? — спросил я.

Мужчина молчал, сжав губы в тонкую полоску.

— Кто вас нанял, что убить меня? — уточнил я свой вопрос.

Поляк не отвечал, лишь следил за мной глазами.

— Не заставляй меня спрашивать третий раз, тебе не понравится, — предупредил я.

Мужчина лишь усмехнулся уголком рта, и в тот же миг его ладони, лежащие на столе, оказались пришпилены к сукну ледяными кинжалами. Он заголосил, запрокинув голову.

— Кто. Вас. Нанял? — процедил я, теряя всякое терпение.

Наемник посмотрел на меня безумным от боли взглядом и проговорил:

— Кто нанял, наймет еще, щенок. Мы знаем, что такое честь, москаль!

— У наемников нет чести, — усмехнулся я. — Только банковский счет.

Мужик взвыл — я льдом разбил ему колено, обходя комнату по периметру, ища что-то, за что можно зацепиться, чтобы задать конкретные вопросы.

— Ты — псина, — проговорил я. — Продажная псина, пшек. У наемников даже хозяина нет, вы ж как шлюхи, ложитесь под любого, кто больше заплатит.

Мужик скулил, а я замер перед тумбочкой, на которой лежали какие-то бумажки, и бездумно окинул их взглядом. А когда прочитал — охренел от найденного.

— И ты, псина, если бы не пожадничал и не взял дополнительный заказ на одного безродного пацаненка, и дальше бы сидел тут и строил свои грандиозные планы, — произнес я, оборачиваясь к пришпиленной жертве. — И, может быть, даже что-то успел бы воплотить в жизнь.

Через открытую дверь тем временем раздались звуки шагов, короткие команды, а потом растерянные возгласы.

— Я здесь! — крикнул я, даже не собираясь выходить из комнаты.

По крайней мере, до тех пор, пока сюда не явится Серов, и я не покажу ему планы террористических атак на столицу.

Том 2

Глава 20

Москва, «Бермуды», Антон Васильевич Серов

— Нет, ты посмотри, как красиво лежат! — восхищенно проговорил Лютый. — Талантливый пацан!

— Ага, — мрачно отозвался Серов, осматривая результаты побоища, которое устроил один простой русский студент. — Хорошо торгуется и плохо контролируется.

— Работает человек по вдохновению, ну что ты, — отмахнулся силовик. — Главаря он тебе для допроса оставил, статистов положил. Все по красоте. Идеально подходит под мою команду.

— Ну еще чего! Так я его тебе и отдал, — фыркнул Серов, рассматривая положение тел у входа, где был прямой контакт.

— Да зачем он тебе? Вы ж теоретики, работники бумаги и пера. А тут смотри, как все четенько. Явно мой кадровый ресурс!

— Вот погляди сюда, что ты видишь? — спросил Серов, кивнув на тела с ножевыми отметинами.

— Чистую работу, — охотно ответил силовик.

— И я, — кивнул особист. — А как у пацана в восемнадцать лет может быть такая чистая работа?

— А как пацан, без году неделя открывший магию, может двумя стихиями так играючи управлять? — вопросом на вопрос ответил Лютый, и оба окинули помещение задумчивым взглядом.

Товарищи помолчали, и силовик продолжил:

— Тебе все равно штатную единицу под него не откроют. А у меня уже все готово — бери и бери!

— Виктор Сергеевич озаботится — и все откроют, — возразил Серов, немного помрачнев.

Кадровые вопросы были больным местом, чтоб эти гребаным бюрократам кто-нибудь паяльник в жопу для мотивации воткнул.

— Виктору Сергеевичу сейчас не до подающих большие надежды парнишек из народа, — жестко усмехнулся Лютый. — У него теперь головняк повеселее будет.

Москва, Кремль, Виктор Сергеевич Нарышкин

Император молчал. Молчал и с видом глубокой задумчивости размешивал сахар в чашке с кофе.

Виктор Сергеевич тоже молчал. Молчал и старался не дышать. Ну, или дышать через раз.

Ситуация была, прямо скажем, такая себе. С одной стороны, в сердце страны, буквально под носом у всей безопасности, террористы сидели в баре и спокойно попивали пивко вот уже несколько месяцев. С другой стороны, это не террористы, а честные наемники. У них и контракты есть, и даже выплаты по-белому. Налоги платят, как порядочные люди! Поводов придраться практически нет, а где есть — там только погрозить пальцем и выписать чисто символический административный штраф. У них даже вид на жительство и разрешение на работу был оформлен, чище не бывает.

И действительно, если бы командир наемников не пожадничал и не схватился за заказ на голову Мирного, эти подонки еще долго бы попадали в слепую зону всех систем.

Наконец, Дмитрий Алексеевич отложил ложку, тихонько звякнув о тонкий фарфор, глотнул кофейка, поморщился, будто там не кофе был, а рыбий жир.

— Что поляк говорит? — спросил император, отставив чашечку с таким рвением, что фарфор снова жалобно дзынькнул.

— Сначала рассказывал про величие Речи Посполитой, — заговорил Виктор Сергеевич. — После ряда наводящих вопросов, какого хрена он ее величие в Москве ищет, начал путаться в показаниях. Ну а потом специально обученные люди замотивировали его на сотрудничество.

— Ближе к делу, Витя, — раздраженно произнес Дмитрий Алексеевич.

— Да тут что ближе, что дальше, в принципе, — вздохнул Нарышкин. — Они работали всегда через посредника. Здесь так же. Приехали похалтурить в Россию, на родине-то все аристократы либо нищие, либо жадные. Пока халтурили, выполняли аккуратно мелкие заказики, он своим людям не препятствовал подрабатывать. А потом ему сделали такое шикарное предложение, от которого ну просто ни один поляк бы не отказался. Ну и голову пацана до кучи.

— То есть ты хочешь сказать, что найти заказчика не можешь? — нехорошо прищурился император.

— Здесь можно только гипотезировать. Имя своего посредника поляк, конечно, нам назвал, но пока наши ребята в Польше доехали до него, тот уже кончился. Заказчик, очевидно, надеется остаться неузнанным. Судя по великим планам, что мы вынесли из той комнатушки, кто-то очень хочет ослабить Российскую империю изнутри, — произнес Нарышкин, а затем, посмотрев на государя, добавил: — Империю или императора.

Дмитрий Романов жестко усмехнулся, уловив намек, но вместо ответа лишь переложил фотографии с места боя.

— Это все Мирный разложил? — спросил император как бы между делом.

— Да, — нехотя ответил Нарышкин. — Его туда отправили цыпляток посчитать. А он им головы свернул в порыве энтузиазма.

— Интересный пацан, — задумчиво проговорил Дмитрий Алексеевич. — Ты там сообрази ему висюльку какую за содействие.

— Обязательно, — покивал Нарышкин.

— А касательно произошедшего… — император сделал паузу. — Знаешь, мне кажется, мы давно не делили Польшу.

Нарышкин посмотрел на Его Величество, и тот прищурился:

— Ты как будто что-то сказать хочешь, Витя? — спросил Дмитрий Алексеевич. — Так ты говори, не стесняйся.

— Государь, помилуйте, зачем нам Польша⁈ Только выдохнули, министерство экономики перекрестилось, мы границу укрепили…

— Ты мне тут еще поговори, — погрозил государь, беззлобно, впрочем. — Никто не говорит о том, чтобы эту клоаку снова к нам на баланс ставить.

Император откинулся на спинку кресла, повел рукой по воздуху, то ли подводя черту, то ли подчеркивая воображаемый заголовок, и произнес:

— Назовем это «Контртеррористическая операция». Зачистим всех польских наемников и народившиеся местные силы сопротивления. Заодно аккуратно раскидаем агентуру, а на ключевые позиции посадим лояльных людей.

Виктор Сергеевич какое-то время пялился в пространство, просчитывая предлагаемое мероприятие.

— Дорого, — наконец, резюмировал он.

— А планировать взорвать четыре станции метро и две школы в столице не дорого⁈ — рявкнул император так, что фарфор испуганно зазвенел. — Если кто-то думает, что может позволить себе тыкать палкой в русского мишку, и ничего ему за это не будет, настало время отрубить эту палку по самые плечи. В назидание всем юным натуралистам.

— Ну так поляки-то тут больше инструмент, чем реальная проблема, — осторожно заметил Нарышкин.

— Совместим приятное с полезным, — отмахнулся Его Величество. — И Речи Посполитой напомним, чьей милостью у нее государственность взялась, и любителям проверить государево терпение на прочность намекнем, что у меня все зубы на месте и все — свои, — при этих словах Дмитрий Алексеевич широко оскалился. — Готовь информационный шум и выпуск новостей. И собирай командование, буду раздавать ценные указания.

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

— Короче, с костюмом не срослось, — закончил я свой рассказ.

Я как раз вернулся в общагу, когда надо было вставать на пары. Цесаревич, окинув выразительным взглядом мой потрепанный и помятый вид, осторожно поинтересовался, остался ли кто в живых. Пришлось покаяться, что целый один поляк был подарен Серову для задушевной беседы, и рассказать всю историю с начала.

— Черт, как знал, что надо с тобой ехать! — посмеялся Иван.

— Ну нет уж, я в телохранители наследников не нанимался, — возмутился я.

— Вот так и знал, что в тебе проснется чрезмерная ответственность, когда ты узнаешь, кто я.

— Это не чрезмерная ответственность, а инстинкт самосохранения, — парировал я, листая ежедневник, чтобы понять, какие у меня были планы на день.

По всему выходило, что мне сегодня надо было иметь вид опрятный для беседы с Лобачевскими, заехать в клуб пошуршать купюрами, и еще кое-что…

— Иван, а не посоветуешь ли ты мне какого приличного ювелира? — спросил я, пока мы шли в столовую.

Цесаревич крепко задумался, а потом спохватился:

— Колечко, что ли, собираешься прикупить? — прищурился Иван с видом таким многозначительным, что у меня появилось нездоровое желание отвесить наследнику престола подзатыльник.

— Нет, — ответил я. — Просто подарок.

Цесаревич опять задумался, на этот раз почти до самой столовой.

— Если просто подарок, то есть ювелирный дом Овчинникова, — сообщил он наконец. — Я бы дал тебе визитку хозяина, но, боюсь, это вызовет слишком много вопросов. У них очень высокий ценник и очень высокое качество, но, думаю, ты сейчас не бедствуешь.

— Не бедствую, — с усмешкой подтвердил я.

— И, что немаловажно в случаях, когда загорелось, они могут исполнять срочные заказы за отдельную плату, — закончил рекламировать ювелиров Иван.

— Да, пожалуй, последнее в моем случае решает. Спасибо, — искренне поблагодарил я парня.

Завтрак был сонный для всей столовой.

Шла середина семестра и все начинали немного забивать на учебу, чтобы по древней школярной традиции спохватиться перед сессией. Наш столик, правда, проявлял исключительное единодушие. Думаю, в основном тут сказывался тот факт, что ребята и девчата были лицом имперской фракции, и им приходилось держать высокую марку не только в учебе, но и в дисциплине.

Держать радостное лицо, конечно, при этом никто их не заставлял, так что княжна Демидова могла убивать взглядом случайного прохожего. Нарышкина просто и без изысков лежала на столе, грея ладони о чашку кофе. А Алмаз тупил в пространство. Возможно, даже спал с открытыми глазами. Андрей Лобачевский, наоборот, был взъерошен и немного возбужден — кажется, сегодняшняя встреча была первой его личной крупной сделкой. А Нахимов и Ермаков смотрелись, как бойцы без страха и упрека — держались красиво, хотя, судя по отсутствующему взгляду, пытались перенять навык Алмаза спать на ходу.

Мы с Иваном на этом фоне казались просто живчиками. А пришедшая последней Василиса немного напоминала белку в колесе: глазки бешеные, щечки румяные.

— Плохо спала? — негромко спросил я девушку.

— Полночи готовилась, — повинилась Корсакова.

— Зря, — спокойно ответил я. — Тебе ничего не надо там защищать. Нужно просто владеть темой, а ей ты владеешь прекрасно.

— Я поражаюсь твоему спокойствию, — честно ответила Василиса, — но сама так не могу. Мне нужно быть уверенной, что я не ударю в грязь лицом и… И вот.

— Ладно-ладно, — улыбнулся я, накрыв ее руку своей ладонью. — Ты волнуешься, это понятно. Один раз, конечно, стоит пережить эти эмоции. Чтобы потом всю жизнь помнить, с чего началось твое стремительное восхождение по социальной лестнице.

— Ой, скажешь тоже, — смутилась Василиса и уткнулась в свою тарелку.

Вряд ли бы Корсакова поверила, даже если бы я проспойлерил ей грандиозный успех ее проекта, так что правильнее было оставить девушку смиряться с неизбежным самостоятельно.

Отучившись три пары, из которых на одной милая старушка — божий одуванчик показывала студентам, как накладывать лангету на перелом, иллюстрируя весь процесс неудачными вариантами и их последствиями, я честно забил на последнюю пару по истории какого-то там права.

Прикинув, что неблагородная староста за коробку дорогих конфет и бутылку хорошего вина даст списать что угодно, я отправился ловить такси из университета.

Моя ласточка еще утром вернулась к Георгию Петровичу, который при виде пулевого отверстия в заднем стекле даже бровью не повел. Пообещал справиться за пару дней с этой «досадной» проблемой и забрал многострадальный «Руссо-Балт» в цех.

Костюмов я прикупил с запасом — сразу пять штук. Может, надо было бы взять даже семь, но я все еще надеялся, что пару дней в неделю у меня останутся выходными от вынужденной халтуры на Лубянку.

Переодевшись сразу в темно-синий костюм, чтобы не тратить время на лишние крюки по городу, я отправился в свой клуб. Афина отписалась, что посчитала денежки.

— Привет, — поздоровался я.

Управляющая смотрела на меня глазами настолько полными восторга и обожания, что стало как-то неловко.

— Ты меня пугаешь, — сказал я.

— Я такой прибыли еще никогда не видела! — девушка продемонстрировала мне экран планшета, на котором красовалась красивая циферка 227 и за ней еще шесть ноликов.

— Это чистая прибыль? — спросил я.

— Да, — закивала головой девушка. — Бухгалтерия боярина уже подтвердила цифры. Из них, правда, этому самому боярину придется заплатить его долю, — с явным нежеланием делиться произнесла Афина.

Правильнее было сказать, что считала бабки бухгалтерия Нарышкина, а Афина проверяла, чтобы ничего случайно не разошлось.

Мало ли.

— Хорошо. Отправляем деньги в оговоренных долях всем участникам процесса, — распорядился я. — И, пока у меня есть час свободного времени, показывай, что там у тебя за идеи возникли.

С Афиной я справился даже быстрее, чем за час. Девушка сделала несколько предложений по переоборудованию помещений, смене ассортимента бара с учетом изменившихся клиентов и дала мне список бойцов, которые могли бы продолжить сотрудничать на человеческих условиях.

Со списком я решил ознакомиться позднее и более внимательно, заодно перебрав содержимое ячейки банка. На переоборудование дал добро, а для смены ассортимента предложил понаблюдать еще пару рабочих дней, чтобы убедиться, что смена предпочтений неслучайна.

Похвалив девушку за ее прекрасную работу, я покатился дальше.

Ювелирный дом Овчинникова напоминал сказочный замок в миниатюре. Это было действительно красивое здание с ухоженной территорией, декорированной не только фигурно подстриженными кустами, но и разного рода ряжеными, изображающими сказочных персонажей отечественного фольклора.

Чахнущий над златом Кощей, видимо, был самим хозяином, потому как темная фигура русской версии некроманта была нарисована на окнах одной из башенок.

В самом ювелирном меня встретила вежливая девушка, ни словом, ни взглядом не прокомментировав мой внешний вид. Справедливости ради, костюм, конечно, был недешевый, но по сравнению с местными ценами это где-то в пределах математической погрешности.

— Ищете что-то конкретное? — поинтересовалась сотрудница, проводив меня из гостевой зоны с напитками и закусками, от которых я отказался, в первый торговый зал.

— Да, мне нужен кулон.

— Очень хорошо, у нас широкий выбор украшений. Что-то именно вас интересует?

— И что-то конкретное, и что-то очень срочное, — сказал я, вынув из внутреннего кармана сложенный вчетверо обычный лист в клеточку. — Вот что-нибудь такое.

Сотрудница все еще держала лицо, хотя теперь уже это давалось девушке с некоторым трудом.

— Исполнение нужно в белом золоте с бриллиантами, — добил я сотруднице.

— Кхм, — вежливо и вместе с тем растерянно кашлянула та. — Мы, конечно, можем это сделать и за полчаса…

— Полчаса — отлично, просто то, что нужно! — кивнул я в ответ.

— …но это будет очень дорого стоить, — закончила она свою мысль.

И посмотрела на меня так красноречиво. Типа, парень, шел бы ты отсюда и не позорился.

— А «дорого» — это сколько? — спросил я, игнорируя все намеки.

— От миллиона рублей, — ответила девушка.

— Прекрасно, давайте оформим.

Сотрудница явно не знала, что со мной делать, а попросить показать кошелек стеснялась.

— Девушка, я действительно очень спешу на встречу. И готов оплатить авансом, если вы мне покажете заготовку или эскиз.

Тут, конечно, представительница дома Овчинникова оживилась, отконвоировала меня в соседний зал и показала бесконечное количество исходного материала. Я посмотрел на нее со всей возможной мужской жалобностью, какая только могла изобразиться на моем лице.

— Кому подарок? — со вздохом спросила девушка.

— Будущей невесте. Блондинка, ростом пониже вас сантиметров на десять, — бодро ответил я.

Сотрудница пробурчала что-то в духе «ох уж эти мужчины» и выудила со стенда несколько вариантов.

— Вот это, — ткнул я пальцем в самый симпатичный вариант и достал из кармана карточку. — Куда прикладывать?

За полчаса они, конечно, не справились, но спустя час мой счет похудел на семьсот тысяч, а я снова отправился дальше.

А дальше была встреча на миллион. Точнее, на много-много миллионов, но об этом, кроме меня, пока не знал никто.

Встреча с Лобачевскими проходила в одном из их зданий в центре Москвы. Невысокое, красивое здание из стекла и металла резко контрастировало с остальным пейзажем. Бояре Лобачевские буквально кричали «мы тут главные по тарелочкам и компьютерным технологиям!»

И это действительно было так. По крайней мере, пока.

Василиса ждала меня у входа в здание. Одетая в строгий брючный костюм, с волосами, убранными в высокий хвост, девушка выглядела стильно и очень решительно.

— Ты готова? — спросил я, тепло улыбнувшись Корсаковой.

Она кивнула в ответ, крепче прижимая к груди папку с документами.

— Ничего не бойся и ничего не стесняйся, — напомнил я. — Мы — заказчики. А кто платит, тот и заказывает музыку.

Девушка еще раз кивнула, и мы вошли в здание.

Внутри все тоже было весьма фантастично. Я с любопытством рассматривал холл со стеклянным потолком, где сновали неформально одетые сотрудники, Василиса же держалась немного отстраненно и высокомерно. За этим на самом деле тоже было интересно наблюдать — юная девушка превращалась в бизнес-леди на моих глазах. И, пожалуй, это было красиво.

Встречать нас вышел Андрей лично.

— Рад вас видеть, — улыбнулся Лобачевский.

— У вас тут уютненько, — произнес я.

— О, наша компания старается максимально сгладить дискомфорт от присутствия в офисе у сотрудников, — охотно пояснил он. — Так что здесь на самом деле все очень даже по-домашнему.

М-м-м, зарождение хипстеров как оно есть.

Пока мы поднимались на третий этаж в прозрачном лифте, я успел заметить, что Андрей тоже немного нервничает. И не сложно было догадаться почему — на встрече решил поприсутствовать его отец, Илья Алексеевич Лобачевский.

— Добрый день, — поздоровался первым Лобачевский-старший и протянул мне руку для приветствия.

— Добрый, — ответил я на крепкое рукопожатие.

— Андрей рассказал мне о вашем интересе к нашим ресурсам, — начал Илья Алексеевич, когда мы уселись в переговорной друг против друга. — Это очень необычное предложение, если честно, так что простите мне мое любопытство и присутствие.

В «любопытство» главы рода тут если кто и поверил, то только Василиса. И то не факт — девушка улыбнулась настолько профессионально вежливо, что я аж восхитился. Наверняка Илья Алексеевич решил проконтролировать отпрыска, что в целом и верно, и не очень. С одной стороны это, конечно, было правильно. С другой — мы у них взаймы не брали, что тут могло пойти не так?

— Тогда давайте приступим к обсуждению? — предложил я.

Присутствующие согласно закивали, и Василиса взяла слово.

Девушка очень сжато и в урезанном виде передала суть проекта, о чем я просил ее заранее. Несмотря на благородство, которым кичились аристократы, мне бы не хотелось, чтобы кто-то ушлый с большим широким набором ресурсов обогнал нас в разработке первой социальной сети.

— Таким образом, нам требуется вот такое количество специалистов вот такой квалификации, — закончила Василиса свою речь.

— На какой срок? — уточнил Андрей.

— Предварительно на год с возможностью продления аренды, — ответила Корсакова.

— Год — это приемлемо, — согласно кивнул боярич. — Вы будете размещать сотрудников на своей территории?

— Мы хотим предложить вашим специалистам гибридную форму работы, когда они сами выбирают, какое количество дней находятся в офисе.

Лобачевский-старший мгновенно оценил идею, я это понял по глазам мужчины. Но вопрос он задал в слегка снисходительном тоне:

— Экономия на аренде?

— И это тоже, — спокойно ответил я. — Но в основном нам близка по духу ваша идея создания комфортной рабочей среды. А что может быть комфортнее, чем работа в кафе или на любимом диване?

А еще работа вне офиса растягивает рабочее время в бесконечность. Но вам об этом лучше не знать.

— В целом не вижу препятствий, — согласовал наше предложение Илья Алексеевич. — Это все нюансы?

— Есть еще один чисто формальный момент, — улыбнулся я. — Мы хотим подписать с вашей компанией в целом и всеми предоставленными сотрудниками в частности соглашения о неразглашении. А также о том, что все результаты работ принадлежат нашей компании. Все-таки у нас сфера интеллектуальной собственности…

У Лобачевского-старшего на мгновение глаза хищно сощурились, а затем он коротко хохотнул:

— А Нарышкин был прав, ты очень умный парень! Это мне на самом деле нравится даже больше вашей безумной идеи, — заявил боярин. — Так что, когда вы прогорите, я с удовольствием возьму вас обоих на работу. У Василисы высокие профессиональные качества, а у вас, Александр, задатки прекрасного управленца.

Корсакова возмущенно вспыхнула, но промолчала. Я же вежливо улыбнулся: становитесь в очередь, Илья Алексеевич.

Куда только деваться от этих щедрых предложений, ума не приложу.

— Мы направим вам проекты документов завтра до обеда, — пообещал Андрей, прощаясь с нами в холле и негромко добавил: — Не принимайте близко к сердцу слова отца. Он много интересных проектов на своем веку повидал, но почти никто не выжил.

— Мы его удивим, — пообещал я.

— Уф-ф-ф! — шумно выдохнула Василиса, едва мы оказались на улице.

— Да, денек был напряженный, — согласился я. — Не хочешь поужинать? Я последний раз ел на завтраке в университете.

— С удовольствием, — улыбнулась Корсакова, и я предложил ей локоть.

Первый шаг к семейному благополучию был сделан, и это стоило отметить.

Том 2

Глава 21

В этой Москве тоже была Новая Москва. Это был небольшой район высоток из стекла и бетона на набережной, очень напоминающий Москва-сити. Только этажность у зданий была пониже, форма поизящнее, а в центре вместо огромного торгового центра был разбит парк. Полагаю, он должен был быть очень красивым в сезон, но осень уже ободрала большую часть листьев, и только регулярно перестилаемый газон бодро держался в зеленом цвете.

В местных реалиях это был проект фракции Промышленников, которым хотелось козырять перед иностранными коллегами свежими креативными решениями. В целом, этот вариант небоскребов мне нравится больше того, да и внутри было как-то поуютнее. Возможно, сказывалось личное отношение владельцев башен — они регулярно наведывались на стройку и раздавали люлей нерадивым дизайнерам, архитекторам и рабочим на местах.

В одной из таких башен и располагался ресторан со скромным названием «Высота», куда я и привел Василису. Об этом интересном местечке мне рассказала Мария Нарышкина, как самая активная тусовщица нашей компании.

Ну, или бывшая тусовщица. Тут уж зависит от того, как Меншиков постарается.

— Добрый день, у вас заказан столик? — радостной дежурной улыбкой встретила нас хостесс.

— Да, на имя Александра Мирного, — кивнул я.

Девушка сверилась с планшетом и пригласила нас следовать за ней.

Приехать самому все проверить времени у меня не было, но я успел прощелкать фоточки в интернете. Что мне понравилось у «Высоты», так это интерьер. Все было сдержанно, строго — такой суровый шик. Без давящей бессмысленной роскоши, чем часто грешили местные элитные заведения.

Несмотря на вечер, ресторан был заполнен примерно наполовину — сказывался будний день. Разделения на благородную и неблагородную публику здесь если и было, то очень незаметное глазу. Все-таки сказывалось, что принадлежит квартал вообще и заведение в частности просто богатым людям, а не богатым аристократам.

Столик наш располагался возле окна, и вид открывался потрясающий. Бывал я однажды в свое время на высоких этажах в Сити, так вот праздничный фейерверк в таких местах можно наблюдать сверху вниз.

Темнело сейчас рано, в городе уже зажглись фонари, и контрастная картинка за окном создавала настроение праздника. Впрочем, нам действительно было что праздновать.

Вежливая, строго одетая официантка, принесла нам меню в красивых, тяжелых кожаных обложках и отошла в сторону, ожидая, когда мы будем готовы сделать заказ.

Пролистав несколько плотных страниц, я быстро выбрал себе борщ на утке, стейк с овощами на гриле и баночку черной икры на десерт. Помню, в детстве отец привез из Астрахани черную икру, и это была самая вкусная икра в моей жизни. Ее можно было намазывать, словно масло, на кусок хлеба. Наверное, я такое больше в жизни не пробовал, но дать шанс мажористому ресторану хотелось.

Василиса была более консервативна: салатик, какое-то скучное горячее в буханке хлеба, кусочек шоколадно-миндального торта на десерт.

— Напитки? — уточнила официантка.

— Чай? — как-то неуверенно произнесла Корсакова, заставив меня посмеяться.

— Девушке к десерту чай, да, — произнес я, обращаясь к официантке. — А вообще, нам бы какого-нибудь игристого.

— Мы можем предложить вам вина европейских домов или отечественные, — медленно проговорила девушка, после чего доверительным тоном добавила: — Но европейские вина не советую, от них голова болит. Я бы рекомендовала Коронационное вино от дома Голицына.

— А Абрау-Дюрсо? — уточнил я.

Каюсь, не удержался. Сам я не был большим ценителем игристых вин, но помнится мне, настоящее Абрау было удивительно сносным на вкус.

— Абрау-Дюрсо есть, — кивнула официантка, — но оно дороже.

— А вкуснее ли? — улыбнулся я.

— Оно однозначно более популярно, — склонив голову, ответила девушка.

— Ты как? — обратился я к Корсаковой. — Как насчет отметить сделку?

Василиса молча кивнула. Вид у нее был слегка потерянный и шокированный.

— Ты чего? — спросил я, когда официантка, повторив наш заказ, ушла.

— Чувствую какую-то нереальность происходящего, — призналась Василиса, отвернувшись к окну. — И боюсь.

— Чего? — спросил я, любуясь тонким профилем девушки и выбившейся из прически прядкой, что завернулась в милую кучеряшку и щекотала Василисе щеку.

Корсакова промолчала, продолжая смотреть в окно.

Там, за стеклом, катались машинки, моргали светофоры, все такое маленькое, как будто игрушечное. Когда ты на вершине пищевой цепочки, все проблемы кажутся незначительными, легко решаемыми взмахом карточки. Мне до этой вершины предстояло еще карабкаться и карабкаться, но я же знал, как оно там. И сейчас, сидя в хорошем ресторане, удивлялся одной забавной странности.

Мир был другой, а пейзаж на вершине почти такой же.

— Тебя задели слова Лобачевского? — догадался я.

Василиса медленно кивнула, не поворачиваясь ко мне, будто боясь встретиться взглядом. Я немного помолчал, подбирая слова, потому как фраза «Это сработает, я уже такое видел» не слишком аргументирована.

— Боярин умный мужик, — проговорил я. — Возможно, именно потому, что он увидел перспективу в твоем проекте, Лобачевский захотел пошатнуть твое эмоциональное состояние. В любом случае никто не будет тебе отрубать по пальцу за неудачные попытки. В худшем случае мы просто потеряем немного денег. Инвестиции — это всегда риск, и инвестор в моем лице его принимает.

— Все немного сложнее, — нехотя призналась девушка. — Мне очень нужно добиться финансовой независимости в ближайшее время. Это вопрос моей самостоятельности.

Ох уж эти женщины, все-то им быть сильными и независимыми!

— У тебя все получится, — уверенным тоном произнес я. — Возможно, будет сложнее, чем ты рассчитывала, а что-то вообще пойдет совсем не так, как запланировала. Но, в конечном счете, ты добьешься нужного результата.

Василиса посмотрела на меня с тревогой и сомнением, и я в успокаивающем жесте накрыл лежащие на столе руки девушки своими ладонями.

— Верь мне.

Корсакова медленно кивнула и, кажется, даже немного выдохнула.

Оставшуюся часть ужина мы посвятили обсуждению проекта. Чем больше говорили о работе, тем больше Василиса расслаблялась и воодушевлялась. Все-таки когда делаешь то, что любишь, то, во что веришь, это заряжает энергией.

Когда Василисе принесли десерт, а мне — кофе, и возникла небольшая пауза, я снова взял слово.

— Ты очень талантливая девушка, Василиса. И мне невероятно повезло, что я познакомился с тобой. И мне не просто нравится твой проект, или я в него верю, потому что мне нравишься ты. Я знаю наверняка, что у тебя все получится. Я бы не стал тебя обнадеживать, если бы мне казалось, что это пустая идея, — произнес я.

— Спасибо, — смутилась Корсакова, и я достал коробочку.

Лицо девушки отразило сразу целую гамму эмоций: от удивления до восторга, от восторга до испуга, и от испуга до любопытства.

— Не бойся, это не кольцо, — посмеялся я, наблюдая за ее чувствами. — Пока не кольцо.

Открыл крышку и продемонстрировал содержимое.

— Это небольшой сувенир, чтобы каждый раз, когда ты начинала сомневаться в себе, вспоминала, что у тебя обязательно все получится. Я всегда тебя поддержу, ты не останешься один на один со своими бедами и проблемами.

— Спасибо… — прошептала Василиса, ошарашенно смотря на содержимое коробочки.

В принципе, там не было ничего особенного. Просто кулон из белого золота с крупными, чистыми бриллиантам в виде двух витиеватых букв.

«ВК»

Москва, кабинет владельца Акционерного Общества «Неевклид», Илья Алексеевич Лобачевский

Илья Алексеевич был мужчиной очень умным, очень хитрым и не очень чистым на руку в вопросах ведения предпринимательской деятельности. Он любил находить маленькие перспективные проекты, тихонечко их давить в зародыше, а потом, используя чужие наработки, выкупленные за бесценок, разворачивать на собственных ресурсах в полную мощность. На перспективные разработки у Лобачевского-старшего действительно было чутье.

С проектом, который принес на рассмотрение его сын, стоило бы поступить так же. При грамотном подходе из этих деток можно выжать костяк системы, потом выжать их самих из проекта, и, приложив немного денег и опыта, получить высокий доход.

Но была тут одна проблема.

Точнее, даже две.

Первая — собственный сын и наследник рода. Андрей был очень талантливым разработчиком, но абсолютно скверным управленцем. Хуже того, у мальчишки были настолько высокие моральные качества, что пускать его в производство было страшновато. Илья Алексеевич все надеялся каким-нибудь способом, кнутом или пряником, решить этот момент, но пока не подворачивалось хорошего случая.

И с одной стороны, отжать разработку у безродных должно быть легче, чем конфетку у ребенка. Кто там за них заступится, кому они побегут доказывать, что боярин их обдурил? У Лобачевского по бумагам всегда было все идеально и красиво. С другой стороны, эти безродные не были абстрактными людьми из толпы, пришедшими просить милостыню инвестировать в их проект. Это друзья Андрея. Мало того, друзья с деньгами.

Откуда там деньги, конечно, еще надо бы разобраться. Но сейчас все выглядит так грустно, что впору заказывать промышленный шпионаж.

И тут возникает вторая проблема.

Александр Мирный.

Вот вроде бы совсем зеленый пацан должен быть, от горшка два вершка, а уже знает, какими бумажками можно жопу подтереть, а какими — обложиться для собственной безопасности. Без него-то, разумеется, эту святую простоту Корсакову можно было на раз-два окрутить, несмотря на то, что отец у нее неплохой середняк в сегменте. Но она была с Мирным и, судя по всему, никаких вопросов по ведению дел не решала. Решал парень, и решал он как человек, уже имеющий опыт. И не просто там какой-то абстрактный опыт, а нормально так поработавшего в разных конторах на немаленьких должностях. Спокойное поведение, тяжелый взгляд, вроде бы улыбался, но никакой мягкости в парне не было.

Как будто он сразу родился решать вопросы компаний с многомиллиардным оборотом.

Интересный парень, в общем.

Так что Илья Алексеевич Лобачевский сидел в своем кабинете, наблюдал, как рыбка побольше гоняла по аквариуму рыбку поменьше, и думал, что же лучше: просто сожрать или предложить красиво интегрироваться в «Неевклид»?

И как бы сделать это так, чтобы собственный высокоморальный сын не посчитал его подонком? Ведь мальчишка никак не может повзрослеть и понять, что существует только одна мораль: все должно служить величию рода Лобачевских.

Москва, бар, Анна Румянцева

Привлечь внимание мужчины, которого ты хочешь убить, задача спорной этики. Но Анна Румянцева не испытывала никакого дискомфорта на этот счет, тем более что Распутин сам время от времени обращал на нее внимание своих сальных глазенок.

Сам по себе парень был, наверное, ничего. Как и все богатые детки, выросшие в достатке, он очень тщательно следил за собой, стильно одевался, и в целом внешне отторжения не вызывал.

Но Николай был настолько мерзотным типом, что ни один парфюм не мог бы скрыть весь тот гадостный смрад, что сопровождал каждое его слово.

С другой стороны, Мирный, конечно, был прав. Нет более эффективного способа подобраться к мужчине ближе, чем залезть ему в постель.

Так что Анна сидела за барной стойкой в вызывающе коротком платье и, закинув ногу на ногу, потягивала коктейль из трубочки. Одетая, как элитная проститутка на съеме, девушка чувствовала себя на удивление комфортно и спокойно.

«Чем меньше ткани, тем толще броня», — говорила одна из ее знакомых проституток. И была в этом своя особенная правда.

Музыка играла, народ прибывал, а Анна все потягивала и потягивала один коктейль, ожидая, когда же Николай Распутин изволит явиться в свой любимый бар.

Это был вообще тот еще бар, прямо скажем. Румянцева не знала, как так получилось, но здесь почему-то хронически кучковались леваки в какой-то запредельной концентрации. Наблюдая за людьми, девушка приходила к выводу, что эти люди, варящиеся в своем кругу общения, читающие только определенные новостные источники и имеющие финансовую зависимость от иностранных партнеров, оказывались в каком-то порочном круге.

Когда ты с одними и теми же людьми обсуждаешь одно и то же с одними и теми же аргументами, сложно обнаружить какой-то новый взгляд на вещи, правда?

У самой Румянцевой к власти претензий особенно не было. Конечно, жизнь ее оказалась несладкой, но императора тут сложно было обвинять в жестокосердии — он хоть и был в гневе на ее отца, но позаботился о сиротах. А вот Распутина, вышедшего сухим из воды, оправдать было невозможно.

— Аннушка! — прервал ее размышления какой-то очень нетрезвый парень. — Ты чего тут одна сидишь скучаешь, м? Идем к нам!

— Спасибо, что-то не хочется, — вежливо улыбнулась Румянцева.

— Да ладно, все ведь знают, что ты не прочь поразвлечься за дополнительную плату, — подмигнул парень.

В это время в бар вошел Распутин. Вот ведь скотина, даже в расставленные специально на него сети умудрился опоздать! Румянцева так разозлилась, что даже забыла возмутиться оскорбительному предложению.

— Аннушка-а-а, ну идем! Я очень щедрый! — продолжал настаивать безымянный парень. — Денег хоть жопой жуй, сегодня отец прислал мне ежемесячный транш.

А затем он вообще склонился к девушке и выдохнул вместе с парами алкоголя:

— Я еще никогда не жарил аристократку, ты будешь первой! — самоуверенно выговорил он.

Мимо как раз шел Распутин. Казалось бы, ситуация патовая, все пропало: и Николая не зацепить, и с этим пьяным придурком придется что-то делать.

Но Анна Румянцева долго вынуждена была пребывать в весьма спорных компаниях. И она точно знала, что женщине в таких социумах для выживания необходимо получить защиту того мужчины, с которым никто не захочет связываться. Как правило, это был самый сильный и самый влиятельный человек. Но иногда просто такая сволота, с которой страшно лишний раз оказаться в одном помещении.

— Я буду с ним, — заявила Анна и сцапала за локоть идущего мимо Распутина.

Распутин удивленно посмотрел на свой локоть, за который держалась девушка, на Румянцеву и потом на пьяного парня, который от такого поворота событий охренел.

— Эм… — растерянно протянул неудачливый ухажер. — Так бы сразу и сказала, что занята…

— А я сказала, — ответила Анна, вскинув голову.

Пьяный поклонник что-то невнятно проблеял и поспешил ретироваться. Анна отпустила локоть Распутина и, как ни в чем ни бывало, снова принялась потягивать коктейль из трубочки.

— И что это было? — поинтересовался Николай, присаживаясь на соседний барный стул.

— Импровизация, — равнодушно пожала плечами Анна.

— Вот как? — приподнял брови Николай. — Ну, знаешь, за такую импровизацию неплохо бы и рассчитаться.

— А я думала, княжичи спасают девиц из беды по велению души, — стрельнула глазками Румянцева.

— Это не мешает нам позднее предъявлять тем девицам счет, — хмыкнул Распутин, окидывая девушку голодным взглядом.

— Но бедной спасенной девице нечем тебе отплатить, княжич, — покаялась Анна, кидая томные взгляды на парня.

— Ой ли? — усмехнулся Распутин. — Составь мне компанию на сегодняшний вечер, а там посмотрим. Может быть, этого будет вполне достаточно за спасение бедной девицы?

— Ну, если только вечер, — нехотя согласилась Румянцева, сползая с барного стула так, что короткое платье задралось еще выше.

Распутин снова окинул ее голодным взглядом и, приобняв за талию, повел вглубь помещения к столику со своими друзьями.

А Румянцева шла рядом и думала, что чем больше самомнение у человека, тем проще играть на его слабостях.

Тем более если ты красивая и молодая, а человек — самовлюбленный придурок.

— Друзья, познакомьтесь, это — Анна Румянцева. Она будет со мной, — представил ее сидящим за столом молодым людям Распутин.

— Надолго ли, Никки? — пробасил один из парней.

Румянцева испуганно, эффектно и эффективно прижалась к руке Распутина своей шикарной грудью, так что «Никки» ничего не оставалось сделать, кроме как ответить:

— Надолго.

Ох, дружок, ты попал.

Том 2

Глава 22

Москва, Бойцовский клуб, Александр Мирный

Сегодня после пар я наведался в «Волжско-Камский банк» и привез из своей ячейки ворох расписок Грифа. Ну как ворох, двадцать семь штук. На каждой в верхнем углу было карандашиком написано второе имя — заемщика. Быстро пролистав бумаги, я легко нашел пометку «Афина».

Гриф действительно оплачивал последний приют для матери девушки, но теперь, учитывая наши деловые отношения и белую зарплату, это теряло всякий смысл.

Паук нашелся тут же — ситуация у парня была еще более безрадостная. Его могли выгонять в клетку бесконечное количество раз за ночь, пока он стоял на ногах. В сумме Паук должен был отработать такое количество боев, что методом несложных математических подсчетов можно было легко понять — парень просто не вылезал с ринга.

То-то у него вид был обреченно-решительный при нашей встрече.

Звали Паука Олег Лапов, и для него Гриф платил за лечение дочери. Я в медицине был не силен, но судя по расписке, это было что-то очень дорогое и очень долгое.

Орла в расписках, кстати, не было. Наверное, тоже фрилансер или из скучающих бывших вояк, которым не к чему в мирной жизни приложить свои шикарные навыки.

Я достал из кармана телефон и набрал Афине.

— Ты в клубе?

— Да, — растерянно ответила девушка. — Проверяю алкоголь перед завтрашней ночью.

— Подойди ко мне, — попросил я и повесил трубку.

Афина не пришла — прибежала почти что молниеносно.

— Звал, шеф? — бодро спросила она, заходя в кабинет и плюхаясь в гостевое кресло.

Разница между Афиной в ночь боев и Афиной в обычный день была колоссальная. Просто два разных человека. Первая — без пяти минут борзая эскортница, вторая — девочка в кроссовках и вытянутом спортивном костюме.

— Да. Нужно разобраться с кое-какими бумажками, — кивнул я и протянул ей ее же расписку.

Девушка взяла лист, пробежалась по нему взглядом, изменилась в лице и медленно произнесла:

— И что мне с этим сделать?

— Не знаю, — равнодушно пожал я плечами. — Можешь спустить в унитаз, можешь сжечь. Сложить в бумажный самолетик не предлагаю — вдруг кто поднимет.

Афина смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и я положил ладонь на стопку лежащих на моем столе бумаг.

— Здесь все расписки, что я забрал из сейфа Грифа. Помоги мне выбрать тех бойцов, кто заслуживает доверия и по-настоящему нуждается в помощи регулярно. Тех, кому помогли один раз и с тех пор посадили на крючок, нужно пригласить сюда завтра, я буду раздавать вольницы.

Девушка несколько раз моргнула, осознавая сказанное, а затем уточнила:

— А зачем ты мне это вернул?

— Знаешь ли, я предпочитаю, чтобы люди работали на меня на добровольных началах, а не потому, что им к горлу приставили финку.

— Ты очень странный человек, Алекс, — покачав головой, произнесла моя управляющая. — Среди этих расписок есть люди, на которых можно хорошо, действительно хорошо заработать. Но они не вернутся, если ты отдашь им бумаги.

— И пусть, — вновь пожал я плечами. — Будут другие. Всегда будут другие, Афина. Это очень легкие деньги для тех, кто может держать удар.

С этими словами я придвинул девушке стопку бумаг, и она, все еще немного растерянная, начала их перебирать. Но очень быстро ошарашенность моим решением сменилась злостью на прошлого начальника.

— Сволочь, сволочь, — бормотала девушка, раскладывая листы на три стопки. — Этих можно пригласить завтра, — наконец произнесла она, указав на первую пачку. — Гриф единожды оплачивал их нужды, но нуждались они в деньгах в тот момент не просто остро, а остро и вчера. Но каждый может тебя озолотить, так что не знаю…

— Мое решение, — спокойно напомнил я.

Афина вздохнула, соглашаясь:

— Твое решение, да… Эти, — она показала на среднюю пачку, — просто бесполезны. Мясо. Оставлять их на арене равносильно убийству. Часть из них, конечно, нуждается в деньгах, но в основном потому, что, как ты и сказал, здесь легче всего получить монетку на очередную дозу дури. А этим, — девушка указала на последнюю стопку, — этим на самом деле нужны деньги. Много и постоянно. Они неплохие бойцы и смогут продолжить работать на тебя, если договоришься.

— Спасибо, — кивнул я. — Организуй завтра первых…

Телефон на столе пиликнул входящим сообщением.

— А мне пора, — произнес я, прочитав уведомление. — Мой пепелац готов!

— Пепелац? — не поняла девушка.

— Машину починили, — пояснил я.

— А что с ней случилось? Это же «Руссо-Балт»!

— А, — отмахнулся я. — Один придурок пострелять решил по моей ласточке.

У Афины сделались очень круглые глазки, и затем девушка со всей серьезностью произнесла:

— Алекс, если тебя затягивает криминальный мир, лучше бросай этот клуб…

— О нет, это совершенно несвязанные истории, — успокоил я Афину, усмехнувшись. — Но благодарю за заботу.

Интересно, что же она такого думает о Нарышкине, если считает, что он меня затягивает в криминал?

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

В каждом уважающем себя высшем учебном заведении должен быть педагог типа антиквариат.

Это тот вид древних преподавателей, которые, возможно, застали еще мамонтов и с высокой долей вероятности переживут своих студентов. Они вечны, как сами стены университета, и столь же безразличны к окружающему миру. Словно звездочки в рейтинге ресторанов и отелей, эти древние, как сама твердь небесная, педагоги в преподавательском составе несли строго определенную функцию — держались для престижа образовательного учреждения.

И правило это было неизменно от века к веку, от страны к стране, от мира к миру.

В Императорском Московском Университете, к счастью, был всего один такой замшелый педагог. К сожалению, преподавал он у всех студентов-первокурсников. И к еще большему сожалению, преподавал он историю магии.

Предмет, в принципе, нужен был для общего развития и по нему сдавался, слава богу, не экзамен, а зачет. Да и зачет-то ставили за простое посещение лекций.

Но какие это были лекции!

Ни одни седативные не сравнятся с этим мерным, лишенным эмоций голосом, с ровной интонацией и плохой дикцией. Аудитория мирно дремала под его скучные истории про историю, хотя я не понимал, как можно преподавать увлекательные события становления магии в мире так скучно.

Я честно пытался вникать в суть, но это было абсолютно так же безжалостно, как если бы интереснейшую фэнтези книгу слушать авточтецом. Первые три предложения смешной голос забавно расставляет паузы и ударения, но на втором абзаце хочется залить себе уши воском.

В общем, дедок был абсолютно бесполезен с точки зрения обучения нового поколения студентов. Да со всех точек зрения этот доктор исторических наук казался покрыт толстым слоем вековой пыли!

Так что сегодня, как и всегда, аудитория заполнялась от дальних парт к первым, потому как вечно недосыпающие студенты предпочитали додремывать на галерке.

Я планировал стать одним из этих храпунов, но промедление было фатальным — вся козырные места оказались забиты. Так что пришлось сидеть почти на середине аудитории и героически стараться держать глаза открытыми.

— …в десятом веке основными стихиями были… князь Игорь владел… княгиня Ольга сожгла… согласно летописям от… княгиня… князь… первое упоминание стихии Огня…

Я почти, почти уснул под это равномерное скучное бормотание, когда внезапное озарение вырвало меня из прекрасного состояния сладкой дремы.

Так вырвало, что я и глаза распахнул, и руку поднял.

Для лектора это оказалось чем-то из ряда вон. Он понимал смысл своего присутствия на этой лекции, наверное, даже завидовал студентам, которые могут спать целую пару, когда ему приходится что-то там бубнить, но диалогов с учащимися не ожидал!

Дедок еще минут десять продолжал читать лекцию, пару раз кивнув мне на дверь. Видимо, рассчитывал, что я хочу выйти по нужде малой, но я продолжал сидеть и упрямо держать руку, требуя диалога. Во мне проснулась просто неконтролируемая жажда знаний!

— У вас какой-то вопрос? — сдался дедок.

— Да, — ответил я.

Сказать, что лектор удивился — ничего не сказать.

— Ну… Задавайте, — растерянно разрешил он.

— Считается, что до восемнадцатого века женщинам не дозволялось открывать магию дальше стихии Земли. Но вы сейчас сказали, что Ольга сожгла Искоростень. Сожгла магически, став первым упоминанием использования стихии Огня на нашей территории.

Дедок удивленно моргнул. Я уже думал, что он сейчас скажет «Звиняйте, попутал», но лектор снял очки с толстыми плюсовыми линзами с носа и принялся с задумчивым видом натирать их. Потом проверил на свет чистоту стекол, водрузил конструкцию обратно на нос и заговорил:

— Хорошее замечание, господин?..

— Мирный, — подсказал я.

Лектор усмехнулся.

— Мирный, конечно, как я не догадался, — пробормотал он. — Да, хорошее замечание, господин Мирный. Считается, что Ольга владела не женским набором стихий. То есть Вода, Воздух и Огонь. И да, это не традиционный порядок. Однако важно помнить, что считающийся традиционным, современный порядок открытия стихий был сформирован относительно мировой истории без году неделя, чтобы у студентов была возможность адаптироваться к своему дару. Во времена, когда не было никаких научных изысканий, а из медицины имелись лишь молитва и подорожник, выживаемость среди магов была крайне низкой. Большинство из них убивал собственный дар. И выбор открываемой стихии — одна из причин, если не основная, такой высокой смертности. С точки зрения истории, языческие пантеоны богов — это просто набор магов с одной стихией. Возможно, самых первых магов. А те участники мирских событий, что упоминаются в трех мировых религиях, предположительно владели какими-то запредельными дарами. Эфир или выше, хотя теория магии не подтверждает и не опровергает этого.

То есть при особом желании колоду можно тасовать в любом порядке. Правда, может оказаться, что вместо преферанса ты играешь в русскую рулетку, но тем не менее. Стихии можно открывать не только по установленной очередности в ИМУ.

— Спасибо, — ответил я, обозначив, что получил ответ на свой вопрос.

— Ну, если вопросов больше нет… — лектор окинул взглядом студентов, которые, кажется, даже не просыпались на нашу беседу. — Продолжим.

И снова по аудитории потекло его размеренное «бу-бу-бу».

Москва, Бойцовский клуб, Александр Мирный

Второй рабочий день Бойцовского клуба случился примерно через неделю после первого. И надо сказать, подготовлен он был более тщательно, потому что уже не было необходимости судорожно останавливать студенческую потасовку. Теперь господа левые и господа правые жаждали начистить друг другу рыльце в порядке живой очереди.

Кроме того, в этот раз публика была более неоднородной. Не все студенты решили участвовать в нашем прекрасном тотализаторе второй раз, поскольку поистратились на первом. Но вместо учащихся магического университета прибыло много других, тоже юных и горячих.

Я смотрел за ними по камерам и размышлял о том, что возраст основной аудитории этого заведения где-то в районе двадцати. Правда, что революции делаются руками юных, неокрепших умов. Когда еще никакого критического мышления не развито, своего ничего не нажил, а родительское как свое не воспринимается.

Только чистая придурь в башке и силушка богатырская в руках.

В дверь кабинета вежливо постучали, и я свернул все окна в компьютере.

— Войдите.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел, нет, не вошел — протиснулся мужчина. Он был таких впечатляющих габаритов, что у меня даже сами собой закрались мысли, не затесался ли в родственники парню Поддубный.

— Добрый день, — исподлобья поздоровался мужчина.

— Здравствуйте, присаживайтесь, — вежливо пригласил я гостя.

Мужчина садиться не стал. Он вообще замер посреди помещения, смотря на меня недобро, излучая скрытую агрессию.

— Вас зовут?..

— Антон Плотников, — процедил гость.

А, это тот, который по пьяной дури заложил кусок отцовской земли где-то в бескрайних просторах Сибири-матушки. Кусок земли, как назло, кормил три поколения семьи Плотниковых, так что пришлось выкручиваться.

Ловким движением фокусника я достал из ящика стола его расписку и придвинул в сторону гостя по столешнице.

— Ваш документ.

Плотников покосился на бумагу, но брать не спешил.

— И чего ты за него хочешь? — спросил мужчина.

— Вообще, я не против мира во всем мире, но конкретно сейчас хотелось бы побыстрее завершить нашу беседу, — усмехнулся я.

И тут господин Плотников вспылил. Собственно, сразу стало понятно, как так его развели и на выпить, и на заложить землицу — дури много, а мозгов недодали.

— Я с тобой, щенком, дел вести не буду! Заради сопляка шею подставлять я не собираюсь!

Господи, когда я уже перестану выглядеть, как вчерашний школьник? Это прямо очень мешает моему социально-экономическому прогрессу…

— Ты расписку берешь или нет? — спросил я, отставив все попытки провести культурный диалог.

Мужчина подошел к столу, схватил бумагу, развернул и, пробежав глазами по содержимому, громко выдохнул. Но вместо заверений в вечной любви и своем искреннем расположении этот идиот решил покачать права.

— Я на Грифа отпахал больше года! — заявил он. — Столько денег заработал, а мне — ни рубля!

— Соболезную, — сухо ответил я, чувствуя, что ничем хорошим конкретно этот акт моей доброй воли не закончится.

— Соболезновать будут твои родственнички, если ты мне эти деньги не отдашь, — оскалился вольноотпущенный боец.

Нет, решительно надо что-то сделать с рожей, а то я слишком добреньким кажусь как будто.

Плотников меж тем решил подкрепить свое намерение действием и попытался перегнуться через стол, чтобы схватить меня. А в следующее мгновение бедолага взвыл, потому что тянущаяся ко мне лапища оказала проткнутой толстой ледяной иглой.

Мужик взвыл, мгновенно одернув руку и прижав ее к себе.

— Шел бы ты отсюда подобру-поздорову, — проговорил я, чувствуя невероятное раздражение. — А то ведь следующую сосульку могу тебе и в глаз вогнать.

Плотников пялился на меня, как на внезапно заговорившего мудрые вещи младенца.

— Или ты думаешь, что если за столом сидит пацан, он тут кем-то для красоты посажен? — продолжил говорить я. — Я что, девица, что ли, собой помещение украшать?

Мужик начал потихоньку пятиться, я же решил его замотивировать и сформировал в руке ледяное лезвие.

— Считаю до одного, — произнес я, и Плотников рванул на выход.

Лишь когда за ним захлопнулась дверь, я развеял технику и откинулся на спинку кресла.

— Дебил, — раздраженно произнес я, с недовольством рассматривая пятна крови в комнате.

Пришлось колотить текстовое сообщение:

«Афина, нужна уборщица. Я тут немного намусорил»

Девушка, видимо, была в приподнятом настроении, так что ответ пришел с кучей улыбочек:

«Убираем трупы или пыль?)))»

Вот ведь женщина! Совсем не понимает разницу между бессмысленной жестокостью и разумными педагогическими действиями.

«Никто не гадит у себя дома. Просто намусорил, нужно убрать»

Потом подумал и отправил еще сообщение:

«Убрать кровь»

Афина не отвечала, и я развалился в кресле, размышляя, что если каждый из кабальников Грифа будет вот таким сказочным кретином, то к концу сезона тут неминуемо появится пара трупов.

«Афина, ты отправила уборку?»

Тишина.

Ладно, работает человек. Со стола я сам в состоянии вытереть, а пол потом подотрут…

Я хотел было почитать бумажки, присланные Лобачевским, в которых наверняка была вписана какая-нибудь скотская оговорка — ну не выглядел его отец честным дельцом, — когда телефон пиликнул входящим сообщением.

«Алекс, срочно в зал! Посетители сцепились!»

Ну, зашибись. Накатили идеологически подкованные детки.

Том 2

Глава 23

Картина, которую я наблюдал в зале, напомнила мне прекрасные школьные времена, когда бились стенка на стенку.

Но сейчас мне не шестнадцать, и я прекрасно понимаю, что у бурлящей толпы всегда есть пара заводил. Отчаянно не хватало какого-нибудь искусственного интеллекта, чтобы определить гондонов, но работаем с тем, что имеем.

Я вошел в зал, где Ермаков и Меншиков простыми, понятными методами типа кулаков и такой-то матери пытались сдержать лавину. Им в меру своих сил помогали бойцы Нарышкина, приставленные для охраны, но число их было, прямо скажем, символическим.

Разгоряченная публика по обе стороны воображаемой баррикады рвалась размазать оппонента, а посередине с широко распахнутыми от ужаса глазами металась Афина. Про бой в клетке все забыли, собственно говоря, даже сами бойцы — с их ракурса происходящее наверняка выглядело особенно эпически.

Здесь надо было отдать должное Грифу, по приказу которого вмонтировали магические блокираторы в зрительскую зону. Не будь тут подавителей магии, уже бы полилась кровь.

Я быстрым шагом подошел к испуганной и растерянной Афине, вырвал у нее из рук микрофон и рявкнул в лучших интонациях замкомвзвода:

— А НУ, ВСЕ ЗАМЕРЛИ, МАТЬ ВАШУ!!!

Рявканье получилось что надо — звуковая волна и без магии заставила всех реально замереть, некоторые даже втянули голову в плечи и присели.

— КТО ТУТ РЕШИЛ РАЗЖЕЧЬ НА МОЕЙ ТЕРРИТОРИИ⁈ КОМУ ВОТКНУТЬ ПАЯЛЬНИК В ЖОПУ ЗА ИЗОБРЕТАТЕЛЬНОСТЬ⁈

Этой наглости, конечно, аристократическое общество не могло сдержать. А потому кто-то там с дальних рядов что-то недовольно буркнул.

— Кто там вякнул? — я развернулся на звук. — Ну-ка выходи сюда, поговорим по душам.

Развернулся я, кстати, в сторону вроде бы имперской фракции, что мне не очень понравилось. Хотелось бы начать ломать дебилов из политических оппонентов.

Которые, кстати, не заставили себя долго ждать — в толпе птенчиков Меншикова кто-то ехидно прокомментировал происходящее.

— И ты тоже! — обратился я на звук.

Естественно, ни с той, ни с этой стороны никто не вышел. Уроды, разжигающие любую ненависть — от классовой до расовой, — по сути своей, всего лишь трусы. Которые в принципе не в состоянии встретиться с реальной ответственностью.

— Я не понял, — произнес я в микрофон, — среди благородной публики завелось ссыкло, что не в состоянии ответить за собственные слова?

Старый, добрый прием, заставляющий коллектив исторгнуть из себя нежелательный элемент, сработал и тут. Спустя буквально пару секунд обе стороны конфликта вытолкали на мой свободный пятачок двух парней.

Оба обладали перстнями аристократов, но, к сожалению, разглядеть масштаб головняка, в который я собирался сейчас вписаться, было невозможно. Но раз ни Ермаков, ни Меншиков не смогли авторитетом угомонить своих подаванов, придется это делать мне.

— Ты хоть знаешь, с кем связался? — высокомерно заявил тот, кого любезно выплюнуло левое сообщество.

Был он в хорошей спортивной форме, роста выше среднего и в целом имел вид опрятный, но не броский. Такой раскачивать толпу не будет, но при определенном градусе мероприятия легко сольется с тупой толпой в едином организме.

— Да мне без разницы, — честно ответил я.

— Так мы тебе расскажем! — подхватил второй комментатор от имперцев.

Этот… Ну, вот этот, пожалуй, мог бы подзуживать народ на всякое неприличное. Другое дело, что умный подстрекатель вряд ли бы так глупо спалился. Но тип был определенно неприятный, хотя, как и первый, не выглядел неспособным за себя постоять.

— Расскажете, куда вы денетесь, — согласился я. — Сейчас пойдем вот туда, — я указал на арену за решетками, — и там расскажете все, что хотите. Можете даже одновременно и дуэтом. Если будете в состоянии, конечно.

— Я не собираюсь спускаться в эту клетку на потеху плебею! — взбеленился правый паразит.

— А я смотрю, у тебя выбор есть? — ехидно уточнил я. — Или хочешь, чтобы люди, вспоминая тебя, говорили: «А, это тот, который зассал выйти на арену с безродным»?

Оба парня к такому повороту событий были не готовы. Что странно, учитывая, как в этом мире пекутся о личной репутации и репутации рода.

— Максим!

— Алексей!

— Ну, вы еще к мамочке сбегайте, — ехидно прокомментировал я, наслаждаясь одинаково брезгливым выражением лиц Ермакова и Меншикова.

— Господин Мирный был столь любезен, что в это сложное для хрупкого равновесия время пригласил нас к себе. Вы же нарушили банальные принципы гостеприимства. Никто не станет вас защищать, — спокойно проговорил Ермаков.

— Никто не станет, — подтвердил Меншиков и тут же добавил: — А если господин Мирный по каким-то причинам окажется слишком милостив к вашим безмозглым головам, я лично потрачу время, чтобы популярно рассказать вам о том, что такое честь аристократа, которой у вас нет.

— И я, — подхватил Ермаков.

Оба лидера были в состоянии, близком к бешенству берсерка. Просто потому, что сейчас каждый из них понял, что он совершенно не контролирует свой курятник, и этой бочке с бензином на самом деле хватит случайной искры, чтобы простая политическая неприязнь превратилась в войну родов.

— За мной, аристократики, — скомандовал я в микрофон, а затем кинул его Афине. — Работай.

И, развернувшись, принялся спускать в клетку.

Я был очень зол. Во-первых, если Афина сейчас не соберется в кучу и не включит тотализатор на наш бой, мы за ночь заработаем просто копейки. А во-вторых, эта ситуация могла легко испортить имидж заведения. Опять-таки, если сейчас я не проведу красивый бой, и Меншиков с Ермаковым правильно не поработают лицами.

Прям шел и думал о том, что половине моих нынешних современников явно не хватало хорошей такой отеческой любви с розгами. Паршивцы безмозглые! Это ж надо додуматься в замкнутом пространстве затевать потасовку. Да тут больше народу тупо затопчут, чем реально изобьют!

Идиоты малолетние.

— Уважаемые гости, сейчас мы с вами станем свидетелями уникального мероприятия для нашего клуба, — прозвучал из динамиков голос управляющей. — Чистая импровизация от нашего любезного хозяина, господина Мирного, и двух наших гостей — княжича Петра Голицына и боярича Ильи Милославского!

Ага, Голицыны из левых, Милославские из правых, но как будто бы немного сомневающихся. Оба рода древних, сильных и бесконечно гордых. Чувствую, икаться мне этот вечер будет еще долго.

Впрочем, без разницы. Спускать на тормозах такое нельзя. Это место, где народ пьян не столько алкоголем, сколько кровью, и только силу и будет уважать.

В отличие от меня, оба противника не были одарены магически, но я все равно заставил их надеть магические блокираторы, чем вызвал снисходительный смешок зала.

Смеяться они могли бы сколько угодно, но, во-первых, победа должна быть чистой, чтоб никакая сволочь не прикопалась, а во-вторых, если тут существуют артефакты, с легкостью меняющие личину, то, может быть, найдется и что-нибудь посущественнее?

Я вошел в клетку, дождался, пока эти два придурка войдут следом, демонстративно скрестил руки на груди и произнес:

— Нападайте.

Милославский презрительно фыркнул, а вот Голицыну повторное приглашение не потребовалось — он рванул на меня с впечатляющей скоростью и ловкостью. И имел бы все шансы пробить, но…

В этом зале мне никто не соперник.

Я просто уходил от контакта, легко скользя по арене, и успел описать полкруга, когда Милославский понял — вдвоем-то они меня точно забьют. Два-то всяко больше, чем один!

Дети…

Боярич, точно горный козлик, подпрыгнул к нам, замахиваясь прям на ходу. Удар у него, конечно, был поставлен, но чувствовалось, что за пределы тренировочного ринга парень не выходил. Так что замахнуться в нашем случае было лишь половиной задачи. Надо было еще попасть и, желательно, по противнику.

А если противник, типа меня, опытный боец, то два зеленых полудурка могут только мешаться друг другу и метелить друг друга в попытках достать третьего на арене.

Собственно, это у нас и происходило. Афина комментировала происходящее уже привычным бодрым тоном, зрители смеялись и улюлюкали, подбадривая каждый своего бойца, и мои противники отчаянно не могли нормально мне втащить ни полразика. Зато друг другу уже по паре раз случайно засветили.

— Удивительный бой, уважаемые зрители, еще ни разу не видела, чтобы так долго двое аристократов не могли забить одного простолюдина… — ехидствовала на фоне Афина, одна из немногих болеющих за меня.

Ладно, надеюсь, она успела принять достаточное количество ставок, потому что у меня там еще бумаги Лобачевского и Юрьев день не закончился.

Пора кончать этот балаган.

Москва, Бойцовский клуб, Паук

Сегодня Паук пришел в клуб больше из любопытства, чем из-за нужды. Его никто не приглашал, да и вообще он даже не знал, что новый владелец клуба общается с бойцами. Где сейчас Гриф, Паук догадывался, но спрашивать у этого ублюдка, где паучья расписка, мужчина не хотел.

У всякого есть предел моральных сил, и у Паука он давно кончился. Он не просто старался, он не думал о том, чем кормить семью, откуда брать деньги на лекарства и как смотреть в глаза жене. У Паука не просто кончились силы, казалось, он кончился сам.

Сегодня, как и вчера, и позавчера, и все предыдущие дни, он просто ушел гулять вечером из дома, чтобы сбежать от своей кошмарной реальности. И ноги сами принесли его в это проклятое место.

И он зачем-то вошел, зачем-то спустился в зал. Просто без какой-либо цели, лишь бы заглушить бесконечную безысходность в груди.

Но когда он увидел то, что там происходило, все уныние разом вышибло из головы. Этот пацан, тот самый, пожалевший Паука тогда на арене, теперь владелец клуба? И он спускается в клетку, чтобы сразиться сразу с двумя аристократами?

Паук знал, что богатенькие детки иногда приходили в клуб размяться и пощекотать нервы. Они все были зелены, но все прекрасно обучены. С ними было сложно драться долго — нужно было валить в первые минуты, пока мальчишки не распробовали вкус чужой боли и не понимали, что на самом деле они намного лучше того отребья, что выставлял против них Гриф с Афиной.

А этот парень, Мирный, он не был благородным. Он был простым человеком. Может ли простой человек в схватке победить двух неплохо подготовленных бойцов?

Раньше Паук думал, что ответ однозначный — нет, не может.

Но чем больше смотрел на клетку, тем больше сомневался в собственных убеждениях. И на самом деле это было странное ощущение — чувство восторга целой толпы. Они уже не были ни левыми, ни правыми, они с интересом наблюдали, что же сейчас произойдет там, внизу, позабыв о своих убеждениях.

Просто развлечение, шоу.

Бойцы довольно долго кружили по арене, но Паук понимал происходящее получше других — Мирный тянул время. Чем дольше в бою равновесие, тем больше случайных ставок сделают зрители.

И вот, наконец, когда критический градус зрительского накала был достигнут, бой сменился.

Мирный в одно короткое движение легко и без каких-то там красивых финтов взял в захват руку княжича. Точно в такой же, каким поймал Паука в свое время. Но теперь Мирный не жалел противника, он вывернул конечность до конца, и та, не выдержав, сломалась в нескольких местах.

Голицын завизжал.

По идее эта демонстрация силы должна была угомонить второго противника, но у Милославских всегда были какие-то проблемы со здравым смыслом, и боярич, наоборот, решил атаковать.

За что и поплатился.

Мирный с просто запредельной скоростью выдал какое-то невероятное количество ударов в несколько мгновений: в печень, селезенку, солнечное сплетение, челюсть… Он пробил все блоки боярича, и, честно говоря, финальный удар в челюсть был лишний — Милославский уже был в глубоком нокауте, но зато красиво падал, прям рядом со скулящим Голицыным.

Зал затих, замер, шокированно рассматривая итог боя.

А Паук вдруг подумал, что Мирный очень умный парень — тонко чувствует, когда надо ломать противника, а когда нет. Может быть, если засунуть остатки своей гордости куда подальше и прийти к нему с просьбой, он даст Пауку какую-нибудь работенку?

Бойцовский клуб, Александр Мирный

Я стоял под светом софитов, но рок-звездой себя не чувствовал. Я чувствовал себя на острие чужой атаки, в полушаге от мясорубки, которую могут устроить эти люди.

— Смотрите, как легко и просто можно сломать вас, стравив друг с другом, — произнес я, окидывая взглядом безликие зрительские ряды. Запредельная тишина позволяла моим словам разноситься свободно без лишних усилий. — Какое значение будут иметь ваши политические и религиозные убеждения, если вы будете валяться поломанными в дерьме, потому что кто-то третий сыграет на вашей придури?

Зал молчал, но молчал задумчиво. Хотелось бы верить, что мои слова дойдут если не до мозгов, то хотя бы до сердца.

— Мой клуб — это место для боя. Но не для потасовок и давки. Хотите сломать лицо оппоненту? Спускайтесь сюда и покажите, чего вы стоите на самом деле. Легко быть частью тупой толпы, попробуйте остаться самостоятельной единицей.

В тишине раздались одинокие хлопки. Потом еще. И еще. И еще…

Надо будет потом спросить у Афины, конечно, но есть у меня ощущение, что бурные овации я сорвал благодаря господам Ермакову и Меншикову.

* * *

В университет мы возвращались втроем. Плелись уставшие и молчаливые. Мне хотелось просто упасть лицом в подушку, но пришлось тащиться на завтрак прямиком из клуба.

Примерно на середине пути я подумал, что мне там нужен нормальный повар, потому как набор закусок под бухло, конечно, может скрасить скучный вечер, но не суровое утро.

Едва мы прошли стеклянные двери столовой, как Меншиков кивнул нам и отошел к столику своей фракции. Я же с Ермаковым двинулся к нашим, из которых ночью, к сожалению или к счастью, не было никого.

— Выглядите вы не очень, — прокомментировала Нарышкина.

— Мария, где твои манеры? — ахнула княжна Демидова.

Впрочем, это было скорее показательное возмущение, потому что смотрела на нас княжна с неприкрытым любопытством.

— Я просто озвучила то, о чем все подумали, — равнодушно пожала плечами девушка.

Которая, к слову, тоже выглядела немного помятой.

— Давайте просто помолчим, — попросил Алексей.

— Поддерживаю, — буркнул я.

Какое-то время мы на самом деле ели молча. Ровно до тех пор, пока у всех не запиликали телефоны.

У всех — это значит вообще у всех. У каждого студента пискнул, зажужжал, заморгал входящим сообщением телефон.

Мы переглянулись и синхронно потянулись каждый к своей трубке.

' Срочные новости!

Благодаря слаженным действиям гражданского населения и правоохранительных служб было предотвращено несколько чудовищных терактов, каждый из которых мог бы унести сотни и тысячи жизней подданных Российской империи.

Причастные к этому террористы были выпестованы и перекинуты в нашу прекрасную мирную столицу из Речи Посполитой.

Его Императорское Величество Дмитрий Алексеевич Романов выразил негодование в адрес короля Речи Посполитой. Однако полученный ответ не удовлетворил требований российской стороны выдать на справедливый императорский суд всех причастных к произошедшему.

В соответствии с этим государь принял единственно верное в этой ситуации решение — защитить своих подданных и интересы Российской империи.

Подписан императорский указ о проведении контртеррористической операции на территории Речи Посполитой, и прошедшей ночью наши войска пересекли границу государства, не встретив сопротивления…'

Дальше читать было надо, но не очень интересно. Судя по всему, не мне одному, потому что столовая шокированно молчала пару мгновений, а затем все одновременно загомонили.

А вот лично у меня пока был один вопрос — где носит Ивана?

Том 2

Глава 24

Бойцовский клуб, Александр Мирный

У молодежи обычно есть прекрасная иллюзия, что свой бизнес — это что-то типа хобби, за которое платят деньги и которым можно заниматься по велению души.

Сидя в своем кабинете в клубе за столом, заваленным бумагами, я пытался, во-первых, упорядочить весь этот хлам, а во-вторых, понять, почему я опять оказался владельцем какого-то проблемного дела?

Поэтому, когда в дверь постучали, и после моего раздраженного «Войдите» кто-то переступил порог, я даже не соизволил поднять голову от таблички.

Посетитель вежливо кашлянул:

— Александр?

Я оторвался от бумаг и долго смотрел на вошедшего, пытаясь понять, кто это передо мной и что он тут делает. Кажется, Афина присылала какое-то текстовое сообщение по этому поводу, но в моей уставшей голове его содержание не отложилось.

В комнате стоял Олег Лапов, он же Паук. В позе, взгляде и в целом по общей неуверенности мужчины было видно, что он как будто бы не до конца решил, зачем пришел и чего от меня хочет.

— Добрый день… Или уже вечер? — поздоровался я. — Присядешь?

Паук кивнул и сел. Я же принялся хлопать ящиками рабочего стола в поисках его расписки.

— У тебя какой-то конкретный вопрос, или ты просто так в гости зашел? — спросил я, перебирая бумаги в одной из папок.

Мужчина глубоко вздохнул и выдал на одном дыхании, как будто решил опрокинуть сто грамм махом:

— Мне нужна работа.

— Так, и? — я продолжил перебирать папки.

Эта вчерашняя внеплановая потасовка сломала мне весь рабочий режим. Так что когда я разрулил чехарду после своего боя, больше похожего на избиение младенцев, сил хватило лишь на то, чтобы запереть документы и отчалить в университет.

— И я надеялся, раз клуб продолжает функционировать, что буду тебе полезен, — неуклюже закончил свою мысль Паук.

Я таки нашел его расписку. Одной рукой сгреб бумаги на край стола и положил документ на столешницу.

— Думаю, это твое, — произнес я, придвигая бумагу к Пауку.

Мужчина чуть нахмурился, не совсем понимая, о чем я. А взяв расписку в руки, несколько раз поменялся в лице. И, честно сказать, радости в его эмоциях не было.

— С-с-спасибо, — выдавил Паук.

— Концепция клуба, как ты видишь, несколько изменилась. Здесь проводят бои идеологические противники без надзора ректората, — проговорил я. — Контингент стал моложе, злее, менее контролируемым. Вчера вот даже пришлось разнимать некоторых особенно разгоряченных зрителей, — сделав небольшую паузу, я продолжил: — Но мы проводим несколько боев на разогреве, чтобы посетители поняли, куда попали, и побыстрее окунулись в атмосферу клуба. Если хочешь — можешь побыть одним из таких бойцов.

Выражение лица Паука менялось от печального отчаяния до радостного облегчения.

— Да, хочу! — быстро выпалил он и положил расписку обратно на мой стол.

— Нет, — покачал я головой, — вот эту бумажку убери отсюда, пожалуйста. Я такой чернухой заниматься не намерен. Мне нужны люди с чистой головой, а не в отчаянии.

— Но мне действительно нужны деньги, — произнес мужчина.

— Я понимаю, — кивнул я в ответ. — Поэтому мы с тобой заключим договор.

При слове «договор» лицо у Паука заметно вытянулось.

— Договор? — растерянно уточнил он.

— Да, — подтвердил я. — Наподобие трудового. Афина свяжется с тобой и расскажет более детально.

— Ага… А деньги?

— По договору, — пожал я плечами в ответ.

— Это я понял. Но… сколько?

— А! — сообразил я. — Ну… — кивнул на расписку в его руках. — Сколько там было? Столько и будет.

Мужчина казался совсем сбитым с толку, но спорить с очевидным выигрышем в лотерею не стал.

— Спасибо, — негромко произнес он и, поднявшись, направился к выходу, а я вернулся к своим бумажкам.

Уже в дверях Паук обернулся и все-таки спросил:

— Зачем ты это делаешь?

Я усмехнулся, складывая листики в разные стопки.

— Разве не очевидно? Мне нужны свои люди, Олег. Своя команда. Много ли будет преданности и доверия, если держать людей за жабры? Поэтому все, кто работают на меня, делают это добровольно и в рамках правового поля Российской империи. Никаких кабальных расписок и счетчиков.

Паук медленно кивнул:

— Это достойно уважения, Александр.

Мужчина вышел, а я вновь погрузился в документы, размышляя о том, что, кажется, клубу нужно увеличивать штат персонала. Обкладываться бумажками на пару с Афиной у меня не было ни малейшего желания. Руководитель я или где? Пусть приносят мне финальные таблички и итоговые предложения. И чтоб на одну страницу влезало! А лучше даже — на половину.

Чтоб я мог свои гениальные идеи на пустом пространстве записывать или рисовать каракули, говоря по телефону.

Телефон, кстати, зазвенел спустя некоторое время, как Паук вышел из моего кабинета. И, удивительное дело, это был не Иван, и не Ермаков, и даже не Серов с Лютым.

Звонил Нахимов.

— Слушаю, — поднял я трубку.

— Привет, Александр. Отвлекаю? — бодро проговорил парень.

Судя по шумам на фоне, звонил мне Кирилл по громкой связи в машине.

— Нет, я всего лишь перебираю скучные бумажки, — со вздохом ответил я.

— После твоего вчерашнего выступления в клубе ты стал пользоваться определенной популярностью, — издалека начал парень. — И ко мне обратились люди с просьбой передать тебе приглашение на сегодняшнюю гонку. Что скажешь?

Ого, вот это скорость слухов.

— Надеюсь, ты не забыл взять процент за то, что передаешь мне это приглашение? — хмыкнул я.

— Как ты можешь! — возмутился Нахимов с вполне искренним негодованием.

— Зря, — ответил я и кинул взгляд на часы на запястье.

Время переползло за девять вечера.

— Думаешь, стоит ехать?

— Полезные знакомства, интересные соперники и новые проблемы, — быстро перечислил культурную программу Кирилл.

— Все такое вкусное, даже не знаю, что выбрать, — пробормотал я.

— А если серьезно, думаю, тебе будет полезно закрепить свой авторитет здесь, — проговорил Нахимов. — Тут время от времени появляются интересные персонажи. А общие интересы, как ты понимаешь, чаще всего становятся началом или крепкой дружбы, или плодотворного сотрудничества.

«Или кровавого соперничества», — подумал я, вспомнив пшеков, охотившихся за моей головой.

С другой стороны, Кирилл, вообще-то, прав. Я не могу всю жизнь сидеть в подвале, раздавая вольницы чужим бойцам и рекрутируя их обратно на более комфортных условиях.

Нужны связи.

Они в любой отрасли и любой стране полезны, но здесь, в этом мире, особенно.

— Хорошо, я приеду, — озвучил я свое решение. — Во сколько начало?

— Через час, — отозвался Кирилл, и было на самом деле непонятно, рад он моему ответу или нет.

— Тогда встретимся там, — сказал я и нажал отбой.

Георгий Петрович как раз залатал мою ласточку, надо ее выгулять.

Ходынское поле, закрытый аэропорт, Александр Мирный

Выходя из машины на Ходынке, я почувствовал себя, словно кинозвезда под прицелами сотен камер и фотоаппаратов. Абсолютно все гости, участники заездов и им сочувствующие смотрели на меня.

Вот только разве что красной ковровой дорожки не хватало, а так прямо новая медийная личность местного общества.

Которое, кстати, не было столь ярко стратифицировано, в отличие от любого другого общественного места. Здесь люди делились больше по личным интересам, чем социально-партийной принадлежности. Любители «Руссо-Балта» против любителей «Ауруса», фанаты отечественного автопрома против любителей иностранных тачек, задний привод против переднего, и оба вместе против полного, члены того или иного клуба тюнинга.

В общем, здесь была своя атмосфера.

Кирилл был членом какого-то клуба прокачки автомобилей со звучным названием «Срыв», так что парень терся рядом со своими товарищами. Нашей группы поддержки я не наблюдал, о чем красноречиво спросил Кирилла:

— А где?

— Ну, кто где, — легкомысленно пожал плечами Нахимов. — Ермаков рвется получить первый боевой опыт, у Дарьи по этому поводу состояние, близкое к инфаркту. Тугарин пропал с радаров, наверное, сейчас его княжество спешно восполняет соляру нашим войскам. Предполагаю, парень где-то на месте руководит процессом. Лобачевский просто над чем-то скучным работает. Новикова вот не видел, но вы же вроде вместе живете?

— Ага, — исчерпывающе ответил я.

Где носит боярича Новикова, мне и самому было интересно. Но, подозреваю, он сейчас там же, где и цесаревич Иван. И, вероятно, тоже показывает боевую прыть где-нибудь на территории наших соседей.

— А ты? — спросил я Нахимова.

— А я — как отец скажет, — равнодушно ответил Кирилл.

М-да, на месте князя я бы парня в горячие точки не стал отправлять — не вернется.

Но тут, конечно, был тонкий момент. Всем аристократам по местным понятиям важно было отслужить. Наследнику — особенно. Вроде как кирзачи не мерил — не совсем ты и аристократ, а так, родовитое недоразумение. За что тебя уважать-то, раз ты даже Родину не защищал ни полразику, пусть и в наряде?

Вот, кстати, например, Лобачевских никто всерьез не воспринимал из-за этого — те лямку не тянули, огрызаясь фразами о том, что их род — интеллектуальный ресурс страны, и тратить время на войну они не собираются. Глупо, конечно, заставлять пианиста махать киркой, я согласен. Но было у меня подозрение, что Андрей даже при особом желании медкомиссию не пройдет — слишком уж он выглядел безобидным парнем.

Так вот, технически Иван должен был сейчас бежать впереди войск, возглавляя зачистку Польши от недружественных элементов. Но отправлять цесаревича в место, где по-настоящему стреляют и по-настоящему могут убить после покушения в центре Москвы — ну такое.

С другой стороны — Дмитрий Алексеевич мужиком трепетным не выглядел и вряд ли бы дал сыну поблажку. Все-таки авторитет государя должен быть непререкаемый, а как подчиняться тому, кто сам от местных понятий увернулся?

Короче, сложные все это были материи, и я, честно сказать, даже рад был в такие моменты, что сирота. Сам себе придурок, сам себе господин, как говорится.

Хотя сейчас, конечно, больше придурок — приехал в место, где в прошлый раз отжал тачку у какого-то постоянного клиента, да еще и руки тому сломал походя, а теперь удивляюсь, чего это они все на меня так палятся.

— И кто тут жаждал меня видеть? — спросил я, наблюдая за каким-то довольно скучным заездом.

Да и что может быть волнительного в езде по прямой, когда на кону всего лишь деньги, которые для большинства присутствующих так, не более чем пыль под ногами.

— Вон те «радостные» лица, — ответил Кирилл, кивнув на стоящих чуть поодаль фанатов «Руссо-Балта».

— И чем я им не угодил? — задался я вопросом, рассматривая небольшую, но очень пафосную компанию.

— Думаю, «угодил» не то слово, — ответил Нахимов. — Им интересно, кому в руки попала тачка того пшека. У тебя что-то вроде лимитированной линейки, специально доработанной под нужды агрессивной городской езды.

Я покосился на ласточку, не совсем понимая, что можно дорабатывать в машине за такой конский ценник, но каждый сходит с ума по-своему.

Кажется, фанаты «Руссо-Балта» о чем-то меж собой договорились, потому что от их группы отделился один человек и направился в нашу сторону.

Он шел спокойной, уверенной походкой хозяина жизни. Выглядел приближающийся не то сторонник, не то противник на тридцать, имел короткую стрижку и немного кривой профиль, явно не единожды встретившись с твердыми агрессивными предметами.

Парень держал руки в карманах, и определить, аристократ он или нет, я не мог. Зато Нахимов знал его в лицо.

— Боярин Вячеслав Трубецкой, — подсказал вполголоса Кирилл.

Ха. Трубецкие как раз и владели основной долей акций «Руссо-Балта». Тогда понятно, отчего такой нездоровый интерес к моей персоне. Все-таки к предприятиям, приносящим значительный доход, у местной аристократии было весьма трепетное отношение.

Ну, за исключением нескольких примеров бессмысленного мотовства.

— Кирилл, — поприветствовал Нахимова Трубецкой, протягивая княжичу руку. — Представишь нас?

— Боярин Вячеслав Трубецкой. Господин Александр Мирный.

Мы с боярином смерили друг друга изучающими взглядами. Агрессии Трубецкой не излучал, скорее холодное любопытство.

— Как вам техника, господин Мирный? — спросил Трубецкой, скользнув взглядом по моей машине.

Опытный взгляд мужчины как будто бы сразу заметил, что кое-где ласточку уже латали. По крайней мере, глаза у боярина на пару мгновений непроизвольно расширились. Я даже думал, он сейчас спросит: «Ты какого хрена немытыми руками полировку трогал⁈»

Но Трубецкой сдержался.

— Техника выше всяких похвал, — спокойно ответил я, размышляя, стоит ли добавлять, что машина уже разок спасла мне жизнь.

— Как насчет прокатиться? — боярин посмотрел на меня пристально, на этот раз как будто бы с вызовом.

— Да, в принципе, можно, — пожал я плечами в ответ. — Только буду с вами откровенен, езда по прямой меня не особенно вдохновляет.

— Вот как? — удивился Трубецкой.

Я улыбнулся, даже чуть оскалился.

Был у меня друг, совершенно без тормозов. И вот в свободное от вояжей в горячие точки время любил он погонять. Я всегда склонялся к мысли, что он немного адреналиновый наркоман, но мы никогда не обсуждали этот момент.

Так вот, друг этот показал мне одну совершенно неадекватную стритрейсерскую игру. Когда две машины несутся друг другу навстречу, и проигрывает тот, кто сворачивает первый. Называлось это невинное развлечение «Линия».

— Вы когда-нибудь играли в линию? — спросил я Трубецкого.

И по дрогнувшей маске вежливости понял — играл. Еще как играл.

Мужчина на пару мгновений завис, взвешивая мое предложение, но все же не смог отказать себе в удовольствии:

— Давайте прокатимся. Я попрошу подготовить трассу.

С этими словами боярин ушел, а Нахимов негромко произнес:

— Здесь никто не играет в линию. Запрещено.

— Кем? — вяло поинтересовался я.

— Главами родов.

Я усмехнулся в ответ.

— Видишь, есть некоторые бонусы от того, что я безродный.

— Может быть, ты и безродный, но не одинокий, — нахмурился Кирилл. — Мне это не нравится. Ты водишь всего ничего.

Всего ничего и целую жизнь, приятель.

— Не переживай. Я уже играл.

— Есть более полезные способы убиться или покалечиться, — заметил Нахимов. — И при этом послужить своей стране.

— Есть, — согласился я. — Но это только если ты собираешься убиться или покалечиться.

Вдалеке Трубецкой махнул рукой, сигнализируя, что все готово к заезду.

— А я не собираюсь, — договорил я, садясь за руль.

Нахимов поджал губы.

— Не забывай об этом, — проговорил Кирилл, и я закрыл дверь автомобиля.

Мы с Трубецким разъехались на приличное расстояние на взлетно-посадочной полосе. Посередине между автомобилями продефилировала девушка. Издалека она казалась красивой: длинные ноги в бесстыдно коротких шортах, высокие шпильки, топик, демонстрирующий золотой пирсинг в пупке, и распущенные длинные волосы. Красивая кукла, которая, видимо, не мерзнет, не думает, и вряд ли сможет иметь детей после прогулок по октябрю в таком виде.

Она стояла четко в центре между нашими машинами, держала стартовый флаг над головой, крутилась от меня к боярину и обратно, ходила туда-сюда, покачивая бедрами, заводя толпу.

Здесь не было комментаторов, потому что они были не нужны. Все и так все знали и понимали. Но адреналин витал в воздухе, стелился по трассе, проникал в кровь. Дорога шептала, дорога манила, дорога звала.

Кукла, наконец, махнула флагом, и я утопил педаль в полу. Колеса взвизгнули и, пробуксовав, машина сорвалась вперед. Стрелка спидометра мгновенно подскочила.

Ехать по прямой — что может быть проще?

Ты выжимаешь педаль до упора, машина не едет — она летит, как будто не касаясь дороги, почти вольная, почти неуправляемая. И весь мир сужается до краткого ощущения полета и встречных, стремительно приближающихся фар.

Я словно чувствовал каждый стык бетонных плит под колесами, каждый случайный камешек, каждую смятую травинку. Машина словно бы стала продолжением меня, и я будто бы сам касался дороги.

Стрелка спидометра ложилась, я летел в лобовое столкновение и не понял — почувствовал, словно сама трасса подсказала мне — он не свернет.

Мой противник — боярин, глава рода, он не может свернуть перед малолетним простолюдином.

Но и малолетний простолюдин не может свернуть перед этим боярином, иначе очень скоро ему свернут шею.

Авторитет и сила, сила и авторитет…

Машина летела по полосе, такая чувствительная к любому прикосновению ласточка и такая бездушная техника. Я руками чувствовал не кожу руля — шершавую поверхность дороги, тяжесть автомобиля и бесконечное спокойствие полосы, что отпускала в небеса тысячи железных птиц и точно так же принимала их в свои жесткие объятия.

До столкновения оставался один вздох, и я выжимаю педаль сцепления.

Нейтралка. Ручник. Руль в упоре.

И машина срывается в занос. Ее не ведет — она точно скользит, как красивая девушка по отполированному паркету.

И вот мы с Трубецким уже не друг против друга, а на целое мгновение как будто едем параллельно. Я успеваю увидеть шок и удивление на его лице, понять, что боковые зеркала наших машин разошлись буквально на пару миллиметров, и отпускаю ручник.

Руль выворачивается обратно, и машина возвращается к исходной траектории.

Я плавно сбрасываю скорость, торможу, съезжаю со взлетно-посадочной полосы и не сразу понимаю, что костяшки пальцев уже давно колет от магии.

Блокировка здесь не работает?

Но мысль не удерживается в голове, я усилием воли успокаиваю дар и выхожу из автомобиля. Нахимов смотрит на меня с таким нескрываемым восторгом и восхищением, что я теряюсь.

А спустя минуту к нам подъезжает Трубецкой.

Мужчина выходит из машины с таким спокойным и уверенным лицом, что если бы я не заглянул к нему в салон во время разворота, то даже бы поверил в его спокойную уверенность.

— Красивый заезд, господин Мирный, — проговорил он ровным тоном и протянул мне ладонь для рукопожатия.

— Спасибо, — ответил я на рукопожатие.

Трубецкой еще раз кинул взгляд на мою машину и произнес:

— Не знаю, где вам меняли заднее стекло, но, думаю, в следующий раз лучше это делать в официальном сервисе. Такая прекрасная машина требует особого обслуживания. Вот моя визитка, если что-то понадобится — звоните.

Я взял маленький кусок плотной бумаги, и боярин добавил:

— И если что-то понадобится по машине — тоже.

На этом боярин нас покинул, а Кирилл впился в меня взглядом:

— Научи.

Я внимательно посмотрел на парня и произнес:

— Научу, — кивнул я в ответ. — Но не раньше, чем то, что гонит тебя сюда, отпустит тебя на волю. Такие трюки требуют холодной головы и равнодушного сердца.

В одно мгновение в глазах парня пронеслось море эмоций: горе, ненависть, злость, отчаяние, упрямство и…

— Я тебя понимаю, — кивнул Нахимов. — Я буду стараться.

Уже подъезжая к университету, я подумал, что, кажется, сегодня впервые я прошел тест свой-чужой у какой-то значимой части высшего общества. И, возможно, немного вернул к реальности одного поломанного парня.

А магия на костяшках пальцев? Я о ней и не вспомнил.

Том 2

Глава 25

Москва, малый особняк рода Ермаковых, Дарья Демидова

Как и положено хорошо воспитанной девушке, княжна Демидова на территорию будущего жениха всегда приезжала только в сопровождении какого-нибудь мужчины своего рода.

Вот до сегодняшнего дня.

После объявления указа императора все высшее общество забурлило. Редко когда в наше время выпадал случай поучаствовать в настоящих боевых действиях, а потому сыновья сильных аристократических родов не то, что рвались, — готовы были меж собой драться, лишь бы уехать пинать пшеков. Потому как участие в настоящих боевых действиях — это уважение, почет и более быстрое движение по карьерной лестнице. Как-то так исторически сложилось, что аристократы, успевшие поучаствовать в защите интересов Российской империи, всегда были в приоритете и на службе, и при заключении прямых договоров между родами.

Особенно это было важно для представителей Имперской фракции. Это был почти что знак качества, отличительный символ для «своих». Тот, кто брал в руки оружие и вставал под знамена Родины, казался более надежным человеком, чем тот, кто по любым причинам провел свою службу где-нибудь в штабе или в дальней спокойной части.

Дарья понимала эту понятийную структуру. Понимала и то, как мыслило большинство мужчин в такой ситуации. Понимала, потому что у нее было трое старших братьев, и буквально полчаса назад она по телефону говорила с наследником рода Демидовых, в надежде, что тот примет участие в жизни сестры и окажет влияние на Алексея.

Но брат лишь сказал, что она — женщина, и мыслит иными категориями, а потому ей не понять всю ту ответственность, которая лежит на наследнике рода. И что он наоборот, горячо поддерживает решение Ермакова-младшего отправиться в Польшу. И лучше бы ей не лезть со своими девичьими капризами в серьезные дела.

Дарья покладисто ответила, что все поняла, вежливо попрощалась с братом и вызвала личного водителя.

Потому что, конечно, они живут в прогрессивном российском обществе, и женщина тут обладает примерно тем же перечнем прав и обязанностей, как и мужчина, но Российская империя была все-таки страной патриархальной, и спорить с братом княжне было бесполезно. Проще согласиться и сделать по-своему.

А потому она и ехала в личный особняк Алексея Ермакова, чтобы сделать по-своему. Потому что мужчины могут сколько угодно мечтать о походах и победах, играть в войнушку, а она хочет долго и счастливо жить со своим мужчиной.

И ей было, что ему предложить.

О, да, было.

Княжна Демидова вошла без приглашения и без доклада. Слуги знали, что девушка — законная невеста Алексея, никто даже не подумал препятствовать стремительно шагающей по особняку княжне. Может быть, у кого-то и мелькнула мысль, что нехорошо это, что без доклада, но с другой стороны вставать на пути у княжны с пылающим взглядом — себе дороже.

— Дарья? — Алексей поднял голову от каких-то бумаг на столе, когда двери кабинета распахнулись и Демидова, цокая тоненькими каблучками, вошла к нему.

Створки дверей сами захлопнулись за девушкой, Ермаков встал и обошел стол, чуть нахмурившись столь внезапному появлению невесты.

— Что-то случилось? — спросил он.

Девушка смотрела на него каким-то лихорадочным, шальным взглядом. Глаза сверкали, кожаный плащ был наскоро перетянут тонким пояском, словно бы она собиралась впопыхах.

— Не уезжай, — прошептала она.

Ермаков чуть прикрыл глаза, сдерживая глухое раздражение. Женщины…

— Дарьюшка, мы все обсудили уже, — мягко проговорил он.

Последнее, чего бы хотелось юноше перед отъездом, так это поругаться со своей любимой.

— Не уезжай… — снова повторила она и потянула узел ремня.

Тонкая кожаная полоска упала на пол, за ней — плащ. А под плащом…

Под плащом не было почти ничего. Тончайшее кружево белья, поддерживающее красивую грудь, очерчивающее плоский живот, узкая, чисто символическая полоска, скрывающее самое сокровенное сокровище любой аристократки, чулки и туфли на высоченной шпильке.

Волна магии разошлась по комнате от юноши, точно камень бросили воду. Всколыхнулись шторы, разлетелись бумаги, зазвенел столовый хрусталь на комоде.

— Не уезжай… — одними губами повторила девушка, делая шаг к Алексею.

А в следующее мгновение ее завернуло, закутало обратно в плащ, пояс завязался крепким, морским узлом, и девушку опрокинуло в ближайшее кресло.

Алексей Ермаков очень глубоко вздохнул, поражаясь свое фантастической выдержке и не менее фантастической девичьей дури.

— Лешка… — всхлипнула невеста.

Ермаков отошел к окну и вообще отвернулся спиной к комнате, разрываясь между желаниями выпороть Дарью и отшлепать ее.

— Мы уже все обговорили, — повторил он глухим голосом. — Я оформил документы. Нельзя провернуть фарш назад, чтобы ты ни сказала, что бы ты ни сделала. Да даже если бы можно было, я бы не стал этого делать. Я — будущий князь. Мои люди равняются на меня. Я сам перестану себя уважать, если как крыса спрячусь под твою юбку.

Из кресла за спиной доносились тихие всхлипывания.

— Поэтому ты сейчас выйдешь из моего кабинета в гостевую комнату, приведешь себя в порядок, вернешься к себе, а завтра утром мы сделаем вид, что ничего не было, — закончил он свою речь.

— Лешка…

— Я ясно выразился? — с нажимом спросил Ермаков.

Прошла целая минута, чтобы всхлипывания стихли, и Демидова сдавленно ответила:

— Да.

— Иди, — процедил Алексей.

Едва дверь за девушкой закрылась, молодой человек вновь прижался лбом к холодному оконному стеклу и прикрыл глаза.

Правильно говорил отец, женщины — это демонические создания, призванные в этот мир, чтобы пить кровь достойных мужей.

Перед мысленным взором снова проступил образ его бесстыдной невесты и юноша усмехнулся. Хороша, чертовка! Дьявольски хороша.

Москва, Лефортовский дворец, Максим Меншиков

Семейный ужин был безнадежно испорчен.

— Ты сдурел⁈ Ты чем вообще думал⁈ — орал Павел Андреевич.

Пару секунд назад его сын, наследник рода, равнодушно отрезая кусок стейка средней прожарки, сообщил, что подал документы на участие в контртеррористической операции. Мать побледнела до цвета скатерти, младшие дети притихли, слуги на всякий случай попытались слиться с интерьером, а Павел Андреевич — орал.

— Я сейчас же позвоню Нарышкину! — прохлапывая собственный пиджак в поисках телефона, проговорил Меншиков-старший. — И он вычеркнет тебя изо всех документов.

— Не вычеркнет, — спокойно возразил ему сын, не слишком-то отрываясь от еды.

— Вычеркнет-вычеркнет. Он ни за что не захочет, чтобы его драгоценнейшая дочурка осталась вдовой раньше, чем вышла замуж.

— Ты удивительно оптимистично оцениваешь мои способности, — жестко усмехнулся юноша.

— Ты — пацан! Ни пороха ни нюхал, ни строем не ходил! Ваша типа военная подготовка в магическом университете — полная лажа, и ничего общего с настоящей армией не имеет!

— А ты нюхал? — приподнял бровь наследник, заставив главу рода пойти пятнами.

Меншиков-старший любил рассказывать, что участвовал в одной из Кавказских компаний, тесня турок одной рукой, а второй задирая подолы трофейным девицам. Но его наследник точно знал, что папенька бы ни в жизни не стал рисковать собственной шкурой за чьи-то там интересы помимо собственных.

— Ты отдаешь себе отчет, что там людей по-настоящему убивают? И ни одна магия не в силах защитить от снайперской пули? — процедил отец, нащупав, наконец, телефон. — И из-за твоей дури мне придется просить Нарышкина об одолжении. А Меншиковы никогда и никому не могу быть должны!

Наследник ничего не ответил, но усмехнулся так, что отец еще больше покраснел от распирающего его гнева. Отец допускал Максима еще не до всех транзакций, но юноша не был дураком. О, нет, наоборот он получил очень хорошее, даже слишком хорошее образование, что позволяло ему сомневаться в финансовой прозрачности отца. А там, где глава рода мутит воду, остальная семья непременно будет расплачиваться.

Максим это знал. И Павел Андреевич это знал, но всегда был уверен, а, может быть, просто предпочитал думать, что его влияния будет достаточно для любой индульгенции.

Но на самом деле сына это не слишком устраивало. Потому что рано или поздно, но отец или умрет, или попадется. И тогда уже ему, Максиму, придется выкручиваться, чтобы мать с малыми братьями и сестрами не пошла по миру. Не говоря уже обо всем остальном немаленьком роде.

А для этого парню нужна была своя собственная, идеальная репутация.

И, если уж быть до конца честным, Максиму просто вдруг внезапно захотелось сбросить с себя это душное давление отца и его, кхм, деловых партнеров.

— Так не проси, — проговорил наследник, после чего, отложив приборы и вытерев губы салфеткой, поднялся из-за стола. — Хотя бы потому, что это я попросил его внести меня в списки. Благодарю за ужин, матушка, отец, — юноша кивнул матери, Меншикову старшему и в гробовой тишине вышел из столовой.

Едва двери за ним закрылись, в деревянное полотно прилетел несчастный телефон, разлетевшись на мельчайшие осколки.

— Паршивец! — орал и бесновался Меншиков старший, не стесняя в словах в адрес наследника рода.

Но на самом деле мужчину мало волновало то, что его кровь, его ребенок собрался туда, где могут по-настоящему убить. Больше всего Павла Андреевича пугала мысль, что он теряет над ним контроль.

Теряет контроль над собственным сыном.

Москва, кофейня «Анкара», Мария Нарышкина

Мария сидела за своим любимым столом в углу зала, пила кофе и смотрела в окно, не особенно осознавая, что на самом деле видит. Мысли девушки витали где-то очень далеко отсюда.

Примерно в районе кабинета отца.

— Папа, мне нужна твоя помощь, — как всегда бесцеремонно ворвавшись в кабинет главы рода, заявила Мария.

— Что ты опять натворила? — со вздохом произнес Виктор Сергеевич, пригубив апельсиновый сок из высокого стакана.

Дочь он свою ужасно любил, безумно баловал, но иногда жалел, что она уже слишком большая, чтобы ее можно было поставить в угол и лишить сладкого на неделю. Маленькие детки — маленькие бедки, как говорится…

— Нужно отправить Максима в Польшу, — заявила его рыжая кровиночка, и сок пошел мужчине не в то горло.

— Ты его убить хочешь⁈ — просипел Нарышкин-старший. — Или чтобы Меншиков запросил войну родов с нами⁈ Совсем своих идиотских европейских любовных романов обчиталась!

Мария терпеливо подождала, пока отец прокашляется и проорется, и продолжила:

— Папа, это не моя просьба. Это просьба Максима.

— Да что ты говоришь? — язвительно переспросил Виктор Сергеевич. — И кто же эту идею ему в голову-то положил, а? Уж не ради восхищенного взгляда твоих колдовских глаз пацан решил рвануть в горячую точку?

— Да ты за кого меня вообще держишь⁈ — искренне возмутилась Мария. — Я, конечно, не в большом восторге от этого брака, но не сволочь же, в конце концов!

Нарышкин многозначительно изогнул бровь. «Не в большом восторге» определенно лучше, чем «уйду в монастырь!» или, скажем, «лягу под первого встречного!». Максим определенно делал успехи на поприще завоевания непокорного сердца его дочери. И зачем она решила избавиться от бедолаги?

— Пап, Максим он… Он вроде бы хороший, на Лешку Ермакова очень похож. Только отец у него… Ну, ты сам знаешь, в общем, — перебила себя девушка. — Максиму нужно наработать свою репутацию, независимую от отца. Папа, мы можем их мразотную фракцию поделить на ноль, если Максим сменит курс у последователей нашего поколения! А ты же понимаешь, без нужного опыта, нужных связей он не справится. Он же один совсем в этом гадюшнике.

— То есть вот так сам взял и сказал: «Милая невестушка, а не попросишь ли ты своего папеньку выписать мне билетик в теплое местечко?» — прищурившись, спросил Нарышкин.

— Ну, не такими словами. Но если хочешь, можешь сам спросить. Он у нас в гостях, на чай к матушке приглашен.

Виктор Сергеевич откинулся в кресле, размышляя над словами дочери, чуть побарабанил по столешнице, непроизвольно копируя Дмитрия Алексеевича. И, наконец, вынес вердикт:

— Ладно, зови сюда… — но прежде, чем его рыжая домашняя ведьма упорхнула за женихом, жестко добавил: — Но если ты решила пацана со свету сжить таким способом, я тебя сам в монастырь отправлю.

И вот сейчас, сидя в кофейне, Мария смотрела на улицу за окном и думала, а правильно ли она поступила? Может быть, стоило наоборот, отговорить парня? Ведь его действительно могут там убить…

Тонкие пальцы девушки сжали крошечную кофейную чашку, и Мария вдруг осознала, что ее любимый стол здесь теперь тот, что выбрал тогда Максим для их свидания.

— Господи, что же я наделала, — прошептала Мария.

Приграничная территория Российской империи, склад топлива, Алмаз Юсупов

— Почему, мать твою, вода в дизеле⁈ — орал Алмаз Маратович Юсупов на начальника склада.

Мужчина был, как и положено складскому сотруднику, толстоват, неповоротлив и подворовывал в меру своего разумения. Нельзя сказать, что об этом никто не знал — знали. Но работал он вроде неплохо, проверки родовые и государственные проходил регулярно на отлично, а потому на мелкий слив и утряску-усушку транспортируемого топлива и горюче-смазочных материалов смотрели сквозь пальцы.

Досмотрелись.

Эта часть складских помещений принадлежала роду Юсуповых. И по договору с Кремлем их славный род поставлял сюда топливо и сопутствующие материалы для обеспечения военных частей на западных рубежах страны.

— Ты что же, падла воровская, хочешь чтобы у государевой техники гидроудар был⁈ — продолжил Тугарин Змей, нависая над подчиненным. — Чтобы наши парни остались в полях с металоломом вместо движка?

Алмаз схватил немаленького такого начальника склада за шкирку и встряхнул, как котенка.

— Я тебе, гнида, кишки выну и заставлю мерить их собственными шагами, если еще хоть одна бочка не пройдет лабораторный тест! — рявкнул Тугарин Змей побледневшему мужику в лицо, продолжая удерживать его на весу.

— Алмаз Маратович… — проблеял начальник склада, точно знавший, что там еще не одна такая бочка есть.

Да и как им не быть, если все проверки мужик исправно поил, кормил, в баньку с девками водил, и вообще делал все заради подписей в бланках?

— Я все сказал, скотина, — произнес Алмаз, выпуская мужчину из рук и брезгливо вытирая ладони салфеткой. — Идем дальше. Докажи, что у тебя есть право на существование.

Но наследник рода Юсуповых дураком не был и прекрасно понимал, что это всего лишь конечный исполнитель. А потому, пока они шли к следующей бочке, набивал отцу текстовое сообщение.

«Отец, дизель испорчен, срочно нужна свежая поставка. И, кажется, в конторе пора травить крыс».

Но как же это все не вовремя, мать его…

Москва, кабинет владельца Акционерного Общества «Неевклид», Илья Алексеевич Лобачевский

— Я не понял, а что это за договор на поставку⁈ — орал Илья Алексеевич в телефонную трубку.

На том конце провода маленький человечек из его конторы что-то бубнил, пытаясь объяснить начальнику, что Илья Алексеевич сам подписал договор, но начальник не желал это слушать.

— Я не мог подписать договор на поставку того, чего у нас нет! — голосил боярин Лобачевский, хотя на самом деле прекрасно понимал, что мог.

Никто ж не ожидал, что государь решил устроить показательную порку полякам вот прям вчера. Подписывая контракты на поставку армии, все думают, что пока поставим, пока перевооружат, там уже и обновление можно будет подвозить, так что, в общем, года три, а лучше лет пять есть на реализацию.

А пять лет и вчера — это, знаете ли, немного разные сроки.

Лобачевский раздраженно бросил трубку, не желая слушать разумные аргументы собственного подчиненного и, запрокинув голову, уткнулся в потолок.

Дмитрий Алексеевич его убьет.

И это даже не фигура речи, это констатация факта. Государь вообще очень трепетно и нежно относится к обеспечению вооруженных сил, следуя заветам предков о том, что лучшие друзья России-матушки — это ее флот и ее армия.

Умирать отчаянно не хотелось, оставлять род на совсем еще зеленого сына — тем более. Но из воздуха военные ноутбуки не материализуешь, каким бы супер-магом ты ни был.

То есть, железо-то, конечно, было, но программное обеспечение…

Илья Алексеевич закрыл лицо ладонями и застонал. Он так рвался сместить курс своей конторы с неосязаемого ПО на физическое железо, что совсем забыл о том, что по отдельности они нахрен никому не нужны.

В дверь дробно постучали, и вошел Андрей.

Лобачевский-старший мгновенно подобрался, мрачно посмотрел на сына и скомандовал:

— Сядь.

Тот послушно сел, поправив очки на носу. Господи, его ж сожрут тут вместе с потрохами и всей фирмой…

Илья Алексеевич впервые в жизни ощутил такое отчаяние, такую безысходность, что в пору самому лезть в петлю. Правда, это мало кому поможет, поскольку в таком случае сын унаследует все проблемы и всю ответственность. А если Илью Алексеевича призовет к ответу государь, то у мальчишки еще будут шансы выкарабкаться. По крайней мере, до того момента, когда его выдавят с рынка более опытные игроки.

— У меня к тебе долгий и неприятный разговор, — медленно проговорил боярин, глядя на своего сына.

Наследник чуть поморщился, словно приятных разговоров с отцом у него в принципе не было и нечего было заострять внимание на очевидном.

— Пока ты не начал свой монолог, я хочу кое-что уточнить по работе, — спокойно произнес Андрей Ильич.

Лобачевский-старший, уже настроившийся на душещипательную беседу, раздраженно цокнул.

— Ну?

— У нас же договор на поставку военных ноутбуков, — начал сын, — мы все подготовили, но надо бы специалистов отправить на место, обучать работе, да и в целом, если что отвалится, чтобы оперативно поправить можно было. Я бы хотел возглавить группу, если ты не возражаешь. Считаю, это будет полезный опыт для меня и для рода в целом…

Последнюю фразу юноша договорил совсем растерянно, потому что он ожидал чего угодно, но только не просиявшего от радости лица вечно недовольного его работой отца.

— А когда это ты успел все подготовить? — со скепсисом спросил Лобачевский-старший.

— Работаю иногда, — не слишком дружелюбно отозвался наследник.

— Ехать ты не поедешь. Но что контракт исполнил — молодец, — сухо поблагодарил Андрея боярин.

Парень привычным жестом поправил очки на носу, и из-под стекол сверкнули упрямые глаза. Но сын не спорил. Он обычно вообще не спорил и, если честно, все меньше делился с главой рода своими мыслями и результатами своих работ.

Но это не важно. Важно то, что за досрочное исполнение договора можно попросить у государя какие-нибудь дополнительные начисления, а то, может, и еще что-то поинтереснее.

Тут как говорится, кому война, а кому — мать родная!

Императорский Московский Университет, Александр Мирный

Чем насыщеннее становилась моя жизнь, тем больше я ценил моменты спокойствия и уюта, которые испытывал рядом с Василисой. Вот и сегодня мы с девушкой выбрались вместе поработать в читальный зал университета.

Это помещение было больше похоже на кофейню: здесь имелись письменные столы со строгими стульями, а были диванчики с низкими столиками, где можно было развалиться и почитать какую-то книгу или что-нибудь обсудить. Первые и вторые разделяла стеклянная перегородка, чтобы те, кто дискутирует, не мешали тем, у кого идет активный мыслительный процесс.

Посередине помещения стоял небольшой круглый бар, в котором не продавали горячительное, но отпускали посетителям библиотеки кофе в промышленных масштабах.

Мы с Василисой разместились в одном из мягких закутков. Я принес нам кофе, девушка достала из сумки заботливо собранные ланч-боксы для перекуса с сендвичами, фруктами и полезной сладкой пастилой.

Мне нужно было дочитать-таки договора от Лобачевского, а Василисе — просмотреть резюме разработчиков, которых предлагал нам «Неевклид».

Чем больше я читал присланные документы, тем больше мрачнел — очень тонко, очень ловко, но мою девочку пытались обдурить, отжав разработки в пользу большой корпорации.

Ничего не подозревающая при этом Василиса сидела на диване, поджав одну ногу под себя, и задумчиво водила мышкой по столу. Непослушная прядка выбилась из высокого хвоста, но девушка была слишком погружена в работу, а потому лишь изредка сдувала ее с лица. Это было невероятно мило. Так мило, что первая версия текстового сообщения, которое я набирал Андрею Лобачевскому, оказалась просто нежным поглаживанием.

Хорошо, что не отправил.

Пришлось переписать под строгий деловой тон, изо всех сил стараясь, чтобы без использования ненормативной лексики текст передавал мое недовольство. Общий смысл сообщения, правда, можно было уложить в короткое предложение: «Какого хрена⁈».

Ответ прилетел почти мгновенно. Тоже витиеватый, но с еще более емкой сутью: «Я разберусь».

Вздохнув, я отложил ноутбук и заглянул в экран к девушке. У той была открыта среда разработки, и она колотила своими прекрасными тоненькими пальчиками по клавиатуре, создавая что-то прямо сейчас.

— Алекс, ты меня отвлекаешь, — прошептала она, начиная заливаться румянцем от смущения.

— Но я же ничего не делаю, — возмутился я.

— Ты смотришь, — возразила Василиса, продолжая набивать код. — Это очень отвлекает.

— Ничего не могу с собой поделать. Ты невероятно красивая.

Девушка окончательно залилась краской и подняла на меня озорной взгляд.

— Может, закончим на сегодня? — предложил я. — Прогуляемся, поужинаем…

«Еще чем-нибудь интересненьким займемся», — мысленно добавил я.

Но Василиса не успела ответить на мое шикарное предложение — мой телефон не вовремя зазвонил. Первым порывом было сломать ноги вызывающему абоненту, вторым — просто сбросить телефон. Но потом я увидел имя контакта и понял, что не ответить здесь никак нельзя.

— Да, — произнес я, даже не пытаясь изобразить радость.

А вот собеседник наоборот звучал весьма воодушевленно.

— Привет! — произнес Иван. — Не отвлекаю?

— Отвлекаешь, — согласился я. — И очень.

— Прости, друг! — совершенно неискренне извинился цесаревич. — Но, раз уж ты уже отвлекся, у меня к тебе есть лучшее предложение сезона!

— Может, не надо? — без особого восторга произнес я.

— Да ты даже не услышал!

Да мне даже слышать не надо, я уже догадался! И точно, я и слова не успел вставить, что все еще занят и меня тут ждет шикарная девушка, как этот подлец-таки озвучил свое лучшее предложение сезона:

— Как на счет того, чтобы сгонять со мной в Польшу?

Конец второго тома.

Content

#Бояръ-Аниме. Имперец. Том 1 и Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Том 2 Глава 1

Том 2 Глава 2

Том 2 Глава 3

Том 2 Глава 4

Том 2 Глава 5

Том 2 Глава 6

Том 2 Глава 7

Том 2 Глава 8

Том 2 Глава 9

Том 2 Глава 10

Том 2 Глава 11

Том 2 Глава 12

Том 2 Глава 13

Том 2 Глава 14

Том 2 Глава 15

Том 2 Глава 16

Том 2 Глава 17

Том 2 Глава 18

Том 2 Глава 19

Том 2 Глава 20

Том 2 Глава 21

Том 2 Глава 22

Том 2 Глава 23

Том 2 Глава 24

Том 2 Глава 25