Франческа Рис

Наблюдатель

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.

Переводчик Анна Малышева

Редактор Галина Рагузина

Главный редактор Яна Грецова

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Руководитель проекта Анна Деркач

Арт-директор Юрий Буга

Дизайнер Денис Изотов

Корректоры Мария Прянишникова-Перепелюк, Елена Аксёнова

Верстка Кирилл Свищёв

Фото на обложке Getty images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2021 Francesca Reece

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Можно сказать все то же самое проще: мужчины действуют, а женщины выглядят. Мужчины смотрят на женщин. Женщины смотрят на то, как на них смотрят. Это в большинстве случаев определяет не только отношение мужчин к женщинам, но также и отношение женщин к самим себе. Наблюдатель внутри женщины – мужчина, а наблюдаемый – женщина. Таким образом, она превращает себя в объект, в объект видения – в зрелище.

ДЖОН БЁРДЖЕР. Искусство видеть

Все мои портреты, написанные Пикассо, лживы. Это всё портреты Пикассо. Среди них нет ни одного портрета Доры Маар.

ДОРА МААР

Да, порой жизнь монотонна и банальна, как сейчас, когда я пишу эти строки, стараясь найти бреши во времени, чтоб сбежать через них.

ПАТРИК МОДИАНО. Ночная трава

Моей матери и Джесс

Часть первая

Париж

С горечью осознавала она, что в свои двадцать с небольшим так и не сумела наладить размеренную жизнь.

МЮРИЭЛЬ РАКЕЙСЕР. Дикий берег

1

Лия

Мое знакомство с Майклом Янгом началось с заметки в FUSAC (эту ежемесячную газету с объявлениями знает – и презирает – едва ли не все англоязычное сообщество Парижа). Ее синий, патерналистски-самодовольный заголовок – символ безработицы, отсутствия крыши над головой, невезения и общей неустроенности. Бесконечная вереница крохотных квартирок, которые вам никогда не удастся снять, да три бессменные вакансии, так и сяк тасуемые верстальщиком: няня со знанием английского языка, официантка в кафе-ресторан и вездесущий «администратор, готовый стать частью веселой и безбашенной команды австралийского бара!». Стоило услышать «FUSAC» – как в голове тут же возникал образ настороженного домовладельца-экспата, готового немного сбросить цену, если вы увлекаетесь нетрадиционной медициной. Или младшего сына техасского бизнесмена, патлатого завсегдатая богемных тусовок, который приехал в Европу с мечтой о собственном журнале для поклонников творчества Джона Кассаветиса и теперь отчаянно ищет авторов (бесплатного) контента. Эта газетенка была динозавром доцифровой эпохи, из тех, на ком и выросла вся эта гиг-экономика.

Тогда же примерно у меня вошло в привычку подолгу бесцельно бродить по городу. Как на автопилоте, вновь и вновь возвращалась я в одни и те же места – туда, где уже бывала прежде, когда не чувствовала себя столь бесконечно бесполезной. Места эти созвездием рассыпались по Парижу, как пронзающие слои времени якоря, которыми я цеплялась за многочисленные вехи своей памяти. Они служили мне свидетельством того, что время – это не какое-то там линейно-кинетическое чудовище, в неудержимой гонке проносящееся мимо меня. После окончания университета прошло уже три года, и я металась из стороны в сторону, не зная, куда прибиться. Казалось, предел возможностей давно достигнут – словно моя многообещающая юность обернулась каким-то недоразумением, не более чем поводом для ложных надежд, ведь протекала-то она в провинции (а я, при всем отвращении к самой себе, была не лишена снобизма).

По понедельникам я выходила из дому в то самое время, когда все нормальные люди отправлялись на работу. Вместе мы спускались в лифте с последнего этажа. Как правило, это были мужчины в строгих костюмах и кашне, при дорогих портфелях, почти поголовно привлекательные – но неизменно подавленные и с мешками под глазами. Из динамиков доносились фрагменты произведений для струнного квартета (одни и те же три фрагмента по кругу, которые даже спустя годы то и дело всплывали у меня в голове, и я могла целый день мычать их себе под нос, не понимая, откуда они там взялись). Мы приветствовали друг друга кивком или полуулыбкой, а иногда я даже предпринимала вялую попытку завязать беседу («Fait froid aujourd’hui»[1] или «J’ai toujours cet air dans ma tête!»[2]), гадая про себя, что обо мне думает незнакомец. Может, решил, что я еще студентка, и его охватила тоска по беззаботной юности? А может, просто недоумевает, как эта жалкая особа оказалась в их респектабельном доме? Выходя из подъезда, мы коротко обменивались пожеланиями хорошего дня и немедленно удалялись каждый по своим делам, будто бы намеренно игнорируя один другого.

Улицы были переполнены такими же нормальными людьми. Я быстро проходила мимо них, словно у меня тоже был плотный график и внятный пункт назначения, преодолевала спуск и подъем к станции Аббес, шагала по улице Мучеников, потом поворачивала восточнее, к 10-му округу, без всякого плана и замысла, повинуясь одному лишь неясному инстинкту двигаться вперед и вперед, к некоему началу координат – Сене, магнитом тянувшей меня к себе. В то утро я словно сомнамбула миновала мост Искусств и оказалась в Сен-Жермен-де-Пре. На бульваре ощутила уже знакомый укол ностальгии, который и был конечной целью моих прогулок. Здесь, напротив бутылочно-зеленого навеса Les Deux Magots, в пестрой толпе туристов, я вновь могла притвориться студенткой. Свободную от какой-либо ответственности, меня влекло вдоль улицы Сен-Пер, к кафе, где молодые люди в синих рубашках и красных брючках, обладатели роскошных кудрей и безупречных скул, вели беседы о Европейском союзе и стажировках в Нью-Йорке. Там я пристраивалась где-нибудь в сторонке, ссутулившись и поглубже засунув руки в карманы, – точно незваная гостья на чужой вечеринке.

В то хмурое утро все вокруг будто подернулось серой дымкой – и берега Сены, и величественное здание Института политических исследований, рассекающее улицу пополам. Единственным цветным пятном в помещении, не считая потускневшей неоновой полосы вдоль стен, была та самая казенная синева заголовка FUSAC, в сложенной у входа стопке газет. Взяв одну из них и усевшись в углу, я раскрыла ее на первой странице – Annonces d’emplois[3]. Снова тягучая жвачка одних и тех же слов – «няня», «деловой английский», «администратор в хостел»… Но вдруг в глаза мне бросилось нечто необычное. В самом центре страницы заглавными, словно эсэмэска от бабушки, буквами значилось: «ПИСАТЕЛЮ ТРЕБУЕТСЯ ПОМОЩНИК».

– Mademoiselle!

– Je prends un p’tit café, s’il vous plaît[4], – машинально пробормотала я.

«ПИСАТЕЛЬ ИЩЕТ ПОМОЩНИКА ДЛЯ РАБОТЫ С АРХИВОМ И ПОИСКА ИНФОРМАЦИИ ДЛЯ НОВОГО РОМАНА.

Просьба не беспокоить, если вы носите имя героя шекспировской пьесы или персонажа греческой мифологии.

ПАРИЖ И ЮГ. ЧАСТИЧНАЯ ЗАНЯТОСТЬ. МАЙКЛ. 01-14-24-60-86».

Я перечитала объявление раза четыре, пытаясь справиться с волнением и отыскать хоть одну причину не звонить по указанному номеру. Что значит «Юг»? И вообще, когда вышел этот номер? Наверняка кто-то уже ухватился за такую возможность. Затем, как это обычно бывает, из текста на меня хлынули «добрые знамения»: 24 – мое счастливое число; в 86-м поженились мои родители; Майклом звали стоматолога, который когда-то ставил мне брекеты, – и с тех пор с зубами у меня полный порядок; да и вообще имя хорошее – даже на бумаге выглядит презентабельно. С другой стороны, зачем бы человеку с таким именем искать ассистента через газету для неудачников? Я робко, старательно обвела объявление в кружок (с наслаждением подумав: «Совсем как в старом фильме!») – и быстро сунула газету в сумку, чтобы отсутствие более решительных действий с моей стороны не так мозолило глаза.

* * *

– Дорогуша, понимаешь, я же такой уникальный! – заявил Ромен, и я кивнула в знак совершенно искреннего согласия. – Я такой открытый. Прямо как новая страница в блокноте – только и жду, чтобы мир набросал на ней свои идеи, чтобы я мог довести их до совершенства.

Он поиграл серебряной цепочкой на шее, отправил в рот ложку ярко-розовых гранатовых зернышек и с нажимом спросил:

– Понимаешь?

– Естественно, – живо отозвалась я (даже не догадываясь, о чем речь). Ромен поджал губы и положил свою холеную руку мне на колено. Под футболкой с глубоким V-образным вырезом напряглись мускулы.

– Вот почему ты для меня – идеальная учительница английского.

Я искоса глянула на упражнения, с таким трудом составленные накануне вечером, – и ощутила укол совести от того, как медленно продвигался под моим руководством процесс освоения им языка. Вот и теперь за целых два часа он выдавил из себя по-английски лишь одну фразу – «Ариана Гранде сексуально танцует» да пару популярных словечек вроде le marketing и un selfie.

Ромен служил мне одним из трех источников заработка, не дававших пойти ко дну в тот странный период неопределенности. С этим известным в узких кругах гуру фитнеса я познакомилась, стоя как-то в пять утра в очереди в гардероб. Зрачки его красивых скучающих глаз были расширены до такой степени, что походили на два огромных черных озера.

– T’as un accent[5], – проговорил он, хватая меня за руки и растягивая губы в счастливой улыбке. Я – в таком же эйфорическом состоянии – просияла в ответ. До чего же добры люди и чудесна музыка и как восхитительны на ощупь его кожаные штаны!

– Anglaise[6], – выдохнула я, подергивая плечами в такт с пульсацией музыки и зажмурившись от восторга.

– Mais c’est trop bien![7] – он вновь схватил меня за руки. – Я как раз ищу учителя по английскому! – он помолчал и пожевал губами. – Чувствую, мы с тобой родственные души.

В тот момент я чувствовала родственную душу в каждом из присутствовавших в зале, словно нас связывала незримая нить чистой энергии.

Тут он сунул мне в руку телефон – и светящиеся кнопочки запрыгали и закружились у меня перед глазами. С третьей попытки мне кое-как удалось вбить свой номер – и этот момент стал для меня судьбоносным.

Встречи наши были хаотичными. Он то уговаривал меня на четырехчасовое занятие в Starbucks у станции Сен-Поль, то пропадал на несколько недель, а потом вдруг опять возникал из ниоткуда, забрасывая бесконечными сообщениями (иногда в три часа ночи) и настойчиво требуя, чтобы мы непременно повидались, потому что ему непременно нужно бегло заговорить по-английски, ведь от этого зависит вся его карьера. Чаще всего наши «уроки» кончались тем, что я переводила его переписку в Grindr, просматривала видеозаписи его тренировок в YouTube или выслушивала его бессвязные псевдодуховные излияния (одно из них вот-вот должно было начаться).

Помимо Ромена была еще подработка в модной кофейне и группа девчонок лет двенадцати, у которых я вела курс «Английский по песням» (и благодаря которым досконально изучила творчество Джастина Бибера). Не то чтобы я была несчастна – отнюдь; вот только с каждым днем все отчетливее ощущала груз времени. Мне казалось, что его остается все меньше, а сама я все сильнее отстаю от некоего графика.

Неудовлетворенность и беспокойство, судя по всему, вообще свойственны миллениалам. Большинство моих университетских друзей остались в Лондоне и уверенно взбирались по карьерной лестнице. Условно их можно было разделить на две группы: те, кого на время нескончаемых бесплатных стажировок содержали родители – и кто теперь нашел пресловутую «работу мечты»; и другие – кто постепенно растворился в Сити и чья жизнь все меньше и меньше походила на мою (вечеринки по пятницам в Сохо и Шордиче, безупречная одежда из COS и энергичная речь, пересыпанная аббревиатурами). Но даже самые завидные вакансии не вызывали у меня никаких эмоций – все эти разговоры о «кликбейте» и «установлении контактов с креативщиками». Хотя подозреваю, что равнодушие это граничило с некоторой завистью.

Я вернулась в Париж, где училась на третьем курсе, мотивируя это тем, что жилье там стоит дешевле, а работать придется меньше, чем в Лондоне, и у меня появится больше времени на «поиски себя» (или той области, к которой я проявлю хоть какую-то склонность). Но чем дальше, тем сильнее мне начинало казаться, что природа не одарила меня амбициями, и я почти смирилась с мыслью, что во мне нет ничего особенного.

Тогда я много думала о том, что мне следовало иначе распорядиться временем учебы в университете. Оглядываясь назад, я понимала, что первые два года пролетели в какой-то сладостной дымке. Я приехала из Камбрии, из крошечной деревеньки – грустного спутника медленно умиравшего городка (тут и там – скелеты опустевших магазинчиков и автобусных остановок с выгоревшим на солнце, давно не действующим расписанием). Когда я в последний раз звонила маме, она рассказала, что там убрали даже банкомат.

Вряд ли такое происхождение могли счесть «гламурным» ребята из Оксфорда, Бристоля, Уимблдона или даже Новой Англии, умеющие поддержать беседу о русской классике, кимчи, законодательных нововведениях или сравнительных характеристиках авиакомпаний, выполняющих длительные перелеты. Родители у них работали на BBC или в неправительственных организациях, тогда как моя мама была учительницей начальных классов, а папа – трелевщиком (высококвалифицированным работником, чья профессия с каждым днем теряла актуальность). «Дровосек» – придумала я чуть более романтичный и куда более понятный «перевод» для своих новых друзей. До сих пор помню, какую гордость испытывала в первые дни, рассказывая об этом однокурсникам, чьи родители занимались чем-то совершенно мне непонятным. Один юноша – сын социалистов из Далича – едва не выпрыгнул из своих роскошных шаровар, узнав, чем зарабатывает на хлеб мой отец. «Дровосек? – присвистнул он. – Ничего себе, вот это я понимаю, настоящая работа – возврат к истокам!»

Подростком я была чрезвычайно деятельной и амбициозной, но теперь даже те творческие увлечения, что служили мне утешением в затворнической юности (музыку и изящную словесность я считала фундаментом становления своей личности), подверглись сомнению и переоценке. На смену им пришли одержимость дневником, куда я записывала все на свете, и запойное чтение в попытке угнаться за друзьями. К тому времени я еще не до конца оправилась от удара, нанесенного парнем, с которым я лишилась девственности (владевшим тремя языками и окончившим международную школу): мою тщательно подобранную фильмотеку он назвал «банальной»!

Потерять девственность для меня было все равно что сбросить старую кожу, заменив ее смирительной рубашкой. Само мое тело пугало меня – и лобковые волосы, и непривлекательные половые губы, но гораздо сильнее было отчаянное желание произвести впечатление на мальчиков, которые (как мне казалось) делали мне великую честь, согласившись переспать со мной. Мне так хотелось выглядеть в их глазах сексуально раскрепощенной и многоопытной, что в конечном счете все мои стремления свелись к единственной цели: сделать так, чтобы ему («он» в данном случае собирательный образ целой вереницы невероятно самоуверенных парней из среднего класса в мешковатых джемперах) было хорошо. Я воспринимала это как часть самообразования и, наверное, в каком-то смысле достигла поставленной задачи. Пожалуй, за эти два года меня всего лишь раз посетила мысль, что секс с партнером может произвести тот же эффект, которого я могла достичь самостоятельно. Однако осознание это имело привкус нечистоплотности и вины, поскольку пришло ко мне на скрипучем старом диване, с бывшим парнем подруги, в его сырой полуподвальной комнатенке на Чатсворт-роуд. Когда наутро он провожал меня до метро, от стыда за содеянное у меня подкашивались ноги. Больше всего хотелось вернуться домой и помыться.

В Париже все изменилось. Сбросив ярмо пусть и завуалированной, но оттого не менее коварной классовой системы (которую до поступления в университет я считала давно изжившей себя), я вновь обрела чувство собственного достоинства. В глазах парижан я была девушкой из Лондона, а не из никому не известного захолустья. Париж, поначалу представлявшийся музеем под открытым небом, пришелся мне на удивление впору: так же, как и я, он изо всех сил сопротивлялся новым веяниям, цепляясь за прошлое. Я могла позволить себе не работать – благодаря полученной по программе Erasmus стипендии не пришлось устраиваться какой-нибудь официанткой – и писать исключительно в свое удовольствие.

В Париже я сделала свое главное (и, надо сказать, вполне предсказуемое) открытие: секс. Секс во Франции – особенно когда дни становились длиннее – был повсюду. Казалось, вся жизнь просачивалась через фильтр секса. Я узнала, что там считается абсолютно нормальным раздеть кого-то глазами прямо в метро или услышать от продавца в papeterie[8]: «Какой нынче прекрасный весенний день – совсем как вы!» Французы были откровенны и при этом совершенно невозмутимы. Именно тогда я наконец поняла, что являюсь объектом сексуального влечения, решив использовать это как свое оружие.

* * *

Пришла весна. Все уже высыпали на террасы, но еще кутались в пальто и гротескные шарфы. Над каналом пышно цвела глициния. Эмма затянулась сигаретой, которую мы раскурили на двоих.

– Так ты позвонишь? – спросила она.

Эмма была одной из моих более успешных подруг – если не самой успешной, поскольку даже полноценная взрослая жизнь (с кошкой и постоянным парнем) не помешала ей остаться нормальным человеком. Работала она на онлайн-платформе, посвященной искусству, и лишь каким-то чудом умудрялась не спровоцировать меня на убийство своими призывами «полюбоваться рассветом с крыши дворца эпохи Возрождения во время венецианской биеннале второго по значимости художника Пакистана». Пожалуй, она была самой стильной из всех, кого я знала, – невзирая даже на тот факт, что все ее тряпки выглядели так, будто их украли у восьмидесятилетнего затворника. По правую руку от меня сидел Алекс – он работал в магазине одежды, устроиться в который, не имея по всем правилам оформленного и раскрученного профиля в соцсетях, не стоило и мечтать. Я фыркнула (эту привычку я подхватила у французов), отмахиваясь от малейшего намека на ответственность и целеустремленность:

– Да не знаю. По-моему, это все бессмысленно, нет?

– И все же позвони. А вдруг там что-то крутое?

Сказать по правде, учитывая – как выразилась Эмма – «нарочитую расплывчатость» объявления, никто из нас доподлинно не знал, в чем заключалась работа. Даже слова «архив и поиск», по сути, не несли в себе никакой смысловой нагрузки. Свое суждение мы вынесли, основываясь лишь на том, что предложение, вполне очевидно, относилось к туманной категории «сферы искусства» и для нашего замкнутого мирка выпускников художественных академий и прочих гуманитарных заведений было окутано неким флером притягательности и статусности. Все мы были молчаливыми участниками договора, велевшего нам обожествлять профессии креативных индустрий. А ведь Майкл (который, вполне возможно, вовсе отказался от фамилии – как Мадонна) мог вообще искать кого-то, кто поливал бы ему цветы, заваривал чай, а то и просто тешил его эго (и хорошо бы фигурально выражаясь, а не в буквальном, физическом смысле). Несомненно, если бы у меня появилась возможность представляться на вечеринках как ассистент писателя, мой социальный капитал (и наверняка еще и самооценка) взлетел бы до небес. Лишь позднее я осознала, что именно сакрализируя определенные виды труда, мы сами наделили видных деятелей искусства столь опасной властью.

– Честно говоря, когда читаешь это объявление, кажется, что автор – просто псих, – заметил Алекс, отвлекшись от телефона и положив его себе на колено. – Взять хотя бы этот пассаж про шекспировское имя – что за бред? – по мнению Алекса, большинство белых мужчин-натуралов были психами.

– Нет-нет, – возразила я. – Как раз этот момент меня больше всего зацепил. Может, он просто устал от всяких Крессид – с их долбаными неоплачиваемыми стажировками и домами где-нибудь в Стоквелле – и их засилья в сфере искусства…

Алекс скорчил гримасу, всем своим видом возражая против того, чтобы я пускалась в разглагольствования о социальной справедливости, – а мне в той же мере не хотелось, чтобы кто-то из друзей заподозрил, насколько я уже сроднилась с абсолютно незнакомым мне человеком. За минувшие сорок восемь часов я как только не представила себе нашу первую встречу – и лишь в двух вариантах развития событий присутствовали намеки на постепенно нарастающее обоюдное влечение.

– О боже, – взвыл Алекс, будто прочтя мои мысли, – если ты и в самом деле получишь это место, то обязательно переспишь с ним – а вдруг он окажется каким-нибудь самодовольным папиком-бумером…

– Наверняка Крессидой зовут его дочку, – вставила Эмма. Я изобразила негодование – впрочем, неубедительно даже для себя самой.

– И все же ты должна позвонить, – подытожил Алекс после минутной паузы. – В конце концов, он же будет тебе платить! Может, ты наконец вырвешься из своей кафешки?

Мы часто говорили о том, чтобы мне «вырваться из кафешки», будто о некоем чудесном спасении, которое произойдет как бы само собой, но волшебным образом преобразит всю мою жизнь, привнеся в нее смысл и порядок: иными словами, работу и мужчину. Из-за этих разговоров я даже стала покупать лотерейные билеты в табачном киоске на углу.

– Знаю, знаю, – искренне отозвалась я. – Конечно же, я позвоню.

Тут подоспел и второй графинчик корбьерского. Я и после первого уже ощущала в ногах приятное онемение. Эмма передала мне остаток сигареты.

* * *

В пасхальное утро я никак не могла заставить себя выйти из дому. Проснулась поздно, с гудящей от похмелья головой. Это был один из тех тусклых, бесконечно тянущихся дней, когда я особенно отчетливо ощущала собственное одиночество. Включив радио, наткнулась на несколько сюрреалистическую программу о женщинах-знаменитостях, поддержавших Брекзит. Оказывается, еще в девяностых Джинджер Спайс совсем не лестно высказывалась о подлых брюссельских бюрократах. Я съела два вареных яйца, подумала о Боге и прочла половину французского бульварного романа о молодом литераторе, мечтающем о загадочной и молчаливой девушке с непростой судьбой. Наконец, в половине шестого, когда оставаться в четырех стенах было уже невыносимо, я решилась-таки выйти на улицу. В коридоре топтался толстый жабоподобный муж консьержки, в посеревшей от старости майке-алкоголичке. Я что-то пискнула в знак приветствия, и вид у него сделался такой, будто его оскорбляет сам факт моего существования.

– Пора бы уже прекратить оставлять обувь перед дверью, – буркнул он. – Даже в дождь.

Monsieur et Madame la concierge[9] всячески демонстрировали мне свое презрение, поскольку я жила в крохотной chambre de bonne[10] на самом верху и делила туалет со своим соседом Фаруком – весьма любезным, словоохотливым и почти всегда отсутствующим студентом, к которому консьержи относились с неменьшим пренебрежением.

Седьмой этаж был бельмом на глазу в этом вызывающе зажиточном co-propriété[11]. Я знала, что смотрителям дома ведомы светские условности, поскольку не раз видела, как неестественная, болезненная улыбка искажает их лица при встрече с обитателями шестого этажа. В наказание за оставленный во дворе велосипед мадам теперь прятала пришедшую на мое имя корреспонденцию. Была надежда, что уж сегодня-то, поддавшись религиозному рвению, чета консьержей непременно уйдет на целый день. Не повезло.

Оказавшись на улице, я быстрым шагом двинулась мимо по-воскресному переполненных террас и снующих взад и вперед детишек на самокатах. Слушая старое интервью с Моррисси по BBC, вошла в высокие зеленые ворота кладбища. В ушах звучал его мягкий северный выговор: «Не понимаю, почему люди ничего не делают со своей жизнью, хотя знают, что она не бесконечна». На миг меня охватило чувство вины. При этом в голове не укладывалось, как один и тот же человек мог написать столь проникновенные строки о нежности и доброте[12] – и призывать «сохранить Англию для англичан». Похоже, в очередной раз подтверждалось мое подозрение, что втайне все успешные люди – опасные извращенцы.

Вокруг не было ни души. Кладбище Сен-Венсан – тугой клубок корней деревьев, тонких прутьев кованого железа и выгоревших на солнце срезанных головок гортензии да нагромождение элементов, не нашедших применения в некрополе, что раскинулся ниже, по дороге к площади Клиши. Сюда я приходила, когда ощущение неприкаянности становилось нестерпимым, – это место напоминало мне об одном из моих бывших. Пушистый серый кот бросил на меня беглый взгляд. Я читала имена, выгравированные на надгробиях («семья Кайботт», «семья Легран»). Землю под ногами устилали сосновые иглы – совсем как в детстве, во дворе дома моих бабушки с дедушкой. Все было густо-зеленого оттенка: и гладь пруда, и чернильные кляксы лишайника на могильных плитах, и мягкий свет, лившийся сквозь витражи церкви во время службы, куда меня водили ребенком. Я решилась позвонить Майклу.

Взгромоздившись на барный стул в кафе L’Etoile de Montmartre, перебрала в голове возможные варианты развития событий. Краткое «вакансия закрыта». Магнетическое – даже сквозь телефонную трубку – притяжение (неуловимое ощущение, что в деле замешано божественное провидение, подкрепляется парой хлестких, остроумных шуток). Тяжелое дыхание, пара нелепых фраз, будто цитаты из порнофильма, и осознание, что меня разыграли.

Некоторое время я сидела, уставившись на закручивающуюся в бокале пурпурную жидкость и собираясь с духом. В конце концов – хотя бы ради того, чтобы отделаться от назойливых попыток сидящего рядом мужчины среднего возраста завязать со мной беседу, – набрала номер. В трубке послышались гудки, и спустя целую вечность – женский голос:

– Allô?

Не француженка.

– Oui, allô, je vous appelle par rapport à l’annonce d’emploi. Pourais-je parler avec Michael, s’il vous plaît?[13]

– Его нет, – ответила она резко, по-английски. – И, боюсь, вакансия уже занята.

– А. – Разочарование вперемешку с трусливым облегчением волной прокатилось по всему телу и мягко улеглось на плечи. – Ну, ладно, все равно, большое вам спасибо.

– Да, до свидания, – раздраженно выдохнул бестелесный голос. Раздались короткие гудки. С секунду я прижимала трубку к уху, будто ждала, что мне перезвонят, – но телефон лишь молча и неподвижно лежал в ладони.

– Donc vous êtes Américaine?[14] – воспользовался своим шансом сидящий справа мужчина.

– Британка, – ответила я с милой улыбкой, затем допила остатки вина и высыпала горсть монет на барную стойку. – Чао!

* * *

Потерпев неудачу, я бесцельно бродила по кварталу до самой темноты и пыталась придумать, что же делать со своей жизнью. От одной мысли о работе в офисе меня охватывал вполне понятный ужас; к тому же я давно поняла, что неспособна работать в стрессовых условиях. К двадцати четырем годам я до сих пор цепенела от чувства вины при одном воспоминании, как однажды в средней школе расстроила учителя. Еще я думала о подруге, работавшей в сфере финансового PR, которая как-то, сияя от восторга и гордости, объявила, что от нее зависит судьба целой компании. Я же находила, что порой отвечать даже только за собственную судьбу довольно утомительно.

Внезапно я замерла, обнаружив, что стою у дверей знакомого винного бара, – и тотчас поняла, что мне поможет. Толкнув дверь, я оказалась в битком набитой комнатке, больше похожей на чью-то кухню. Стены были выкрашены в желтый цвет, тут и там висели картины в стиле Дейроля, изображающие виноград разных сортов, домашнюю птицу и прочую живность со всех уголков Франции. В помещении царил интимный полумрак, а пол – насколько удавалось разглядеть – был вымощен терракотовой плиткой. Я протолкалась к барной стойке в дальнем конце зала, желая убедиться, что за ней действительно он. Едва уловимая искра промелькнула в лице Бенуа – узнал или только задумался о том, где мог меня видеть?

– Mademoiselle, – обратился он ко мне, беззастенчиво оценивая мой внешний вид. Я попросила бокал сомюрского и достала из сумочки книгу в мягкой обложке. Спустя пять минут он уже сидел рядом, с моей стороны барной стойки.

– Что читаешь? – спросил по-французски.

Я показала ему наполовину прочитанный роман Патрика Модиано. Бенуа хмыкнул.

– Et alors?[15]

– Знаешь этого автора? – спросила я.

Он улыбнулся, выудил из-под стойки пыльную бутылку, наполнил бокалы – сначала мой, потом свой.

– Я сегодня не в состоянии говорить о книгах, детка, – отвечал он. – Слишком пьян.

В таком же состоянии он был в нашу первую и последнюю встречу – где-то год назад. Я тогда пришла в бар со своим бывшим – тем самым, о котором мне напоминало кладбище, – и Бенуа решил, что мы отвлечем его от «Дионисовой пытки» (именно так он и выразился).

Ему было за тридцать – высокий, тощий, харизматичный: достаточно, чтобы казаться гораздо привлекательнее, чем был на самом деле. Он был словно призраком будущего – того, что ждет и меня лет через десять. Работал в барах, а еще писал сценарии к фильмам – хотя за пять лет так и не дописал ни одного до конца. Я сказала, что учусь на факультете литературоведения. Сам он окончил магистратуру по философии – спросил, что я люблю читать. Это было своего рода проверкой умения поддержать беседу, после чего он принялся регулярно подливать вина себе и мне – до тех пор, пока мы все трое изрядно не напились (я, как обычно, сильнее всех присутствующих). К счастью, был воскресный вечер, и, когда часы пробили десять, бар начал потихоньку пустеть. Разговор с литературы плавно переключился на секс и совершенные непристойности.

– Раз твой сосед так шумит во время секса, значит, умело использует свои пальчики, – заявил Бенуа, укладывая тонюсенькие ломтики ветчины на огромную тарелку с сыром и прочими закусками. – Просто научитесь делать это лучше и громче.

Эти слова сопровождались адресованным мне недвусмысленным подмигиванием. Весь вечер он бессовестно флиртовал со мной – так виртуозные магазинные воришки внаглую выносят плазменные панели через главный вход. Однако, когда мой бывший удалился в уборную и Бенуа зажег мне сигарету (пристально глядя в глаза гораздо дольше, чем диктовали всякие приличия), я сообразила, насколько искренними были его намерения, и, польщенная и хмельная, ответила ему взаимностью вместе с первым долгим выдохом дыма.

– Не узнаешь меня, да? – спросила я теперь.

Он сузил глаза, вглядываясь в мое лицо.

– А ну-ка напомни!

– В прошлый раз со мной был молодой человек, – сказала я. – Студент бизнес-школы.

Он чуть сморщил нос – и тут его осенило:

– Точно! Это ты хотела стать флористом, пока чувак пишет свой диплом, – правильно? – я рассмеялась. – Ну как, поступила в колледж? – спросил он.

Пришлось признаться, что мечты о флористике, как и все прочие, лежали теперь погребенными на стремительно разрастающемся кладбище моих амбиций.

– Ну и хорошо, – заключил он. – Est-il possible d’être revolutionnaire et d’aimer les fleurs?[16]

Пять часов спустя бар совершенно опустел, а я опьянела достаточно, чтобы мысль снова оказаться в квартире у Бенуа показалась мне безумно привлекательной. Когда он закрыл заведение, я облокотилась о барную стойку так, чтобы одновременно выглядеть (как я надеялась) соблазнительно и не слишком шататься; потом, стоя на холодном тротуаре, ждала, пока он опустит рольставни.

– T’as froid?[17] – заметил, как я дрожу, обхватив себя руками. Я кивнула, ожидая, что он сейчас галантно накинет мне на плечи свою куртку. Бенуа же вместо этого, лязгнув металлом решетки, развернулся.

– Bon[18], – проговорил он, положив неверную руку мне на плечо и притянув к себе, так что нижняя губа коснулась моего лба, – тогда пойдем в дом, – и самодовольно ухмыльнулся.

– А куда подевался твой парень? – спросил он уже ближе к рассвету, рассеяно проводя пальцем по моему предплечью.

– Похоже, они у меня надолго не задерживаются, – глухо ответила я.

Бенуа рассмеялся.

– Tant mieux[19].

Я лежала на животе, голышом, в его постели. Комната была совершенно пустой – никаких украшений. На полу высились стопки книг в окружении грязных кружек и бокалов, в некоторых желтели окурки; тот, что стоял у кровати, теперь служил вместилищем для вялой змейки презерватива. Мой взгляд лениво скользил по корешкам: Борис Виан, Генри Миллер, Филип Дик, Герман Гессе. Осклабившаяся физиономия Нормана Мейлера на обложке одной из книг наполовину скрыта разорванной оберткой от Durex. Добравшись до моих ягодиц, указательный палец Бенуа на мгновение замер, затем его ладонь шлепнула меня по заднице.

– T’as des très belles fesses[20], – произнес он с восторгом, и я ощутила прилив беспричинной гордости, хотя по опыту знала, что комплимент насчет попки был таким же обязательным, как утреннее предложение выпить кофе.

– Oui[21], – продолжал он, – des très, très belles fesses[22], – после чего в некоем подражании Ронсару любовно воспел все прочие части моего тела (лет в девятнадцать я тут же влюбилась бы в него без памяти). Я лежала молча, прикрыв глаза и гадая про себя: неужели это нормально – воспринимать собственные победы с таким равнодушием и чуть ли не презрением?

* * *

В следующие несколько недель я совсем не думала о Майкле и, сказать по правде, могла бы и вовсе о нем забыть – если бы не открытие выставки Анны. Туда меня притащила Эмма – в качестве спасительницы от «мудаков от искусства». Она заранее прислала мне ссылку на мероприятие («Анна Янг: Объективы и перспективы») и старую статью, найденную в архиве The Guardian. Текст (1998 года) начинался с описания студии фотохудожницы: «На первый взгляд, студию Янг легко принять за один из новаторских ресторанов этого района, доблестно старающихся познакомить SE1[23] с фокаччей и овощами на гриле». В тот день мне больше всего на свете хотелось просто лежать на полу своей спальни, слушать Лану дель Рей, допивая вино, которое я приберегала для кулинарных целей. Но, видимо, у судьбы были на мой счет свои планы.

2

Майкл

Она вошла – и будто бы открылся некий портал, перенесший меня в прошлое. Эта девушка не была похожа на Астрид – это и была сама Астрид. Лицо почти полностью скрывала завеса волос, но я сразу ее узнал, и через все тело словно пропустили электрический разряд.

– Дорогой, ты в порядке? Ты что-то побледнел, – сказала моя жена, легонько касаясь локтя.

Я не сводил глаз с девушки. Наверное, она все-таки не мираж – ведь как-то же она целует в щеку незнакомца, а значит, материальна. Голос Анны доносился откуда-то издалека, и я даже на секунду решил, что незаметно для себя перешел в другую комнату; а может быть, она разговаривает со мной через закрытое окно или даже с противоположного края бассейна, а сам я погрузился под воду. Девушка преображала пространство вокруг себя так, будто принадлежала к другому, уже минувшему времени. Даже освещавший ее свет словно лился из 1968 года, от той лампы над раковиной в углу ванной комнаты на Шарлотт-стрит. Из-за этого даже веки у нее делались точь-в-точь как у Астрид.

Анна прошипела мое имя, сильнее сжав руку, – и я, повинуясь механическому импульсу, рывком повернулся в ее сторону. Она, оказывается, стояла прямо рядом со мной. Я поморщился.

– Да? Да, прости, на секунду мне отчего-то стало не по себе. Пойду возьму чего-нибудь. Тебе принести? – спросил я делано веселым голосом.

– Еще бокал белого, – чуть растерянно отозвалась она.

Астрид тоже направилась к бару, и я ускорил шаг, не обращая внимания на группу посетителей, в которых смутно узнал своего французского переводчика с учениками. Один из них позвал меня по имени: «Микаэль, Микаэль!» Они были из того мира, откуда я сбежал, чтобы вновь быть с Астрид, в студенческом баре на Малет-стрит.

Я будто снова вдыхал застоявшийся воздух учебных корпусов вперемешку с запахом пива и сигаретным дымом. Казалось, если я сейчас прикоснусь к собственному лицу, то кожа окажется такой же гладкой и упругой, как тогда.

Она была уже совсем близко, и я, протянув руку, вцепился ей в плечо. Она вздрогнула и обернулась – мимолетное выражение тревоги на ее лице сменилось застывшей вежливой улыбкой. Я вглядывался, стараясь уловить хоть малейший намек на узнавание, – как вдруг меня охватила совершенно нехарактерная робость. Откуда-то из глубины гортани поднялась волна нервного смеха – и я внезапно осознал, что все еще удерживаю ее; моя рука ощущала жар ее тела. Я разжал пальцы и неловко огладил ее рукав – так отец, не слишком близкий с дочерью, пытается показать свою любовь. Лихорадочно ухватившись за первую мысль, выплывшую на поверхность сознания, я прочистил горло и неловко спросил:

– Вы случайно не учились в университете с моей дочерью?

В ее глазах я с ужасом прочел плохо скрываемую жалость. Какой кошмар! Наверное, она решила, что у меня грязные намерения. А мне так хотелось провести большим пальцем по ее нижней губе – проверить, почувствую ли то же, что тогда?

– Может быть, – ответила она. – А где училась ваша дочь?

– Прошу прощения? – переспросил я в некотором оцепенении. Потом, вспомнив собственные слова, добавил: – Ах, в Оксфорде. Колледж Святой Екатерины. Кларисса.

Девушка озадаченно посмотрела на меня – а потом, будто вспомнив о неких социальных обязательствах, непринужденно проговорила:

– А! Это в честь миссис Дэллоуэй? Или той, ричардсоновской? Или как в сериале «Сабрина – маленькая ведьма»?

Я пристально вглядывался в черты ее лица – все в них было безупречно; но теперь понимал, что голос у нее несколько другой, а уж упоминание Ричардсона было и вовсе не к месту.

– Вообще-то, как у Джеймса Болдуина, – ответил я несколько вызывающе.

– Что ж, вряд ли это могла быть я: в Оксфорд я не попала.

– Майкл? – похоронным колоколом по растревожившей душу иллюзии прозвучали знакомые нотки в голосе жены. Ее стройное тело по-хозяйски прижалось ко мне. – Кто это?

Обернувшись, я увидел, что она растягивает губы в приветливую улыбку. Это нежданное вторжение реальности помогло мне прийти в себя. Переходя в режим «приятного собеседника», я приобнял Анну за плечи и произнес:

– Это-то я и пытаюсь выяснить. Уверен, мы где-то уже встречались. Готов был поклясться, что она училась в университете вместе с Клариссой.

Анна смерила незнакомку бесстрастным взглядом.

– Что-то не припоминаю. Прошу извинить моего мужа, – добавила она, протягивая руку с изящными длинными пальцами. – Меня зовут Анна Янг, а это – Майкл.

– Лия, – отозвалась девушка, явно испытывая облегчение от того, как мастерски художница разрулила ситуацию. – Поздравляю, – она широким жестом обвела зал, – выглядит просто… то есть работа проделана колоссальная…

– Благодарю, – Анна приподняла уголки губ. – А вы на стажировке в галерее? – голос ее звучал тепло, но вопросом почти неприкрыто обозначалась расстановка сил.

– О, нет-нет. Я здесь с подругой – она ведет колонку об арт-рынке в одном журнале. Сама-то я почти не разбираюсь в искусстве. Ну, то есть, конечно, не полный ноль, но… – она смутилась. Анна излучала благодушие.

– Чем же вы занимаетесь?

Лия поморщилась.

– Хм, да ничем особенно… Главное – чтобы на аренду хватало. Сейчас вот работаю в кафе. – Тут она будто осознала, как нелепо звучит такой ответ, и добавила: – Подумываю подать документы в магистратуру.

Я чувствовал, что она всеми силами ищет повод уйти – и Анна с радостью его бы ей предоставила. Я же решил во что бы то ни стало удержать девушку: надо было выяснить, зачем Вселенная мне ее послала.

– Что ж, вы могли бы работать у меня, – выпалил я, сам не вполне понимая, что говорю, и чувствуя на себе буравящий взгляд Анны.

– Что, простите? – отозвалась Лия.

– Ну да, – продолжал я, теперь гораздо увереннее. – Да я, вообще-то, и в самом деле некоторое время назад подыскивал помощницу…

– О боже! Анна Янг. Майкл Янг – ну конечно! Господи, какая я идиотка! Вы – тот самый Майкл Янг, писатель! «Ричард. Падение»… Это же вы дали объявление в FUSAC, да? Чтоб без вычурных имен – это же ваше?

– Вы его видели? – потрясенно и в то же время воодушевленно спросил я. Определенно, Вселенная решила-таки мне помочь.

– Я даже звонила! Но женщина по телефону ответила, что место занято… – тут она смешалась и робко взглянула на Анну, явно осознавая, что сболтнула лишнее. А что еще оставалось моей жене? Уж она-то вряд ли мечтала о том, чтобы я взял себе в помощницы юную деву.

Доброжелательная улыбка будто приклеилась к лицу Анны.

– Ну разве это не замечательно? – воскликнула она. – Просто великолепно! – она сжала мою ладонь. – Подумать только, и ты еще не любишь мои вечеринки. Вот так удача, а?

Окинув взглядом нас обоих, она с королевским великодушием подала Лии свободную руку и сказала:

– Майкл, мне пора к гостям. Почему бы вам не договориться о встрече?

О да, назначим встречу – чтобы этот странный, фантасмагорический эпизод получил развитие; чтобы ее существование не ограничилось для меня этим вечером. Погладив Анну по спине и чмокнув в щеку, я произнес:

– Неплохая идея, дорогая. Ты еще хочешь чего-нибудь? – и добавил, уже обращаясь к Лии: – А вы что будете?

Анна едва сдерживала ярость.

* * *

Моя дочь – стерва (во всяком случае со мной). Она всегда была избалованным и дерзким ребенком. Думаю, Анна, отчаянно стараясь компенсировать тот факт, что не была ее матерью, совершенно на ней помешалась. Она неустанно твердила дочери, какая та уникальная и особенная (что совершенно несвойственно моему поколению). «Ах, милая, какая у тебя артистичная натура» или «О, по-моему, слух у тебя гораздо лучше, чем у других ребят». Кларисса привыкла к тому, что ее мнение – превыше всего. Конечно, она умна – еще бы, учитывая, сколько я вложил в ее образование. Вот только самомнение ее так велико, что это просто в голове не укладывается.

В ее возрасте у меня было всего два желания: трахаться и пробовать новое. Я был честолюбив, а лучше сказать, по-юношески тщеславен. Но наши с дочерью представления об амбициях диаметрально противоположны. В ее отношении к работе есть что-то до отвращения пуританское. Стажироваться в правильных местах, засиживаться в офисе допоздна, активно (прости господи) налаживать контакты – в этом она вся. Я же всегда был уверен, что рожден для чего-то великого, – и какое-то время все к тому и шло. А Кларисса чопорна и фальшива – не представляю, чтобы у нее была нормальная интимная жизнь. Такое ощущение, что при всей своей внешней эмоциональности она вообще не способна на настоящие чувства. Вот уж действительно, поколение восклицательных знаков. По настоянию своего агента я завел аккаунт в Twitter – так меня буквально оглушил этот птичий базар, где все считают, что им что-то должны, что меня волнует их мнение о ситуации в Палестине, или положение женщин в искусстве, или их проклятые домашние салатики с киноа или черт знает с чем еще. Я и не удивился, обнаружив там Клариссу во главе очередной вооруженной хештегами эрзац-революции. При этом разногласия с дочерью ранят меня не так сильно, как с ее братом. Наши ссоры больше напоминают спектакль. Все, что связано с ней, скорее похоже на спектакль.

За это я и полюбил Астрид: она была из тех, кого Кларисса назвала бы простушкой. У нее не было каких-то особых стремлений – только жажда жизни. Она была искренней и напрочь лишенной аналитического мышления. Ей нравилось поглощать ванильное мороженое Wall’s прямо из ведерка, в одном нижнем белье прислонившись к кухонной раковине. Еще ей нравилась принцесса Маргарет – за то, что та была эдакой «бунтаркой»; она даже имя Астрид себе взяла, сочтя его «шикарным и экзотичным». Пожалуй, на этом ее попытки создать себе некий имидж заканчивались.

* * *

– Очень хочется написать что-нибудь о писателях в изгнании, – заявил молодой человек, делая театральную паузу перед последними словами и как будто выделяя их курсивом. – Хотя можно и не в изгнании, но вроде как в вынужденной эмиграции. Байрон, Китс, Даррелл, Хемингуэй… или вот вы.

Неужели об этой хрени еще пишут в журналах? Я медленно кивнул, прикидывая про себя, когда он мог появиться на свет. В восьмидесятых? Неужели он старше Клариссы? Светло-голубая рубашка и круглые очки в роговой оправе; на щеках трехдневная щетина.

– Я тут прочел любопытную статью в The New York Times о писателе, утверждавшем, что развитию его дарования немало способствовали 35 лет, прожитых в Италии, – и задумался. Он пишет об интернете и о том, что в нашем мире лингвистические барьеры уже не актуальны. Как это влияет на язык писателя, покинувшего родину? Вот я, например, живу и работаю в Берлине уже четыре года – и до сих пор совсем не говорю по-немецки. Не читаю Бёлля и Грасса, – он улыбнулся. – Да и существует ли еще в нашем глобализированном обществе такое понятие, как «лишиться родины»?

Тут уж я не мог сдержаться и хмыкнул. Он слегка смутился – но виду не подал, как его наверняка учили в школе, или что он там окончил, – и сказал:

– Ну, потому я и хотел с вами поговорить. Хотел… «обмена мнениями».

Что у молодежи за привычка – вечно лепить на все сказанное кавычки, как будто подыскивая заголовок для следующей записи в блоге?

– Ясно, – вяло отозвался я.

Скорбный кивок.

– И я очень благодарен Клариссе за то, что помогла связаться с вами, и за эту беседу по Skype.

На меня накатила тошнотворная волна ненависти к своему агенту за то, что тот согласился на это якобы небесполезное интервью, и еще больше – к себе самому, за то, что пошел у него на поводу.

– Что ж, – сказал я наконец. – Звучит совершенно потрясающе, и я с радостью поучаствую.

– Замечательно! – с энтузиазмом воскликнул молодой человек. – Просто замечательно! Знаю, что у вас в два встреча, – но, может, успею поделиться с вами парочкой соображений?

Я сделал неопределенный жест, и он завел свою шарманку:

– Влияет ли жизнь за границей на ваш язык, учитывая, что ведь теперь весь мир говорит по-английски? Изменилась ли тематика ваших произведений? Вы по-прежнему способны писать об Англии – даже покинув ее? Учитывая то, насколько ваша манера и стиль типичны для вашего поколения и социальной среды – Лондон, конец семидесятых, период Тэтчер, вплоть до Cool Britannia[24]… Ну то есть можно ли писать обо всем этом из Парижа? Или вы поэтому перестали писать романы?

Должно быть, на моем лице отразились истинные эмоции, потому что он вдруг застыл и теперь – хотя я с трудом разбирал отдельные слова – явно судорожно пытался исправиться. «Поэтому перестали писать романы?.. У вас был такой узнаваемый стиль…» Он еще что-то бормотал о том, как важно «не торопиться в работе над романом в наш век сиюминутных удовольствий».

– Послушайте, Джейк, – прервал я его. – Было очень приятно с вами поболтать, но мне пора – не то я опоздаю. Давайте вы пришлете мне все свои вопросы и я постараюсь на них ответить – если, конечно, еще не разучился печатать.

Он будто бы сжался, заметно пристыженный.

– Майкл, я…

– Да-да, было очень приятно. Присылайте вопросы, я на них отвечу.

– Я…

Щелчок по маленькой телефонной трубке на экране – и его лицо пропало. Сейчас мне обязательно придет гневное сообщение от Клариссы – если, конечно, у него хватит смелости ей рассказать. Вздохнув, я перевел взгляд вниз – серебристый тачпад был весь заляпан свежей ярко-красной кровью. Ее капли срывались из-под ногтя большого пальца на правой руке, а ладонь была влажной и липкой. Я машинально встал, чтобы взять салфетку, и подумал: заметит ли Лия, когда придет?

3

Лия

Если бы не очередной деморализующий день в кафе, я бы, наверное, нашла какой-нибудь не слишком правдоподобный предлог и вообще не пошла бы на эту сомнительную встречу. Вел он себя, мягко говоря, странно, и вдобавок его жена теперь явно точила на меня зуб. Эмма – которую я расспросила позже – поведала, что когда-то та была моделью, потом стала фотографом, добилась определенного коммерческого успеха, но у критиков признания не снискала. Коллега Эммы, остроумный и язвительный Реми, затянувшись сигаретой, лениво заметил, что перед объективом она смотрелась куда органичнее, чем за ним.

Однако, невзирая на тревожные звоночки, я чувствовала, что нужно идти до конца. После личного знакомства с ними можно было не сомневаться, что эта вакансия заслуживает внимания. Не бояться, к примеру, что он окажется автором каких-нибудь эротических фанфиков по «Гарри Поттеру» или доморощенным биографом Дениса Тэтчера. Майкл Янг – настоящий писатель, и не из последних. Уже в конце семидесятых, с выходом романа «Ричард. Падение», его слог стал неотъемлемой частью английского литературного ландшафта. До самого начала нового тысячелетия он стабильно выдавал на-гора циничную современную прозу, завоевав сердца и старой гвардии истеблишмента, и эрудированных бунтарей-позеров, с которыми я училась в университете, – тех, что ходили в киноклубы на просмотр «Апокалипсиса сегодня» и имя Дэвида Фостера Уоллеса обозначали как ДФУ. В свой обеденный перерыв я написала университетской подруге, работавшей в лондонском издательстве, и спросила, знает ли она его. Та ответила, что лично никогда с ним не встречалась, но ее начальник был с ним знаком еще до его добровольного изгнания и «выхода на пенсию». «Не из тех, кто терпит идиотов» – довольно устрашающая характеристика.

Чуть позже от нее пришло еще одно сообщение: оказывается, наш общий знакомый работал вместе с его дочерью и отзывался о той весьма туманно – «в точности такая, как можно представить». Я спешно порылась в соцсетях, опасаясь, что могла нечаянно добавить ее в друзья или, хуже того, лайкнуть какую-нибудь ее публикацию. Выяснилось, что у нас трое общих друзей: парень из моего студенческого общежития, с которым мы едва не начали встречаться и которого я слегка побаивалась (эдакий самозваный денди, выпускник школы-пансиона и звезда драмкружка); девчонка, которую я почти не знала, с семинара по литературе раннего Нового времени; и, наконец, «знакомый знакомого» из Колледжа Святого Мартина[25], ныне (исходя из беглого просмотра его страницы) редактор журнала Dazed & Confused[26]. Пока что – никаких сюрпризов.

Майкл с женой снимали квартиру возле Данфер-Рошро – «в немодной части 14-го квартала», с гордостью заявил он («Интересно, а где же тогда модная», – подумала я). Здесь в самом деле было чуть менее «дорого-богато», чем в районах к северу и западу. Данфер представлял собой уцелевший уголок настоящего Парижа. Его главная артерия – улица Дагер – длинная череда бессчетных брассери с красными козырьками, и, петляя на велосипеде между старушками в платках и макинтошах, я ощущала острый аромат сыра и солоноватый дух рыбной лавки. На тротуаре перед цветочным магазинчиком сидел на табуретке скучающий старичок в зеленом фартуке, окруженный ведрами с увядшими ландышами. От кого-то я слышала, что это была любимая парижская улочка Боба Дилана.

Майкл жил на улице Булар – между табачной лавкой и букинистическим магазином. Я припарковала свой велосипед и выудила из кармана пальто клочок бумаги с кодом от двери. Руки у меня сделались липкими, и я судорожно вытерла их о джинсы, попутно глянув на часы: еще десять минут. Прошла улицу из конца в конец. Пять минут. Что ж, пять минут – это некая грань между педантизмом и вежливостью. За дверью оказался небольшой дворик, утопающий в глициниях. Пронизанное зеленоватым светом пространство пересекали веревки для белья, густо пахло кондиционером для ткани. Я в сотый раз перечитала инструкции.

«Пятый этаж, корпус Б». Внутри – обычная широкая лестница с ковровой дорожкой в персидском стиле и лифт с изящной решеткой, которым я решила воспользоваться, пока, чего доброго, опять не вспотела.

Он открыл не сразу и медленно – словно учитель, решающий про себя, пускать ли ученика в учительскую. Однако при виде меня выражение его лица смягчилось, и он распахнул дверь пошире, отчего тонущая в полумраке лестничная клетка озарилась ярким светом. С секунду-две он молча смотрел на меня, потом вздохнул («что ж, входите») – и отступил в сторону, пропуская в дом.

– Ого!

– Да, просторно тут, правда? – заметил он, сунув руки в карманы. – Чаю или кофе?

– Чаю, пожалуйста.

Кивнув, он исчез на кухне, оставив меня одну. Я прислонилась к подлокотнику огромного дивана семидесятых годов цвета томатной тапенады[27]. Комната была просторной, полной воздуха и света – благодаря огромному балкону.

– Мы здесь уже, кажется, лет пять, – крикнул он из кухни. – Когда мы только приехали, Анне хотелось жить в каком-нибудь модном районе – вроде 11-го, но я не терял надежды вернуться на Левый берег, где провел свои студенческие годы, и это место – некая золотая середина. Мне здесь нравится: не так много экспатов с золотыми кошельками.

Он вновь возник в дверях с чайничком и двумя чашками.

– Перейдем в кабинет?

Я послушно последовала за ним.

– Вообще-то, у нас остался дом в Хайбери[28], а эту квартиру мы просто снимаем. Каждый год говорим себе, что вернемся, – но почему-то снова продлеваем аренду.

Кабинет был заставлен книгами и завален всякой всячиной – кроме одного большого окна со старинной рассохшейся рамой, откуда открывался вид на внутренний дворик. Майкл поставил чайник на письменный стол и широким жестом пригласил:

– Присаживайтесь.

Я опустилась на краешек видавшей лучшие дни кушетки, среди потертых валиков и подушек.

– Почему вы сюда переехали? – я так давно не раскрывала рта, что теперь мой голос казался какой-то пародией на самого себя.

– Даже не знаю. Устал от Лондона, хотел отдохнуть. Да и Анне нужны были новые впечатления. Дети разъехались… То есть они и раньше жили не с нами (а со своей матерью в Кембридже) – но тем не менее… У нас имелось жилье в Сен-Люке, и мы подумывали просто собрать все вещи и уехать туда – но Анна испугалась, что так мы станем похожи на типичных представителей английской богемы, уставших от городской жизни, перебравшихся на Средиземное море и постепенно разлагающихся, как гниющие фрукты. Вот так мы и приехали сюда. И оказалось, это неплохой компромисс. А вы как сюда попали?

– Окончила университет и поняла, что не вижу своего будущего в Лондоне. – Друзья предупреждали, что признаваться на собеседовании в отсутствии амбиций – крайне нежелательный со стратегической точки зрения прием. Но я сделала ставку на эксцентричность Майкла. – Подписала договор на работу в школе, а когда он закончился, каким-то образом зацепилась здесь. Сейчас я, похоже, просто копчу небо.

Он улыбнулся и пристально посмотрел в глаза.

– Что ж, такие юные коптильщики нынче редкость.

– Да, – согласилась я, про себя радуясь правильному выбору тактики. – Кажется, мы на грани вымирания.

Мы еще немного поболтали о моей учебе, о пестром послужном списке, о предпочтениях в литературе. Наконец, изобразив барабанную дробь ладонями о колени, он произнес:

– Да. Да, думаю, вы мне подходите. Мне кажется, как раз вы мне и нужны.

– Подхожу? – робко переспросила я.

– Да, вполне.

Он встал и, подойдя к окну, облокотился о перила французского балкончика. В мягком полуденном свете я наконец смогла как следует его рассмотреть. Он был очень высокий и жилистый, с густыми седыми волосами и темными глазами.

– Вы наверняка знаете, что мой последний роман вышел на рубеже веков, – сказал он, не глядя в мою сторону. – Однако вряд ли вам известно, что сейчас я работаю над новой книгой. – Он помолчал, будто ожидая моей восторженной реакции. Я послушно охнула. – Не успеваю разгребать работу и потому ищу кого-нибудь, кто мог бы ежедневно обрабатывать мою корреспонденцию. Редакторы заваливают меня пробными изданиями в надежде получить лестный отзыв на форзац или рецензию для печати. Было бы неплохо, если бы кто-нибудь их сортировал, отбирая те, что стоят моего времени. Еще приходит множество приглашений на разные мероприятия, которые мне приходится отклонять – а я не очень-то умею делать такие вещи. И еще мой новый проект требует некоторой исследовательской работы. К тому же этим летом мне нужен человек, который перепечатает мои дневники. – Тут он несколько смущенно прокашлялся. – В моей жизни был период – пара лет в конце шестидесятых (я был примерно вашего возраста), – на котором я буквально застрял. Нужно сделать из этих записей связный текст…

Я попыталась изобразить на своем лице нечто среднее между непринужденностью и заинтересованностью.

– Вы ведь сказали, что пишете? – спросил он.

– Н-ну… нет, то есть да, конечно, но ничего серьезного, – промямлила я, стараясь сохранять спокойствие.

Он снова пристально на меня посмотрел.

– Господи, это и в самом деле поразительно.

– Правда? – отозвалась я.

Но он не слушал.

– Имя Кристин Паркер ведь ни о чем вам не говорит? Нет, ничего страшного, не беспокойтесь, – добавил он, когда я ответила непонимающим молчанием.

И снова улыбнулся, как будто я вдруг сказала что-то смешное или остроумное, – хотя я по-прежнему не произносила ни звука.

– Уехав из Лондона, мы забрали большую часть вещей с собой в Сен-Люк, чтобы сдать дом в аренду. Так что вот куда занесло мои старые дневники. Обычно мы проводим там большую часть августа – это большая ферма, которую мы делим с моими старинными друзьями, Дженни и ее мужем. Знаете, эдакая типичная английская семейка богемных буржуа с непрекращающимся хороводом гостей, детей и пьяных друзей, не знающих ни слова по-французски. Ближайшие пару месяцев вы будете работать неполный рабочий день – обрабатывать почту, просматривать рукописи, – а потом, если мы сработаемся, поедете с нами на лето и займетесь моими дневниками… – он пожевал заусенец на большом пальце правой руки. – Я уж и не надеялся кого-то найти. Кого-то из друзей моих детей просить не хотелось – слишком уж они близки к семье; к тому же перед ними и так богатый выбор ослепительных карьерных возможностей. Я поместил объявление в FUSAC, повинуясь какому-то дурацкому порыву, но не ожидал, что из этого выйдет что-то путное…

Я не перебивала его – только кивала с нужными интервалами, хотя он, кажется, почти что не осознавал моего присутствия.

– Никогда не был суеверным, – продолжал Майкл между тем, – но потом увидел вас, и что-то… что-то как будто бы щелкнуло.

Он отошел от окна, приблизился и сел рядышком на кушетку, так что колени наши почти что соприкоснулись. Пристально вглядываясь в мои черты – секунд пять, но мне показалось, целую вечность, – он положил руку мне на бедро и улыбнулся. Выражение его лица (без малейшего намека на угрозу, как будто бы специально натренированного внушать доверие) поразительно диссонировало с непрошеным касанием. Я убедила себя, что это лишь попытка наладить дружеский контакт, – и словно в подтверждение его горячая ладонь приподнялась в приятельском похлопывании. Должно быть, всему виной был возраст.

– В общем, я прочел ваше резюме и письмо и думаю, вы мне подходите, – тут он снова убрал руки в карманы. – Что скажете?

Я посмотрела ему прямо в глаза и храбро проигнорировала все предупредительные сигналы, звучавшие в голове.

– По-моему, просто замечательно.

В его взгляде читалось видимое облегчение, и сам он как будто расслабился.

– Вот и славно. Да, славно, – проговорил он, вставая и подходя к письменному столу. – Если готовы приступить прямо сейчас, я тут приготовил парочку текстов.

* * *

– Мать, да это же просто фрик какой-то, – сочувственно скривилась Эмма. – Да и вся ситуация какая-то странная. Хотя работка ничего так: пишешь письма, читаешь книжки, а потом еще и секретный дневник Майкла Янга – и за это, блин, еще и платят! Круто. Но и странно тоже. Без обид, подруга, но как ты считаешь – почему ему нужна именно ты?

Мы втроем сидели в дальнем углу большого стола, подбирая остатки нежной бурраты с оливковым маслом и сочными помидорками черри.

– Хочу еще, – умудрился с полным ртом выговорить Алекс.

– Как думаешь, вот это вот сверху – это была стружка из репы? – поинтересовалась Эмма. – На вкус – точно какой-то корнеплод.

– Выходит, он просто мерзкий старый развратник? – спросила я, вновь переключая разговор на себя.

– Ясное дело, – проворчал Алекс, проводя пальцем по дну терракотового блюда и отправляя в рот последнюю каплю масла. – Он же тебя лапал – а ведь даже не француз. Хочет, чтобы ты читала его старые дневники, – а сам тебя вообще не знает. Извращенец и есть.

Я тяжко вздохнула.

– Но это же самая крутая работа на свете! Тем более – за деньги.

Я не призналась им, что на самом деле испытала от его прикосновения легкое возбуждение и даже в некоторой степени чувство вины от потенциальной власти над ним.

– Представь, если к нему вдруг нагрянут дети со своими друзьями – а тут ты, типа папина любовница.

– Я вижу это совсем в другом свете, – вяло запротестовала я. – По-моему, он просто немного экспансивен.

– Ну, тогда пока поработай с ним здесь – посмотри, как пойдет, – предложила Эмма. – А ты вообще читала у него хоть что-нибудь?

Я слегка поморщилась:

– На самом деле его первый роман я прочла на каникулах перед университетом. Очень… ну, ты понимаешь, вся та школа самоуверенных молодых болванов, любящих порассуждать о сексе, членах да падении патрицианского сообщества?

– А-а.

– Но потом я еще слышала его в старых «Дисках необитаемого острова»[29], где он говорил, что больше не может читать свои ювенильные произведения.

– Так и сказал – ювенильные? – переспросила Эмма.

– Хуже не придумаешь, – вставил Алекс.

– Ну, он же писатель – они склонны к пафосу.

– Так он участвовал в «Дисках необитаемого острова», – присвистнула Эмма, явно под впечатлением.

– Вот именно, – подтвердила я.

* * *

С момента нашей первой встречи с Майклом прошло около месяца, и вот однажды Анна пригласила меня на ужин. К тому времени у меня сформировался более или менее постоянный круг обязанностей. Последний роман моего работодателя вышел много лет назад, однако регулярная публикация рецензий, колонок в газетах и временами даже консультации по созданию сценариев на телевидении и в кинематографе помогали поддерживать репутацию на должном уровне и не давали публике о нем забыть. Пару часов в день я от его имени вежливо отклоняла приглашения и читала рукописи научно-фантастических произведений (в восьмидесятых он отметился и в жанре антиутопии и с тех пор вынужден был терпеть последствия).

Узнав о приглашении, Эмма и Алекс принялись острить – мол, жена проверяет потенциальную любовницу мужа. На самом же деле мы с Майклом виделись от силы раз в неделю, да и то для порядка. Работала я в основном из дома или за столиком в кафе, весьма гордая тем фактом, что сама каким-то образом превратилась в одного из тех фрилансеров, которых привыкла обслуживать за барной стойкой. Невзирая на тревожные звоночки при нашей первой встрече, вскоре я уже чувствовала себя в новой роли довольно комфортно и даже уверилась в том, что меня и в самом деле выбрали из-за моей профессиональной пригодности – а не по какой-то другой, пугающей причине.

В назначенный день я вновь приехала в 14-й квартал слишком рано, так что пришлось какое-то время посидеть в полиэтиленовом дождевике на террасе, листая новостную ленту и выжидая, когда можно будет подняться. Анна с каким-то даже чрезмерным энтузиазмом приветствовала меня в дверях. От нее исходил головокружительный аромат – впрочем, богатые люди всегда хорошо пахнут. Еще подростком, подсев на бесконечные сериалы о богачах Нью-Йорка и Калифорнии, я думала лишь о том, как они, должно быть, благоухают. Вот и тут не смогла сдержаться – губы будто сами собой произнесли:

– Ух ты, какой чудесный запах!

Она безмятежно улыбнулась.

– Ах, вам нравятся мои духи? Знаете, кажется, я по ошибке взяла парфюм Майкла.

Тут я призналась, что всегда мечтала быть одной из тех женщин, что пользуются мужским парфюмом, – но вдруг осознала, что со стороны это весьма смахивает на подхалимаж, да и вообще затевать беседу на пороге не комильфо. Анна провела меня в комнату, усадила на оранжевый диван и предложила бокал вина. Сама расположилась напротив, в одном из этих модных кресел стиля датский модерн середины века, и элегантно закинула ногу на ногу.

– Слышала, летом вы едете с нами в Сен-Люк? – проворковала она.

Ничего не скажешь, хороша: густые, пшеничного цвета волосы высоко заколоты в пучок; лицо обрамляют будто бы случайно выбившиеся пряди. Анна, пожалуй, была ровесницей моей матери – однако, само собой, не имела с той ни капли сходства. Она являла собой воплощение столичного шика: хрустящая от крахмала мужская рубашка и черные брюки, подчеркивавшие загорелые лодыжки босых ног.

– Это будет чудесно, – продолжала она. – Кларисса приедет на пару недель, Лоуренс тоже будет заезжать. Сейчас он в Греции, работает там волонтером, помогает беженцам.

– Лоуренс? – переспросила я.

– Наш – ну то есть Майкла – старший сын.

Я и не заметила, как в комнату вошел сам Майкл. Подойдя к жене, он поцеловал ее в макушку.

– Лоуренс у нас – перекати-поле, – пояснила Анна. – Лет пять назад он окончил ШВА[30] и с тех пор так и не нашел себе постоянного места. Около полугода пожил с нами, да, дорогой?

– Где он только не бывал, – покачал головой Майкл. – И здесь, и в Сен-Люке, колесил на велосипеде по Европе, оказывался в самых невероятных местах; даже в какой-то бывшей советской стране – ты не помнишь, какой именно, милая?

– В Хорватии, кажется. Это когда он был диджеем.

Я с трудом подавила стон. «Лоуренс из Кембриджа, выпускник ШВА, пошедший в диджеи» – ох, сколько их я перевидала в универе! Со многими даже дружила. Наверное, с ним весело. У таких людей обычно отличное чувство юмора, они хорошо образованы и интересуются разными прикольными штуками – хотя и несколько претенциозны и совершенно оторваны от реальности. Лет в восемнадцать, будучи еще неотесанным провинциальным подростком, я восхищалась такими ребятами, как какими-то неземными существами.

– Да, там он тоже провел какое-то время. Потом мы было решили, что он почти повзрослел, – поселился у одной из подруг своей матери, в Нью-Йорке, поступил на стажировку в продюсерскую компанию…

– И вдруг сорвался и уехал в Индию, – вставил Майкл.

– В Непал, – поправила Анна.

– Да, точно, в Непал. А теперь чем он занимается? Учится делать компост или типа того?

– А бог его знает, за ним не угонишься! В январе опять вернулся в Англию, пожил там с недельку – и уехал в Кале с кем-то из школьных друзей.

Я немного расслабилась. Этот тип был мне хорошо знаком, что несколько успокаивало. Именно с такими людьми я училась ладить – и даже в чем-то им подражать, когда только приехала в Лондон.

Мы сели за стол, и Анна принялась рассказывать, как они с Майклом познакомились.

– Это был, наверное, год эдак 1998-й – я как раз готовила свою первую персональную выставку. Майкл писал о ней репортаж в Evening Standard – он-то и повесил на меня тот несносный ярлык, за который потом уцепились все газеты, – мол, муза превратилась в художника.

– Вовсе это был не ярлык, а чистая правда, – возразил Майкл.

– А вот и нет. Я была фотографом задолго до того, как стать моделью. Училась в школе Слейда[31], а моделью подрабатывала, просто чтобы помочь друзьям… Потом все как-то завертелось…

– Ну конечно, – хмыкнул Майкл.

– …И я бросила школу и лет на десять ушла в отрыв…

Я решила, что про отрыв она сказала так, для красного словца, – чтобы показать, что и сама когда-то была бунтаркой, хотя теперь больше годилась для рубрики «Стиль жизни» в воскресных газетах.

– А потом нашла свою стихию. – Тут Майкл украдкой закатил глаза. – Вот только Майкл так не думал.

– Нет? – несмело спросила я.

– Он написал о моей выставке разгромную статью – собственно, как и всегда.

– Не такая уж она была и разгромная, – заметил тот.

– А через три недели на какой-то вечеринке стал ко мне клеиться! – она расхохоталась, и Майкл прикинулся смущенным. Анна накрутила на вилку ленточку паппарделле[32]. – С другой стороны, наверное, он не кривил душой, когда писал, что я, мол, весьма привлекательна.

В том же приятно-непринужденном ключе прошел весь вечер, и лишь перед моим уходом она слегка утратила бдительность, и я уловила в воздухе легчайшую рябь беспокойства. Анна настояла на том, чтобы проводить меня до двери и вызвать лифт, – как будто бы я из какого-то старого голливудского фильма и не умею сама нажать на кнопку. На тесной квадратной площадке было холодно, и без беззаботного щебета хозяйки под нежное позвякивание приборов в искусно подобранном освещении (которое и теперь мягко просачивалось из-за неплотно прикрытой двери) я ощутила, как поднимает голову прежняя неловкость. Секундное молчание нарушил прибывший лифт.

– Что ж, – проговорила я. – Еще раз большое спасибо, все было просто замечательно.

– Лия, я… – она сделала шаг вперед, и меня вновь обдало ее духами. Движения у нее были немного скованные, и я вдруг поняла, что Анна пьяна. – Я правда очень рада нашему знакомству. Знаешь, с того самого дня, с открытия моей выставки, Майкла словно подменили. Он каждый день работает – из своей студии я все время слышу, как он клацает по клавиатуре. – Тут она вгляделась в мое лицо. – Сначала я сомневалась – думала, это… Ну, ты же знаешь мужчин. Думала, это банальный кризис среднего возраста или вроде того. – Она рассмеялась с преувеличенным энтузиазмом. – Майкл иногда бывает… странным. Но ведь сейчас не тот случай, да?

Не зная, что на это ответить, я лишь согласилась, что нет, определенно не тот.

Двери лифта уже начали закрываться, и она посмотрела на меня с нежностью – как мне показалось, искренней.

– Что ж, – сказала она. – Доброй ночи.

* * *

Алекс и Эмма были по-прежнему полны скепсиса, но я не могла отделаться от мысли, что мое знакомство с Майклом и Анной – это начало чего-то важного. Театр их жизни притягивал меня как магнит: и картины на стенах, и мебель середины века, и ряды потрепанных книг от пола до потолка, и винные бокалы в стиле баухаус.

На другой день, сидя на залитом солнцем полу своей крохотной квартирки, почти что обнаженная, скрестив ноги, я разглядывала собственное отражение в зеркале. Темные волосы струились по ключицам, касаясь кончиками сосков и мягкой округлости живота, и я, как это часто бывало, представляла, что на меня смотрит мужчина, что я – объект желания. Интересно, размышляла я с легкой гордостью, представляет ли Майкл меня – голой? Конечно, если бы даже он попробовал что-нибудь эдакое, я бы ему не позволила – верно? Знаки внимания, проявленные им изначально, потешили мое эго, и все же я испытала облегчение, когда стало ясно, что продолжительность наших трудовых отношений не зависит от моей сексуальной привлекательности. Однако мне было приятно знать, что он думал об этом, что у него вообще возникала мысль о том, каково это – прижаться своим телом (наверное, уже по-старчески дряблым) к моему и поцеловать меня в затылок.

Удалив сердцевину жизнерадостной головки артишока, я принялась по очереди обмакивать лепестки в подсоленное оливковое масло. Сезон уже подходил к концу, и прилавки рынка под железнодорожным мостом у метро «Барбес» были завалены чешуйчатыми шишками нежно-зеленого цвета. Сварить артишок на походной плите, служившей мне кухонной, – куда уж проще. Мне нравилось разрывать его пальцами, окунать в масло, вгрызаться зубами в жестковатую пластинку и обсасывать мякоть. Каждый солоноватый кусочек был наградой за труды. Я искала в Google фотографии Сен-Люка, потягивая пино-гри, и чувствовала, что вот-вот лопну от восторга. Наконец-то жизнь налаживалась!

4

Майкл

Астрид работала в кафе на Фрит-стрит. Хозяином этой забегаловки был старый толстый итальянец Джорджо, а я регулярно заходил туда лишь потому, что считал себя влюбленным в девушку по имени Кэти, жившую через дорогу. Она была фолк-певицей, и, как мне довелось узнать много лет спустя, попала в лапы какой-то тоталитарной секты в Штатах и почти все семидесятые провела в оранжевой униформе[33]. Сегодня я поискал ее в соцсетях с профиля Анны. Оказалось, теперь она в Бристоле, преподает музыку в средней школе, а на своей страничке пишет исключительно о Лейбористской партии и пропавших собаках в Юго-Западной Англии. С фотографий смотрела женщина со скромной косичкой и в непритязательных сандалиях, а муж производил впечатление человека, у которого наверняка есть сарайчик с садовым инструментом и бинокль для наблюдения за птицами.

Было утро четверга, скорее всего, осень, потому что я помню, как тащился через Сохо-сквер мимо куч мокрых почерневших листьев. От тротуара поднимался легкий туман, меня все еще не отпустило после вчерашней вечеринки, и мысль о встрече с Кэти неприятно тяготила. Вчера в пабе я совсем отлетел, прижался к ее лучшей подруге и шептал на ухо, что та похожа на Брижит Бардо. Вот только обе они были слишком умны, так что комплимент не сработал. «Пожалуй, она предпочла бы сравнение с Дорис Лессинг[34]», – с ухмылкой сказал я позже своему другу.

Уже стоя перед домом Кэти, я вдруг вспомнил, что кафе Джорджо открывается в семь. Может, выпить крепкого черного чая – набраться немного сил, чтобы сесть на 25-й автобус, который довез бы до дома. Когда я вошел, играла группа The Everly Brothers. Это врезалось мне в память, потому что как раз зазвучала песня Cathy’s Clown[35], отчего я готов был развернуться и уйти – но вместо этого украдкой, словно преступник, скользнул внутрь и опустился за стол. Напротив висел огромный плакат, с которого на меня своими кошачьими глазищами взирала Софи Лорен. Наверное, взгляд ее должен был соблазнять и искушать, но мне показалось, что она вот-вот сожрет меня, как голодная волчица.

Кафе было уже наполовину заполнено. Рядом со мной сидела пара девушек – наверняка проститутки, решил я. Они уплетали яичницу и отчаянно курили, хрипло обсуждая некоего типа, которого с оттенком презрения именовали «его светлостью». За столиком напротив расположились немногословные работяги со стройки. Один – с круглым румяным лицом, явно новичок – торопливо пил чай, украдкой жадно поглядывая на девушек. Старшие товарищи не обращали на него ни малейшего внимания. Их главный завел пространный монолог о «Вест Хэм»[36]. В дальнем углу, у телефона, дремал, положив голову на портфель, мужчина в пиджаке. Узел галстука распущен, волосы всклокочены – я невольно поймал себя на мысли, что его жена, должно быть, завтракает сейчас где-нибудь в Гилфорде, в бигуди и домашнем халате, листая Daily Mail.

Игру воображения прервал чей-то голос с отчетливым ист-эндским акцентом.

– Готовы заказать? – прозвучало без энтузиазма – и я даже не потрудился поднять глаза.

– Чашку чая, пожалуйста. С молоком и без сахара.

Так вот, даму из Гилфорда зовут Сюзан или Кэролайн, и у нее самое что ни на есть английское лицо – маленький розовый рот, вздернутый нос с россыпью веснушек, светло-каштановые волосы и румяные щеки. Халат невзрачного кораллового оттенка совсем ей не идет, зато подчеркивает грудь. И она смертельно скучает.

Вернулась официантка и поставила чашку на стол.

– Значит, есть не будете?

Теперь уж я на нее посмотрел – и просто лишился дара речи. В то время я считал себя эстетом, а она обладала весьма примечательной внешностью – позже в своем дневнике я высокопарно назвал ее «Тэсс[37] XX века». У нее были большие карие глаза, которые я не менее пафосно охарактеризовал как «чистые и невинные», и густые длинные волосы, собранные в высокий хвост, показавшийся мне ужасно старомодным, чуть ли не эдвардианским[38]. Носик у нее был маленьким, как у ребенка, а рот – наоборот, слишком большим, и я уставился на него.

– Нет, спасибо… – пробормотал я, отчаянно придумывая повод ее удержать. – Вы здесь новенькая? – спросил я, шаря по карманам в поисках сигареты (одна из моих бывших девушек как-то сказала, что я выгляжу сексуально, когда курю).

Похоже, я моментально покорил ее таким проявлением внимания – и она одарила меня ослепительной улыбкой, от которой по позвоночнику пробежала дрожь.

– Да, – ответила она, – сегодня третий день.

Я смотрел ей прямо в глаза, не мигая, – на девушек такой прием действует безотказно – и произнес:

– Что ж, полагаю, теперь мы будем видеться часто.

Она нервно поежилась и встретилась со мной взглядом.

«Неделя – и будет моей», – решил я.

В следующие пару недель я почти каждый день наведывался к Джорджо – обнаружив между делом, что однообразные квадратики белого хлеба с беконом, яичницей и подозрительно гомогенными колбасками – всего лишь дымовая завеса. В обеденное время сюда стекалось едва ли не все итальянское население Сохо, а на столах откуда ни возьмись возникали тарелки со спагетти, приправленными свежемолотым перцем и сбрызнутыми золотистым оливковым маслом. И это были совершенно новые для меня ощущения.

Я обычно садился в углу, откуда открывался идеальный вид на барную стойку и проход между столиками, и притворялся, что занимаюсь или сочинительствую. На самом же деле по большей части вел дневник – о своей влюбленности в Астрид (на третий день знакомства она наконец назвала свое имя). Когда я в последний раз перечитывал этот дневник, нашел его ужасно подростковым – но тогда он казался откровенным, искусно балансирующим между моей природной склонностью к романтике и гнусным цинизмом. Абзац за абзацем я покрывал страницы псевдофилософскими эротическими излияниями (Кэти тогда открыла для себя Анаис Нин[39] и с восторгом зачитала мне рассказ о сексе во время казни с размышлениями о Достоевском). Мало-помалу я начал выпытывать у Астрид подробности ее жизни.

Она выросла в Майл-Энде, отец был музыкантом, мать – портнихой. Подростком пела в отцовской группе, но потом «ужасно с ним рассорилась». Для меня она была легкой добычей. Я представлялся ей эдакой метущейся творческой натурой, и, хотя ее самолюбию, безусловно, льстил неприкрытый интерес с моей стороны, все же я понимал, что нужно двигаться медленно, выстроить крепкий фундамент и только потом переходить к решительным действиям. Издалека я наблюдал, как она чопорно отвергала заигрывания других посетителей – мутных итальянцев, нескладных пролетариев, скользких обитателей офисов Сити, вроде того типа из Гилфорда. В какой-то момент я подумал: «Может быть, смогу добиться ее расположения, если вмешаюсь?» – и стал готовиться к петушиным боям с вырыванием перьев; но потом подумал – стоит ли рисковать быть навсегда изгнанным из этого заведения, когда я только-только открыл для себя арраббиату[40]?

Каждый вечер я переходил улицу, чтобы заняться сексом с Кэти, и, расстегивая очередной шифоновый балахон в «турецких огурцах», представлял себе, что это блузка Астрид, обтягивающая ее маленькую, дерзко торчащую грудь.

* * *

– Майкл, я больше не хочу тебя видеть.

Кэти, сидя босиком на подоконнике своей комнаты, затянулась плохо скрученной самокруткой. Даже до лодыжек закутанная в бесформенную марлевку, в мягком утреннем свете она была невыносимо хороша. Я сел на постели.

– Что, прости?

– Все кончено, – ответила она, не глядя на меня.

– О чем это ты, как это – кончено? – возмутился я.

Тогда она подняла на меня глаза, и мне стало не по себе:

– Майкл, блин, ты все испортил!

Я потрясенно молчал.

– Пэтти рассказала, что ты назвал ее Брижит Бардо. Мне в общем-то пофиг, что ты спишь с моими подругами, – но не когда ты выражаешься, как чей-то похотливый дядюшка или чувак из рекламного агентства!

– Детка, – неуклюже начал я, – да я же был не в себе. Ну, перебрал с…

– Просто для тебя каждое похождение – как мазок кисти по холсту, на котором ты пишешь всю жизнь. Жаль, я сразу тебя не раскусила, когда ты снова объявился.

Она сделала долгую затяжку. Кэти всегда казалась мне такой мягкой и неконфликтной, что на мгновение даже стало ее жалко – каких моральных сил ей, должно быть, стоил этот разговор. Тут она прикрыла глаза, и я, ощутив, как бешено колотится в груди сердце, понял, что она не шутит. Натягивая на себя одежду, оглядел царящий в комнате беспорядок.

– Что за хрени ты начиталась? – прошипел я, захлопывая за собой дверь.

Заявившись в тот же вечер в половине девятого к Джорджо, я уже был пьян. Вообще-то я планировал целый день провести в библиотеке – но потом на студенческом собрании отвлекся на коренастенькую девушку из Дербишира, читавшую книжку на французском. Даже то, что формами она напоминала бочонок, не навело меня на мысль о ее способности к поглощению спиртного – и вскоре пришлось признать, что, пытаясь угнаться за ней, сам утратил концентрацию и фокус. К полудню я опасно разоткровенничался (в этом для меня всегда таилась главная опасность алкоголя – стоило напиться, как я чувствовал острую тягу выложить всем все, что я о них думаю). В итоге я признался своей новой подруге, что собираюсь прогуляться до Сохо и рассказать наконец Астрид о своих чувствах. Она тут же заявила, что за это нужно выпить по последнему глотку виски.

– Вперед! – в ее речь вплетались отзвуки мидлендского выговора. – Все, что нам нужно, – это любовь!

Не помня себя, я пронесся по Блумсбери, вывернул на Тоттенхэм-Корт-роуд. Координации движений не хватало даже на то, чтобы зажечь сигарету под нескончаемым мелким дождем. Внезапно меня охватила полная уверенность в правоте своих намерений, хотя чувство голода было еще сильнее. Вот бы сейчас гигантскую порцию спагетти аматричана[41] – сразу стало бы веселее.

Из кафе как раз выходили последние из тех итальянцев, что собрались там на обед, и витрина помутнела от конденсата. Зеленый тент пружинил под потоками дождя. Я вошел и привалился к выложенной белой плиткой стене. Каждый звук будто бы эхом отдавался в голове: шипение капучинатора за стойкой, и стук капель по стеклу, и брызги из-под колес проносящихся по лужам машин. Я будто бы плыл по волнам постепенно стихающих вокруг разговоров и нежного пианиссимо передаваемой по радио мелодии. Веки слипались: после промозглой сырости улицы здесь было так тепло и уютно.

Очнулся я от шлепка ладони Джорджо по затылку:

– Ehi ragazzo![42] Проснись и пой!

Он был иммигрантом во втором поколении, и даже в его итальянском слышалась типичная лондонская гнусавость.

В глазах плыло. Я застонал. Передо мной стояла тарелка с холодными спагетти.

– А где Астрид? – спросил я.

– Взяла после обеда отгул, – отозвался он, протирая стол.

Я выпрямился и попытался намотать на вилку уже засохшие спагетти, воскрешая в памяти все, что случилось со мной в этот день. Разрыв с Кэти и мой решительный уход с хлопаньем дверью; знакомство с девушкой из Дербишира.

– Джорджо, – повернулся я к нему. – А ты не скажешь, где она живет?

Жила она, как оказалось, в свободной комнате у старенького владельца бара в Сохо, которого, к счастью, в тот момент не было дома. Я, как умалишенный, забарабанил в дверь – и тут увидел, как она выглядывает из-за шторы в окне над входом. Дождь лил как из ведра, и волосы прилипли к голове. Свой плащ я забыл на студенческом собрании и теперь, протрезвев, чувствовал себя совершенно несчастным. Оставалось надеяться, что хотя бы со стороны у меня киношно-романтичный вид.

Наконец Астрид спустилась и открыла дверь. Она была в одном пеньюаре, что я расценил как добрый знак: если девушка выходит к тебе в таком виде, вряд ли ее можно назвать ханжой. Волосы у нее были мокрые, и она засуетилась, торопливо извиняясь за свой внешний вид и не глядя мне в глаза.

– Ванну принимала – шла домой с прослушивания и вымокла до нитки!

Я молча сел за кухонный стол. Она поставила на плиту чайник, чтобы заварить чай, продолжая взволнованно щебетать. Потом притихла и наконец встретилась со мной взглядом – я пристально смотрел ей в глаза. Наблюдал, как она неловко поеживается в затянувшейся паузе.

– Зачем ты пришел, Майкл?

Тут засвистел чайник, и я встал. Она же будто бы приросла к полу рядом с газовой плитой. Я подошел к ней – так близко, что она невольно вжалась спиной в лакированную столешницу. Рядом с ней я чувствовал себя таким высоким – и оттого немного воспрянул духом после удара, нанесенного этим утром моей самооценке. Я ощутил мягкие изгибы ее тела под струящейся тканью пеньюара и к удовольствию своему отметил, что соски ее набухли. Взял Астрид правой рукой за подбородок и притянул к себе, заставив посмотреть в глаза. Потом провел большим пальцем по ее нижней губе и сказал:

– Пришел, потому что мне нужно было тебя увидеть.

Она уставилась на меня, будто утратила дар речи.

Собрав волю в кулак, отстранился от нее.

– Увидимся завтра, – тихо произнес я, направляясь к двери. Чайник все свистел.

Дождь перестал, и улицы теперь заливали слабые лучи проглядывавшего сквозь тучи солнца. Я бодро зашагал в сторону Оксфорд-стрит, к автобусной остановке. Сердце переполняло ощущение триумфа.

5

Лия

Погода в первые недели лета была ужасной, а политическая ситуация – и того хуже. Все как заведенные повторяли одно и то же: такой сырости не было с самого 1882 года. В редкие солнечные дни стояла ужасная духота, а в воздухе висел смог. Всю Европу накрыло почти осязаемое ощущение тревоги, а парижане все будто бы ссутулились и съежились, как улитки в своих раковинах. Единственными, кто не терял присутствия духа, были английские футбольные болельщики, стаями шатающиеся по улицам, несмотря на дождь, и пьяно горланящие песни, в которых даже слов не разобрать.

Пару дней назад из тюрьмы после полугодичного заключения вышел студент Стэнфорда, получавший стипендию по плаванию и угодивший за решетку за то, что затащил потерявшую сознание первокурсницу за мусорные баки и там попытался ее изнасиловать. Теперь он собирался отправиться на все лето в тур по Штатам, чтобы пропагандировать воздержание. У меня из головы никак не шел его образ: голубые глаза навыкате, вечно влажные губы и оскаленные в ухмылке зубы. Во всех газетах печатали не те снимки, что в полиции сделали после ареста, а фотографию из ежегодного альбома выпускников. У него было мясистое, покрасневшее лицо. Должно быть, алкоголь положил конец его мечтам стать олимпийским чемпионом.

Однажды вечером, когда мы с Эммой парковали велосипеды у нее во дворе, она вдруг повернулась ко мне и сказала:

– Ощущение такое, что мы свидетели не просто конца света, но целой череды апокалиптических событий – выбирай не хочу!

По пути сюда мы молча проехали через палаточный городок, раскинувшийся под железнодорожным мостом у станции Жорес. Велодорожку оккупировали босоногие мужчины, которые курили, сидя прямо на бетоне. Никто из нас не произнес ни слова.

За неделю до отъезда в Сен-Люк Майкл объявил, что в Париж вот-вот «заявится» Кларисса. Настроение у него явно было паршивое.

– Анна подумала, что ты, возможно, захочешь с ней познакомиться, – буркнул он.

Почувствовав, как к горлу подкатывает комок, я ответила нарочито беззаботно, что было бы здорово и что обязательно постараюсь освободить вечер вторника.

Весь день, предшествовавший ужину, меня не отпускала легкая паника. А вдруг я ей не понравлюсь (что было весьма вероятно, если вспомнить пару весьма колких замечаний Майкла на ее счет)? В то же время я с дерзким предвкушением ожидала знакомства с Лоуренсом (с мальчишками всегда проще, думалось мне). Может быть, он даже симпатичный, с надеждой гадала я, к стыду своему пытаясь найти его, как и сестру, в соцсетях, – но поиски не увенчались успехом. Наверное, он из тех, кто скрывается под вымышленным именем или и вовсе считает себя выше общения в интернете. Может быть, у него псевдоним типа Law Rence, или Man Go, или Laurent Jeune, или что-то в этом роде. Или он вообще не зарегистрирован в соцсетях. Скорее всего, последнее.

К Янгам я заявилась не то чтобы навеселе, но во всяком случае пропустив бокальчик для храбрости. Как обычно, прибыв в 14-й квартал до смешного рано, я отправилась скоротать время в букинистический на улице Булар. Этот магазинчик был чудесным реликтом того Парижа, каким люди рисуют его себе в воображении. Его хозяин Лео, ветеран «Красного мая»[43], – жилистый старичок, истый галл с седой шевелюрой и неизменной сигаретой в зубах. Я рассеянно перебирала потрепанные книги – ин-фолио, карманные издания, детективы в мягких пестрых обложках. Наконец, чувствуя себя обязанной хоть что-то купить, дабы не показаться мещанкой, юной позеркой или, того хуже, англофонкой, взяла в руки роман в твердом переплете – «Моряк из Гибралтара» – и протянула его Лео, который, прислонившись к стене рядом с дверным проемом, равнодушно глядел на меня сквозь облачка дыма. Он перевернул книгу и произнес:

– C’est pas mal[44].

Потом поведал, что ходил на фильм по этой книге в кинотеатр Латинского квартала, когда был (тут он оценивающе меня оглядел) примерно моего возраста.

– Z’avez un accent, mademoiselle. Z’êtes d’où?[45]

Частота, с которой парижане высказывались по поводу моего явно иностранного происхождения, не переставала меня поражать. Хотя, поскольку я была британкой, да еще и белой, их замечания скорее были вызваны любопытством, чем враждебностью. С другой стороны, акцент служил мне своего рода спасательным кругом, позволяя не вступать в нежелательные разговоры, когда я была слишком пьяной или уставшей, да и вообще избегать излишнего погружения – и это не раз выручало меня в прошлых отношениях. Благодаря французскому я раскрыла множество новых граней своей личности. Прежде всего – нежная, податливо-женственная, не таящая в себе ни намека на угрозу. Именно эту мою ипостась предпочитали мужчины – что, впрочем, было совсем не удивительно. Позднее я научилась использовать ее и как плащ-невидимку, и как коронный номер – по обстоятельствам. Когда же я обрела уверенность в себе и перестала отчаянно пытаться понравиться или доказать, что чего-то стою, то по достоинству оценила ту отстраненность – и связанную с ней свободу, – которую давало мне общение на другом языке. Вполне естественно и то, что даже ругаться мне было легче по-французски, чем по-английски, или что на французском у меня куда лучше получалось разрывать нежелательные отношения и гневно высказывать людям все, что я о них думаю, во время велосипедных прогулок. В общем, не так давила ответственность: французские слова имели для меня гораздо меньший вес, а значит, и относилась к ним я более беспечно.

Поделившись со мной своим Сamel без фильтра, Лео принялся рассказывать о том, как когда-то жил в Оксфорде и занимался греблей. Бывала ли я когда-нибудь на лодочной гонке Оксфорд – Кембридж? Пришлось признаться, что нет, и тогда он, проявляя недюжинный литературный талант, начал в красках описывать это действо, отвлекшись лишь для того, чтобы предложить мне бокал вина (время было уже подходящее) и, исчезнув ненадолго в глубине лавки, вернуться с пыльной бутылкой и тремя бокалами. Поставив их на импровизированную барную стойку (которой служила кипа толстых томов о пещере Ласко[46]), он разлил вино: мне, себе и своему другу Франсуа, который вот-вот должен был прийти и принести колбасы на закуску. В голове у меня и без того уже затуманилось от табачного дыма, беспрепятственно пробиравшегося по горлу. «Зато буду раскованнее за ужином», – утешила я сама себя.

– Привет! – восторженно прощебетала Анна, порывисто обняв меня прямо на пороге. – Выглядишь потрясающе! Отличная прическа.

На самом деле волосы у меня были такие же, как и всегда.

– Смазала вчера вечером кокосовым маслом.

– Да! Точно! Ты похожа на циркового пони!

«Это что, комплимент?» – гадала я про себя, проходя вслед за ней в тепло. На диване лениво развалилась какая-то девушка – я решила, что Кларисса (во всяком случае это подтверждали мои обширные поиски в соцсетях). Она обладала совершенно особенной, по-настоящему английской красотой. Густые светлые волосы ровно подстрижены, ниже мочек, но выше плеч, а лицо такое хорошенькое (светло-голубые глаза, нос как будто после ринопластики, густые темные брови), что даже мешковатый акриловый джемпер выглядел на ней потрясающе. Я тут же почувствовала, что оказалась на ее территории, и применила единственную известную мне тактику – почтительное дружелюбие.

– Привет, – пропела я с чрезмерным энтузиазмом. – Как здорово наконец-то с тобой познакомиться!

Не разжимая губ, она улыбнулась в ответ.

– Слышал, Майкл? – крикнула Анна в сторону кухни, пытаясь разрядить обстановку после подчеркнуто невербальной реакции Клариссы. – Познакомиться! То есть они явно еще не знакомы. Мы ведь тебе говорили, – продолжила она, повернувшись к падчерице, – отец был уверен, что Лия – одна из твоих университетских подружек.

– Ну да, – ухмыльнулась Кларисса. – Как будто папа знаком хоть с кем-то из моих друзей!

Все еще надеясь любезностью преодолеть неловкость, я глупо спросила:

– Ты ведь выросла в Кембридже, верно?

От необходимости продолжать бессмысленный разговор спас Майкл, вышедший меня поприветствовать.

– Лия, – произнес он. – В кои-то веки вы пришли не на десять минут раньше! Что вас задержало?

Он что, замечал мое всегда преждевременное появление у своей двери? Я объяснила, что задержал меня Лео.

– А, этот старый ворчун? Ишь ты, со мной даже не здоровается – а ведь я потратил кучу денег на какую-то книжку о Вальтере Гропиусе для вот этой вот, – он кивнул в сторону дочери.

– Одно дело ты, пап, и совсем другое – молодая девушка, – парировала Кларисса. – Старые белые французы – худшие извращенцы на всем земном шаре.

И не успела я возразить, как она вдруг повернулась ко мне – и я впервые уловила в ее глазах слабый намек на женскую солидарность:

– Нет, серьезно, меня от него спасло только незнание французского. Однажды он предложил мне поднести чемодан. В Лондоне такого уже не увидишь!

Ужин прошел в довольно странной обстановке. Ощущение дискомфорта усугублялось тем, что застольную беседу поддерживали только мы с Анной на фоне едва ли не полного молчания отца и дочери. Анна изо всех сил пыталась вовлечь в разговор и их, но Майкл отвечал односложно, а Кларисса и вовсе ее игнорировала. Время от времени она обращалась ко мне, пряча за ослепительной, обезоруживающей улыбкой довольно вялые попытки уколоть («По-моему, ты большая молодец, что не гонишься за карьерой» или даже «В конце концов, для кого-то Лондон просто слишком суматошный»). Но больше всего мне понравилось вот такое ее заявление: «Как же я завидую тому, что ты работаешь в кафе! Вот бы и мне такую ненапряжную работку – чтобы отключить мозг и сосредоточиться на том, чем по-настоящему хочется заниматься!» Правда, я не спросила ее, чем именно.

Лишь когда мы вдвоем мыли посуду в маленькой кухне, Кларисса проявила ко мне капельку тепла и искреннего интереса.

– А теперь ты куда? – тихо спросила она, допивая остатки вина из бокала. – Мне нужно отсюда свалить: Анна жутко бесит!

Надо было соображать быстрее. Завтрашний день обещал подъем в семь утра, так что самое захватывающее занятие, что я могла себе позволить, – это поехать домой и полистать ленту в соцсетях. Вот только Кларисса, похоже, воскресила во мне восемнадцатилетнюю девчонку, которой теперь отчаянно хотелось выкинуть какой-нибудь фортель, достаточно крутой, чтобы произвести на нее впечатление.

– Не знаю, – пожала я плечами. – Мне завтра рано вставать. Мои друзья устраивают у себя тусу, но я сама, честно говоря, не…

– Отлично! – обрадовалась она. – Погнали. Не то я в этой квартире сдохну. – И, очевидно, заметив выражение моего лица, добавила: – Не бойся, мои не обидятся: Анна будет только рада, что мы поладили, а отцу вообще пофиг.

Я отчаянно искала отговорку. Упомянутых друзей вряд ли можно было считать подходящим вариантом. На самом деле там была ровно одна подруга – Саломе, (ее-то я, между прочим, и променяла на этот самый ужин), а устраивал вечеринку парень, с которым у меня однажды случилась короткая, но весьма ударившая по самооценке интрижка.

– Не могу же я оставить здесь велик – мне утром на работу.

– Ой, да ладно! – отмахнулась она. – Ну приедешь на метро да заберешь его!

Мне очень хотелось найти в себе силы воспротивиться – но становилось понятно, что в конечном счете придется согласиться.

– И еще это очень далеко, – я сделала последнюю попытку. – Они живут на том старом складе, в Обервилье, за bord périphérique[47].

– Да ведь Париж крошечный! – решительно отвечала она. – Тут вообще все близко.

* * *

Это был мой второй звонок Саломе.

– Юго говорит, что сейчас за вами приедет. Ждите его там! Вы ведь у заправки, да?

Сойдя с поезда, мы уже полчаса как бродили по окраине, похожей на антиутопическую промзону: тут и там мерцают дешевые неоновые вывески chickin и tabac, невзрачные терраски под выгоревшими на солнце бордовыми тентами, пластиковые стулья и реклама прохладительных напитков; мужчины молча курят, играют в лото и смотрят бесконечные футбольные матчи с почти выключенным звуком.

– Выходит, это парижский аналог Детфорда? – спросила Кларисса.

– Почти, – ответила я, мечтая, чтобы поскорее приехал Юго и мы перестали бы так громко говорить по-английски. На нас и без того уже пялился, жуя жевательную резинку и ухмыляясь во весь рот, мужик с бензоколонки. Время от времени он произносил пару слов на ломаном английском с сильным акцентом: beauty girls[48], или how are you[49], или, что еще обиднее, oh my God![50] Я вежливо кивала, медленно закипая изнутри.

Наконец приехал Юго – невыносимо привлекательный на своем стареньком синем велике. С нашей последней встречи он успел побриться наголо, но благодаря своему типично галльскому лицу – оливковая кожа, полные губы, квадратная челюсть – выглядел еще сексуальнее.

– Леа́! – крикнул он, элегантно встав на одну педаль. – Ты просто обязана купить велосипед!

«Да уж, – подумала я, – похоже, надо запастись терпением».

Из уважения к Клариссе говорили мы по-английски – хотя в какой-то момент у меня закралось подозрение, что основной причиной было желание парней повыпендриваться. Когда она похвалила лингвистические навыки Юго, тот, пожав плечами, ответил:

– По-моему, в наше время и в нашем возрасте просто неприлично не говорить по-английски. Разве в современном мире можно без него прожить? Все должны говорить по-английски.

Мы с Саломе скептически переглянулись. Юго был сыном дипломатов, учился в школах по всему миру – естественно, ему было не понять, как можно обходиться без английского.

– Ouais. Grave[51], – живо отозвался его сосед по квартире Клеман.

– А может быть, отказ от английского – своего рода форма протеста, – предположила Саломе, чей второй родной язык – креольский – никогда не пользовался таким почетом.

Клеман, торопливо глотая дым и спеша продемонстрировать свои успехи в освоении английского, возразил: он понимает ее точку зрения, однако в наше время национализма и политической разобщенности необходимо отдать предпочтение наиболее простым каналам коммуникации.

– Только пусть они будут простыми для всех, – припечатала его Саломе. Юго не оценил иронии.

– Классный трек, – заметила Кларисса, наслаждаясь обстановкой. Ребята жили в переоборудованном промышленном здании. Это было огромное открытое пространство с парой антресольных этажей, разделенное на комнаты с помощью занавесей, что создавало эффект уединенности. Бетонный пол был устлан выцветшими персидскими коврами, с огромных балок свисали вьющиеся растения. Повсюду пластинки и велосипеды. Профессиональная акустическая система. Клеман, конечно же, был саунд-художник и сам себе продюсер.

– Il y a un peu trop de basse par contre, Hugo[52], – произнес он театральным шепотом, затем повернулся к Клариссе. – Правда? Спасибо, это я смиксовал!

Я стояла с бокалом дешевого вина в руке, без всякого стеснения роясь в книгах, – как вдруг почувствовала, что сзади кто-то подошел.

– C’est fou[53], – тихо сказал Юго, – мы же не виделись уже столько лет!

Знаю, подумала я, и хорошо бы нам вообще не встречаться. Ибо последняя наша встреча обернулась катастрофой. Он пригласил меня к себе на «Маргариту» (а я тогда невинно решила, что речь о пицце). После трех бокалов я была так пьяна, что руки и ноги почти меня не слушались. Последнее, что помню, это как умоляла его поставить песню Gracias a la vida[54], а потом, сидя на полу его гостиной, пыталась сквозь слезы подпевать на испанском (плакала я не столько из-за песни, сколько от того, что узнала, что Юго спит с моей соседкой).

Улыбнувшись ему, я нервно провела рукой по волосам.

– Да, давненько не виделись.

Он, не мигая и без тени смущения, уставился на меня.

– Я соскучился, – сказал он, касаясь моей руки.

«Не обращай внимания на мурашки, – мысленно приказала я себе. – Ради всего святого, забей на мурашки».

– Эй, mec[55], – позвал Клеман, – забьем еще petard[56]?

– Есть идея получше, – ответил Юго, не сводя с меня глаз. – Организуй нам что-нибудь посерьезнее.

* * *

«В общем, произвести впечатление на Клариссу удалось», – сказала я собственному отражению в зеркале ванной комнаты (между прочим, удивительно привлекательному, даже с плотно сжатой челюстью и расширенным зрачками). Я только что вдарила и теперь ощущала, как по гортани сползают едкие капли. Из-за соседней двери доносился ее смех. Теперь она считала меня неординарной и свободолюбивой бунтаркой. Тут, осознав, что мое отражение оскалило зубки, я сменила выражение лица на более соблазнительное и, как мне казалось, приятное. Юго, вне всякого сомнения, хочет со мной переспать. Этот идиот слушал с открытым ртом даже мой совершенно бессвязный монолог о том, что доказательства существования Бога можно найти в отблесках заката и фразах из песен. Переспать с ним, ничего не чувствуя, – вот что могло бы стать актом высшего возмездия за то, как он обошелся с двадцатилетней мной. По сути, это был мой священный феминистический долг. Я собрала волосы в пучок на макушке, вытащив по бокам парочку продуманно небрежных прядей. Одно из преимуществ молодости состояло в том, что мне не требовалось высыпаться перед работой.

Когда я вернулась в гостиную, Клеман воодушевленно показывал Саломе и Клариссе кучу шариковых ручек и обрывков рекламных буклетов страховых компаний, называя это заготовкой для своей инсталляции.

– Так ты работаешь в лондонской галерее? – обратился он к Клариссе. – Блин, да это же просто зашибись!

– Так в чем именно заключается твой художественный манифест? – машинально спросила она.

Юго меж тем, сидя за ноутбуком, организовывал нам звуковое сопровождение.

– Садись рядом, – велел он. Я повиновалась. – Кайфуешь?

– О да! – с жаром кивнула я.

Слова вылетали изо рта слишком быстро, выдавая степень моего опьянения. Юго ухмыльнулся и потрепал меня по щеке.

– Ты все так же очаровательна и мила, – прошептал он, притянув мое лицо к своему. От него пахло пивом и табаком, и я ощутила мочкой уха его теплое дыхание. – Знаешь, я по-прежнему часто думаю о тебе.

Мы оба знали, что это ложь: если верить его страничке, вот уже почти четыре года он встречался с привлекательной блондинкой.

– Я тоже, – с моей стороны вранье было частичным: я периодически думала о большинстве парней, с которыми спала.

– Petit soleil[57], думаю, сегодня тебе стоит остаться, – проговорил он, целуя меня в мочку и зарываясь пальцами в мои волосы.

* * *

Позже, когда все мы спустились, Юго скрутил самокрутку.

– Атмосфера тут и правда странная, – согласилась Кларисса, глубоко затягиваясь сигаретой Клемана. – Полиция кругом, сумки проверяют…

– Это потому что мы, по сути, стали полицейским государством, – хмыкнул Клеман. – 13 Novembre – putain de Nuit des Longs Couteaux[58].

Юго, передернув плечами, сцепил руки.

– Non, mais[59], серьезно, Франции – кирдык, – кивнул он. – Да и всем нам. Мировое правительство, чувак. Всей Европе – кранты. Я правда надеюсь, что Британия проголосует за выход. К черту этот ЕС, к черту МВФ… И вообще всех этих гигантов!

Саломе застонала.

– Non, mais Hugo, t’es vraiment trop con quoi…[60]

– Это я-то придурок? Нет, ты серьезно? Ты хоть понимаешь, что сейчас вообще в мире творится?

Тут я почувствовала, как в груди поднимается волна совершенно не свойственной мне злости, и сказала:

– Да, но отдать страну в руки кучки фашистов – это что, решение?

Он смерил меня высокомерно-снисходительным взглядом:

– А кто же, по-твоему, управляет ею сейчас, ma poule?[61]

– Voilà[62], – самодовольно кивнул Клеман. – Если Великобритания выйдет из ЕС, это станет важным шагом к тому, чтобы покончить наконец с этой прогнившей системой.

Я приложилась к самокрутке, протянутой мне Юго.

– Ребят, да не будет никакого типа праведного ниспровержения капитализма, а будет лишь последняя конвульсия увядающей нации, цепляющейся за постыдное колониальное прошлое, которое поддерживает некую иллюзию статусности.

Я затянулась снова и испытала прилив смутной гордости.

Юго сердито зыркнул на меня.

– По-моему, вы, девчонки, просто не понимаете, что вокруг происходит. Побывали бы в лагерях…

– Quoi, comme vous?[63] – рассмеялась Саломе.

– А вы-то чем занимаетесь? – спросил он обвиняющим тоном. – Вот ты, Леа́, рассуждаешь тут о фашистах в своей стране. А я знаю, что делал бы, если бы к власти у нас пришла Марин Ле Пен…

– Точно так же занимался бы всякой хренью, – наконец вмешалась Кларисса, одарив его холодным взглядом. – Сидел бы в своей утопической конурке, за которую платят мама с папой, покуривал бы в углу и разглагольствовал о РАФ[64].

В комнате повисла гробовая тишина. Кларисса посмотрела мне прямо в глаза, и я вдруг ощутила острое желание непременно с ней подружиться. Ишь, как лихо заткнула парням рты!

– Ну что, вызываем такси? – спросила она, зевнув. – Я ужасно устала, да и кайф прошел, так что чувствую себя мизантропом.

Она решительно встала и своей спокойной улыбкой напомнила мне Анну.

– Большое спасибо за гостеприимство. Было здорово!

Улыбка-то как у Анны, но, когда Кларисса осадила Юго, я невольно заметила, как сильно она похожа на Майкла.

* * *

Следующим вечером, падая с ног после десятичасовой смены и примерно получаса сна, я вернулась в Данфер за велосипедом. К седлу была приколота записка, написанная незнакомым почерком:

«Большое спасибо за прошлую ночь! Жаль, что все так закончилось, – до этого было очень круто (хотя, конечно, «искусство» у Клемана сомнительной ценности…).

Увидимся в Сен-Люке. ххх![65]»

Определенно, она у меня в кармане, подумала я – и тут вспомнила ее первую улыбку, изогнувшую плотно сомкнутые накрашенные губы.

6

Майкл

Я впервые видел ее не в униформе – не считая того случая, когда она вышла ко мне в пеньюаре. Сейчас на ней было бледно-голубое, сшитое на заказ пальто с пышным меховым воротником; глаза подведены черным, отчего взгляд ее сильнее обычного напоминал олененка Бэмби. Она ждала меня, прислонившись к ограде парка. Я опоздал на двенадцать минут. Приблизившись, некоторое время я стоял и смотрел на нее – пока она меня не засекла. И еще в тот вечер я впервые видел ее в темноте. Был уже почти конец сентября, и жемчужно-серые дни все раньше превращались в ночь. Свет фонаря подсвечивал ее бледное лицо, такое печальное в своей спокойной неподвижности. Я столько раз ее себе представлял – в полумраке, с разметавшимися по подушке волосами, с чуть приоткрытым от удовольствия влажным ртом. Глаза у нее всегда закрыты; в своих фантазиях я никогда не видел, как в них отражается свет фонарей.

Тут она заметила меня и вся озарилась обезоруживающей, по-детски искренней улыбкой, обнажившей зубы. Я решил не извиняться за свое опоздание.

– Куда пойдем? – спросила она.

Я с восторгом отметил про себя, что лицо ее из меланхоличного сделалось возбужденным. У меня была мысль взять Астрид с собой на студенческий вечер, где должна была выступать группа моего друга, – но, едва увидев ее, я тут же понял, что пока не хочу, чтобы она превращалась в осязаемую реальность; чтобы ее имя обретало четкие контуры в устах обыкновенных, облеченных плотью людей, ежедневно присутствующих в моей жизни.

– Ты любишь джаз?

– Конечно, – отозвалась она, и я обрадовался, потому что рядом с ней испытывал некое подобие ностальгии – мне нравилось представлять ее эдаким призраком прошлого десятилетия, дочерью славных пятидесятых годов.

– На Олд-Комптон-стрит есть джаз-клуб – можно было бы пойти туда. Там полно ровесников наших родителей – играют хиты прошлых лет и вспоминают, как видели в Нью-Йорке Чарли Паркера, хотя явно не бывали дальше Слау.

Она хихикнула.

– Отлично!

Я улыбнулся и взял ее за руку. Чуть влажная, отметил я про себя; как это трогательно.

* * *

– Мне просто кажется, что в этой версии немного переборщили с аранжировкой – вот и все.

– Билли Холидей? Переборщила с аранжировкой? – возмущенно переспросил я.

– Ну, Билли, конечно, богиня, кто бы спорил… Только ведь главная изюминка версии Чета Бейкера – в ее простоте. Обожаю момент, когда вступает перкуссия, щеточки по малому барабану… Ух-х, аж мурашки по коже!

Все дорогу до Олд-Комптон-стрит она не проронила ни звука – и меня это вполне устраивало. А едва только мы спустились в темный, прокуренный подвал – мгновенно оказалась в своей стихии. Пробравшись сквозь толпу к барной стойке, она заказала шотландский виски, потом повернулась ко мне и спросила (с артикуляцией истинной уроженки Боу[66]):

– А ты что будешь?

После двух порций скотча она по-прежнему молчала, но в этом молчании не было ни капли робости или стеснения. Усевшись на барный стул, Астрид закрыла глаза, блаженно покачиваясь в такт музыке. В жизни бы не подумал, что она способна на подобное самообладание.

Заговорила, лишь когда я зажег сигарету.

– О, и мне, и мне!

– Ты куришь?

– Балуюсь, – ответила она театральным шепотом. – Папа вечно выходил из себя, стоило ему застукать меня с куревом; пугал, что я испорчу себе голос.

Я протянул ей сигарету.

– Все его друзья говорили, что от этого голос у меня станет только лучше – брутальнее. Но папа любит, чтобы все было, как он сказал, понимаешь?

– Так твой отец – джазмен?

– Ну, вообще-то мой папа плотник, – рассмеялась она, – но да, когда-то он играл на трубе. С мамой они познакомились, когда он и его группа выступали в метро «Бетнал-Грин» во время «Блица»[67]. Каждую ночь они брали свои инструменты и играли, чтобы заглушить воздушную тревогу.

Мне внезапно стало не по себе от того, насколько органично она чувствовала себя здесь. Лондон был у нее в ДНК. Я попытался вспомнить то время, когда только перебрался сюда, – после своего совершенно не примечательного детства на севере Англии и трех лет в Оксфорде. Мне ничего не хотелось сильнее, чем вобрать в себя этот город и раствориться в нем. Хотелось, чтобы меня крестили в Темзе; чтобы корни мои проникли в эту землю и переплелись с корнями здешних платанов; чтобы у меня был тот же тембр голоса и та же долгота гласных, те же паузы между словами и фразами, те же интонации, что у Пипса и Диккенса, у завсегдатаев джентльменских клубов, уличных торговцев, колоколов Олд-Бейли. Словом, мне хотелось быть как Астрид. Но гораздо больше меня поразила ее музыкальная осведомленность. Я-то планировал просвещать ее – а она знала все мелодии и подпевала им. Когда прозвучало несколько отрывистых, низких нот на контрабасе и пара сложных ломаных аккордов, она наклонилась ко мне (и когда это успела так освоиться?) и, коснувшись губами моей скулы, выдохнула:

– Ой, как мне нравится! Моя любимая!

– Билли Холидей, – согласно пробормотал я. – Классика.

– О нет, – шепотом возразила она. – Снова Чет.

Признаваться, что с этой версией я не знаком, было выше моих сил. Астрид же приняла мое молчание за несогласие.

– Но именно версии Билли я пыталась подпевать в детстве, – поспешно добавила она, нервно поерзав на стуле, – будто смущенная тем, что посмела оспорить мое мнение.

Запели о боли нецелованных губ. Пора, решил я; взял сигарету у нее из рук и затушил о маленькую пепельницу Ricard.

К стыду своему я ждал, что поцелуй ее будет пахнуть клубникой, – все-таки фантазия о Тэсс прочно укоренилась в моем не по годам развитом (и тем не менее незрелом) мозгу, и оттого я мечтал, что на вкус она окажется как сочная и спелая ягода, созревшая под теплым дорсетским солнцем. Почти что ожидал найти в ее зубах крошечные семечки. Но вместо этого язык мой ощутил букет табака, виски и синтетической ванили от ее бальзама для губ. Сперва я целовал ее целомудренно – осторожно, почти не размыкая губ; но потом, под моим натиском, она наконец приоткрыла их (пухлые, мягкие, почти как у порноактрисы) и ответила на поцелуй. Сладостная дрожь пробежала по ее лицу, и она робко взяла меня за руку. Я почувствовал, как рот у меня сам собой расплывается в улыбке. Мне безумно захотелось вновь ее поцеловать. Она смотрела на меня с таким милым удивлением. Я притянул ее к себе, крепко удерживая, чтобы не опрокинуть барный стул, и поцеловал в лоб.

– Согласен насчет аранжировки Чета Бейкера, – сказал я.

* * *

Спустя много лет, в небольшом кинотеатре неподалеку от того клуба, я посмотрел фильм Брюса Уэбера о Чете Бейкере[68]. Заведение превратилось в мегамонстра восьмидесятых – винный бар, а когда я проходил мимо в последний раз, то увидел на его месте какую-то модную бургерную, набитую молодежью. Я сидел один в последнем ряду кинозала, пропуская через себя то, что происходило на черно-белом экране. Перед моими глазами проносилась вереница женщин Чета, преданных им и теперь отдававших на суд зрителя свои истории, словно разрозненные кусочки мозаики. Среди этих осколков и фрагментов своего блестящего прошлого вдруг возник и он сам – старый беззубый наркоман, социопат, потускневший от времени. Подобно его брошенным детям, на чьих лицах лежала бледная печать былой красоты родителя, и обожавшей его матери, и всем отвергнутым возлюбленным и друзьям, я внезапно обнаружил, что совершенно им очарован – несмотря даже на тусклые, остекленевшие глаза и все менее разборчивую, сбивчивую речь. Он был Аполлоном, любимцем богов и их игрушкой, а я – его верным слугой.

7

Лия

В свое предпоследнее утро в Париже, проснувшись, я обнаружила, что моя крохотная chambre de bonne залита мягким голубоватым светом. По истертому паркету расплывалась узорная тень от кованых перил французского балкончика, а на отслаивающиеся обои над кроватью легло отражение радуги. Окна были распахнуты настежь, и налетевшие комары за ночь искусали меня до смерти. После нескольких недель нескончаемого дождя в город наконец пришло лето и теперь с каждым днем все увереннее заявляло о своих правах. Кварталы, подобные моему, мало-помалу пустели: горожане разъезжались в отпуска. К началу августа в городе оставались одни лишь иммигранты, которым отдых был не по карману, а моя улица за ночь оделась строительными лесами: из года в год велись попытки подправить лицо Парижа – великолепное и неминуемо стареющее. Булочная на углу готовилась закрыться на лето ровно через день после моего предполагаемого отъезда, что я сочла счастливым совпадением и, сунув ноги в эспадрильи, спустилась вниз. На улице меня на своеобразно звучащем французском приветствовали строители-поляки:

– Miss! T’es pas encore partie?[69]

– Non, – жизнерадостно отозвалась я. – Demain[70].

Чувствуя себя немножко предательницей, я в то же время испытывала скорее облегчение от того, что меня причислили к рядам местной буржуазии. Августовский Париж оборачивался пустошью, где на меня как по команде нападали агорафобия, самокопание и бессонница, а в изнуряющей жаре, под ослепительно-белым солнцем, и без того невыносимо долгие часы тянулись еще медленнее. Слишком много пространства для мыслей, и в то же время – все эти мысли как будто заперты в ловушке, в эхо-камере, в которую город превратился стараниями Османа[71]. В августе я становилась мелочной и ревнивой. Соцсети представлялись невыносимым каталогом чужих успехов, и я еще острее ощущала собственную неудачливость. Почему я не отправлялась в велотур по Тоскане со своим чувствительным и в то же время практичным молодым человеком, еще и имеющим самые серьезные намерения? Почему не писала страстных од мексиканским авокадо, съеденным на завтрак в компании колоритных местных ребятишек? С самого начала учебы я каждое лето проводила в липкой жаре Лондона или Парижа, вечно пьяная, неизменно обслуживая столики и перманентно попадая в нездоровые и токсичные недоотношения.

В дни, предшествовавшие моему отъезду, я, к своему удивлению, стала необычайно организованной. Даже сумела найти пугающе серьезную американку, чтобы на время отсутствия сдать свою квартирку в субаренду. Когда двумя неделями раньше я распахнула перед ней двери, она издала вопль неподдельного восторга.

– Ты чего, Тэйлор? – ошарашенно спросила я.

– О господи! Этот дом – прямо как в «Котах-аристократах»! – взвизгнула она, радостно захлопав ухоженными ладошками.

Я одарила ее почти безумной улыбкой, стараясь попасть в унисон ее ликованию, и неловко переступила с ноги на ногу. Тэйлор в экстазе осматривала комнату. Я предложила ей бокал вина.

– Нет, спасибо! – широко улыбнулась она. – У меня детокс!

– А, – протянула я, изобразив понимание.

– Я работала на органической ферме в Италии и съела там столько моцареллы, просто потрясающе, я буквально слилась с этой культурой! Ну, типа, моя прапрабабушка была с Сицилии – Богом клянусь, я прямо чувствовала это в крови! Да ты и сама, наверное, заметила? Все говорят, что у меня очень итальянский разрез глаз!

Я кивнула и что-то промычала в знак согласия.

– Ну и вот, ела я там этот сыр – а для меня это теперь так непривычно, я же почти что веганка, но блин, это ж Рим! А в Риме веди себя как римлянин, верно? Ну то есть не совсем в Риме, я же на самом деле была не в Риме…

Она убрала прядь песочного цвета волос за ухо, продолжая звонко стрекотать, пока я украдкой опустошала свой бокал.

Да, в целом я испытывала скорее облегчение. В памяти сами собой всплыли слова Майкла о «типичной английской семейке богемных буржуа с непрекращающимся хороводом гостей, детей и пьяных друзей». Именно о таких летних каникулах я мечтала с самого подросткового возраста. Лето дома было чередой бесконечных попоек на парковке у Tesco или где-нибудь в поле, за чьей-то фермой; парней с дурацкими стрижками, распевающих Wonderwall[72]; приторного фруктового льда флуоресцентных цветов и с химическим привкусом, что мы поглощали на автобусных остановках, прячась от дождя, и ожидания – ожидания, когда же наконец начнется настоящая жизнь.

* * *

– Забавно, что ты это говоришь, – потому что моя жизнь тоже катится в тартарары, ха-ха-ха!

Было слегка за полночь, и все в маленькой, прокуренной квартире были либо пьяны в стельку, либо обкурены до полного помутнения рассудка. Пытаясь вновь наполнить свой пластиковый стаканчик ти-пуншем[73], от которого слезились глаза, я внезапно угодила в ловушку. Круглолицая, несомненно – англичанка, она уже выкладывала мне все подробности своей жизни:

– Это просто абсурд! Я все думаю: вот получила бакалавра с отличием в Эдинбурге – а сама уже два года делаю кайпириньи[74] для графических дизайнеров! Ха-ха-ха!

Я спешно окинула комнату взглядом в поисках поддержки – и не увидела ни одного знакомого лица. Те из нас, кто остался в городе, отправились на пикник на Уркском канале и каким-то непостижимым образом оказались в самом разгаре pendaison de crémaillère[75] совершенно незнакомого человека возле парка Бют-Шомон. Риан (а может, Бетан? Или Меган? Определенно, у нее было валлийское имя, но произносилось оно на подчеркнуто английский манер) решительно затянулась сигаретой и взяла меня за руку.

– В общем, наверное, пойду тут в магистратуру – раз это бесплатно… по коммуникациям или типа того…

И тут я заметила, что из дальнего конца комнаты за мной наблюдают. Он был высокий и поджарый, со впалыми щеками и с мускулистыми руками, сплошь перевитыми сухожилиями, и обладал какой-то усталой красотой. Воспользовавшись тем, что моя новая подруга на секунду замолчала, чтобы перевести дыхание, я сказала:

– Ой, Бетан, погоди-ка секундочку, я тут увидела своего друга!

– А, да не парься! – ответила та сквозь зубы. – Увидимся!

«Надеюсь, что нет!» – подумала я и, пригладив волосы, как меня лет в пятнадцать научила сестра («а то ты как та девчонка из “Звонка”!»), подошла к нему.

– On se connait déjà?[76]

– Привет.

– Ты англичанин? – спросила я с легким недоверием.

– А что, не похож? – ухмыльнулся он.

– Ну, просто у тебя такой прямой взгляд. Такой… типично галльский.

Он пожал плечами.

– Я бы сказал, концентрация англичан сегодня несколько зашкаливает, а?

– По-моему, один из ребят – из Манчестера или вроде того.

– А, точно! Я только что видел, как он выходил из уборной в платье – тут он изобразил северный акцент: «Ой-ой-ой, я облился пивом!»

Меня передернуло: южане, передразнивающие северян, напоминают Джозефа из «Грозового перевала». Я снова спросила, не встречались ли мы раньше, – на этот раз по-английски.

– Не припомню, – ответил он, бесстрастно разглядывая мое лицо, и добавил с улыбкой: – Полагаю, мое «галльское» поведение в большей степени обусловлено окружающей обстановкой.

Я обвела взглядом комнату и рассмеялась. Казалось, некая машина времени непостижимым образом перенесла меня на вечеринку кого-то из моих сокурсников той поры, когда мы еще учились. Парижане выделялись из толпы, будто подсвеченные особой иллюминацией, – вероятно, тому виной была их удивительная способность держаться прямо. В остальном же комната была битком набита самыми разными иностранцами: тут и парочка патлатых парней в футболках для регби, и девчонки – явно с Британских островов – в боевой раскраске и джинсах с высокой талией, а также и те, чей выбор в одежде гораздо смелее и ярче – но в конечном счете уродливее (студенты художественной академии). Рядом с ними – девушка откуда-то из Восточной Европы, в узорчатых чулочках и с окрашенными в сливовый цвет волосами, и, наконец, американцы – с горящими глазами, дерзкие, раздражающе пышущие здоровьем.

Я решила рискнуть:

– Может… уйдем?

Он ухмыльнулся:

– Вижу, и ты в восторге от «французского образа жизни».

Произношение у него было такое ужасное, что у меня не осталось сомнений: он здесь всего лишь в отпуске.

– Давай покажу тебе Париж, – предложила я, кивнув в сторону двери.

Удушающая жара уже отступила, и ночь была прохладна и свежа, а улочки вокруг пустынны. Слегка пошатываясь от количества выпитого, я направилась к тому месту на окраине парка, где оставила свой велосипед. Вдохнув свежий ночной воздух, я осознала, что, оказывается, изрядно пьяна.

– Как тебя зовут-то? – спросила я, неловко возясь с велосипедным замком.

– Лал, – ответил он, беря у меня ключи. Имя, похожее на детсадовское прозвище, – верный признак представителя золотой молодежи. Мы двинулись вниз по холму, к зданию мэрии 19-го округа и каналу, где мерно плескалась черная вода.

– Погоди-ка, – он присел на величественных ступенях и достал из внутреннего кармана пиджака бутылку виски. – Будешь?

Я плюхнулась рядом.

– А ты разве не с друзьями там была?

– Вроде да, – рассеянно ответила я, умолчав о том, с какой легкостью оставила своих, едва только на горизонте возник привлекательный мужчина. – А ты?

– Только тот парень из Манчестера. Хотя на самом деле он из Лидса. Младший брат моего лучшего друга.

– А, ясно, – протянула я, вытирая рот тыльной стороной ладони; виски обжег мне горло, и я сглотнула. – Так, значит, ты приехал в Париж на его новоселье?

– Естественно нет, – фыркнул он, тоже сделал глоток и добавил с загадочно-самодовольным видом: – Я просто ищу свой путь.

Я закатила глаза, не проглотив наживку, и потянула его за руку, вынуждая встать:

– Как и все мы! – и добавила нараспев: – Viens, vite![77]

Мы вновь вернулись к точке отсчета – Уркскому каналу, у которого даже в столь поздний час было не протолкнуться. Повсюду – разношерстные компании, концентрическими кругами рассевшиеся вокруг своих покрывал для пикников, уставленных бесконечными бутылками вина и тарелками с сыром, всевозможными закусками, баночками с хумусом и табуле[78]. Я обожала тут бывать летними вечерами. На песчаной полосе вдоль набережной расположились игроки в петанк[79], опьяненные солнечной энергией, подпитывавшей их до поздней ночи. В воздухе плыли звуки музыки, исполняемой труппой седеющих хиппи-антифа: скрипач, гитарист и, конечно, вездесущие бонго. Улыбаясь, мы наблюдали за тем, как один из них пытался вовлечь невинных прохожих в несколько неуклюжий, но в то же время одухотворенный вальс. «Mam’zelle! – кричал он, не выпуская изо рта самокрутку. – Vous voulez danser?»[80]

В конце концов я вытащила-таки Лала – к его явному неудовольствию – и заставила подвигаться под мелодии Жоржа Брассенса[81].

– Mais qu’est-ce que vous êtes beaux, les jeunes![82] – воскликнул хиппующий старичок, азартно подталкивая Лала ко мне и побуждая его кружить меня в танце.

Над всем этим действом неумолчным рефреном раздавались призывы уличных продавцов пива (предлагавших Heineken прямо из магазинных пакетов, наполненных льдом): «Bières fraîches! Bières fraîches! Deux euros, la bière fraîche!»[83] Лал предпринял нескладную попытку купить бутылку, и я с облегчением отметила, что он тоже наконец захмелел. Открыв пиво, он вытянул меня за руку из толпы и увлек в сторону набережной. Мы сели на бетонный бордюр, свесив ноги над черными, переливающимися золотом водами.

От канала мы пошли на запад, к стальным ребрам железнодорожных мостов, зигзагами поднимавшихся от Северного вокзала. Лал, который поначалу изо всех сил старался произвести впечатление холодности и отстраненности, теперь говорил громко, оживленно жестикулируя.

– А вообще-то Париж мне нравится! – заявил он. – Раньше я не думал о нем всерьез: считал, что тут одни дурацкие аккордеоны да замочки любви по мостам, но это – он обвел жестом кебабные, убогонькие, с аляповатыми вывесками, и невзрачные табачные киоски, – это даже круто!

Мы поднялись на мост; ветер утих, и, казалось, воцарился покой. Дошли до середины – той самой точки, где оказываешься так высоко, что голова кружится и дух захватывает от восторга. Иссиня-черное ночное небо понемногу светлело, переходя в лиловый, – занимался рассвет. Железные каркасы мостов, проволочные ограждения и электрические провода проступали на подсвеченном солнцем горизонте, словно стремительные росчерки пера на японской гравюре. Под нами простирались бескрайние пустыри: колючая проволока, железнодорожные пути, кивающие головки буддлеи, пробивающиеся меж заброшенных товарных вагонов. Здесь была словно приграничная территория, некое промежуточное пространство, где казалось, будто бы твоя связь с миром – непостоянна и эфемерна. Где-то вдалеке вставали серые тени башен. Мы прильнули к сетке забора.

– Какой простор! – присвистнул Лал. – Я и не представлял, что в Париже столько свободного пространства. Думал, все досталось Берлину и Лондону!

– Это правда, – согласилась я. – Парковки, заправки, улочки с одними только жилыми домами, сады…

Голоса наши перекатывались звонким эхом, как в пустой бочке, – и мы пристыженно замолчали. Вдруг откуда-то снизу раздался грохот приближающегося поезда.

– Какая ты красивая, – улыбнулся мне Лал и пьяно вздохнул, теребя манжеты своего потрепанного джемпера.

Я закрыла глаза в предвкушении поцелуя – однако спустя мгновение, несколько смущенная тем, что его так и не последовало, открыла их и увидела, что мой спутник смотрит вниз, на рельсы.

– Невероятно: ты не поцеловал меня! – возмутилась я. – А я-то еще лицо ему подставила!

Он рассмеялся и пробормотал что-то неразборчивое. Когда наконец шум поезда стих, он повернулся ко мне и спросил в лоб:

– Ты тут рядом живешь? Можно я у тебя переночую?

Я, слегка озадаченная, ответила, что можно, но я ни за что не стану с ним спать после такого унижения.

Он устало вздохнул:

– До чего же ты пьяная…

Мы пошли к дому узкими закоулочками, мимо станции Шато-Руж. Я наблюдала, как он вяло разглядывает группы скучающих проституток; девочек-подростков в обуви на платформе и легинсах, хихикающих над репликами друг друга или рассеяно листающих ленты соцсетей в смартфонах. Те, что постарше, опершись на ограду у входа в метро, с остекленевшим взглядом дожидались семи утра. На лестнице, лениво покуривая, маячил их сутенер. Мы миновали бульвар – и словно попали в другое измерение: салоны связи и ларьки сменились деликатесными лавками, итальянскими ресторанами и мастерскими по изготовлению керамики.

– А вот теперь похоже на Париж из голливудских фильмов, – сказал Лал, с трудом взбираясь по лестнице, ведущей к Монмартру и базилике Сакре-Кёр. Монмартр: фонарные столбы в стиле бель-эпок, формой напоминающие веретено; мощеные улочки там, где когда-то были скотные дворы, – нестихающий ностальгический гул прошлого.

– Ты глянь, ну прямо как в «Котах-аристократах»!

Тут у меня в голове сам собой возник образ Тэйлор.

– Не будь таким циничным жлобом, – фыркнула я. – Это же великолепно!

– Должен признать, что эта лестница тоже довольно крутая, – заключил он, после чего взял у меня велосипед и, опасно пошатнувшись, водрузил раму плечо. – Я понесу, идем!

В один длинный, размашистый шаг он преодолел сразу несколько ступеней, неуклюже обогнул очередной фонарный столб и едва не врезался в перила, тут же уронив мой велосипед. Взобравшись на вершину лестницы, он принялся горланить первые строки песни Tonight из «Вестсайдской истории».

– О боже… Лал! – шикнула я. Вряд ли добропорядочным парижанам понравятся подобные ночные серенады – да и вообще любой шум. Но он беззаботно продолжал, в перерывах посылая мне поцелуи. Следовало признать, что голос у него был неплохой. Наверное, занимался пением, пока учился в своей шикарной школе в одном из прилегающих к Лондону графств, а может, и в драмкружок ходил.

– Ну разумеется, тот, кому по душе Париж без прикрас, просто обязан быть знатоком мюзиклов, – на самом деле, конечно, я всеми силами старалась не выдать, что наслаждаюсь его пением.

Но он не обратил внимания, изобразив некий пируэт, который задумывался как подражание «Ракетам»[84] (вышло больше похоже на экзальтированную пародию «Монти Пайтона»). Он пел оды судьбе, року, звездам, моему лицу…

– Лал!

Его зычный, хотя и чуть смазанный тенор эхом раздавался в ночи. Он сбежал по ступенькам, чтобы схватить меня за руку, – я вскрикнула. В глазах отражался свет фонарей, от чего он стал похож на фанатичного телепроповедника с комплексом мессии и тягой к бутылке. Лал притянул меня к себе, потом закружил – так, что я едва не шлепнулась на землю.

– И вообще, спел бы лучше на французском! – я сделала вид, что сердито надулась, – и вдруг ощутила острый укол тревоги, увидев, как он взбирается на железные перила.

– МАРИЯ! – заорал он.

Где-то над нами, оборвав его на финальной ноте, с треском распахнулось окно.

– MAIS TU VAS ARRÊTER TON BORDEL LÀ! FILS DE PUTE![85] – рявкнула какая-то старушка с пятого этажа, опрокинув вниз целое ведро воды. Я с визгом отскочила в сторону; Лал же, как безвинно пострадавший за искусство, стоял с простертыми в стороны руками, будто распятый, и вымок до нитки.

– Ouais, ferme-la connard, ’ricain![86] – прокаркала бабка, захлопывая окно.

Какое-то время мы стояли молча, мокрые и потрясенные, – а потом я взорвалась от смеха.

– Твою мать! – шипел Лал. – Твою мать! – повторил он сквозь сжатые зубы. – Твою мать, вот овца, она ж холодная!

Я двинулась было ему навстречу – но не могла тронуться с места. Спрыгнув с перил, он осел внизу жалкой кучкой.

– Чертова. Старая. Карга!

Волосы его прилипли к лицу. Мой беззвучный хохот плавно перешел в сдавленное хихиканье.

– Как она меня назвала? – спросил он.

– Сукин сын, американский придурок…

Отбросив назад волосы, он подошел к моему несчастному брошенному велосипеду.

– Однажды мы с друзьями курили у дверей бара в четыре утра, и какая-то сумасшедшая сбросила сверху прямо на асфальт рыбьи кишки, – сказала я ему.

– Но ты-то сухая! – проворчал он.

– Зато такая пьяная, – хмыкнула я.

Он наклонился ко мне и протянул свою холодную, мокрую руку.

* * *

На другое утро, проснувшись, я обнаружила, что лежу, свернувшись калачиком и прижавшись к обнаженному телу Лала. Немилосердное солнце светило сквозь открытое окно, и дневная жара уже начинала понемногу придавливать нас, подобно пресс-папье. В мозгу одна за другой лениво оживали шестеренки – как в скрипучем, допотопном счетчике монет. «Я знаю этого человека?» Есть. «Я дома?» Есть. «На мне ничего, кроме тоненьких черных трусиков, – это хорошо?» Есть.

Высвободившись из его объятий, я лениво сползла с постели. Отражение в зеркале удовлетворительное, отметила я, испытывая облегчение от того, что по крайней мере на мне приличное нижнее белье. На пути к чайнику всеми силами старалась восстановить в памяти то, что произошло прошлой ночью (а вернее – всего-то пару часов назад). Я что, с ним переспала? Тут перед глазами яркой вспышкой возникла картинка: мы, шатаясь, входим в мою квартиру и я решительно – голосом пьяного в стельку старосты школы – заявляю, что ни за что не стану с ним спать после «того ужасного унижения»; а потом скидываю одежду прямо перед ним, валюсь на постель – и отключаюсь.

Вскипел чайник. Я бросила на Лала беглый взгляд, с грустью отметив то место, где только что лежало мое тело. Вспомнила момент нежности, когда во сне он протянул руку и взял меня за подбородок, потом притянул к себе и любовно погладил по бедру. «Интересно, кто ему снился?» – невольно подумала я.

Заварив чай, я села, скрестив ноги, на пол у окна. После обеда мне нужно было ехать на Лионский вокзал, чтобы сесть на поезд до Марселя. На экране телефона высветилось сообщение от Анны:

«Дженни встретит тебя вечером на вокзале, дорогая. Пастис[87] ждет!»

И от Эммы:

«Ты жива?»

Когда я вышла из душа, Лал наконец очнулся.

– А, – сказала я, убирая влажные волосы в пучок на макушке. – Доброе утро.

Он моргнул, и по его лицу я увидела, что в голове его медленно оживают воспоминания о прошлой ночи.

– Чаю хочешь? – спросила я, четко осознавая, что в комнате нет ни одного уголка, где можно было бы одеться, не будучи полностью в его поле зрения.

– Чаю? Да, – буркнул он. – Пожалуйста.

– Кстати, где-то через час мне надо ехать, – неловко сказала я.

– Да, конечно, – вежливо кивнул он. – Да и мне, если честно. Надо вернуться в ту квартиру, где мы были вчера, к моему другу.

– Молока?

Он подозрительно сощурился.

– По-моему, ты слишком долго прожила во Франции.

– Куда отправишься? – спросила я, глядя, как белые облачка медленно расплываются в чае, от чего тот мутнеет.

Присев рядом с Лалом на постель, не без задней мысли распустила свои влажные волосы, в надежде, что они аккуратно ниспадут по плечам и я стану похожа на загадочную водяную нимфу.

– В Италию, – ответил он. – У моего друга дом в Тоскане.

Логично; в целом он был похож на человека, у которого может быть друг с домом в Тоскане.

– Здорово.

Он всячески избегал моего взгляда, и мы стали вместе рассматривать обои, отслаивающиеся возле окна словно омертвелая кожа.

– Значит, с Францией покончено, – сказала я.

Он пожал плечами. Я встала и отошла к плите, чтобы между нами возникло некое подобие дистанции. Настало время вымученных шуток.

– Ну, спасибо хотя бы за потрясающий музыкальный номер!

Он притворился смущенным.

– Хорошо, что та бабулька не разделывала рыбу.

* * *

Сидя в вагоне метро по дороге до Лионского вокзала, я утешала себя мыслью о том, что он англичанин, а значит, все равно оказался бы никудышным любовником. Одна женоненавистническая мудрость, за которую я охотно уцепилась в попытке романтизировать свое катастрофическое невезение в личной жизни, гласила, что есть два типа девушек. Есть «возлюбленные» – такие как Эмма, которых чувствительные и проницательные мужчины, ценящие умные беседы и творчество Леонарда Бернстайна, знакомят со своими родителями. И есть такие, как я, которые привлекают разных подозрительных типов, наркоторговцев, невежественных, но шумных политических диссидентов, социопатов, сталкеров и любителей японского бондажа.

Здание вокзала купалось в ярком утреннем свете, и, как это часто случалось со мной в этом месте, я почувствовала, что Париж уже остался где-то далеко, а я плыву по волнам бескрайне-синего Средиземного моря. На мгновение я стала зрителем, наблюдающим со стороны за собственной жизнью. Толпы людей вокруг превратились в размытые пятна, кружащиеся перед волшебным фонарем. Голубые, белые. Сотни голосов сплетались в зыбкие, колеблющиеся слои и растекались над платформами. Зазвучали знакомые нотки фирменной мелодии SNCF[88], и я двинулась к поезду. У турникета толклись два жирных голубя. Еще пять часов – и я увижу чаек!

Часть вторая

Сен-Люк

Она вряд ли поняла бы, кто перед ней: в то время абсолютно все, кроме земляков из Нортэма, казались ей равно блистательными, ее ослепляло и обескураживало исходящее от них труднообъяснимое очарование.

МАРГАРЕТ ДРЭББЛ. Мой золотой Иерусалим

8

Майкл

– Я уже знаю, что вы напишете, – сказал я хорошенькой журналистке напротив. – Все биографии знаменитостей пишутся по одному шаблону – особенно если пишутся они в гостинице.

Ее глаза сверкнули коварным кокетством.

– Что ж, раз вы такой знаток шаблонов – напишите обо мне!

Я сделал глоток шотландского виски (оплаченного ее газетой) и, воспользовавшись разрешением, полученным в этой почти что дружеской перепалке, отставил стакан и приступил:

«Войдя в роскошный зал культового заведения на площади Пикадилли, я вижу Джоанну Притчард. Она сидит, подобрав под себя ноги, волосы убраны в скромный и в то же время стильный конский хвост. На ней минимум макияжа, и даже простой, но элегантный кашемировый джемпер не может скрыть сияния ауры знаменитости, которое так часто становится поводом для зависти…»

– Я журналист, а не Синди Кроуфорд, – фыркнула она.

– Да, но все же вы женщина, а значит, я по умолчанию должен отметить ваш сдержанный, но тем не менее ослепительный образ и то, как вам виртуозно удается держать себя в форме и при этом без всякого стеснения прямо у меня на глазах поглощать огромный клаб-сэндвич.

Она снисходительно ухмыльнулась.

– Тогда что же я напишу о вас?

– Сначала дайте взглянуть на свои записи.

– Да ладно вам, – она делано вызывающе скрестила руки на груди.

– Напишете что-нибудь о моем растрепанном виде и мрачном выражении лица; о том, что я пью виски в одиннадцать утра, – всем ведь так нравится этот образ анфан террибль, эдакого писателя-рок-н-ролльщика: стиль Мартина Эмиса[89], повадки Майкла Хатченса[90].

Она приподняла брови.

– Ну, учитывая, что вы недавно женились, наши читатели решат, что эта ипостась уже в прошлом.

– Как это по-среднеанглийски, – ухмыльнулся я, выуживая сигарету из кармана рубашки.

– Кстати, как поживает Диана? – спросила она, пристально глядя на меня.

– Не вылезает из комбинезона.

– Значит, скоро услышим топоток маленьких ножек? – тут она одарила меня сладчайшей улыбкой.

– Напомните-ка, откуда вы знаете мою жену?

– На самом деле мы не знакомы; просто она училась в школе с моей старшей сестрой. Помню, как они не брали меня с собой играть в «Ласточек и амазонок»[91], а если и брали, то мне приходилось быть дурацким Роджером.

Диана знала всех на свете: мальчишек (и это были именно мальчишки – в такие моменты я особенно остро ощущал разницу в возрасте) в мешковатых свитерах с фальшивыми акцентами, работавших редакторами в агрессивно-крутых журналах; слоун-рейнджеров[92] в кардиганах пастельных тонов и полной конной экипировке, которых она якобы стеснялась; невыносимых театралов, на полном серьезе носивших береты, и стендап-комиков, которых было непростительно много. Когда объявили о месте съемок фильма, я испытал искреннее облегчение: целых шесть недель на какой-то богом забытой скале на краю Шотландии. Какая жалость, что у меня как раз начался тур в поддержку книги.

– Конечно, если бы вы все еще поддерживали с ней связь, то знали бы, что она где-то на озере Лох-Несс, развлекается с мальчиками в коротеньких штанишках.

– О да, я в курсе, – холодно ответила Джоанна, не сводя с меня глаз.

Я помолчал, чтобы невысказанное подозрение повисло в воздухе; потом демонстративно откинулся в кресле, пуская облачка сигаретного дыма.

– Какие планы на обед?

– У меня есть идеи и получше, чем просто жевать.

Никогда не мог понять, была ли ее прямота отрепетированной или искренней, – но был за нее благодарен. К черту самоедство. Да здравствует равенство и братья по оружию. Я считал себя феминистом. В конце концов, на дворе был уже 1987 год, и все сходились во мнении, что и женщины давно ждали этого момента. В голове вдруг возник призрачный образ Дженис Джармен после танцев в старших классах женской гимназии Бертли Коммон: половина одиннадцатого, влажная от росы трава, мои неловкие руки, лихорадочно пытающиеся задрать на ней бледно-голубое атласное платье – которое уже в следующую секунду она чопорно одергивает. Блестящий полиэстер брюк, позаимствованных у старшего брата, распирает от эрекции. Вот уж два года, как вышло стихотворение Ларкина «Чудесный год», но у семнадцатилетних йоркширских старшеклассников секс все еще был лишь в мечтах.

– Гляжу на вас – и вижу себя, – сказал я.

– Тогда, надеюсь, вы такой же нарцисс, как и я, если верить моим коллегам.

– Чем займетесь сегодня вечером?

– Исследованиями. Я ведь готовлю биографию писателя – прямо у него дома.

– О нет, только не у меня дома. Я хочу куда-нибудь выйти.

– Отлично, – подхватила она. – Десять часов, по Фрейду, – а потом посмотрим, что подскажет нам ночь.

* * *

Для туалетной кабинки здесь было даже чисто. Дурман кружил мне голову, и все, казалось, двигалось с удвоенной скоростью. В ушах гулко отдавался ритм музыки и ее прерывистое дыхание. Я заломил вверх ее изящные белые руки и резко, через голову, стянул с нее блузку. Кожа ее в ультрафиолете светилась синевато-белым; я чувствовал, как она на ощупь ищет пуговицы моих джинсов. Я прижал ее к влажной стене, и мы поцеловались. Глаза ее сияли. Она отстранилась и подставила мне свою обнаженную шею. Ухо мне обжигало ее дыхание, она была так невероятно сексуальна. Разве могло что-то пойти не так?

– Ох, – она расстегнула мои джинсы и на мгновение скривилась от разочарования – но тут же взяла себя в руки и опустилась на колени. Я закрыл глаза, откинулся назад и растаял от жара ее рта – причем «растаял» в прямом смысле этого слова. В конце концов она сдалась, смущенно улыбнулась, встала и снова принялась меня целовать, тихонько постанывая, – наверное, чтобы подбодрить. Я и сам пытался это сделать. Она обхватила мою свободную руку и провела пальцами по кружевной оборке своих трусиков.

– Как-то неловко вышло, – сказал я наконец, прочистив горло.

Она вздохнула, стиснув зубы и широко распахнув глаза в обрамлении лиловых теней и угольной подводки.

– Когда мы танцевали, ты был так возбужден!

– Дело вовсе не в тебе, правда.

– Да я знаю.

С секунду мы помолчали; она решительно смотрела в пол. Откуда-то снаружи кабинки раздавались вопли:

– С такой прической он похож на Трейси Торн – только ни капли ее таланта!

– Со мной такого отродясь не бывало, знаешь ли, – повторил я.

– О, время от времени это происходит даже с лучшими.

Джоанна одарила меня снисходительной, почти материнской улыбкой, разгладила юбку и безуспешно попыталась ликвидировать потеки туши под глазами.

– Ну что, – произнесла она, – идем обратно?

* * *

В лучах закатного солнца водная гладь переливалась перламутрово-серым, словно раковина устрицы. Блики гаснущего света, сверкая, отражались от воды до самого горизонта, сливаясь с сиренево-оранжевой дымкой. Я вглядывался в темные морские просторы. Все дальше и дальше отходя по песчаному пляжу от дома, я уже не слышал, что там происходит, – остался только треск цикад.

Теперь, когда приехали все остальные, мне приходилось выбираться с ноутбуком на пляж и делать вид, что работаю, – хотя в голове моей, конечно, царила абсолютная пустота.

– О, Майкл, ну не будь ты таким асоциальным! Том вот готовит апероль-спритц – останься с нами!

– Нет, Дженни, оставь его! – ядовито-сладким голосом пропела Анна. – Он работает.

Ох уж этот убийственный тон с заговорщицким подмигиванием: ее муж, так долго переживавший творческий застой и ничего не писавший, снова работает! Я поглубже зарылся ступнями в прохладный песок. За час я выдавил из себя только одно: 1970 – четыре вытянутые цифры, с которыми оставшееся пространство страницы казалось еще более пустым. На второй неделе марта 1970-го я видел Астрид в последний раз.

Мой семидесятый день рождения приближался с ужасающей скоростью, и все же, в эти несколько месяцев, с момента появления Лии, время будто бы замедлило ход. Теперь прошедшие десятилетия сжались, подобно мехам аккордеона, и, чтобы их коснуться, достаточно было лишь протянуть руку. Глотнув пастиса, я закрыл глаза.

Семидесятые пронеслись сплошной безумной вакханалией, но к концу этого десятилетия я стал писать по-настоящему. «Ричард. Падение» принес мне успех астрономических масштабов, и в жизни ненадолго воцарилась стабильность. Конечно, были и вечеринки – но теперь все изменилось. Теперь и они служили для дела – эдакая новая форма гедонизма, с характерным напором, амбициями и ориентацией на цель. Когда родился Лоуренс, меня захватило то легкое раздвоение, которое позволяло переключаться между разными сферами моего существования. В те годы я старательно поддерживал образ любящего отца; написал (сравнительно легко) два романа (которые теперь считаются моими самыми зрелыми), да еще умудрялся вести некое подобие подпольной свободной жизни, втайне от жены.

Да и что сподвигло меня на тот, первый брак? Не то чтобы я не любил Диану – нет-нет, она была неподражаема: остроумная, красивая, проницательная. Сам я вырос среди сплошных Дженис Джармен – девушек, которые постоянно говорили о купонах, смотрели эстрадные шоу и считали шмотки от Marks & Spencer верхом престижа; девушек, которые хихикали до свадьбы и рыдали после. В Оксфорде я узнал о существовании принципиально нового вида женщин: они слушали Франсуазу Арди (и понимали, о чем она поет) и, засиживаясь до четырех утра, курили и обсуждали Антонена Арто.

К моменту моего знакомства с Дианой, только что окончившей театральную школу и надеявшейся получить роль в постановке по «Ричарду», я уже хорошо знал этот тип – поскольку и сам к нему относился. Я научился правильно держать нож, усвоил, что чаепитие в половине пятого – это ланч на основе… чая. Потом привык «забывать» все эти заработанные собственными шишками знания и относиться к йоркширским ноткам в своей речи как к некоему знаку отличия, залогу аутентичности. Жизнь моя протекала на краю общества, к которому я стремился принадлежать. Для своей семьи я был чужаком – надменным, эфемерным существом из другого мира. Эта отчужденность позволяла мне изучать окружающих с обоюдным интересом. И в Оксфорде, в Лондоне, на каждом этапе своей жизни, я чувствовал себя постоянным зрителем этой пьесы, разыгрывающейся передо мной в сменяющих друг друга декорациях; актеры кружили по сцене, то выступая вперед в луче софита, то отступая в тень. Жениться на актрисе – абсолютно правильный ход, говорил я себе. Раздались чьи-то мягкие шаги, и на мгновение шорох сандалий по песку заглушило пение цикад. По серебристому склону пляжа ко мне шла Дженни.

9

– Слушай, я тут подумал: давай я сначала познакомлю вас двоих – ты же у нас само великодушие, – сказал я Дженни, когда мы повернули на Уордор-стрит. – Хочу, чтобы до завтрашнего вечера ты ее потестила.

– Потестила? – в ее голосе послышались легкие нотки возмущения. – А если я вынесу неодобрительный вердикт, ты бросишь бедняжку на произвол судьбы?

– Да ладно тебе, Джен, не делай вид, что это не важно.

– Я приехала только потому, что ты обещал мне карбонару, – если мне опять придется есть тоскливый стейк и пирог с почками в столовке – я умру. Так что я здесь только ради здоровья – за лекарством приехала. Ну и, конечно, взглянуть хоть одним глазком на твой последний трофей, – она одарила меня ослепительной улыбкой.

– Почти трофей.

Дженни я увидел в свою первую неделю в университете и какое-то время наблюдал за ней с почтительного расстояния. Она изучала лингвистику и, судя по всему, неплохо владела французским и итальянским. Ее мать, по слухам, была беженкой откуда-то из Европы, а еще говорили, что родители ее были интеллектуалами и чуть ли не из социалистов. Она разгуливала по колледжу в тельняшке, брюках-дудочках и украшениях из янтаря. Лишь к концу первого семестра, в пабе, я наконец набрался смелости и смог завести с ней беседу.

– Тебя зовут Дженни, да? – спросил я, со стуком опустив свой бокал на барную стойку.

– Верно, – ответила она, не сводя глаз с бутылок со спиртным, выставленных в ряд над потускневшим зеркалом.

– Вообще-то, мы уже встречались, – храбро продолжал я, – на вечеринке у Хала Пикфорда, в начале семестра.

– Ага, – отозвалась она. – Это же ты написал ту мерзкую рецензию в JCR на концерт Тони Дайера?

Я моргнул.

– Ты знаешь Тони?

– Ага.

– Ну, по-моему, не так уж я его и раскритиковал.

– Хм, – неопределенно протянула она, подпирая кулаком подбородок. – По-моему, ты его назвал «жадным головастиком, исполняющим примитивные слащавые песенки про лютики-цветочки»? Особенно ему не понравились твои слова о том, что он «лучший голос Танбридж-Уэллса»[93].

Я робко попытался возразить:

– Зато я сказал, что прекрасный пол, как правило, падает к его ногам.

– Да – и этим оскорбил прекрасный пол.

Недрогнувшей рукой придвинув свободный стул, я продолжал ее заговаривать – пока наконец она не сдалась и не уступила моим чарам. Потом она призналась, что ей, в общем-то, плевать на Тони – просто она испытывала врожденное недоверие к любому, кто мог «вот так жонглировать словами». Я привык к девушкам, подобным Дженни, колким и язвительным, – и оттого меня еще сильнее поразило, что в глубине души она была удивительно добрым человеком. К рождественским каникулам она стала моей первой подругой, и, когда на третьем курсе отправилась учиться в Болонью, я искренне по ней тосковал. А потом, в конце того же года, она сделала нечто настолько абсурдно-самоуверенное (в этом была вся Дженни), что я – получивший совершенно заурядное и скучное воспитание – поначалу не мог в это поверить. Она решила на какое-то время «отложить учебу» и «немного пожить для себя». Видимо, такие как Дженни, могли себе это позволить. В конце сентября она вернулась в Лондон и устроилась на какую-то скучную стартовую позицию на BBC.

С тех пор главной темой наших разговоров стали ее жалобы на безвкусное картофельное пюре. А поскольку я собирался познакомить ее с Астрид на территории последней, от Дженни не требовалось особых усилий.

– Так она здесь работает? – мы подошли к бутылочно-зеленой вывеске кафе Джорджо. Стоял ясный морозный день, и за столиками на веранде кипела жизнь.

– Да.

Мысль о том, что кто-то может состоять на столь приземленной должности, как официант, была Дженни совершенно чужда. Я толкнул вперед запотевшую дверь.

– Но ведь она, наверное, еще и модель? Нет… Певица? Актриса?

– Вроде того, – буркнул я, пододвигая ей бежевый в крапинку стул и сам плюхаясь рядом.

Внезапно я весь напрягся. В отличие от меня Дженни не привыкла следить за тоном, и теперь ее звонкий голос с отточенными, безупречными интонациями заполнил помещение. Похоже, в ее обществе (где, впрочем, мне всегда было комфортно) мне предстояло раскрыть некую новую грань своего характера.

– Что такое? – спросила она, нахмурившись.

– Ничего.

– Нет, что-то случилось. Ты сейчас утонешь в своем пальто – я даже подбородка не вижу!

– Ничего я не утону.

– Ты нервничаешь! Реально нервничаешь? Ты правда думаешь, что эта шведская русалочка…

– Повторяю: она не шведка.

– Модель. Прямо представляю себе…

– Дженни. – Я как раз заметил Астрид: она ловко обходила столики, тепло улыбаясь постоянным клиентам. Щеки разрумянились от холода. На ней было то светло-голубое пальто с меховой оторочкой; из-под шляпки-таблетки выбивались темные пряди. Поймав мой взгляд, она коротко помахала рукой. Дженни помахала в ответ, и я вновь испытал облегчение от того, что решил сначала привести ее сюда. В другом месте было бы сложнее. Я привстал отодвинуть стул для Астрид, преисполненный уверенности в том, что Дженни будет к ней добра. Обхватив Астрид за плечи, я старался во всех подробностях рассмотреть ее лицо. Порой рядом с ней у меня возникало ощущение, что у нее внутри происходит экзотермическая реакция. Казалось, ей так мало нужно для счастья.

* * *

Дженни дала насчет Астрид «зеленый свет» (причем, когда я сам использовал это выражение, недобро на меня зыркнула), так что, оставив первую в Портленд-плейс, я вернулся ко второй и пригласил ее на вечеринку у Джулиана, которая должна была состояться следующим вечером. Та даже не пыталась скрыть своей искренней радости.

– В общем, ничего такого грандиозного, – объяснил я, – просто соберемся с друзьями, ребята нам поиграют – у них своя группа… – при виде выражения ее лица я почувствовал прилив энтузиазма, который обычно старался всеми силами маскировать. – К тому же у Джулиана потрясающая квартира. Его мама – из мелкой аристократии (бабушка была внебрачной дочерью Эдуарда VII и светской львицы из Блумсбери или типа того). Бог знает…

Она прервала меня поцелуем, потом взглянула с легким недоверием.

– Все так хорошо – смотри, даже солнышко светит! Как будто весь мир забыл, что уже ноябрь…

В голубоватом предвечернем свете мы дошли до Риджентс-парка и бродили там, взявшись за руки, пока бледный осенний закат не сменился сумерками. Выпили по пинте в одном из пабов Сент-Джонс-Вуда и тайком пробрались в кинотеатр – конечно, не для того, чтобы следить за действом на экране. Там мы остались на второй сеанс, а потом я, словно на облаке, долетел до Шарлотт-стрит и заснул в мечтах об обнаженной Астрид.

* * *

На другой вечер мы встретились у входа в «Ройал-Корт»; квартира Джулиана была в двух шагах от Кингс-роуд.

Открыл нам не он, а одна из его многочисленных спутниц. Лицо ее было мне отчего-то знакомо – даже возникло страшное подозрение: подружка Кэти? Подозрение подтверждалось и ее громким, почти что театральным вздохом при виде меня, и недобрыми взглядами, которые она метала в нас с Астрид.

– Майкл, – осклабилась она. – Сколько лет, сколько зим.

– Сэра.

– Сара.

– Сара, – скривившись, повторил я.

Она обманчиво-любезно улыбнулась Астрид и протянула руку.

– Астрид.

– Сара, – громко произнес я. – Как замечательно. А где же Джулиан?

Не успел я договорить, как хозяин сам возник в дверном проеме.

– Мики! – жизнерадостно закричал он, подходя к Сэре-то-есть-Саре сзади и приобнимая ее за талию. Но та выскользнула из его объятий – якобы за напитками, хотя у нее в руке уже был бокал пива. Джулиан жестом пригласил нас войти. Я видел, как он смерил Астрид оценивающим взглядом с головы до ног.

– Ну привет, – протянул он. – Очень приятно!

Я попытался взглянуть на Джулиана глазами Астрид. Дженни как-то сказала, что он скользкий, но безумно обаятельный. Высокий, с бледным, поразительно квадратным лицом, которое с недавних пор обрамляли волосы до плеч и усы, подозрительно напоминавшие Китченера[94]. Когда мы с Джулианом только познакомились, его стиль представлял собой некую смесь английского чудака и поэта-битника. Однако проведя лето в Сан-Франциско, он обзавелся пугающим количеством рубашек с узором пейсли и облегающих клёшей. Дженни была убеждена, что он подкладывает в гульфик тряпочки, – для объема.

– Добро пожаловать в mi casa[95], – промурлыкал он, ведя нас на кухню, чтобы «привести в тонус». Все абажуры были накрыты шифоновыми платками, да еще он где-то достал красных лампочек, призванных создать особую атмосферу. Впрочем, и без них огромная гостиная напоминала пещеру Аладдина – устланная потрепанными персидскими коврами, вся в богатой парче и бархате самых невообразимых цветов – от массивных портьер цвета индиго до ярко-малиновых пуфов.

– Добро пожаловать в опиумный дворец Кубла-хана! – провозгласил он, впервые показывая квартиру нам с Дженни.

– Больше похоже на примерочную в Biba[96], дорогой, – Дженни удивленно приподняла брови, отряхивая с рубашки бородки павлиньих перьев.

– Значит, будем надеяться, не меньше девушек, чем там, скинут здесь свои одежды, – весело подмигнул мне Джулиан.

Убранство кухни взяла на себя его мать, и оно тоже не отличалось лаконичностью: всякие безделушки из их семейного поместья в Греции; дорогая книга рецептов с цветными иллюстрациями; впечатляюще современные и даже немного пугающие аксессуары, большинство из которых превратились в пылесборники или использовались совершенно не по назначению. Кухонный стол служил полноценным баром. Джулиан достал пару хрустальных бокалов и затушил сигарету в ступке для специй.

– Итак, – продолжил он, разливая джин. – Астрид, Астрид, Астрид… Стокгольм?

– Боу, – без всякого выражения произнесла она.

Джулиан расхохотался и вручил нам по бокалу.

– Чем же ты занимаешься в Боу? Должно быть, модель?

Теперь – под новым углом зрения – я понял, почему у Дженни сложилось о нашем друге такое мнение.

– Но ты ведь не секретарша, а?

– Официантка, – ответила она.

– И певица, – вставил я. – Ей только что предложили постоянное место в клубе на Денмарк-стрит.

– Ах! Chanteuse[97]. Да, у тебя и тембр голоса такой… соблазнительный.

Я посмотрел на Астрид – та едва не поперхнулась джин-тоником. Тут в кухню заглянула Дженни, которая уже порядком набралась.

– Джулс, мой бокал пуст!

Он налил ей чистого джина, не сводя глаз с Астрид. Дженни прошла между нами, посылая воздушные поцелуи, и, закурив сигарету, заявила, что Астрид просто обязана пойти с ней и познакомиться со всеми.

– Ну же, – настаивала она голосом заправского гида. – Допивай что у тебя там осталось и возьми еще, пока ты тут. Все просто умирают, как хотят с тобой познакомиться!

Астрид нервно улыбнулась и послушно последовала за ней, сжав на прощание мою руку.

– Я через секунду приду, – заверил я ее.

– Еще чего, – Джулиан снова прикурил, затем предложил сигарету и мне. – Это и есть та самая горячая официанточка из итальянской забегаловки?

Я кивнул. Он присвистнул.

– Боже ты мой! Bellissima! – он лениво затянулся. – А она говорить-то умеет?

– Когда нужно, – ответил я, внутренне протестуя, – но в обществе Джулиана я вечно терял самообладание.

– Ага! – рассмеялся он. – Так ты уже сделал дело?

Я пожал плечами, но при этом хитро улыбнулся, чтобы он не сомневался: конечно, да (хотя на самом деле нет).

– Отлично! Что ж, не стесняйся приглашать сюда ее коллег – можно даже в передниках, если они придут сразу после работы.

– Коллеги у нее – страшилища. А уж растительность на лице – почище, чем у тебя, приятель!

Он фыркнул.

– Ты вот смеешься, а в Калифорнии девчонки с ума сходят по таким бакам. Жуть как хочу обратно в Штаты! Отрастил усищи – и ты, блин, уже Казанова!

Джулиан учился в Лондонской школе экономики и вот-вот должен был получить грант, чтобы будущей осенью поступить в магистратуру Стэнфорда.

– Цыпочки от них просто тащатся. Ах, свободная любовь, – мечтательно вздохнул он. – Американская мечта…

С этими словами он отлепился от столешницы, на которую облокачивался, и жестом пригласил в комнату. Уже в дверях хлопнул меня по спине, и на мгновенье к нему вернулся итонский акцент, с которым он так упорно боролся.

– А с девочкой будь поаккуратнее, старик. Одно неверное движение – и вот ты уже проводишь все воскресенья в доме ее родителей, поедая рыбные палочки где-нибудь в Уайтчепеле.

Поежившись от этой мысли, я поплелся за ним.

* * *

Когда я поступил в Оксфорд, моя мать вела себя почти что как в тот день, когда я на отлично сдал свои экзамены в начальной школе. Она сцепила свои бледные, худые руки и вытерла их о выцветшую розу, когда-то в прошлой жизни сделавшую отважную попытку украсить ее фартук. Потом как-то неестественно поджала губы – будто силилась подобрать правильное выражение лица – и сказала: «Что ж, ты ведь у меня всегда был умничкой, да?»

Однако, когда она ставила на плиту чайник, я заметил, что пальцы у нее подрагивают.

– Принеси-ка мне папиного табачку, а?

Со смутным чувством вины, которое я и сам себе не смог бы объяснить, я подошел к комоду и принялся копаться в ящике. Маме не нравилось, что папа курит – и тем более сам скручивает сигареты. Я же испытывал легкое отвращение при виде того, как курит она, и радовался, что происходит это редко. Глядя на таких женщин, как Лорен Бэколл, появлявшихся в каком-нибудь фильме с сигаретой, в облаке дыма (невесомом, почти прозрачном), я представлял себе, что так, должно быть, выглядят джазовые певицы или те, кто понимает значение слова «экзистенциализм», где-нибудь в Нью-Йорке или Париже. Мама же почти что всасывала кривоватую, желтоватую самокрутку (почему-то напоминавшую мне ленточного червя). Перед глазами у меня возникал образ старой карги из «Белоснежки» – что казалось мне вопиющей несправедливостью, ведь мама наверняка была когда-то хорошенькой, пока характер не взял верх над лицом. В том, как она выдыхала сигаретный дым, не было ни томности, ни изящества; он повисал вокруг нее плотной желтушной хмарью. Я придвинул ей пепельницу.

– Что ж, хотя бы твой брат останется со мной. Слава богу, что на учебу в таких местах, как Оксфорд, еще дают гранты.

Ну вот, опять – легчайший, почти неуловимый укол чувства вины, предательства, будто я что-то делаю не так. Она затушила сигарету – но плохо, так что окурок продолжал дымить.

– Ты же знаешь, что туда сейчас принимают индийцев и вообще всех подряд? – она посмотрела мне в глаза с некоторым вызовом, словно ожидая моей реакции. Отчетливо помню, как обвел тогда взглядом нашу маленькую, аккуратную кухоньку, ощущая тот самый головокружительный восторг, какой испытывают, заплывая далеко в море в дни, когда волны зубчатые и неровные, как колючая проволока.

– Да, знаю.

10

Лия

Когда мой поезд прибыл на станцию, солнце уже село и платформу окутала искрящаяся сумеречная синева. Казалось, я в пути уже несколько дней. Весь день (изо всех сил борясь с похмельем) наблюдала, как за окном проплывает французский пейзаж – будто кто-то неспешно разматывает катушку видеопленки: километры коричневато-зеленых фермерских угодий; стройные тополя и изящные шпили церквушек; золотистые поля пшеницы, плавно переходящие в лавандовые, простирающиеся до самого горизонта; бескрайнее море подсолнухов. Дальше – суровые и величественные горы, а за ними – другая страна. Терракотовые крыши и бурые стены, густые оливковые рощи, извилистые пыльные дороги, герани, зеркальная гладь водоемов и изящные розовые силуэты фламинго.

Марсель на исходе дня потряс меня и привел в чувство. Лестница у вокзала Сен-Шарль, куда я в ожидании следующего поезда присела покурить, была запружена людьми, а внизу простирался невообразимо огромный древний город. Объявления по громкоговорителю очаровывали и завораживали: Монпелье Сен-Рош, Перпиньян, Сет, Барселона, Женева. Я чувствовала себя песчинкой. Мой поезд оказался скрипучим старичком, полным семей и подростков, что разъезжались кто куда по пригородам и окрестным деревенькам, а также – в качестве сезонного дополнения – загорелых парижан в льняных костюмах и эспадрильях. На какое-то время я задремала, а когда очнулась, солнце уже клонилось к янтарному горизонту. Поезд почти опустел.

На моей станции было всего две платформы – и обе безлюдны, так что, выйдя с вокзала, я отправилась прямиком на парковку. Воздух звенел от стрекота цикад. Я проверила телефон: снова сообщение от Эммы, а за ним – еще одно, с незнакомого английского номера, опечатки и пунктуация безошибочно выдают пожилого человека (сразу вспомнились отцовские посты в соцсети):

«Привет лия. анна дала мне твой номер и я уже еду встречать тебя на вокзал Дженни».

Как может образованный, в целом грамотный и даже не лишенный дара красноречия человек разучиться писать, едва взяв в руки смартфон, – всегда было для меня загадкой.

Я села на чемодан и стала ждать. Стоянка была пуста и освещалась лишь одним фонарем. Поразительно, как быстро я привыкла к ритму большого города, – и это притом что свои годы становления я провела в глуши. Взглянув на мириады звезд (наверное, тех же, что каждую ночь представали моему взору в детстве), я невольно поежилась. Несколько минут тишину нарушало лишь жужжание насекомых да шелест в верхушках сосен, покачиваемых ветерком, – как вдруг раздался рев мотора и темноту ночи прорезал яркий свет фар.

Дженни (без всякой надобности – я бы и так ее заметила) погудела в клаксон, потом опустила окно старенького синего «ситроена» и высунула голову:

– Ку-ку! – французский акцент у нее был вполне убедительным.

Помахав ей в ответ с неподдельным воодушевлением, я взяла в руки чемодан. Она потянулась и открыла дверцу со стороны пассажира. Я совершенно неэлегантно забралась в машину. Из потрескивающей магнитолы доносились звуки фортепиано Телониуса Монка.

Она повернулась и посмотрела на меня.

– Божечки мои, да ты же вылитая… – тут она сглотнула и, взяв себя в руки, продолжала с напускной веселостью: – одна моя давняя подруга, – пояснила она со смешком. – Господи, я будто бы привидение увидела! Прости, – она легонько похлопала меня по руке. – Старость не радость, да? Дженни, рада познакомиться!

– Лия, – улыбнулась я в ответ. От нее будто бы волнами исходила доброта, и в ее обществе мне необъяснимым образом сразу же стало легко.

Дженни была хороша собой – густые седые волосы собраны низко на затылке в небрежный узел; породистое, очень выразительное лицо. На ней был заношенный свитшот под горло, нитка янтарных бус и серебряные сережки. Руки, державшие руль, – крупные и в то же время элегантные; словом, практичное сочетание.

– Ну, как доехала? – в ее устах вопрос прозвучал искренне, без ноток фальшивой вежливости.

– О, замечательно! – ответила я. – Обожаю поезда. Люблю смотреть в окно – как меняется и перетекает один в другой пейзаж. Так медитативно… гедонистически… – я вдруг испугалась, не слишком ли пафосно и претенциозно это звучит, но она с жаром согласилась – впоследствии мне доведется не раз наблюдать у нее подобную реакцию.

– Я тоже люблю сухопутные путешествия – и до сих пор мне везло. Прошла старой тропой хиппи, когда это еще было возможно, объехала автостопом и поездом всю Европу и Ближний Восток.

– Ого!

– Ага. Мы с Брайаном – это мой муж – отправились в путешествие сразу после свадьбы, в 1976-м. И пропустили самое жаркое лето в истории Великобритании, представляешь? До сих пор обидно, – рассмеялась она. – С Брайаном я тебя сегодня познакомлю – он тоже здесь, вместе с нашим сыном Томом.

– А как вышло, что вы все дружите с Майклом и Анной? – спросила я.

– Мы с Мики вместе учились в Оксфорде (в каменном веке), и с тех пор мне так и не удалось от него отделаться, сколько ни пыталась! – тут она, сощурившись, наклонилась вперед: – Чертовы проселочные дороги!

Впереди, выхваченный из полумрака светом фар, маячил дорожный указатель: «Сен-Люк-сюр-Мер».

– Так, отлично, это наша деревушка – я еще не выжила из ума! – она рывком вновь завела мотор. – Скоро ты услышишь шум моря!

Деревня, по словам Дженни, состояла из небольшой площади, двух кафе (Café de la Poste и Le Bastringue), пивной, табачного киоска, булочной, почтового отделения и – сразу за мемориалом павшим воинам – газетного киоска. На вершине холма, откуда открывался вид на море, возвышалась церковь, а километрах в восьми от городка располагался супермаркет Carrefour.

– Девять месяцев в году это место совершенно безлюдно – я бы даже сказала безжизненно, – заметила Дженни. – Но летом его просто-таки наводняют туристы. На поезде можно быстро добраться до Монпелье или Марселя, а вдоль побережья – множество очаровательных городков, куда вполне можно доехать даже на велосипеде.

Дом стоял чуть в стороне от деревни, посреди небольшой долины, куда с трудом можно было проехать на машине (Дженни, при всей своей непосредственности, справилась с этим мастерски). С главной дороги он был практически невидим за густыми зарослями сосен, чей сладковатый аромат, подхваченный соленым морским бризом, кружил голову.

– О боже, это ведь сон, да?

Дженни согласно кивнула:

– Кусочек рая, – пробормотала она, резко выкручивая руль, чтобы вписаться в поворот. Наконец показался дом – серебряный в лунном свете, с едва различимыми в темноте окнами в свинцовом переплете, ставни настежь распахнуты, фасад, выкрашенный белой краской, оплетен плющом.

Измученный мотор издал последний тяжкий вздох – и смолк; в наступившей внезапно тишине меня охватило беспокойство. Я представила их всех за обеденным столом или во внутреннем дворике, с бокалами спритца – Майкла, Анну, а теперь и Брайана с Томом. Представила, как они предаются общим воспоминаниям, обмениваются шутками и историями о том, что случалось с ними в городах, где я никогда не бывала, говорят о выставках и вечеринках у друзей. Никогда не отличаясь особой робостью, я всегда очень чутко улавливала малейшие признаки неловкости в общении. Подавив нервозные ожидания, я вежливо улыбнулась Дженни:

– Спасибо вам большое, что встретили меня.

– Да не за что, – жизнерадостно отозвалась та. – А теперь – пойдем чего-нибудь выпьем!

Я кивнула – надеясь, что со стороны это будет воспринято как энтузиазм, – и повернула хилую ручку дверцы автомобиля.

Дженни повела меня за собой на задний двор («Мы никогда не входим через главный вход»), и едва мы оказались в патио под деревянным навесом, увитым вьющимися растениями, прохладный ночной воздух вдруг огласили звуки музыки. Я узнала мягкий голос Джона Мартина. На столе еще громоздились остатки ужина, но дверь конюшни была распахнута настежь, и, подойдя ближе, мы услышали голос Анны. Я внутренне приготовилась.

Задняя дверь вела прямиком на кухню, и у меня сжалось сердце – насколько точно ее обстановка соответствовала моим ожиданиям: ряды старинных горшочков и кастрюлек, неровная терракотовая плитка, общее ощущение почти что заброшенности. Обшарпанные каменные стены испещрены трещинками; по поверхностям, нишам, закуткам мечутся тени.

– Ку-ку! – вновь пропела Дженни, кладя ключи от машины на кухонный стол.

– Вернулась! – воскликнула Анна, возникая в дверном проеме пару секунд спустя.

За те несколько недель, что мы не виделись, она приобрела шикарный загар и просто светилась той здоровой энергией, какую редко увидишь у городского жителя. Анна заключила меня в крепкие объятия, звеня украшениями и сладко благоухая инжиром.

– Apéro?[98] – спросила Дженни – под общие одобрительные возгласы.

– О да! – вставила я – пожалуй, даже с чрезмерным подъемом. Опохмелиться и для смелости, так сказать.

Приготовив напитки, мы отправились в гостиную – которая тоже оказалась в точности такой, как я себе представляла. В центре стоял огромный старинный проигрыватель, встроенный в стеллаж из полированного дерева, в окружении стопок пластинок. Стены из необработанного камня, потрепанные разномастные диваны и массивные кресла, укрытые оранжевыми и оливково-зелеными покрывалами. На полках – ряды потрепанных книг в мягких обложках.

Когда мы вошли в комнату, трое мужчин прервали свою беседу, и я слегка смутилась, – пока один из них (очевидно, Брайан) не подошел и не сжал мою ладонь так же тепло, как прежде – его жена. Он был невысокий и плотно сложенный, с седой бородой и морщинками в уголках добрых голубых глаз. Говорил он слегка растягивая слова, с мягким юго-западным выговором. Рядом с ним стоял Том – коротко стриженный, на вид лет тридцати пяти, с маленьким серебряным колечком в правом ухе. Двигался он грациозно, как танцор, и был из тех, кто часто и охотно использует слово «интересно» и руками будто бы иллюстрирует собственную речь.

Майкл устроился в кресле в углу комнаты и выглядел слегка раздраженным. Я подошла к нему, чтобы поздороваться, и выражение его лица чуть смягчилось.

– Нормально добрались? – спросил он, легонько целуя меня в щеку.

Я почувствовала на себе чей-то любопытный взгляд – это Дженни наблюдала за нами с другого конца комнаты. Осуждает, поняла я, садясь на один из старинных диванов рядом с Томом, который, как выяснилось, снимал документальное кино (эти люди никогда не бывают ни бухгалтерами, ни телемаркетологами). Он тоже собирался пробыть здесь до конца месяца и потому сдал свою комнату на Семи сестрах[99] в субаренду – чтобы накопить денег на «свой новый проект».

– Потом сюда приедет Кларисса, за ней Лоуренс – ну и тот, кого он с собой привезет.

– А может, это будет девушка? – заговорщицки-игриво подмигнула Анна.

– Это вряд ли, – буркнул Майкл, до того сидевший молча. – Их он домой не приводит.

– Неправда, – возразила Дженни. – Лиза пробыла у нас довольно долго. А как же та девица, которая делала украшения в виде рыбок?

«Прекрасная идея, надо будет обязательно рассказать Эмме», – отметила я мысленно.

– Тэбби. Она долго не продержалась, – вздохнула Анна.

– Это та потрясно шикарная штучка? – спросил Том.

Я подавила скептический смешок и случайно поймала взгляд Майкла. На мгновение мне показалось, что он разделяет мои чувства. Он послал мне сдержанную озорную улыбку, я ответила тем же – и вновь скромно уставилась на собственные колени.

– А как же Лия? – воскликнула Анна. Я вежливо засмеялась.

– О боже, только не надо сватать бедную девочку! – застонала Дженни.

– Тем более за Лоуренса, – вставил Том – потом быстро глянул на Майкла и смущенно добавил: – Ну, вы знаете… простите.

– Не переживай, Майкл не в обиде, – невозмутимо промолвила Дженни. – Он и сам был таким.

– Не знаю, о чем ты, – пожал плечами Майкл.

В таком ключе беседа продолжалась весь оставшийся вечер – все мягко подтрунивали друг над другом (кроме меня как новенькой), рассказывали одним им понятные анекдоты и старые байки, пока Анна или Дженни не направляли разговор в общее русло. Обе они умели создать у любого такое ощущение, будто бы и он знаком с собравшимися уже целую вечность и знает все их истории в подробностях и наизусть. Все были невероятно обаятельны, откровенны, забавны, умны и производили впечатление совершенно обыкновенных людей – как если бы все на этой планете были так же ослепительны и великолепны, как они.

Используя коктейль в качестве социального костыля, я спустя несколько часов осознала, что все мои органы чувств будто бы заволокло плотной пеленой. Веки слипались, и я внезапно вспомнила, что накануне ночью почти не спала. И поэтому испытала облегчение, когда Дженни объявила, что слишком стара, чтобы ложиться за полночь, ознаменовав тем самым всеобщее «отступление».

– Пойдем на пляж, прогуляемся перед сном, – предложил мне Том, протягивая руку и помогая встать с дивана. Я чувствовала, что Майкл наблюдает за нами.

– Старый ворчун, – шепнул Том в дверях кухни. – Но под слоями мизантропии скрывается неплохое чувство юмора.

– Знаешь, – начала я, когда мы уже вышли во двор, – со мной он вообще-то довольно мил.

Том скептически хрюкнул.

– Ты не думай, я знаю Мика всю жизнь – он же мой крестный. Я срыгнул на него на собственных крестинах и едва удержался от этого на совершеннолетие. Каждый год он дарил мне на день рожденья романы, которые сам любил в соответствующем возрасте. При этом он редко мог подобрать слова – так что в качестве компромисса мы ходили в кино. Я был из тех ребят, которые не выносят тишины, – всегда болезненно воспринимал то, что считал неумением вести себя в обществе, особенно в присутствии взрослых.

– И я, – с жаром подхватила я. – И сейчас – тоже. Несу всякую чушь при чужих родителях, пытаясь показать, какая я умная. Хотя на самом деле я со всеми себя так веду.

Он приподнял ветку терновника, пропуская меня вперед.

– А с Клариссой и Лоуренсом ты уже познакомилась?

– С Клариссой – да.

– Хм-м, – он рассмеялся. – Она может отпугнуть, но только потому, что ведет себя как принцесса. На самом деле, когда нужно, голова у нее варит. Просто у нее комплекс отличницы.

– А Лоуренс?

– Он забавный и очень обаятельный. Хотя, бедняга, немного не в себе. Вся его жизнь – сплошная катастрофа и череда сомнительных решений.

– Как это знакомо, – хмыкнула я.

Мы вошли в лесную чащу, и я полной грудью вбирала в себя древесные запахи. Том включил фонарик в телефоне, голубоватый кружок света ложился на землю из-под его руки. Когда мы выбрались из зарослей, в лицо дохнул прохладный ветерок, а внизу передо мной раскинулась мраморная гладь моря, разбивающаяся о серебристый изгиб песчаного берега. Я завизжала от восторга.

– Ну, вот и проснулась, – сказал Том. Но я уже не слышала его, а, разувшись, бежала вперед.

Майкл

Я притаился на кухне – думал, что все уже разошлись, – как вдруг услышал голос Дженни.

– Майкл? Ты чего тут сидишь один, в темноте? – она щелкнула выключателем светильника на книжной полке, от чего мое прибежище оказалось словно подсвечено театральным софитом.

– Курю, – ответил я.

Она промолчала – то ли от избытка великодушия не упоминая отсутствия каких-либо курительных принадлежностей, то ли попросту безразличная к моей лжи. С секунду вглядывалась в мое лицо, потом присела в кресло напротив. В такие кресла обычно не присаживаются, а погружаются, чтобы уже не выбираться оттуда. Из-за ее позы я решил, что Дженни не намерена оставаться надолго, – но тут она откинулась на спинку, забросила ноги на плиту и шумно вздохнула.

– Что за игру ты затеял, Майкл?

Я сделал вид, что не понимаю вопроса. Очень не хватало сигарет – было бы чем рот занять. Она задумчиво вертела вокруг пальца обручальное кольцо – этой привычке было уже с полвека. Мы помолчали, потом наконец я произнес:

– Знаешь, а я ведь снова пишу.

Лицо ее, по-прежнему бесстрастное, было полускрыто в тени, и я подумал о том, сколько же ее разных, возникающих одно поверх другого лиц мне довелось узнать. Неуловимые слои времени, непохожие друг на друга и при этом одинаковые, будто сотканные из одного и того же волокна. В моих снах о ней все всегда происходило плавно и постепенно – там мне удавалось извлекать на свет пласты прошлых лет, давно погребенные Хроносом. Я попытался вспомнить ее кожу – когда она была упругой, как незрелый плод.

– Когда я увидела ее на вокзале, меня едва удар не хватил, – прошептала Дженни, нервно прижав пальцы к губам, – как будто держала сигарету (может, и она жалела о том, что нечего курить, – вот мышечная память и подсказала привычное движение).

– Сколько же лет прошло? – задумчиво проговорила она – потом опустила руку на колено и посмотрела мне прямо в глаза, не мигая.

– Да брось, Мики, не притворяйся, что не понял, о чем я.

Ответив на ее взгляд, я повторил, на этот раз тверже:

– Я снова пишу – с тех пор, как встретил ее.

Дженни покачала головой, будто не веря своим ушам, и когда из сада, разорвав тишину, донеслись голоса Тома и Лии (возбужденные и беззаботные), встала и пошла к двери.

– Выключи свет, ладно? – попросил я, когда она уже выходила.

11

Лия

Я всегда была жаворонком, а годы работы в кафе, где нужно было вставать в 7 утра, только усугубили эту привычку. По утрам я чувствовала себя хозяйкой положения, будто бы эти часы – бледные, безмолвные, пустые – принадлежали только мне, и только от меня зависело, чем их заполнить. В ту субботу в Сен-Люке я проснулась в половине шестого, когда беленые стены и деревянный пол моей спальни уже исполосовали изломанные лучи солнечного света. Окно было распахнуто настежь, и воздух наполняло стрекотание сверчков и шуршание прилива. Высоко в небе эхом разносились крики чаек.

Веки были слишком тяжелые, свет слишком ярким, и я никак не могла как следует открыть глаза. Постепенно придя в себя и осознав, где нахожусь, я ощутила легкую дрожь возбуждения по всему телу. Вспомнила, как прошлой ночью ходила босиком по прохладному песку, зачерпывая соленую воду и пробуя ее на вкус. Встав с постели, я подошла к окну. Там, внизу, шумели морские волны.

Я спустилась на кухню в поисках чайника. Все еще спали. Вот и еще одно преимущество моих биологических часов – видеть дом поутру. В непорочно-чистые утренние часы у каждого дома – свой, уникальный характер. Свой особый запах и свет, проникающий сквозь окна и распахнутые двери; своя манера, с которой взаимодействуют между собой вещи; даже пыль на поверхности оседает везде по-разному. Я заварила себе чаю и вышла во двор почитать. Никто меня не потревожит еще несколько часов.

Только ближе к восьми я услышала, как на кухне пробуждается жизнь, и тут же уловила отчетливый аромат кофе. В дверях возник силуэт Майкла, ставший различимым и осязаемым, стоило тому войти в солнечный круг на плитке.

– Черт, – пробормотал он еле слышно.

– Простите, – машинально откликнулась я.

– Нет-нет, ничего страшного, не волнуйтесь. Просто, – он зажег сигарету, – вот. Обычно в это время все еще спят. Анна думает, что я давно бросил.

Он опустился в шезлонг рядом со мной и наклонился, чиркая спичкой о плитку.

– Никому не говорите.

– Унесу эту тайну с собой в могилу, – я изобразила торжественную серьезность.

Вздохнув, он откинулся назад и сделал глубокую затяжку, ладонью прикрывая глаза от солнца. Пожалуй, я впервые видела его таким расслабленным. Вытянув руки вдоль туловища, он закрыл глаза. Мы оба молчали, чувствуя, что сейчас неподходящее время для разговоров. Докурив, он затушил сигарету и аккуратно стряхнул пепел в пустой пакет из-под чипсов, что лежал на столе. Потом повернулся, пристально посмотрел мне в лицо – и, встряхнув головой, отвел взгляд.

– Итак, – резко начал он, – что думаете?

– О чем?

– Ну, обо всем об этом, – он махнул рукой вокруг. Я пробурчала нечто неопределенное.

– Это, конечно, не Йоркшир, – сказал он.

– В географическом смысле? – неловко переспросила я.

– Детство у меня было совсем не такое, как у моих детей, – ухмыльнулся он.

Мне почудилось, что он изображает акцент, и стало любопытно, зачем он это делает. Мы еще немного поболтали – но думала я больше о том, что сказал Том прошлой ночью. Со мной Майкл и в самом деле был другим. Я видела, как в присутствии дочери он погружался в угрюмое молчание, а с экспансивной женой вел себя подчеркнуто отстраненно и чуть ли не презрительно. Слышала, как он с кем-то холодно разговаривал по телефону, умудряясь выразить гнев и ярость даже при весьма скромном владении французским. Но со мной он всегда был великодушным и снисходительным – будто бы видя во мне союзника.

* * *

После завтрака было решено отправить нас с Томом в город – за хлебом и овощами.

– Разве по воскресеньям магазины не закрыты? – с надеждой спросила я.

– Булочная – нет, – ответила Дженни. – И еще есть мужичок, который продает овощи и фрукты прямо из багажника своего «рено», у обочины. Я хочу приготовить на ужин рататуй, а у нас закончились кабачки.

Все с таким энтузиазмом поддержали идею показать мне городок, что у меня не хватило духу сказать им, что я предпочла бы валяться на пляже голышом, пока средиземноморское солнце не сотрет с моего тела последние следы Парижа.

Мы прибыли как раз в тот момент, когда старички и старушки выходили из церкви после мессы, и маленькая площадь внезапно стала шумной и оживленной. Туристы – кроме одной скромной бельгийской семейной пары в шортах со множеством карманов и удобных сандалиях для долгих прогулок – еще не появились. При свете дня городок представлял собой великолепное зрелище, и в очереди в пекарню я с удовольствием ощущала, как мои темные волосы впитывают солнечный свет. Том о чем-то говорил, а я разглядывала загорелые, гладкие лица пожилых людей, расплывающиеся в улыбках. Я с интересом прислушивалась к непривычному звучанию их речи, а во время пауз они смотрели на нас с нескрываемым любопытством.

Закупившись хлебом, мы надумали выпить по чашечке кофе на террасе Le Bastringue. Я опустилась на плетеный стул и вдруг испытала давно забытое чувство, так часто посещавшее меня в годы юности, что прошли в глубинке: странное, граничащее с шоком, ощущение при виде незнакомых молодых людей; волнение от предвкушения безграничных возможностей нового знакомства. За столиком пивной расположились трое парней, их позы были расслаблены и непринужденны, все их манеры излучают уверенность в себе. Ноги широко расставлены, руки закинуты за голову, на губе небрежно висит сигарета. Я старалась не обращать внимания на то, что все они смотрят на меня. Том и вовсе не замечал их присутствия.

– Поверить не могу, что она тори, – вещал он. – Она же всегда была такая классная. А теперь, наверное, спит с Борисом Джонсоном. О, un allongé, s’il vous plaît[100], – добавил он вслед пролетевшему мимо нас официанту.

– Pareil[101], – пробормотала я. Один из сидевших напротив парней снял солнцезащитные очки и одарил меня победной улыбкой.

– Ça va?

– Ça va[102], – улыбнулась я в ответ. Том быстро повернулся и коротко кивнул ему в знак приветствия (хотя это было излишне).

– Хе, – ухмыльнулся он. – Французы!

– Вообще-то она никогда открыто не заявляла о своей принадлежности к консерваторам… – я прервала фразу на полуслове, заметив, что незнакомец все еще не сводит с меня глаз. Тут зажужжал лежавший на столе телефон Тома.

– О черт, это мой звуковик! Секунду.

Я воспользовалась этой возможностью, чтобы установить зрительный контакт с привлекательным соседом.

– Дилан, я тебя очень плохо слышу, – громко кричал Том в трубку (так всегда делал мой отец). – Связь тут паршивая… Да, я еще в этом городке… Погоди-ка… – он посмотрел на меня, будто извиняясь, и зажал отверстие микрофона. – Это очень важно. Придется отойти, поискать сигнал – я ненадолго. Прости.

Он неуклюже перемахнул через стулья, едва не опрокинув один из них, на тротуар и не успел скрыться из виду, как новый друг окликнул меня.

– Alors, c’est ton mec?[103]

Я притворно возмутилась и ответила, что вовсе Том мне не парень. Молодой человек, пробравшись между столиками (гораздо изящнее, чем Том), занял его место.

– Americaine? – спросил он.

– Anglaise, – машинально ответила я.

– Жером, – представился он и указал на спутников: – Камий, Нико.

– Лия.

– Остановились в Сен-Люке?

– Сразу за ним. Работаю в одной английской семье.

– Ах, да – у писателя. Но вы говорите по-французски.

– Я живу в Париже.

Он воодушевленно кивнул.

– Ça s’entend[104]. А я в Марселе, но вырос тут – вот почему знаю вашего писателя. Он приезжает сюда каждое утро, а в этом городке все всех знают.

Я понимающе кивнула:

– Я тоже из маленького городка.

– А в Париже чем занимаетесь?

– Прячусь от взрослой жизни.

Он рассмеялся.

– Moi aussi un peu[105], – он закурил. – Вообще-то я музыкант, но работаю в баре.

Ох уж эти мальчишки! Смело лепят на себя этикетки профессиональных творцов, ни в коем случае не любителей.

– Je peux te piquer un clope, s’il te plaît?[106] – спросила я.

Он вынул сигарету из кармана рубашки и зажег, когда я поднесла ее к губам. Глаза у него были темные, почти что черные, а нос – прямой, как у римских императоров на старинных монетах.

– Я буду в Сен-Люке еще пару дней, – продолжал он. – Надо встретиться – покажу тебе достопримечательности.

– Слышала, здесь потрясающий Carrefour.

– Ah, merde[107], значит, ты уже побывала в турбюро?

Я засмеялась.

– Нет, серьезно. Завтра вечером у нас apéro, в доме моих родителей. Приходи!

Тут я увидела у газетного киоска Тома – он отчаянно жестикулировал.

– Я бы с удовольствием.

Жером снова просиял улыбкой, сверкнув идеальными белыми зубами. Нижняя губа у него была тех твердых очертаний, что покорили меня с самого первого дня приезда во Францию.

– А что ты делаешь после обеда?

* * *

Домой я вернулась около пяти вечера, проведя все это время в компании трех друзей. Том пообедал вместе с нами на террасе, хотя было немного неловко оттого, что он почти не говорил по-французски, а ребята – по-английски; впрочем, Том продемонстрировал виртуозное владение языком жестов. А уходя, настойчиво уговаривал меня остаться.

– Не волнуйся: никто на тебя не обидится, – заверил он. – В конце концов, ты ведь пробудешь здесь еще целый месяц!

Мы посидели еще пару часов, пока наконец не решили прогуляться до пляжа, а там, устроившись на дюнах, курили и слушали хаус на чьем-то телефоне с писклявыми динамиками.

– Это один из моих миксов, – сказал Жером с напускной небрежностью (хотя его явно распирала гордость).

Порой мне казалось, что последние лет пять я только и делаю, что хвалю парней за их миксы, – и все же я с искренним энтузиазмом ответила:

– Мне нравится вот этот кусочек. Это на арабском? – и лишь произнеся эти слова, поняла, насколько они невыносимо банальны.

– Моя мама – алжирка, – пояснил он, должно быть, уловив мое смущение. – Это отрывок композиции, которую часто ставили мои бабушка с дедушкой, когда я был маленьким.

Весь день он изо всех сил старался со мной уединиться – но приятели всякий раз мешали ему. Наконец, сжалившись, я попросила его проводить меня до дома. Мы расстались на вершине холма, и до самого вечера перед глазами стояло его красивое загорелое лицо на фоне изжелта-голубого неба с охристо-зелеными мазками сосен и высокой сухой травы. Целуя меня на прощание, он ненадолго задержал руку на моей спине.

На террасе я обнаружила Дженни с собранными на макушке волосами, в здоровенных садовых перчатках и с секатором в руках.

– Guten Tag![108] – пропела она, взглянув на меня поверх горки вырванных сорняков. – Слышала, ты тут охотишься за штанишками.

«Надо бы запомнить это выражение», – решила я про себя, беззаботно ответив, что и в самом деле познакомилась с очень симпатичным парнем.

– Отлично, – с чувством отозвалась она.

– Вам помочь? – спросила я, кивнув в сторону подсыхающей растительности.

– А ты справишься?

– Я же деревенская девчонка! – воскликнула я, стараясь вложить в свой ответ как можно больше гордости.

– Вот только у нас всего одна пара перчаток. И это неудивительно – ни Анна, ни Майкл не отличаются склонностью к прополке.

Так что меня отправили в сад за розмарином, тимьяном и лавровым листом. Послеобеденный зной звенел от жужжания насекомых, в воздухе витал аромат майорана – я ходила по нему босиком, словно по ковру, устилавшему землю и расползающемуся по газону. Нежные паутинки дикого фенхеля заползали в огромные терракотовые горшки с геранью и пикантным лимонным тимьяном. Когда я вернулась к Дженни, она, уже шинковавшая овощи и зелень, велела мне заняться баклажанами.

– Хм-м, похоже, за этот месяц мы сделаем из тебя отличного поваренка, – объявила она, подхватывая с доски ломтик блестящего красного перца.

– Вся готовка тут на вас?

– Ну вообще-то это моя работа.

– Так вы повар?

– Пишу поваренные книги.

– О, как это круто! – восхитилась я. С каждой репликой Дженни все больше приближалась к моему идеалу. – А как вы к этому пришли?

– Ну, я в своей суперуспешной семье всегда была в некотором роде паршивой овцой. Оксфорд бросила – просто не хотелось туда возвращаться, – и вообще понятия не имела, чем хочу заниматься. Один из моих старших братьев работал на BBC, так что я написала туда письмо и некоторое время там проработала.

«Вот и еще одна важная деталь для Эммы», – подумалось мне.

– В общем, отбыв обязательную повинность в виде возни с разными бумажками, я вполне предсказуемо попала на «Женский час»[109], а там у нас всегда были кулинарные вставки, так что в этой области я основательно поднаторела – особенно по части итальянских блюд (в то время они как раз входили в моду).

Я с увлечением кивнула.

– Наверное, тогда все и началось. Родители были ужасно разочарованы – хоть и воспринимали меня как «избалованную младшенькую». Ведь они оба были серьезными людьми. Мама у меня испанка – они с отцом познакомились, когда он в составе Интернациональной бригады оказался в Испании. Старший брат стал военкором, средний ушел в политику. Сестра уехала в Штаты и занялась наукой, – она пожала плечами. – И тут я такая – малышка Дженни, редактор радиошоу про помидоры.

– Мои брат с сестрой тоже совершенно нормальные люди, – отозвалась я. – Родители считают, что жить за границей уже само по себе достижение.

– Ну, нельзя сказать, что моя жизнь от этого существенно улучшилась. Я познакомилась с Брайаном, который оказался самым настоящим хиппи. Только что окончил школу искусств – занимался керамикой. Моим родителям, социалистам из Хэмпстеда, это очень понравилось: они решили, что он отверг стезю художника, чтобы стать ремесленником. В конце концов мы превратились в совершенно типичных представителей своего поколения. На некоторое время я вообще выпала из карьерной гонки. Мы много путешествовали, ели много всякой всячины, и я постоянно писала об этом. Потом забеременела, появилось много свободного времени, и я наконец свела все, что накопилось, воедино. – Она вытерла руки кухонным полотенцем. – Так появилась моя первая книга.

Тут только до меня дошло, кто передо мной: я вдруг осознала, что, борясь с перманентной скукой своей юности, каждую субботу читала ее колонку в газете! В мозгу принялись всплывать образы, выдуманные и разложенные по полочкам подсознания в те бесконечно-пустые вечера, на полу гостиной. Женщина без лица (в самом деле без лица? Ведь наверняка я придумала для нее лицо, как всегда поступала с героями романов) жарит рыбу на пляже далекого греческого острова или знакомится с пчеловодами-любителями на заброшенных автостоянках Хакни-Уика.

Но я не стала признаваться, что знаю, кто она, и продолжила резать плотные, упругие баклажаны.

* * *

На другое утро после завтрака Майкл увел меня в сарайчик в дальней части сада, где организовал себе кабинет. Я всегда считала, что в таких местах должно пахнуть бензином, опилками и потом, а на стенах развешаны изображения фигуристых женщин в трещащих по швам клетчатых рубашках, верхом на мотоциклах или орудующих бензопилами (в детстве у меня был довольно сомнительный идеал красоты). Но это помещение сараем назвать было нельзя даже с натяжкой. Кто-то когда-то выкрасил его в сочный зеленый цвет – так что даже окна отливали зеленью. Внутри царила прохлада и пахло сыростью, а этот бутылочный оттенок создавал стойкое ощущение, будто бы я в буквальном смысле проваливаюсь в чьи-то воспоминания. Письменный стол – длинный, на опоре в виде козел, – занимал целую стену. Чего на нем только не было: кипы бумаг и записных книжек; вырезки из газет и клейкие листочки для заметок, рассованные по ржавым баночкам из-под чая и выгоревшим на солнце коробкам от конфет; безделушки, открытки и фотографии с обтрепанными краями. Я невольно умилилась старой хозяйственной сумке Woolworths, явившейся сюда как будто прямиком из моего детства.

– Я собираю все на свете, – заявил Майкл. Повернувшись ко мне спиной, он принялся возиться с упрямой зажигалкой, походной плиткой и жестяным чайником. – Чаю?

– Да, пожалуйста.

Наконец ему удалось разжечь конфорку, и он перевернул пару ящиков из-под вина, жестом предложив мне сесть. Потом вздохнул, сцепил руки – и принялся грызть заусенцы.

– Здесь я пишу, так что почти целый день я тут один. Если понадоблюсь, приходите в любой момент.

– Ладно, – сказала я.

Он сел на ящик напротив.

– Помимо того, чем вы уже занимаетесь – всякая администраторская работа, чтение, обработка корреспонденции, – я думаю, уже можно приступить к следующему проекту. По-моему, у нас с вами сложились неплохие отношения. По правде говоря, Лия, вы, наверное, сочтете меня сумасшедшим. Мой редактор так и думает, да и жена с детьми считают меня психом. Не в творческом смысле, а в самом прямом – как выживают из ума на старости лет. Я вас едва знаю, а в этом деле нужно доверие. Доверие и… взаимопонимание. – При этом слове он заметно содрогнулся – как будто оно было слишком велико для того, чтобы произнести его вслух. – Доверие и взаимопонимание. Именно то, чего я обычно избегаю.

В дальнем углу высились составленные одна на другую картонные коробки.

– В этих коробках, – он указал на них пальцем, – вся моя жизнь с 1968 по 1970 год. Эти записи никогда не публиковались. Многие из них очень личные – чрезвычайно личные, я бы сказал. Большая часть, наверное, полный бред. Я хочу, чтобы вы перебрали их и разложили в хронологическом порядке, потом перечитали и напечатали.

– Ладно, – повторила я.

– К концу месяца вы узнаете меня – или того, кем я был тогда. Надеюсь, осуждать не станете, и, думаю, будет излишним говорить, что я рассчитываю на полную конфиденциальность с вашей стороны.

– Разумеется.

Он вздохнул.

– Считайте то, что прочтете, художественным вымыслом. В конце концов, разве не таковы обычно дневники?

Пронзительный свист чайника разорвал тишину, и Майкл встал, чтобы заварить нам чаю.

* * *

Я решила перенести коробки в свою маленькую спальню – и лишь опустив на пол последнюю, осознала, сколько же места они занимали в этом временном тесном обиталище. Всего их было три, и я минут пять не могла решиться их открыть – так и сидела на полу, глядя на них, словно ожидая, что они вот-вот вспыхнут ярким огнем. Потом написала Эмме:

«По большому счету он нанял меня для чтения своих дневников».

«Не понимаю, – ответила та. – Он что, не слышал про оцифровку? А главное – обладаешь ли ты для этого должной подготовкой?»

«Под “этим” я имею в виду необходимость быть его психиатром».

«Ну вообще-то у меня такое чувство, будто он передо мной раздевается, – как те старые извращенцы, которые показывают всем свой член в метро, только через текст».

«О боже, да он мозгоэксгибиционист!!!» – и она сопроводила свои слова многочисленными «баклажанчиками».

Собравшись с духом, я сорвала скотч с первой коробки и вдохнула запах времени. Каждая коробка была доверху заполнена одинаковыми темно-синими тетрадками; каждая тетрадка – исписана черными чернилами изящным почерком Майкла. Я открыла одну наугад и прочла несколько строк.

«…страдал от жуткого похмелья в Сенат-хаусе; потом явился Дж. и потащил меня на обед к своей матушке – мол, она упрашивала его привести “долговязого друга с севера”. Похоже, алкоголизм – это у них семейное: миссис Гресфорд уговорила пару бутылок джина, а потом стала подбивать нас присоединиться. Эта старая пьяница как будто из аристократов: лошадиное лицо, куча имен да еще и талант уничтожать джин-тоник, точно он испаряется сам собой… Грязные шуточки… К тому времени, когда мы добрались до пудинга, она была просто неотразима…»

* * *

Родители Жерома жили в сорока пяти минутах ходьбы от Янгов. Оставшуюся часть дня я провалялась на полу в спальне, открывая по очереди тетрадки, сверяя даты первых записей и раскладывая по годам, при этом стараясь не читать. Последнее было непросто: фразы типа «Кэти положила мне волшебную таблеточку под язык, будто священник – просфору» будто нарочно возникали через страницу. Так что я ощутила благодарность, когда Майкл не вышел к обеду во двор. Если уж считать его эксгибиционистом в бежевом плаще, то я чувствовала себя скорее вуайеристом, чем испуганной жертвой.

Меня отвлек доносившийся из сада голос Дженни: она требовала «увлажнения организма».

– Где-то на земле уже шесть вечера, Брайан!

Мои часы показывали половину шестого. Я спустилась на пляж поплавать, а потом присоединилась к ним, чтобы пропустить по бокальчику пастиса. Майкл по-прежнему где-то пропадал. В семь я отправилась на apéro.

Нужный мне дом оказался одним из приземистых темно-коричневых бунгало с покатыми черепичными крышами, что располагались в паре километров от Сен-Люка, в густых зеленых зарослях, создававших эффект уединенности. Он стоял в самом конце дороги – пыльной и усыпанной бурыми сосновыми иглами. Поблизости был припаркован видавший виды красный «рено», на ржавом капоте которого, распластавшись, нежился в лучах вечернего солнца толстый рыжий котище. Я протянула руку и почесала огромное пузо. Из сада слышались раскаты смеха и ритмичное бренчание на гитаре. Котяра лениво приоткрыл желтый, как у рептилии, глаз, шевельнулся было – и снова замер. Я испытала чувство глубокой солидарности с лежебокой.

Всего в бунгало собралось пять человек: Жером, Камий, Нико и две девушки, которых представили как Али́с и Элизу. После стольких лет жизни среди парижан они показались мне такими приветливыми и дружелюбными, что на мгновение я даже приняла их радушие и явный интерес за какую-то странную садистскую шутку.

– Как хорошо ты говоришь по-французски! – восхитилась Элиза.

С восемнадцати лет меня окружали люди, для которых владение иностранным языком было чем-то естественным и само собой разумеющимся. Когда я только приехала в Лондон, я была совершенно очарована ребятами, без всяких видимых усилий переходившими с одного языка на другой. Помню, как один из них – самопровозглашенный гражданин мира, учившийся в международных школах, – сказал: «Боже, когда англичане хвалят мой английский – это так высокомерно! Они что, думают, мы настолько тупы, что не способны выучить их язык?»

– Я уже несколько лет живу во Франции, – смущенно ответила я.

Все пятеро расположились у пруда, будто позируя для группового портрета. Даже цвета – бирюза воды, как на картинах Дэвида Хокни, насыщенный терракотовый черепичных крыш, сочный фиолетовый цветов бугенвиллеи и светящаяся как лампочка бутылка пастиса на журнальном столике – были подчеркнуто насыщенными. Жером вручил мне рюмочку Ricard.

– А ты знаешь, что твой писатель в некотором роде легенда в Сен-Люке? – спросила Алис.

– Правда?

– Ага, хотя тут быть легендой нетрудно, – хмыкнул Камий.

Все они перебрались отсюда в города покрупнее – Лион, Монпелье, Ним. Знакомые друг с другом с детства, они, вместо того чтобы вспоминать общие курьезные случаи и подшучивать друг над другом, всецело сосредоточились на мне. Обсуждали учебу по обмену в Манчестере и Фолкстоуне (в контексте последнего была упомянута некая семейка «дикарей», которые, судя по всему, питались исключительно сэндвичами с картошкой фри). Расспрашивали меня о Лондоне и с наслаждением жаловались на Париж. Но больше всего их интересовало семейство Янгов.

– А дети их тоже там? – оживленно спросила Элиза.

– Пока нет, – ответила я, – но скоро должны приехать.

– Когда мы были подростками, они казались такими утонченными и стильными. Приезжали сюда каждое лето с друзьями из Лондона, и первую неделю мы вились вокруг них. Потом один из нас…

– Это всегда был я, – вставил Камий.

– C’est clair[110] – Камий приглашал их к кому-нибудь в гости, в город, где мы все учились. Ты ведь запал на сестру, а, Нико?

– Моя первая большая любовь, – вздохнул тот. – Но тогда я не мог из себя выдавить ничего, кроме «Мне нравится играть в футбол в парке, а моя любимая группа – The Kooks».

– А потом однажды летом, когда нам было лет по пятнадцать-шестнадцать, – подхватила Алис, – она – как там ее звали? Клэр?

– Кларисса, – подсказала я.

– Точно, Кларисса. Так вот, они с подружкой пошли с нами на вечеринку, и Нико так старался…

– К тому времени моих лингвистических навыков вполне хватало для обсуждения запрещенных веществ, кино и сравнительных характеристик возобновляемых источников энергии. Спасибо старшим классам!

– Так вот, Нико выкладывался по полной, – продолжала Алис, – и тут появляется этот придурок на год старше нас, только что вернувшийся из Айдахо или из какой-то подобной дыры где-то на краю Америки…

– Ворвался, охмурил ее и увел прямо у меня из-под носа! И все потому, что мог грамотно с ней поболтать. Козел!

– После этого мы их больше не видели, – заключила Элиза. – Наверное, теперь у них есть дела поинтереснее, чем торчать с предками в каком-то городишке.

– Хотя, конечно, Нико все следующее лето фантазировал, как Кларисса совокупляется с этим чуваком из Айдахо в таких позах, что не хватало даже самого буйного подросткового воображения, – встрял Жером.

– Да пошел ты! – притворно рассердился Нико. – Ради нее я даже предпрошедшее время выучил!

Мы посидели у бассейна еще пару часов, ничуть не ограничивая себя в выпивке. Я и забыла, как опасно легко пьется пастис и как его анисовые нотки обволакивают горло, незаметно – до тех пор, пока не решишь встать наконец на ноги и не поймешь, что они превратились в кисель. Хотя эта вечеринка была одной из лучших в своем роде – из тех, когда чувствуешь, что новая, сверкающе-пестрая компания полностью тебя приняла, громко и совершенно свободно с ними болтаешь или захватываешь колонки, чтобы ставить на повтор La Isla Bonita, объявляя ее «лучшей поп-песней всех времен и народов», и, забыв обо всем, радостно под нее отплясываешь. Когда все наконец слегка выдохлись и зазвучали намеки на то, что пора бы уже всем по домам, я присоединилась к Алис, чья мать жила неподалеку от Майкла и Анны.

– Знаешь, Жером хороший, – сказала она мне, когда мы отъехали.

– Ça se voit[111], – ответила я, стараясь в равной мере вложить в свой голос нотки отстраненности и дружелюбия, и, чмокнув ее на прощание, исчезла за непроницаемой стеной сосновых стволов.

* * *

На следующее утро я определила свой новый распорядок дня. Проснулась рано, наслаждаясь полным отсутствием всяческих социальных обязательств, заварила себе чайничек чаю и устроилась поудобнее в саду, чтобы почитать. Затем отправилась на пляж – поплавать перед завтраком. Пока меня не было, Дженни съездила в деревню и купила целую гору круассанов и хлеба – еще теплого, только что из печи. Я уселась за стол рядом с Томом. С мокрых после купания волос вокруг меня натекла лужица соленой воды – которая тут же высохла в лучах жаркого утреннего солнца. Я налила себе черного кофе из серебряного кофейника. Кофе был терпкий, густой, с горьковатым послевкусием – настоящий средиземноморский напиток. Том, зевая, протянул мне ломтик арбуза.

– Спасибо, – пробормотала я.

– Хорошо спала? – ухмыльнулся он.

Дженни весело глянула на нас с другой стороны стола. Брайан с головой ушел в свой скетчбук. Анна еще не появилась, а Майкл, должно быть, уже заперся в своем сарае.

Позавтракав, я удалилась в свою аскетичную келью – работать. Ведь, в конце концов, именно благодаря этой работе мне выпал шанс так шикарно провести лето. И хотя с начала августа количество писем сократилось, проверку рукописей никто не отменял: пафосные антироманы, нудные шпионские триллеры и «пробы пера», пропихиваемые литературными агентами как «актуальные» и «обязательные к прочтению». Накануне вечером я закончила раскладывать дневники в хронологическом порядке и уже во вторник начала их читать и перепечатывать. Как и предупреждал Майкл, начинались они с лета 1968 года. Тогда он только перебрался в Лондон, где поступил в магистратуру, но, по правде говоря, не производил впечатления слишком уж увлеченного учебой. У меня даже возникло ощущение, что поступил он просто потому, что был достаточно умен для того, чтобы держаться на плаву, а учеба в магистратуре представлялась ему самым простым способом достичь цели всей своей жизни – переехать в Лондон (хотя тогда он и понятия не имел, для чего родился на свет, – разве что для величия).

Легкомысленность его, однако, касалась исключительно академической сферы; что же до ведения дневника, тут уж никто бы не посмел упрекнуть его в небрежности. К концу дня я уже запомнила всех основных действующих лиц, окружавших его на том этапе жизни; все они – кроме Дженни – были описаны с ядовитой точностью сатирика. В этой гремучей смеси фигурировали распутные тусовщики из Сохо, начинающие хиппи из среднего класса и «дряблые», «пресные», а то и «страдающие недержанием» члены университетского преподавательского состава. Записи были полны сарказма, одновременно отталкивали и захватывали.

С точки зрения содержимого дневники представляли собой почти непрерывное повествование об авантюрных похождениях гедониста-бездельника в Вест-Энде. Периодически он делал некие отсылки к текущим событиям – например, Вьетнамской войне или, как сам он их весьма претенциозно назвал, les événements[112] в Париже. И хотя он откровенно высмеивал свое давнее стремление стать писателем, записи изобиловали обрывками стихов (отвратительных), идеями для рассказов (поучительных) и весьма забавными лимериками (мягко говоря, нестандартными). Но самое главное – и это меня не на шутку встревожило, учитывая, как выразилась Эмма, «извращенную и нездоровую обстановку» самой работы, – юный Майкл постоянно грезил о сексе. Он был типичнейшим интеллектуальным ловеласом шестидесятых. Отчасти это казалось пугающе эротичным; отчасти – отвратительным; порой мне хотелось выколоть себе глаза – лишь бы не читать о «головокружительном аромате ее киски». Но я повторяла про себя: это работа, нечего играть в неженку.

Дженни созывала всех к столу около двух пополудни, так что в половине второго я позволяла себе разочек окунуться в море, чтобы с новыми силами вернуться в реальный мир. Обстановка за обедом зависела от присутствия Майкла. Как правило, он являлся взволнованным и был немногословным – и это, разумеется, отравляло настроение остальным. Мизантропия его обострялась, когда к нам присоединялась Анна, – что, к счастью, случалось довольно редко. С самого моего приезда она вдруг полюбила «гулять сама по себе» и подолгу пропадала вне дома – встречалась с друзьями в Монпелье, Марселе или еще где-нибудь, загадочно называя эти вылазки «своей новой коллаборацией». Напряженность между супругами, к которой я привыкла в Париже, после переезда на юг переросла в открытую враждебность. Том выразил искреннюю радость, когда однажды они оба не явились к обеду, а через неделю даже решился заговорить об этом со мной – по сути, посторонней, – когда мы однажды отправились пешком в городок, пропустить по стаканчику в Le Bastringue.

– Майкл не всегда был таким, – начал он, когда мы шли по пыльной грунтовой дороге, словно прорезанной в зеленой щетине кустарника. – Ну, то есть, конечно, был брюзгой, но при этом смешным и харизматичным. И никогда не был таким… хм… капризным, что ли. В прошлом году я не приезжал и не видел его, но знаю, что мама давно за него беспокоится. И если ей верить, то еще до переезда в Париж он был сам не свой.

– Думаешь, между ним и Анной что-то произошло?

Он приподнял брови.

– Думаю, все гораздо серьезнее. Ты же знаешь, что такое творческий застой? Ну, когда у него просто не встает – если уж проводить аналогии.

Я кивнула, не желая лезть с расспросами, но про себя надеясь, что он все-таки расскажет поподробнее.

– Так вот, он ничего не писал аж с начала нового тысячелетия. Да, думаю, тогда это и было в последний раз – я видел по телику, как-то вечером в воскресенье.

– По телику?

– Ну да, – продолжил вспоминать Том. – Это был его первый и единственный сценарий – и приняли его просто зашибись как круто! И в первое время все прямо с ума посходили. Всего-то небольшая полнометражная драма для BBC – но ему вдруг стали звонить из Голливуда, прикинь, даже знаменитости. Просто чума.

– А потом?

– Ну, он ненадолго съездил в Калифорнию и вернулся. А потом – ничего, – Том пожал плечами.

– Хм-м, – протянула я, останавливаясь, чтобы собрать букетик чистотела. – А о чем был фильм?

– О, это был самый настоящий хит – все как по учебнику! Лондон, шестидесятые, шикарная молодежь и одна совершенно очаровательная девочка из Ист-Энда, чтобы немного оживить обстановку. Может, конечно, это был и шлак… телевизионная поделка для Средней Англии и чтобы потешить самолюбие и без того не обойденной вниманием либеральной общественности. Мама считала это полной ерундой. Я был тогда ребенком, и мое критическое мышление еще не развернулось в полную меру.

Когда мы вернулись, сумочка Анны лежала на кухонной столешнице, и на следующее утро она вновь превратилась в радушную и словоохотливую хозяйку, не позволяя мне даже налить самой себе кофе.

– На этой неделе я буду отсутствовать чаще обычного, – объявила она, когда Дженни неопределенно качнула головой в сторону списка покупок. – Нужно кое-что сделать в Марселе. Да, кстати, в пятницу я никак не смогу быть к ужину – может быть, даже уеду еще до обеда, путь туда неблизкий.

– Куда это – туда? – поинтересовался Майкл.

– В Марсель, – коротко вздохнула Анна, и с ее лица ненадолго сползла маска жизнерадостности. – Встретить твою дочь – она тем вечером приезжает.

– Ах, да, – пробормотал он без видимого интереса. – Очень хорошо.

* * *

В эти первые дни случилось нечто весьма примечательное. Я шла по тропинке вдоль берега после вечернего купания – как вдруг услышала за спиной шаги. Внизу простиралось бескрайнее сапфировое Средиземное море, лучи закатного солнца озаряли белые паруса вдалеке; чайки кружили над волнами, как брызги морской пены от вздымавшихся и опадавших волн. Я остановилась и обернулась.

– Salut, – поздоровалась я. Позади стоял Жером.

– Прогуляемся?

Я кивнула и вслед за ним свернула с тропинки.

– Ты купалась, – сказал он, когда мы карабкались по скалистому склону, и протянул мне руку. – У тебя волосы мокрые.

– Куда идем?

– В мое любимое место.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Я не знал, – ответил он. – Просто гулял, и судьба вот так широко мне улыбнулась (примерно это он и сказал – хотя я, возможно, слишком вольно и поэтично передаю его слова).

Мы поднимались все выше и выше – пока наконец не оказались в зарослях, где воздух был густым, мшистым и плотным от запаха соленой воды и выброшенных на берег коряг. Жером почти всю дорогу молчал, так что я лихорадочно говорила сама с собой, совсем как Том, и выложила все о поведении Майкла и его отношениях с Анной.

– Думаешь, он хочет тебя трахнуть?

– Что, прости? – переспросила я, переводя дыхание.

– По-моему, он хочет тебя трахнуть, – повторил Жером, не глядя на меня. – Уверен в этом.

Мы вышли из-за деревьев, вновь окунувшись в облако невероятного белесого света.

– Ого, – выдохнула я.

Мы очутились на потаенной смотровой площадке. Из этой части бухты видна была раздвоенная скала, спускавшаяся прямо в лазурные волны. На ее вершине приютилась церковь, чей изящный белый шпиль пронзал бескрайнее синее небо. Синее на синем в обрамлении всех оттенков зелени – от нефритового до оливкового.

– Потрясающе!

Жером сел и закурил. Я, опустившись подле, обхватила колени.

Лицо его как будто постоянно освещало солнце – он излучал свет. Безупречная кожа оливкового оттенка, упругая, плотно обтягивавшая все углы и изгибы его тела. Он затянулся, и прядь темных волос упала на темные глаза. Потом передал мне сигарету, и я с радостью ее приняла, надеясь, что никотин успокоит сердце, которое по какой-то неведомой причине пустилось вскачь. Он посмотрел мне прямо в глаза и ухмыльнулся – будто бы какой-то только ему понятной шутке. Забрал окурок, затушил его и, взяв обе мои ладони в свои, прижал меня к земле. Прильнув всем своим телом ко мне, он засмеялся, обнажая ряд ровных белых зубов. Лицо его было в каких-то сантиметрах от моего. Я прикусила губу.

– Я ждал этого момента несколько дней, – сказал он и поцеловал меня. Это был один из тех поцелуев, что ощущаешь всем телом и от которых все члены словно каменеют и в то же время плавятся.

12

Майкл

Проснулся я, мягко говоря, сам не свой: всю ночь меня неотвязно преследовали сны об Астрид – такие живые и яркие, что, казалось, я мог коснуться ее рукой. Совершенно отчетливо я чувствовал запах ее свободной замшевой куртки, купленной в Oxfam на Аппер-стрит и все еще хранившей сигарный дух своего прежнего владельца. Иногда, отработав смену, она помогала Джорджо и Розе на кухне, и тогда кончики ее пальцев пахли чесноком. Запах этот был для меня чем-то новым и непривычным – но в то же время непостижимым образом напоминал о чем-то давно забытом, как будто из детства. (Спустя годы, на Олд-Мур-роуд, по дороге от родителей в церковь, где должна была венчаться моя племянница, он застиг меня врасплох. Дикий чеснок. Была весна, юная и свежая, благоухающая ароматами – и особенно черемшой. Я присел прямо на влажный пень – искрящийся на солнце и бурлящий жизнью – и уставился на свои трясущиеся руки, словно ждал, что они вот-вот превратятся в ее.)

Во сне мы с ней ехали в 38-м автобусе в сторону Хакни. На вечеринку, сказала она – точно такая, как в юности, словно неподвластная старению. А я то и дело поглядывал в ужасе на свои руки – руки древнего старика, узловатые, с фиолетовыми прожилками вен. Выйдя из автобуса, мы оказались среди букмекерских контор, цветочных магазинов и наркоманов, и я вдруг ощутил прилив социальной тревоги, какой не испытывал уже несколько десятков лет. Она, одетая в точности как Кларисса и ее подружки – ботинки Dr. Marten’s и крошечный кроп-топ с одной из моих старых джинсовок, – буквально приклеилась к своему телефону.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Спрашиваю у Джулиана адрес, – ответила она без всякого выражения, уставившись в экран.

Когда мы наконец прибыли в какие-то жуткие трущобы с обманчиво оптимистичными, слащавыми названиями улиц, она почти сразу бросила меня в дверях квартиры совершенно противоестественной планировки, и я бродил в этом сумрачном нереальном пространстве словно в чистилище. Коридоры вытягивались и искривлялись; клетушки-комнатки в считаные секунды заполнялись половозрелыми юношескими телами – и тут же пустели. Лоуренс, прислонившись на кухне к замызганному холодильнику, курил и потягивал из жестяной банки Red Stripe, о чем-то болтая с девушкой, очень похожей на Астрид. Я все пытался с ними заговорить, но оба с нарочитым презрением игнорировали меня.

Наконец я оказался перед запертой дверью, из-за которой доносилась барабанная дробь, волнующий звон струн и голос Григориса Бификоциса, зовущий вперед. «Когда сжимаются кулаки», – пел он по-гречески. Я взялся за ручку, но, как ни старался, как ни силился, не мог ее повернуть. Шум из-за двери тем временем все нарастал, и металлическая ручка больно врезалась мне в ладонь, словно канат в школьном спортзале. И чем больше усилий я прилагал, тем больше дверь сопротивлялась и тем оглушительнее становился рокот за ней.

Внезапно на моем плече оказалась чья-то ладонь. Это была Лия. Она жестом пригласила меня в комнату и без слов открыла дверь. Та медленно распахнулась, и дневной свет залил темный коридор. Я решительно ступил внутрь. В комнате было тихо и пусто, и из распахнутого настежь окошка открывался вид на августовское Эгейское море. Тут уж все понятно и без диплома психиатра.

* * *

Каждое утро, примерно без четверти восемь, она идет на пляж и возвращается с влажными волосами, закрученными на макушке в узел, который медленно разворачивается, пока она выжимает для Дженни апельсины или утирает с подбородка сверкающие капли дынного сока (ест она всегда неаккуратно – это я заметил). Этим утром я хотел ее перехватить – поговорить, объясниться, – но когда взобрался на гребень дюны, что спускается к бухте, то не нашел в себе силы ее потревожить. Так и стоял, глядя, как она плавает, и думал: до чего же это банально – древний старик наблюдает издалека за юной девушкой. От ее длинных загорелых ног расходились по воде круги, переливающиеся в лучах утреннего солнца.

Вот она выбралась на каменистый выступ, и я к своему потрясению увидел, что она почти совершенно обнажена, не считая тоненьких черных трусиков от бикини. Знаю: в тот момент мне следовало бы отвернуться, но я продолжал сидеть, по-турецки скрестив ноги, будто пригвожденный к дюне, совершенно не замечая песчаных мушек и высохших на солнце колючек и испытывая то же удовольствие, которое, должно быть, чувствовала и она, зажмурившись и подставив лицо ласковым лучам нового солнца.

Полуприкрыв глаза, я ощутил высшую степень блаженства – вереница образов пронеслась перед моим мысленным взором и сложилась в восхитительную картину: обнаженная Астрид на балконе в Афинах (уму непостижимо: даже тела у них были одинаковые! я вдруг испытал мимолетное чувство вины от возбуждения при мысли о том, что в точности знал, какова на ощупь грудь Лии), ее золотистая кожа на фоне зелени фиговых деревьев. Воспоминания накладывались на реальность – как афиши в подземных переходах, когда сквозь разорванный лист объявления о выставке Сезанна проступает физиономия комика из «Аполло»: сверкающий белоснежный оскал среди скромных яблок цвета закатного солнца.

* * *

– Интересно, где Лия? – Дженни глянула на свои старенькие часики и, наверное, в сотый раз, встряхнула салат.

– Мам, я уверен: она не утонула. Море сегодня спокойное, как пруд, так что ее жизни ничто не грозит.

Дженни панически боялась утонуть – так было всегда. Это совершенно не вязалось с ее характером, но единственный раз на моей памяти, когда она по-настоящему разозлилась – в буквальном смысле взорвалась от гнева, – был, когда Джулиан толкнул ее в Чаруэлл[113]. Так что Тома научил плавать я – что, учитывая полное отсутствие у меня терпения, было ярким свидетельством любви к его матери. Мы поехали в Корнуолл – Тому тогда было лет шесть, значит, на дворе был конец восьмидесятых. Да, точно – восемьдесят восьмой, потому что Диана как раз была беременна Лоуренсом. Должно быть, поэтому я увлекся морским делом – пытался пробудить в себе зачатки отцовского инстинкта.

Брайан положил ладонь на руку жены. По сравнению с остальными он был молчалив – говорил редко, но, когда все же делал это, слова его были взвешенными и обдуманными. В молодости, когда мы только познакомились, я не мог отделаться от ощущения, что не нравлюсь ему – своим позерством и язвительностью, – тогда как сам он оставался незыблемо спокойным, как скала (за что я прозвал его Монахом). Сколько себя помню, слова всегда служили мне броней и оружием, и его немногословность довольно долго обескураживала меня и ставила в тупик.

– Пойдем-ка за стол, мам, – сказал Том. – Вот увидишь: только сядем – она и появится. Это как в ресторане – целую вечность ждешь своего заказа, а только выйдешь в туалет – как его приносят.

И тут же, будто услышав его, со стороны пляжа прибежала Лия – сгусток нервной энергии.

– Простите, – запыхавшись, выдохнула она. – Совершенно потеряла счет времени. Надеюсь, вы начали без меня?

Лицо ее раскраснелось, глаза блестели, а волосы уже совершенно высохли.

13

Майкл

Конечно, я опоздал: она сказала – встречаемся в семь, но, когда я вышел из метро, была уже половина восьмого, и я рванул по Чаринг-Кросс-роуд в попытке хоть немного наверстать. Клуб представлял собой питейное заведение в полуподвале на Денмарк-стрит. Хозяином его был перебравшийся сюда из Гарлема фанат джаза по имени Джереми, которому, судя по всему, нравилось регулярно увольнять своих пианистов и потом мужественно садиться на их место, оставляя бар почти на целый вечер без твердой администраторской руки. Должно быть, успешность его бизнес-модели зиждется главным образом на обаянии, харизме и везении, заключил я.

Изрядно поплутав, я все же нашел почти неприметный вход, а за ним – крутую лестницу. Спустился по ней в подвал и оказался перед не вызывающей доверия черной дверью, из-за которой доносились приглушенные звуки музыки и голоса, перемежавшиеся взрывами смеха. Толкнув ее, я внезапно оказался в мощных объятиях стереозвука. Сквозь клубы синеватого дыма пробивались отблески галогеновых ламп и огоньки сигарет. Бледные лица в полумраке светились от восторга. Щетки томно поглаживали малый барабан, мягко позвякивали клавиши.

Она сидела на высоком барном стуле посреди небольшой импровизированной сцены, элегантно скрестив ноги. На ней были темно-синие укороченные брюки-дудочки и белая мужская рубашка; весело переговариваясь с контрабасистом, она курила сигарету. Челка коротко подстрижена, волосы убраны в высокий хвост – кроме пары прядей, обрамлявших сияющее лицо. Сноп мягкого молочно-белого света осенял и пронзал ее, словно иголка – бабочку.

Я заказал себе джина у типа, который, должно быть, и был Джереми, и уселся за барной стойкой, с демонстративной враждебностью поворачиваясь спиной к любому, кто попытается завести со мной беседу. Астрид взяла микрофон и запела; в голове у меня все поплыло. Контрабасист закрыл глаза и с одобрительной улыбкой кивнул ударнику, тот расплылся в ответ. Позади меня Джереми присвистнул.

– Весьма неплохо, дружище, – хрипло сказал кто-то из завсегдатаев.

– Хм-м, – отозвался тот. – Насчет нового клавишника – пока непонятно.

Я был совершенно чужд их реальности. Песня закончилась, бар взорвался аплодисментами, и Астрид вся зарделась от смущения. Потом заметила меня – и ее детская улыбка сделалась втрое шире. Я поднял свой бокал и тут же почувствовал, что в этом переполненном помещении мы с ней – совершенно одни, как влюбленные в каком-нибудь из старых голливудских фильмов, на которые субботними вечерами водила меня сестра. Словно луч прожектора выхватил нас двоих из тьмы, скрывшей весь прочий мир с его будничными проблемами.

* * *

Наверное, с моей стороны было наивно полагать, что она еще девственница. За пару недель до того, в пабе, Джулиан сделал весьма колкое замечание, облеченное в форму почти что комплимента.

– Что в таких девушках хорошо, – сказал он, – так это то, что они всегда точно знают, что им нужно. Готов поспорить, она та еще шалунья, а, Мики?

Дженни, заметившая, как я неловко поежился (она всегда была весьма чуткой к малейшим оттенкам моего настроения), закурила и, уставившись на жуткую хрустальную пепельницу, произнесла:

– Что ж, может быть, это и неплохо. Разве тебе нужна краснеющая скромница?

Я столько раз представлял себе этот момент, прежде чем он стал явью; сидя в 68-м автобусе, или в библиотеке, или на Картрайт-гарденс, вздымая ногами шуршащие ворохи мертвых листьев, похожих на конфетти из пергамента. Мысленным взором я видел, как она чуть приоткрывает свой красивый рот, расширив глаза от смеси страха и желания; слышал ее быстрое и прерывистое дыхание; представлял, как провожу языком по мочке ее уха, шепча какую-нибудь банальность, перед которой она не сможет устоять, – что-нибудь вроде «я никогда не сделаю тебе больно» или «доверься мне». Хотя подобная чушь не действует на фригидных недотрог (тут в моем воображении мимолетной вспышкой возникало лицо Сэры-то-есть-Сары) – но, несомненно, подействует на Астрид. Я знал, что она хочет этого не меньше меня: ее поцелуи уже стали чуть дольше. И когда она прижалась ко мне, наступило время сделать это – без промедления и с жадностью.

В тот вечер мы шли по Рэтбоун-плейс и Астрид будто бы парила в облаке эйфории после концерта. В дверях, под мутным синим фонарем, мы остановились, чтобы поцеловаться, и она прошептала мне на ухо, сжимая ладонями мои напрягшиеся лопатки: «Я хочу, чтобы это случилось сегодня ночью». И мы бросились вверх по лестнице, в мою квартиру, окрыленные и опьяненные друг другом. Она потянула меня прямо на мой жесткий одноместный матрас и расстегнула на мне рубашку – с легкостью и неожиданной ловкостью.

Когда все было кончено, она прижалась головой к моей груди, ее густые волосы щекотали мне ноздри. Мы закурили одну сигарету на двоих.

– Ты уже это делала, – сказал я.

– А ты разве нет? – иронично спросила она.

– Хотелось бы думать, ответ очевиден.

– Хм-м, – хихикнула она и перевернулась, уткнувшись подбородком мне в ключицу. – Но обычно бывает не так, правда?

– Нет, – согласился я, – не так.

* * *

– Провидица! – триумфально объявил я.

– С какой это стати провидице носить такую скучную куртку? – спросила Дженни. – Без обид, дорогая, – добавила она, повернувшись к Астрид. – Конечно, она не скучная, но от провидицы как-то ждешь облачений в блестках и узорах – ну, как у Джулиана.

– Хо-хо-хо! – отозвался тот. – Великий эксперт по стилю и комик в одном лице! Знакомство с тобой такая честь для меня, Джен! – он отхлебнул пива. – Но она права, провидица бы такую куртку не надела. И уж точно от куртки провидицы не несло бы сигарами – скорее, шалфеем и сандаловым деревом!

– Ох, Джулс, ты просто неисправимый англиканин. Эти благовония скорее встретишь в церкви, чем в логове ненасытного шарлатана.

– Вот оно! – вскричал я. – Та самая энергетика! Эдакая мадам Сосострис[114]. Обитает в каком-нибудь мрачном уголке квартала красных фонарей, где поселилась сразу после Первой мировой войны. Старая, умудренная сединами прорицательница – в прошлом проститутка, – добавил я. – Курит кубинские сигары и спит с продажными легавыми и священниками, чтобы те ее защищали.

– В двадцатые годы таких курток не носили, мой хороший, – вздохнула Дженни.

– Так в том-то и дело – она же провидица! – не сдавался я. – Она увидела будущее моды!

Мы вчетвером сидели в баре у Кингс-Кросс. Был канун Рождества, и весь Лондон, казалось, впал в предпраздничное пьяное оцепенение. До отправления моего поезда в Лидс оставалось сорок пять минут, и с самого обеда я только и делал, что опустошал пивные кружки, стараясь усмирить охватившую меня панику – всегдашнюю спутницу путешествий на север. В тот момент я безумно их всех ненавидел – не исключая Дженни, чьи категорически нерелигиозные родители (потомки иудеев и католиков) не позволяли даже упоминать «этот капиталистический праздник» и жили в отрицании Дина Мартина[115], рождественских мандаринов и концепции непорочного зачатия. По крайней мере она оставалась здесь, в центре вселенной, могла ходить на шумные вечеринки и бросать монетки колядующим в метро. Джулиан отбывал куда-то в глушь (я представил себе Ноэла Кауарда, просторные гостиные и целые легионы нетрезвых родственников с безвольными подбородками), а Астрид – в дом чистого диккенсовского Рождества (Джулиан не удержался от вопроса «Ты случайно не кузина Крошки Тима[116], а, милая?» – и я пнул его под столом).

По мере приближения времени отъезда во мне все усиливалось ощущение, будто у меня вот-вот безвозвратно отнимут ту жизнь, которую я с таким трудом здесь построил. Но еще невыносимее (хоть я и не хотел себе в этом признаваться) была мысль о том, что придется на целых пять дней расстаться с Астрид. С того концерта в среду ночи, проведенные нами вдали друг от друга, можно было сосчитать по пальцам одной руки. По сути, она переехала ко мне на Шарлотт-стрит. Прежде о подобном я читал лишь в романах – и находил безумно смешным, – но теперь мы целые дни проводили в постели. При этом необязательно занимались любовью – просто были вместе, как в бергмановском «Лете с Моникой».

Я смотрел, как она перемешивает кубики льда в бокале шотландского виски, и грудь мою внезапно сдавило странное чувство. Что все они будут делать, когда я сяду в поезд? Может быть, Дженни поедет в Блумсбери к подруге или пойдет с сестрой на обед куда-нибудь неподалеку от студенческого клуба. А Джулиан, возможно, предложит Астрид подвезти ее домой в своем дурацком кабриолете…

– Или частный детектив, – провозгласила Дженни. – Я почти уверена: раньше эту куртку носила дама – частный детектив!

Мы считали себя невероятно умными. В этот день Астрид явилась в своей новой куртке, которой безмерно гордилась, и теперь мы строили догадки о том, с чьего хладного трупа Oxfam снял это сокровище.

– У нее уютная квартирка в самом конце Мэрилебон-Хай-стрит, она курит сигары, когда получает заказ от мужчин – чтобы произвести на них впечатление, – но сама предпочитает Sobranie. Родилась, конечно, в Индии, а родителей…

– …съели тигры! – вставил Джулиан.

Дженни поморщилась.

– Ладно, тигры так тигры, – согласилась она – как будто пытаясь угодить капризному ребенку. – В общем, после, кхм, инцидента с тиграми ее отправили в какой-нибудь жуткий интернат, а каникулы ей приходилось проводить в Шотландии, со своей тетушкой – грымзой и старой девой… – тут глаза ее сверкнули, и она посмотрела на меня: – Нет! Хуже: в Йоркшире…

Джулиан взревел – как всегда, когда приходил в замешательство.

Взгляд Астрид встретился с моим – и я тут же забыл обо всем, что говорили мои друзья. Под столом я нежно провел сводом стопы по ее икре.

– Буду скучать, – сказал я одними губами, и она широко мне улыбнулась.

– На вас двоих смотреть противно! – пробормотала Дженни, забыв об игре. – Давай, Джулс, пойдем за добавкой.

В этот момент из музыкального автомата зазвучали первые ноты White Christmas.

– Думаешь, это песня про снежок? – спросил Джулиан у Дженни, отодвигая свой стул.

– Ой, Джулиан, ты иногда такой придурок!

– Что ж, – хмыкнул он, – значит, Рождество у меня будет повеселее твоего!

* * *

Холодной январской ночью где-то неделю спустя я вернулся в Лондон. Она поставила пластинку Дасти Спрингфилд. Петли оконной рамы заиндевели, и, когда мы говорили, изо рта вырывались облачка пара и на секунду повисали в воздухе.

– Люблю такие ночи, – прошептала она. Каждый произнесенный ею слог образовывал кружок на моей коже, на мгновение застывая там, чтобы потом раствориться. Она уткнулась носом мне в шею. Я сжал ее ладонь в своей, притянул к себе – теперь мои губы соприкасались с ее губами.

– Я тоже.

Мне нравилось отсутствие отопления – и всяческой мотивации покидать квартиру. Металлический свет, пробивавшийся снаружи через запотевшее окно, казался чуждым и враждебным. Я чувствовал, что все, что мне нужно, – здесь, у меня под рукой, внутри магического круга отслаивающихся плинтусов.

– А твои родители знают про меня? – спросила она однажды, прижавшись ко мне в поисках тепла, когда мы шли по Гауэр-стрит к кафе.

– Мои родители вообще ни о чем не знают, – ответил я и сам удивился спокойствию собственного голоса, признававшего сам факт их существования. Она тихонько охнула – а может, я даже и не слышал ее вздоха, а лишь заметил его след в застывшем ночном воздухе.

Я толкнул дверь кафе – зазвенел колокольчик у входа и вспыхнул жгучий ацетоновый свет. По радио передавали репортаж с гонок. Кругом канцерогены да соль.

– Тебе тоже рыбу?

Она кивнула, сосредоточенно изучая пятнышки на линолеуме. Я завел светскую беседу с пареньком за прилавком, отчетливо ощущая, что чем-то ее расстроил, и желая поскорее уйти. Между тем репортаж по радио закончился, и мужской голос с мучительным выговором выпускника частной школы заговорил о матче Пяти наций, в котором Франция только что проиграла Шотландии.

– Как сегодня спокойно, – сказал продавец.

– Наверное, потому что холодно? – банально ответил я, глядя на Астрид и барабаня пальцами по влажному прилавку. – Говорит как Джулс, да? – хмыкнул я, указывая на стену, откуда лился бестелесный голос. Она лишь пожала плечами.

– Соль и уксус?

– Можно я сам? – попросил я – в кафе вечно жадничали.

Вернувшись в квартиру, мы поели. Пальцы ее были перепачканы газетными чернилами и жиром – как вдруг она спросила, не стыжусь ли я ее.

– С чего это ты взяла? – опешил я.

Она скомкала страницы Evening Standard в маленький шарик и подошла к умывальнику, чтобы вымыть руки.

– А почему твои родители обо мне не знают?

– Так вот что тебя расстроило?

– А что они думают о твоих шикарных друзьях? Им нравится Дженни?

Я поднял руки ладонями вверх.

– Мои родители не знают даже, что Дженни существует. Она бы съела их на обед, а они приняли бы ее за коммунистку. Или, увидев ее волосы, решили бы, что она за свободную любовь или что-то в этом роде.

Астрид посмотрела прямо на свет, как будто пытаясь не заплакать.

– А обо мне что бы они подумали?

– Господи, да не знаю я. Хрен его знает. Но ты бы им обязательно понравилась. Во всяком случае отцу… Не знаю. Когда моей матери в последний раз кто-то нравился, масло, наверное, еще давали по карточкам.

Вытерев руки о джинсы, я встал, пересек комнату и обхватил ее за плечи.

– Надеюсь, мы никогда об этом не узнаем. Надеюсь, ты никогда с ними не познакомишься.

– Но я хочу с ними познакомиться, – возразила она.

Я посмотрел на нее – в эти глаза со словно искрящимися радужками – и в тот момент отчетливо понял, что она единственный человек, которого я считаю своей семьей. Я притянул ее к себе и произнес, уткнувшись ей в макушку:

– Ты – моя семья. А на родителей мне плевать.

Крепко прижимая ее к себе, я вдруг остро осознал, насколько меня пугает мысль о том, что она – отдельный организм, что мы не связаны целиком и полностью в единое, неделимое целое, – хотя именно так я себя чувствовал. Интересно, подумал я, насколько крепко нужно ее обнять, чтобы слиться с ней? Вслух же – снова в макушку – добавил:

– Родители всю жизнь обращались со мной как с гребаным подкидышем, – очень тянуло закурить, но не хотелось ее отпускать. – Я вырос, ощущая себя чужаком, а потом поступил в универ, думая, что найду там таких, как я, – и оказался в окружении таких, как Джулиан.

Она хихикнула.

– Я люблю и Джулса, и Дженни, но они ничего обо мне не знают. И вообще ни о ком не знают – они живут на Марсе… Слышала, как они иногда разговаривают?

Я отстранил ее на пару сантиметров, снова заглянул в глаза, полюбовался вздернутым кончиком ее носа.

– Ты – моя семья, – повторил я, на этот раз тверже.

Она улыбнулась мне, и я впервые ощутил ответственность за нее. Ощущение было почти что приятным.

14

Лия

Кларисса не преувеличивала: по тому, как хлопнула дверь машины, стало ясно, что в Марселе между ними что-то произошло. Была суббота, десять утра. Они должны были вернуться прошлым вечером, но в последнюю минуту Анна позвонила и сказала, что слишком устала, чтобы вести машину, и они переночуют у друга.

– Слишком устала? – скептически произнес Том. Дженни сурово на него глянула. Похоже, в моем присутствии по-прежнему нужно было соблюдать некое подобие конфиденциальности в отношении вопросов личного характера. Но Том, как обычно, забыл.

– И вообще, что это за друзья на юге Франции?

– Ну, ты же знаешь Анну, – твердо сказала Дженни. – У нее связи повсюду.

– Хм-м, – Том пожал плечами и лениво спросил: – Ну что, отгадала тринадцатое?

Весь вечер он возился с кроссвордом, потом отдал его мне со словами:

– Пора выбираться отсюда. Этот отпуск состарил меня лет на тридцать.

– Тринадцатое разгадать невозможно – это какой-то ребус, – откликнулась я.

– А, – протянул он. – Должно быть, в этом все и дело. Это же там спрашивают про Destiny’s Child и Альфреда Великого? Попробуй мысленно выкинуть гласные – может, тогда что-то прояснится.

Устало вздохнув, Дженни отправилась искать Майкла. Том подтолкнул мне свой телефон.

– Смотри, что написала Кларисса, – в его голосе звучал азарт заговорщика.

«Что вообще творится с Анной? Она опоздала где-то на час забрать меня с вокзала, а когда все-таки появилась, то вела себя, как будто под “Прозаком”. Теперь вот говорит, что переночуем у этого чувака, а тут какая-то богемная коммуна… Нет слов, правда. Похоже, домой мы приедем завтра утром. Мне столько нужно тебе рассказать – просто нереально! Как там папа? Все такой же странный? Почему ты ни о чем таком не предупредил?»

Я хмыкнула.

Том ухмыльнулся.

– Мама считает, что у Анны есть любовник.

– А ты что думаешь?

– Если и так, давно пора – она заслужила.

– А как же Майкл?

– Да блин, у Майкла было столько интрижек, что проще признать, что у них открытые отношения, – и дело с концом.

– А сейчас?

– Да хрен знает. Но раз Клариссы сегодня не будет, давай поедем в Сен-Люк с твоими новыми друзьями? Лишь бы не сидеть тут в этой жуткой атмосфере. А еще говорят, что это мы эмоционально зависимы.

* * *

– Прекрати, – простонал Том, когда Кларисса хлопнула дверью; потом положил голову на руки. – У меня во рту как будто тысяча пепельниц.

Я же ощущала удивительную бодрость. Накануне вечером Том и Камий весьма вовремя углубились в детали работы камеры, и, воспользовавшись этим, мы с Жеромом сбежали на пляж, где и провели остаток ночи. Во всем было нечто восхитительно подростковое: помню его кожу, серебристую в звездном свете, и возбуждение, обостренное ощущением риска (а ну как увидят?), и его руку, зажавшую мне рот на пике.

– Завидую твоей юности, – процедил Том. – Вот погоди: стукнет тебе тридцать…

Тогда-то я и услышала голоса со стороны дороги – сначала Анну (в чьем тоне не было ни капли уже привычной мне медовой сладости).

– Не понимаю, Кларисса, зачем ты ведешь себя как упрямая корова.

Том бросил на меня быстрый взгляд.

– Упрямая корова? – будто не веря своим ушам, переспросила Кларисса. – Ты только что назвала меня упрямой коровой?

– Поверить не могу, и когда ты стала такой ханжой? Кто похитил мою славную падчерицу и подсунул вместо нее чертово подобие Мэри Уайтхаус?[117]

– Славную падчерицу? – еле слышно повторил Том, в ужасе расширив глаза.

– Анна, дело не в ханжестве! Просто пойми: этот чувак – мерзкий.

– Ты прямо как твой отец! – закричала Анна.

Вслед за этим раздался быстрый топот шагов вверх по лестнице, а потом – плеск воды из душа.

Выйдя к нам, Кларисса вела себя как ни в чем не бывало – порывисто обняла Тома, а потом, совершенно неожиданно, и меня. Я почувствовала себя словно благословленной ее благодушным сиянием.

– Вы оба потрясно выглядите, – воодушевленно воскликнула она. – А вот я как бледная немочь. Столько всего надо наверстать!

– Ты надолго? – спросил Том.

– Наверное, до конца месяца. Отпуск у меня всего пару недель, так что потом надо будет работать из дома. Но галерея закрыта – все клиенты на своих яхтах где-нибудь у берегов Сардинии, – и мне для работы нужен только стабильный интернет. Все зависит от того, долго ли я выдержу эти приступы кризиса среднего возраста, – она посмотрела на Тома, стараясь придать своему лицу выражение изящной сдержанности, но безуспешно. – Так, что я пропустила? Ну, кроме детсадовского поведения моих так называемых родителей.

– У Лии появился парень, – пропел Том.

– Никто у меня не появился.

– Как скажешь. Вот только неоднократные попытки воссоздания клипа к Wicked Game говорят об обратном. Он такой красавчик, что я едва не ослеп!

– Ого, а ты время зря не теряла! – восхищенно проговорила Кларисса. – И кто же он? Может, я его знаю.

– Знаешь-знаешь, – поморщилась я – и пересказала то, что в первый вечер у Жерома слышала о Нико.

– О боже, этот парень! Нико был просто огонь! В четырнадцать я по уши в него втрескалась, но он постоянно молчал, из-за чего я решила, что неинтересна ему, и переключилась на того, который без умолку болтал о своей жизни в Америке. Наверное, думал, что я американка. Все время спрашивал, скучаю ли я по корн-догам, – а я понятия не имела, что это за хрень такая.

– Я и сейчас не знаю, – отозвалась я.

– Ага, он оказался полным придурком. Все пытался затащить меня в постель, а когда я отказала, разозлился и такой – «но англичанки же всегда соглашаются!» – она смешно передразнила акцент, – и больше никогда и никуда меня не звал. Я так расстроилась, что, когда вернулась домой в сентябре, переспала с первым же парнем, показавшимся мне более или менее приятным после пары бокалов вина на школьной дискотеке.

Я понимающе поморщилась.

– И вот теперь, через столько лет, оказывается, что я нравилась тому красавчику! Скольких подростковых слез и унижений можно было бы избежать! Надо с ним замутить, – заключила она, откинув с лица волосы. С нашей последней встречи она успела подстричься и теперь была похожа на супермодель из девяностых или солистку школьной брит-поп-группы. В слепящих солнечных лучах, пугающе нетерпеливая и невероятно притягательная, она вновь напоминала Майкла.

* * *

Давненько у меня не было подруги, которую я бы слегка побаивалась; а Кларисса, вдобавок ко всему, оставалась для меня загадкой, поскольку с самого своего приезда держала себя так, будто бы я уже стала своей.

– Я так рада, что ты здесь появилась! – сказала она в то утро без следа фальши. – С тех пор как мне исполнилось семнадцать, я приезжаю сюда максимум на неделю, – а поскольку все мои друзья состоят в хронически скучных отношениях, я боялась, что это лето станет едва ли не самым тоскливым в моей жизни.

– А теперь представь, каково мне, – тяжко вздохнул Том. – Мне уже за тридцать, и я провожу отпуск с родителями, sin amante[118], и все ради того, чтобы получить пару фунтов за комнату на каком-то складе на Семи сестрах. Не исключено, что, вернувшись в сентябре, я обнаружу, что его сровняли с землей, построив на его месте какой-нибудь Борнвиль[119] для банкиров, – в лучших традициях нового тысячелетия!

– Зато ты хотя бы не на побегушках у чокнутой бывшей «молодой британской художницы», чьих детей зовут Скарлетт и Монк. Однажды она чуть было не отправила меня к ним в школу, потому что забыла положить им в хумус заатар[120], – она вздохнула. – Вся надежда на то, что местные детишки их затравят.

Если что и настораживало меня в Клариссе, так это, пожалуй, взаимоотношения с семьей. В тот день Анна снова куда-то уехала – до самой субботы, и снова об ее отсутствии никто и словом не обмолвился. Когда же Майкл к обеду выбрался из своего сарайчика, щурясь, как сердитый крот, от полуденного солнца, Кларисса приветствовала его более чем прохладно.

– Привет, пап, – зевнула она, даже не сдвинувшись со своего шезлонга. Он без особого энтузиазма пересек двор и машинально чмокнул ее в макушку.

– Привет, дорогая, – пробормотал он – и тут же: – Что едим? Кто-нибудь что-нибудь приготовил?

– Кажется, мама объявила забастовку, – ответил Том.

Я вызвалась добровольцем настругать какой-нибудь салат – лишь бы сбежать оттуда.

Скрывшись в прохладной тени кухни, я издалека наблюдала за их отчужденным поведением. Вспомнила, как светилось в улыбке лицо моего отца всякий раз, как он подвозил меня на станцию. Как настоящий доморощенный психолог, я с подозрением относилась ко всем, чьи родители проявляли такую сдержанность.

Я достала из холодильника корзинку с кругленькими, румяными помидорами и еще одну – с руколой. Нарезала чеснок, перец чили и красный лук и отправила их на сковороду с семенами зиры, кориандра и нутом. Потом в старинной марокканской чаше смешала кубики молочно-белой феты, сбрызнув оливковым маслом и соком солнечно-желтого бугристого лимона. На улице вполголоса переговаривались между собой Том и Кларисса. Майкла с ними не было. Лениво выбрав из стоявшей на кухонном столе миски нектарин, я вонзила нож в его нежную белую мякоть. Вгрызлась зубами в половинку фрукта без косточки, и рот мой наполнился ароматным янтарным соком. Через открытое окно долетали обрывки фраз:

– Я не стану на нее обижаться, потому что папа…

– Она не виновата, что он старый…

– Ты правда думаешь, что дело в этом?

– Ты правда думаешь, что она не…

– Да он же просто ископаемое, антиквариат.

– А вот Анна…

– Я не стану ему говорить…

– Скорее…

– Похоронить эту мысль?

– Но почему ты злишься…

– Ведет себя как…

Я прислушалась, пытаясь понять, какую такую мысль должна была заронить Кларисса, – как вдруг уловила позади шорох, явно производимый человеком. Я вздрогнула – и нож со звоном упал на выложенный плиткой пол.

– Господи Иисусе… – выдохнула я.

– Извините, – пробормотал Майкл – с совершенно не извиняющимся видом. Он смотрел прямо на меня, и этот взгляд словно пригвождал меня к столешнице.

– Вот жарю нут для салата, – сказала я невпопад, наклоняясь, чтобы подобрать нож и хоть чем-то занять руки.

Он внезапно оказался совсем близко, накрыв своей ладонью мою, когда я уже почти коснулась ножа. Наши лица были в паре сантиметров друг от друга, и я чувствовала, как бешено пульсирует кровь в висках. Он медленно поднес к моему лицу руку и, не отводя своих гипнотических глаз, провел большим пальцем по моей нижней губе. Я задержала дыхание. Он улыбнулся мне – так, словно его поведение было совершенно естественным и нормальным, – и сказал:

– Вы испачкались в нектариновом соке.

Улыбка была снисходительной – почти покровительственной, как будто мое явное смущение казалось ему неуместным и инфантильным. Я выдавила из себя смешок и выпрямилась. Потом, делая вид, что ничего не произошло, прислонилась к рабочей поверхности. Все еще сжимая нож, он сел за стол.

– Забавно, – произнес он наконец. – Иногда кажется, будто бы вы и Кларисса с Томом – с разных планет.

Мне почему-то стало не по себе от того, как он отделил меня от сверстников.

– Не позволяйте им себя нервировать, – добавил он.

– Не буду, – ответила я сквозь зубы.

Он обводил контур своей руки ножом.

– Вы очаровательны, – проговорил он, глядя не на меня, а на свои пальцы и исчерна-серебристое лезвие.

Я не знала, что на это ответить, слова застряли в горле и казались пустыми и бессмысленными, и уставилась в пол.

– И это хорошо, – я чувствовала, что он опять на меня смотрит, подняла глаза, чтобы встретиться с его взглядом, – и увидела его руку. Струйка алой крови сочилась из его ладони, стекая на потертое дерево.

– Майкл, – ахнула я.

Он равнодушно наблюдал, как собирается в лужицу кровь, повторяя очертания его кисти.

– М-м, – отозвался он, поднося руку ко рту и слизывая капельки крови.

Я потрясенно смотрела на него.

– Что вы сделали? – прошептала я.

– Ой, да ладно вам, – хмыкнул он. – Меня же не распяли.

Я попыталась что-то сказать – но только бестолково хватала ртом воздух, не в силах оформить мысли в слова.

– Хотел проверить, каково это, – проронил он, – ну, когда разговариваешь с кем-то, с кем тебе скучно, и вдруг ловишь себя на мысли: а что, если дернуть его за волосы или залепить пощечину? Или когда стоишь на краю платформы в метро, ждешь поезда – и вдруг решаешься и сбрасываешь свою тупую тушку прямо на рельсы? Ослепительный свет и рев поезда, словно оркестр… Этот безумный импульс, который толкает, – ну же, давай, вперед!

Внезапно мои собственные ладони похолодели и увлажнились, я нервно сжала их в кулаки.

Он спокойно встал.

– Ладно, пойду вымою руки в ванной, раз вы такая неженка.

И вышел из комнаты – а я еще долго стояла, сжавшись в комок и готовая разразиться истеричными рыданиями.

15

Майкл

Она не сразу заметила мое присутствие. Я смотрел, как она впивается в упругую мякоть фрукта, как прячутся за розоватым лепестком рта ее ровные белые зубы, как липкий сок течет по подбородку. Она облизала верхнюю губу (ах, этот чувственный изгиб – я уже писал о нем?), потом нижнюю – и сердце мое будто сжали тиски.

Потом я поднял нож, что она уронила, – просто хотел ей помочь, и в мыслях не было ставить ее в неловкое положение. Когда же она вся застыла и напряглась от моего прикосновения – боже, для меня это было как пощечина! Ее лицо было так близко, что я не мог удержаться, – мне казалось, это вполне естественно, ведь так всегда и было между нами. Мы никогда не спрашивали друг у друга разрешения – потому что сами не понимали, где заканчивается мое тело и начинается ее. Когда мы занимались любовью, я чуть прикусывал ее нижнюю губу – и ей это нравилось. Я чувствовал, как напрягаются под тяжестью моего тела ее члены, как она все крепче прижимается ко мне, и знал, что если сейчас проникну в нее своими пальцами – там она окажется влажной.

Мне хотелось ощутить сок нектарина на большом пальце – вот и все. Вполне естественная реакция.

* * *

Те первые выходные были совершенно мучительными. Они проводили вместе каждую секунду. Разумеется, они с Томом мгновенно прониклись симпатией друг к другу, но с приездом Клариссы образовался некий единый, неделимый организм, а я теперь чувствовал себя еще более оторванным от всех и неприкаянным, чем прежде. Говорили они быстро, на непонятном мне языке, осваивать который у меня не было ни малейшего желания. За обедом в тот день стоял шум и гам, их голоса разносились по всему двору. Я же говорил мало, смутно осознавая, что когда все-таки делал это, то выходило нечто едко-саркастическое. Всякий раз Дженни, поджав губы, бросала на меня полный беспокойства и сочувствия взгляд, который раньше согревал мне сердце, а теперь лишь вызывал досаду. «Что? – хотелось мне спросить. – Неужели ты еще к такому не привыкла – с твоим-то молчуном-мужем?» Я устал от того, что язык стал мерилом всей моей жизни.

За столом царила атмосфера колючего, мрачного напряжения, хотя Том и Кларисса, казалось, этого совершенно не замечают. Дженни застала меня в ванной перед самым ужином – я обматывал ладонь туалетной бумагой.

– Майкл! – ахнула она. Боже, сколько ахов и охов – прямо школьный спектакль! – Что ты натворил со своей рукой?

И вот она уже шарит в шкафчике под раковиной, пытаясь нащупать древнюю аптечку, и перевязывает мне руку, стоя на коленях у моих ног, – ни дать ни взять герлскаут. Она всегда была такой – на все руки. Деловая Дженни.

– Порезался в сарае, – пробормотал я.

Обмануть ее не удалось – об этом говорил испытующий, умоляющий взгляд.

– Поговори со мной, – тихо сказала она.

Нет. Больше никаких слов.

Вечером все пошли на пляж, и ветер доносил до меня раскаты их смеха. В понедельник они устроили самую настоящую вечеринку – черт бы их побрал. Лия показалась из своей комнаты около половины шестого и пришла ко мне в сарай – отчитаться.

– Я написала синопсис двух рукописей, что прочла на прошлой неделе, – подумала, вам будет любопытно взглянуть, – сказала она, нерешительно останавливаясь в дверном проеме, в рамке девственно-чистого солнечного света внешнего мира. – И еще переслала письмо из LRB[121] на ваш личный ящик, чтобы вы взглянули. Там насчет эссе о Максе Фрише.

– Что ж, входите, – буркнул я, вставая и приглашая ее. – И закройте за собой дверь.

Я выдвинул старый ящик из-под вина, чтобы она могла сесть.

На плечи ее было накинуто пляжное полотенце, волосы наскоро собраны в пучок на макушке.

– А как продвигается с дневниками? – спросил я, не глядя на нее.

– Очень хорошо, – ответила она – пожалуй, даже слишком пылко. – Как раз дошла до того места, где вы познакомились с той девушкой – Астрид.

При звуке этого имени я ощутил укол тревоги. Заставив себя посмотреть на нее (хотя на самом деле больше всего мне хотелось сидеть вот так, уставившись в пол, – руки у меня слегка подрагивают), ответил (голосом, которому старался придать оттенок легкой, добродушной снисходительности):

– Думаю, лучше нам не обсуждать дневники так открыто – с личными местоимениями, «вы» и все такое. Так гораздо сложнее… – я замешкался, подбирая слова, – соблюдать профессиональную дистанцию. Понимаете, почему это важно?

Она густо покраснела, и мне доставила удовольствие мысль, что наша мизансцена повторяется. Я похлопал Лию по коленке, чтобы подсластить пилюлю и показать, что не сержусь по-настоящему.

– Собрались поплавать? – спросил я, кивнув на пляжное полотенце, – и сам поразился тому, как весело прозвучал мой голос: ни намека на страх и дискомфорт. Сегодня я наконец был собой, чувствовал себя цельной, гармоничной личностью. А потом она кивнула – и произошло нечто совершенно невероятное: это длилось долю секунды, удар сердца, вздох – только пространство вокруг нее вдруг искривилось и изменило форму. Частички света как будто иначе осели на ее лицо, и я тут же понял, что был прав. Тепло разлилось по всему моему телу – словно меня подключили к капельнице. Миг – и вот она снова пропала, но мне было не важно: ведь на целое мгновение она вернулась ко мне. Я беспрепятственно проскользнул сквозь время, на несколько десятилетий назад, и теперь знал: когда буду к этому готов, вновь смогу прикоснуться к своему прошлому. Она была так близко – только руку протяни. Столько лет она служила мне опорой и якорем, составляя самую мою суть.

* * *

– Ты сегодня что-то непривычно бодр, – сказала мне Дженни за ужином, подозрительно сощурившись.

Я широко ей улыбнулся.

– Где дети?

– Готовят барбекю на пляже с французами, – она налила мне вина.

– Ах, молодость, красота… – пробормотал я, не вкладывая в эти слова ни капли горечи и досады: теперь-то мне было доподлинно известно, что время эластично, как упругая кожа подростка. Ущипни ее – и она тут же вновь разгладится, принимая свою естественную и безупречную форму.

Когда Дженни и Брайан ушли спать, я отправился гулять по побережью, озаряемому диском луны – такой полной и яркой, что, казалось, иссиня-черное ночное небо все омыто ее вязким молочно-белым светом. В подлеске стрекотали сверчки, а где-то внизу волны прилива в такт разбивались о береговую линию. Все вокруг будто бы подчинялось тщательно прописанному и отрепетированному сценарию. Впервые за несколько недель Вселенная снова была ко мне благосклонна.

Дойдя до поворота, я увидел их – неясные силуэты и огоньки сигарет, двигающиеся в первобытной пляске вокруг костра. Металлический грохот музыки и ее тело, все во власти ритма, будто качающееся на волнах – прилив, отлив… в танце с кем-то другим.

Мы вдвоем танцуем в квартире на Шарлотт-стрит. Астрид выходит из ванной, и струйки воды стекают с нее на деревянные половицы; она проходит на кухню. Она абсолютно голая, и волосы, словно змеи Медузы Горгоны, свились у нее на груди – но пропустить этот танец она не могла, ведь я поставил концертную запись Suzanne Нины Симон. И разве мог я на нее злиться, когда черты ее преображенного восторгом лица контрапунктом отзывались на мелодию от этой, в общем-то, довольно меланхоличной песни? Она взяла мои ладони в свои, и теперь мы танцевали вдвоем, босиком; Астрид тесно прижималась ко мне, и на моей одежде отпечатался ее влажный силуэт.

Внезапно Нину Симон сменил Григорис Бификоцис, и воздух стал слишком соленым, словно вызов, попытка подчинить себе волю. Астрид на балконе, в тени фиговых деревьев. Астрид в лучах софитов у Джереми. Свет, свет, сколько света! Голова кругом. Слишком много света. Вода буквально наэлектризована.

Волна тошнотворной слабости, я падаю вперед, на колени, и меня выворачивает под оглушительный стрекот сверчков.

* * *

Утром во вторник, после завтрака, Кларисса пришла ко мне в сарай. Лия уже скрылась в своей комнате, с головой уйдя в работу, Том уехал в город. Она постучала – обученная этому с тех самых пор, когда ей, ковыляющей по нашей первой квартире в Хайбери, открылась сила собственных конечностей.

– Привет, пап, – пропела она, показываясь в дверях с нехарактерным для нее неловким видом.

Я жестом пригласил ее войти и, когда она села на ящик у моего стола, ощутил всю нелепость ситуации: я за столом, она – перед ним, как будто у нас собеседование по работе или вызов «на ковер» к директору.

Она убрала волосы с лица и вздохнула.

– Чаю хочешь? – предложил я наконец, неловко поерзав в кресле.

– Да, пожалуйста, – ответила она, и я поднялся, радуясь возможности чем-то себя занять и поводу отвернуться, избегая ее тревожного взгляда. Шипение чайника несколько разрядило гнетущую тишину, и дочь наконец заговорила – хотя я по-прежнему стоял к ней спиной.

– Пап, я не знаю, как тебе это сказать, – и, честно говоря, не хочу ничего говорить, потому что на самом деле не вполне понимаю, что происходит…

Было что-то неестественное в ее голосе, какая-то фальшивая нота, которую можно было уловить, только если хорошо ее знаешь; в конце концов, она унаследовала-таки актерский талант своей матери.

– Продолжай, – сказал я, гадая про себя, к чему она клонит.

Кларисса несколько драматично вздохнула и сложила руки на груди.

– Пап, ты хоть немного обеспокоен поведением Анны? – спросила она.

– Анны? – пораженно воскликнул я. – С чего бы вдруг мне за нее беспокоиться?

Она одарила меня тем же взглядом, полным вымученного сочувствия, что накануне Дженни, и я невольно задался вопросом, не научилась ли Кларисса этому у нее, в детстве.

– Пап, она почти здесь не бывает.

Я изо всех сил попытался вспомнить, когда в последний раз видел свою жену. В пятницу? В голове у меня зашевелились обрывки воспоминаний о пятничном утре, кофе в саду и беседе про аэропорт. Да, точно: пятница.

– И правда, – ответил я. – Не бывает.

Кларисса встала, чтобы выключить истошно свистящий чайник.

– И это тебя совершенно не волнует?

– Да не особо, – признался я. – А должно? – гораздо больше меня смущал внезапный интерес Клариссы к судьбе мачехи. – Чай, не подросток.

Она поставила на стол чайник и две чашки и снова села напротив, изящно сложив свои тоненькие руки на коленях.

– Пап, – снова заговорила она. Как меня бесило это ее обращение – как попытка постоянно подчеркнуть нашу глубокую связь.

– Дочь, – отозвался я с некоторой почти нежной иронией.

– Слушай, я… ну, я… Нет, правда, не стоило мне об этом говорить… – вот теперь был точно перебор.

– Продолжай, – великодушно разрешил я.

Она с секунду помолчала, глядя прямо мне в глаза. Моя дочь определенно превратилась в весьма привлекательную женщину – большие синие глаза, тонкий, будто нарисованный, нос. Она еще немного помешкала, наконец положила локти на стол – как будто сидела за столом переговоров, готовясь заключить сделку.

– Когда мы с Анной были в Марселе, ну… она была не одна.

Кларисса сделала паузу – как политик, отвечающий на щекотливый вопрос.

Ледяная волна неприкрытой реальности.

– Что, прости?

Тут она закусила губу – боже, да по ней просто плакал «Оскар».

– Я… думаю… – она храбро улыбнулась мне. – Нет, ничего, ничего страшного. Это не мое дело.

– Кларисса…

– Нет, правда, пап. Я ошиблась, что пришла к тебе с этим. Не знаю, действительно ли происходит что-то не то.

– А что, по-твоему, происходит?

Она выпрямилась, держа в руках чашку.

– Нет, пап, правда, я почти уверена, что ничего не случилось. Зря я пришла.

– Кларисса, – настаивал я, пытаясь казаться спокойным, – но видел по ее лицу, что попытки мои тщетны.

– Правда, – снова сказала она покровительственным тоном, так напоминающим ее мать. – Уверена: ничего нет. – И она с напускной беззаботностью отправилась к выходу.

– Кларисса.

– Постарайся забыть об этом. Уверена, мне все померещилось. Анна тебя очень любит, – произнесла она, как будто желая произвести контрольный выстрел.

– Милая…

Поздно. Дверь за ней захлопнулась с жалобным дребезжанием.

С минуту я сидел в тишине, потом взял в руки телефон. Нашел последнее сообщение от жены: утро субботы.

«Поругалась с Клариссой. Уверена: она с огромным удовольствием тебе об этом расскажет. Позвони мне. Я поеду к другу в Марсель. Целую».

И мой ответ спустя два часа: «Не волнуйся, дорогая. Ничего страшного не произошло, я уверен. Развлекайся»

Поддавшись внезапному порыву ярости, я швырнул дурацкий телефон через всю комнату. Он ударился о корзину в углу, мелодично звякнув кодовой комбинацией. Я уставился на мерзкий аппарат, а когда наконец подошел и поднял его, экран был разбит вдребезги, от чего лицо Анны распалось на куски. «Дешевка, – подумал я, – что телефон, что жена».

16

Лия

Жером лежит на спине рядом со мной, голышом, прямо на плитке, и от наших тел по терракоте расплываются темные пятна. На его загорелой коже поблескивают бусинки воды. Взгляд устремлен в розоватое закатное небо, пальцы лениво очерчивают контур моей груди. Дыхание мое прерывисто: он знает, что я могу кончить от одного этого касания. Я закрываю глаза. Он перекатывается на бок, оказываясь почти что на мне, и его длинные руки и ноги – словно арка между мной и бескрайним небом. Я чувствую его дыхание – табак, пиво, – когда он наклоняется, чтобы меня поцеловать. Его язык нежно раздвигает мои губы, пальцы круговыми движениями смещаются от груди к пупку, соскальзывают ниже, к увлажнившимся бедрам. Я вонзаю ногти в ложбинки между его лопатками и позвоночником, когда он добирается до клитора, и прикусываю его нижнюю губу, отчаянно желая, чтобы он вошел в меня какой-нибудь своей частью.

Так он дразнит меня, наверное, целую мучительную вечность и наконец погружает в меня свои пальцы, и я, задыхаясь от наслаждения, открываю глаза и вижу очертания его лица – и густые черные брови, и скулы, и угол челюсти, покрытый темной щетиной, и переносицу. Он смеется – в этом смехе я слышу обожание – и отстраняется. Я смотрю на него умоляюще, он вновь смеется и подносит пальцы (натруженные, мозолистые) к моему рту, все еще открытому в идеальном «О» удовольствия и предвкушения. Он проводит ими по моим губам и запускает их мне в рот, свободной рукой доводя меня до оргазма. Я чувствую, как он прижимается ко мне – твердый и возбужденный, – и, когда я добираюсь до наивысшей точки, он входит в меня.

Так мы проводим весь вечер. Дом, нефритовый диск бассейна и верхушки сосен – принадлежат только нам. День пролетает в солнечном оцепенении. Завтра Жером уезжает в Марсель. Когда все заканчивается – я сверху, – он притягивает меня к себе и начинает неистово целовать, вцепившись пальцами в волосы. Наконец, насытившись, отстраняется и испускает счастливый вздох, потом снова сжимает в объятиях, покрывая влажную кожу поцелуями, и говорит: «J’ai la flemme de rentrer à Marseille lundi»[122].

Я молчу, глядя на бело-золотые лучи заходящего солнца, отражающиеся в поверхности бассейна. Вряд ли он ко мне привязался – хотя я вообще не верю, что мужчины способны привязываться, так что, может быть, я к нему несправедлива. Вчера он звал меня в гости в Марсель. «Можешь взять с собой Клариссу и Тома, если хочешь, – сказал он, – наверное, чтобы не давить слишком сильно. – Хотя на следующей неделе я, может быть, и сам сюда загляну – если ты не уедешь».

Честно говоря, я думала о Лале. После отъезда из Парижа мысль о нем то и дело всплывала у меня в голове, а на прошлой неделе он вдруг прислал мне фотографию, сделанную на выезде с лигурийской автострады. На снимке он сидел под указателем на городок, о котором мы говорили, а подпись гласила: «Спасибо за совет: местные оценили мой музыкальный талант». Я вообще забыла, что давала ему свой номер. В состоянии крайнего волнения я перечитала сообщение раз пять, после чего, устыдившись собственной реакции, кинула телефон на кровать, изобразив полное равнодушие. Следующие несколько часов я тщательно формулировала идеально выверенный и лаконичный ответ, но когда наконец собралась с духом и написала, то встретила ледяное молчание. «Ну и ладно», – сказала я себе; хотя, конечно, это было не так.

Лежа рядом со мной, Жером зажигает сигарету и смотрит, как струйки дыма клубятся в сумеречном свете.

– Будь осторожна с этим своим писателем, – бросает он с притворной беспечностью. Когда я выложила ему историю с нектариновым соком, на лице его на мгновение появилось выражение тщательно подавляемого беспокойства.

– Он совершенно безобидный, – заверяю я. – Просто с причудами.

Жером закрывает глаза и с трогательной нежностью сжимает мою руку.

* * *

На самом же деле после инцидента с нектарином во мне где-то глубоко засела тревога – и, может быть, именно поэтому я и рассказала о нем Жерому. Постаралась смягчить удар, представив все как забавный анекдот, – хотела, чтобы это стало предметом для шуток (может, тогда мне станет легче, пропадет чувство унижения и растерянности?). Я всегда с гордостью считала себя собирателем всевозможных невероятных историй и магнитом для эксцентричных чудаков. Я коллекционировала приключения и видела себя через их призму. Мне хотелось быть эдакой Дорой Маар – сидеть за столиком Les Deux Magots, уставившись на Пикассо и сжимая в руках нож[123]. Или Мартой Геллхорн[124], или Дженис Джоплин – жить полной жизнью, не боясь иногда и обжечься. Самой сильной из моих естественных потребностей была жажда жизни – желание испытать все доступные и возможные ощущения.

Вот только для этого мне необходима была уверенность в собственной неординарности и душевное спокойствие. А когда Майкл встал из-за стола и я вернулась к плите, чтобы «проведать» нут (в надежде, что он уже готов и мне будет чем занять руки), то чувствовала себя попросту ничтожеством. Меченой. Словно если я вернусь к Тому и Клариссе, они все поймут по моему лицу и подумают: «Боже, до чего же она наивна!» Помню, как Алекс отпускал шуточки, будто бы мы с Майклом любовники, – но вместо того, чтобы тешить мое эго, его слова только вызывали омерзение. Мне претила мысль о том, что кто-то заметит, как выбита я из колеи, или, хуже того, сочтет меня жертвой. Вот уж кем мне совершенно не хотелось прослыть.

Однако чем больше я читала дневники, тем труднее становилось подавить опасения. Если уж быть до конца откровенной, то уже в том, чтобы поручить их чтение человеку лет на сорок моложе тебя да еще и находящемуся в твоей власти, было нечто нездоровое. Все дело в том, что они были… как бы это помягче сказать… продуктом своего времени? Не то чтобы он был законченным женоненавистником, об обратном свидетельствует хотя бы его дружба с Дженни – пожалуй, самые важные и ценные из всех его отношений. Нет, его явное презрение к женщинам было неразрывно связано с сексом. Именно там те, кто прежде был человеческим существом, превращались в пташек, а превратившись, идеально укладывались в классическую дихотомию «девственница/шлюха», и если и обладали когда-то собственным характером, то теперь он замещался выдуманной автором проекцией. Вскоре и я сама стала рассматривать наши с ним отношения через призму его дневников. Может, в том и состояло его изначальное намерение?

А потом – спустя день или два после случая с нектарином – тон записей вдруг резко сменился. Майкл познакомился с девушкой, и общая атмосфера из вульгарной и непристойной превратилась в нечто гораздо более зловещее. В том, как он писал об Астрид, было нечто вызывающее приступы клаустрофобии. Все прочие люди, появлявшиеся на страницах дневников, казались реальными: в описании и матери Джулиана, и Гектора, его научного руководителя в Университетском колледже Лондона, угадывался почерк будущего новеллиста. Но его реакция на Астрид была настолько всепоглощающей, что я никак не могла представить себе эту девушку; чувство к ней было столь мощным, что как будто полностью стирало ее саму.

При этом некоторые из мучительных порнографических пассажей будоражили своей эротичностью. Читая их, я будто погружалась в его чувства всем своим существом, проникаясь и напитываясь ими, – так, что потом мне приходилось ложиться на спину прямо на жесткий паркет и так лежать, изучая потолок, пока голова не перестанет кружиться.

* * *

Вечер четверга. Мы с Клариссой и Томом зависали на террасе Le Bastringue, куда сбежали после очередной ужасной сцены за ужином. Кларисса, смочив языком клейкий край бумаги, скрутила идеальную белую трубочку.

– Он уже не в первый раз так себя ведет, – сказала она.

Том хмыкнул. Вид у него после Майкловой вспышки гнева все еще был несколько взвинченный.

– Дай-ка и мне, – попросил он, взяв пачку American Spirit.

Кларисса запалила сигаретку.

– Помню, как он однажды целое лето провалялся на полу у себя в сарае, где только и делал, что слушал If You See Her, Say Hello и курил; мы тогда были еще совсем крохами. Мы с Лоуренсом забирались на каштановое дерево и подглядывали за ним. Это было в то самое лето, когда мама ушла от него. Ну то есть ушла она в сентябре – в первую неделю учебного года. А еще было Рождество после съемок телефильма – перед самым отъездом в Калифорнию, – когда он бегал как ошпаренный, едва не пробивая стены головой… – минуту спустя она затушила самокрутку о старенькую пепельницу Pernod – курила она всегда быстро. Мне обычно хватало сигареты по крайней мере на одну длинную попсовую песенку – если, конечно, та стоила прослушивания, – а Кларисса, казалось, уговаривала в одну затяжку.

В самом деле, с самого ее приезда поведение Майкла по отношению к нам резко изменилось. Теперь величественный образ духовного наставника дополнился налетом покровительственной снисходительности, а видимое удовольствие от моего общества росло в обратной пропорции к раздражению, которое вызывали у него все прочие обитатели дома. За столом (куда он неизменно являлся из своего сарайчика с чуть безумными глазами и растрепанной шевелюрой) он внимательно изучал приборы, вполуха слушая нашу беседу – лишь для того, чтобы периодически вставлять едкие комментарии в адрес дочери. Та реагировала на них со скучающим равнодушием – словно они были стрелами, отскакивающими от брони танка. Иногда она отпускала какую-нибудь ответную колкость («Да, пап, ты прав: мое поколение заботит лишь статус и материальные блага – не то что ваше. Сам-то ты собрал богатую коллекцию произведений искусства в своем доме на севере Лондона вовсе не для того, чтобы демонстрировать всем твой изысканный вкус и образованность»). В такие моменты Дженни решительно меняла тему – но Майкл уже выходил из «зоны действия сети».

Анны не было уже пять дней. Мы знали, что она по крайней мере жива, потому что Кларисса разговаривала с ней по телефону.

– Она твердо заявила: «Вернусь, когда захочу».

Выбранное Клариссой слово изрядно рассмешило Тома.

– Она говорила с тобой твердо? – подивился он. – Что ж, все когда-то бывает в первый раз.

В тот вечер – как, впрочем, и всегда – ссора началась из-за сущего пустяка. Том высказал свою точку зрения по политическому вопросу, вызвав у Майкла недовольное шипение и ядовитые замечания по поводу привилегий, которыми пользуется Том. Мы потрясенно молчали – пока Брайан внезапно не подал голос:

– Ты вообще нормальный?

Майкл моргнул, словно мамин любимчик, которого неожиданно поставили в угол.

– Что? – непонимающе произнес он. – С чего это ты вдруг защищаешь Джулиана?

На мгновение все замолчали в недоумении.

– Джулиана? – растерянно переспросила Кларисса. Дженни, покраснев, вышла из-за стола.

– Ну, если она уходит, то и я пойду, – брякнул Майкл.

Мы четверо еще долго сидели в полном молчании; наконец Брайан, хрипло расхохотавшись, зажмурился и прижал пальцы к вискам.

– Ну конечно, – проговорил он.

– Определенно, накануне они говорили о Джулиане! – настаивал теперь Том, то и дело затягиваясь кое-как скрученной сигаретой (от излишнего энтузиазма они у него получались слишком тугими, отчего приходилось постоянно прикуривать их снова да вдобавок бить олимпийские рекорды по задержке дыхания).

– Я, наверное, отвлеклась, как всегда, – заметила Кларисса. – Я же не как вы: по мне, так эти постоянные попытки сотворить из самих себя легенду, которыми грешат все члены нашей семьи, ужасно скучны. Такое ощущение, что эта семейка держится на одних только дурацких воспоминаниях и покойниках. Меня же всегда привлекали живые друзья. Например, чувак, который на новогодней вечеринке отплясывал, как Мик Джаггер, с чужими женами.

– Похотливый Эндрю? – спросил Том.

– Точно!

– Ты же знаешь, что он после развода мутил с твоей мамой, да?

– Ой, нет, прекрати, вот именно это я и имела в виду! – простонала она. И добавила, обращаясь ко мне: – Не представляешь, как тебе повезло.

Я кивнула с притворным сочувствием – втайне безумно завидуя тому, что они принадлежат к миру, где есть шумные новогодние вечеринки и нелепые истории, которые можно вспоминать.

– А вообще-то ты отлично знаешь, кто такой Джулиан. Я с ним даже знаком, – Том помолчал; вид у него сделался странно-самодовольный. – Твой папа рассорился с ним задолго до пришествия интернета – и, полагаю, маме было несколько неловко, но она все же поддерживала контакт. Он приезжал в Лондон, когда я был еще ребенком. Привез мне «тамагочи».

Он налил нам еще вина, и я почувствовала взгляд Клариссы с другого конца стола.

– Что?

– Ну, – произнесла она с удовлетворением. – Если кому-нибудь что-нибудь и известно об этом Джулиане, то тебе, – так?

– Э-э…

– Ну, я в том смысле, что тебя, по сути, наняли разгребать этот бардак под названием «папины дневники», верно?

– Точно, – весело подтвердила я. По понятным причинам я не могла открыто обсуждать с Клариссой и Томом работу, которую выполняла по поручению Майкла. Мы мало об этом говорили, но все же меня не покидала мысль, что на месте Клариссы я с подозрением отнеслась бы к самому факту моего присутствия в их родовом гнезде.

– Так что это за Джулиан такой? – вновь спросила она.

– Их давний приятель из универа, уехал в Америку – и так и не вернулся, – ответил Том, явно уловивший мой дискомфорт, как, думаю, и Кларисса, хотя та определенно получала от этого некоторое удовольствие.

– Ну же! – почти что взмолилась она. – Выкладывай!

Я сделала могучий глоток вина, лихорадочно соображая, на что бы переключить ее внимание.

– Да я на самом деле не так уж много знаю про этого Джулиана. Твой отец как будто бы считает, что читатель уже и без того с ним знаком, – ну, ты же понимаешь, как обычно пишутся дневники? Просто берутся готовые персонажи – это ведь не роман.

– Прекрати увиливать от ответа.

Я вздохнула.

– Ну, исходя из весьма ограниченных сведений…

– Ох уж эта вечная отмазка! – перебил меня Том, но Кларисса тут же шикнула на него.

– …Джулиан, Дженни и Майкл были неразлучной троицей, и мне даже показалось, что для твоего отца он был немножечко идолом. Представь себе эдакого золотого мальчика. Мама – вроде сестры Митфорд[125], дом в Южном Кенсингтоне, обои в стиле Уильяма Морриса[126].

– Жуть, – заметила Кларисса.

– Да уж, пока что совсем не похоже на Тома.

– Хотя в одиннадцать лет я чувствовал с ним определенное родство душ. В смысле – я ведь рассказывал про «тамагочи»?

– Мне он, если честно, показался малоприятным типом.

– В общем, вполне в папином духе, – подытожила Кларисса, и я почувствовала прилив благодарности к ней – за то, что именно она это сказала, а не я.

* * *

В тот вечер, поднимаясь мимо благоухающих сосен по грунтовой дороге к дому, освещенному перламутрово-бледным светом луны, я подумала: как же сильно он отличается от того, каким увиделся мне в ту, первую ночь. Мы с Клариссой, изрядно перебрав, шли рука об руку, то и дело сотрясаясь от почти что беспричинного смеха. Мы были лучшими подружками – связаны друг с другом, на одной волне. В тот момент мы, должно быть, переживали ту стадию новой, зарождающейся дружбы, когда кажется, будто соединяющие вас узы не имеют прецедентов и аналогов; будто это нечто уникальное и естественное, неподвластное времени. Я ощутила укол вины за свою промашку – ведь когда-то считала, что с Лоуренсом будет легче договориться.

На подъездной дорожке Кларисса вдруг встала как вкопанная.

– Ну вот, – выдохнула она. – Вернулась.

Рядом с домом стояла машина Анны.

– Уж она-то справится с папой. Отлично, – и Кларисса устремилась внутрь.

17

Выйдя на другое утро к завтраку, Анна была как никогда хороша собой: она выпорхнула во внутренний дворик в воздушном халатике цвета шафрана, уже при макияже и украшениях, и вся как будто светилась – или, скорее, источала (это слово подходило ей гораздо больше) здоровье, обаяние и уверенность в себе.

– Дорогая, как ты тут? – выдохнула она, подплывая к столу и придвигая стул поближе ко мне.

Я же с набитым дыней ртом попыталась промычать что-то восторженное и в конце концов неловко подняла вверх большой палец.

– А ты-то как, Анна? – вмешалась с другого конца стола Кларисса.

Анна, не моргнув глазом, одарила ее своей самой теплой, самой отработанной улыбкой:

– Просто волшебно, спасибо! Проект летит вперед на всех парах.

Кларисса хмыкнула, но Анна с достоинством ее проигнорировала.

– Передай, пожалуйста, кофе, – обратилась она к Тому и, налив чашку, объявила: – Я тут подумала, не устроить ли нам сегодня вечером посиделки?

Кларисса закатила глаза – Анна стойко выдержала и это.

– Лоуренс с другом приезжают – было бы здорово организовать что-нибудь по этому случаю, а? К тому же я так погрузилась в свой проект, что почти не виделась с вами целую неделю!

За последние пару минут она уже дважды упомянула этот самый проект, всякий раз вызывая у падчерицы типично отцовскую реакцию. Похоже, я единственная не понимала, о чем речь, и потому решила притвориться, будто бы я в курсе, и при первой же возможности расспросить Тома.

– Если хотите, можете пригласить своих французских друзей. Никакого пафоса – напитки, оливки, все такое.

– Ой, я бы могла чего-нибудь сообразить, – с улыбкой подхватила Дженни.

Анна умудрилась осклабиться в ответ.

– Правда? А я тогда займусь коктейлями! Что скажешь? – повернулась она к Майклу, который, не отрываясь от газеты, подливал себе кофе.

Тот снял солнцезащитные очки, протер их рукавом рубашки и придирчиво поднес к свету.

– Да, почему бы и нет.

Казалось, все за столом одновременно испытали облегчение. Даже Кларисса была как будто бы под впечатлением.

– Вот и славно, – заключила Дженни. – Тогда мне нужно прикинуть количество гостей. Как насчет французов?

– Жером, скорее всего, заглянет на огонек, – ответила я.

– Может быть, Нико? – проговорила Кларисса. Я заговорщицки ей подмигнула.

Анна просияла.

– Отлично. Это выходит семь, плюс Ларри и Люк… Мы знаем, во сколько они приедут?

Кларисса пожала плечами:

– Лал, кажется, писал, около шести.

Рот у меня как будто сам собой раскрылся, а внутри все сжалось.

Анна безмятежно улыбалась.

– Значит, мы, Люк, Ларри…

Пожалуй, мне следовало догадаться; самое подходящее имечко для «золотого» мальчика.

* * *

Почти все утро я безуспешно пыталась справиться с паникой, а когда наконец сдалась и спустилась на пляж поплавать, то обнаружила там Клариссу. Пристроив рядышком полотенце, я начала как бы издалека:

– А какой он – твой брат?

– Обычный парень, – вздохнула она. – Прикольный, забавный, обаятельный… Девчонкам нравится; иногда это прямо бесит. О боже, если ты в него втрескаешься, мне придется уехать!

Я нервно захихикала, ввернув неудачную шутку насчет трудовой этики. Это уж точно, втрескаться в Лала было до безобразия просто. Я попыталась представить его лицо и его самого на том железнодорожном мосту, в синеватом сумеречном свете. Интересно, похож ли он на Майкла? Или даже на Клариссу? Пока в голове возникали только нескладные длинные ноги, правая ступня свисает с постели, на пальцах волоски.

Кларисса по-кошачьи зевнула и попросила намазать ей спину солнцезащитным кремом.

– Друг его тоже такой весь из себя, – промурлыкала она в полотенце. – Типа крутой, суперумный – но, по-моему, комплексов у него хоть отбавляй. Он с севера, так что меня считает глупой избалованной девчонкой, – а вот Лала почему-то таким не считает, ведь мальчишки глупыми и избалованными не бывают, правда?

Она чуть пошевелилась, принимая удобную позу, и ее ребра перекатились под моей рукой, словно рябь на водной глади.

– Оба считают себя эдакими богемными мачо – и все потому, что у обоих никогда не было постоянной работы. Люк устроил что-то вроде сквота для художников в Луишеме, параллельно работает в баре да спит с гламурными девчонками из юго-западных районов.

Я уловила в ее голосе нотку горечи и про себя отметила ее как недобрый знак.

– Хотя с ними весело, и, когда они приедут, будет здорово. Может быть, рядом со своим ангелочком Ларри и папа станет хоть немного похож на человека – и то хлеб.

– «Ангелочек Ларри»?

– Он у папы любимчик, – серьезно подтвердила она. – Хотя я не против. Я все равно больше маму люблю.

* * *

Дженни усадила меня смазывать яйцом и обваливать в панировке бесконечную партию баклажанных ломтиков. В тот день я не притронулась к работе, а должность помощника повара вносила приятное разнообразие. Она смешала нам по бокалу спритца и поставила пластинку Сержа Генсбура. Как всегда, одно ее присутствие действовало на меня успокаивающе. Дженни суетилась вокруг стряпни, о чем-то весело щебетала, подпевала Couleur Café (французский у нее был отменный, а слух – так себе). Потом наконец уселась на барный стул, заглянула мне в глаза и спросила:

– Майкл ведь не слишком тебе надоедает, правда?

– Что, прости? – переспросила я, стряхивая длинную каплю яичного белка в миску с панировочной крошкой.

Она вздохнула и попросила сигарету.

– Мы же во Франции, так что не считается.

Курила она как истинный, заядлый курильщик – или гурман, десятилетиями питавшийся одними только кукурузными хлопьями.

– Ух! – присвистнула она. – Прямо в мозг заходит. Бог знает, что случилось бы, будь это что позабористее. Ладно, ближе к телу, да? – она с шумом выдохнула и как бы в подкрепление своих слов положила руку мне на плечо. – Я просто беспокоюсь за тебя, потому что ты мне правда очень понравилась – да и всем нам. Скажи-ка… Майкл не слишком по-свински с тобой себя ведет?

Я неловко передернулась и засмеялась.

– Нет. Ну… Не так уж. Ну то есть в пределах допустимого.

– Конечно, мы волнуемся и о нем… естественно, – продолжала она, явно чувствуя себя предательницей. – Но я хотела справиться о тебе. Боюсь, как бы он не навоображал себе невесть чего насчет тебя.

– Что, например? – насторожилась я.

– Да так… просто… А чем он вообще заставляет тебя заниматься?

Я принялась перечислять свои стандартные обязанности, стараясь, чтобы со стороны они казались как можно более обыденными и безобидными.

– Ну, я обрабатываю его корреспонденцию, читаю разные рукописи, которые ему приходят… И еще перепечатываю его дневники.

– Все? – ахнула Дженни. – И сколько же он тебе платит?

– Да нет, не все. Только с конца шестидесятых, когда вы окончили универ.

– С конца шестидесятых? – переспросила она, откинувшись на спинку стула и нахмурившись, и прошептала: – О боже, Майкл.

Я уж было собралась просить ее ответить мне откровенностью на откровенность – как вдруг со стороны дороги раздались голоса Клариссы и Тома. Дженни поспешно затушила сигарету о раковину и виновато посмотрела на меня. Впрочем, как только ребята вошли на кухню – разгоряченные, вспотевшие, нагруженные тяжелыми пакетами, – это выражение мигом исчезло с ее лица.

– Фу! – громко выдохнула Кларисса. – В городе жуткая духота!

Она плюхнулась в кресло, и звон бутылок эхом прокатился меж каменных стен.

– Жду не дождусь вечера!

– Это почему же? – ехидно поинтересовался Том, утирая пот со лба.

Кларисса улыбнулась ему с притворной нежностью и повернулась ко мне.

– В городе мы встретили Нико, – пояснила она. – И он точно сегодня будет!

– Вуаля! – вскричал Том.

Она хмуро на него посмотрела.

– И, конечно, будет и Жером. Я сказала ему, что твое сообщение, наверное, просто не дошло, потому что связь в этой глуши паршивая.

– Отлично, – отозвалась я, кое-как выдавив из себя улыбку. Конечно, сообщение не дошло – ведь я его не отправляла. Я, Жером и Лоуренс – вот так трио! Вечер переставал быть томным.

* * *

Кларисса услышала их первой и, несмотря на данную ею на пляже пренебрежительную характеристику, явно была искренне рада встрече. Она резко выпрямилась на шезлонге, едва не расплескав свой спритц.

– Слышите? Машина приближается! Это, наверное, они!

И действительно, гул мотора все усиливался, и вскоре автомобиль с рокотом въехал на подъездную дорожку. Самые шикарные парни вечно ездят на всяких развалюхах. Вот и это был самый настоящий сарай на колесах, и даже в ярких лучах заходящего солнца, отражавшихся от ветрового стекла, я сразу и безошибочно узнала Лала. Интересно, заметил ли он меня?

Кларисса бегом бросилась к ним, и я почувствовала прилив благодарности к Тому, который не сдвинулся с места и лишь зажег сигарету, дав мне повод последовать его примеру. Я смотрела, как те двое выходят из машинки – так, как это обычно делают высокие мужчины, – хотя, конечно, мое внимание было почти целиком сосредоточено на Лоуренсе, который, распрямившись, оказался вдвое выше. Откинув волосы назад, он потянулся. Кларисса, подпрыгивая, суетилась вокруг него – пока он наконец не сгреб ее в объятия. А потом все трое, словно неотличимые друг от друга близнецы, двинулись в нашу сторону – и время как будто замедлилось. Я лихорадочно соображала, как себя вести. Открыто показать, что знаю его? Но, если он станет отрицать наше знакомство, я рискую прилюдным унижением. Или притвориться, что впервые его вижу? А вдруг он, наоборот, не собирается скрывать, что мы встречались, и я буду выглядеть социопаткой. Все трое были так близко, что можно было без труда разглядеть выражения лиц, – но его было совершенно непроницаемым. Он демонстративно сосредоточился на сестре, которая воодушевленно о чем-то щебетала.

– Дружище! – закричал Том, вставая с шезлонга и по очереди сгребая в чисто мужские объятия сначала Лоуренса, а затем Люка. Я вдруг поняла, что все, кроме меня, на ногах, и ощутила прилив болезненной неловкости. Я уже собралась встать – нужно было во что бы то ни стало избежать зависания на отшибе, какое часто случается, когда в компании старых друзей появляется новичок, – как вдруг Кларисса, подбежав, рывком подняла меня с шезлонга (можно ли быть такой бестактной, чтобы продолжать сидеть?) и подтолкнула в ту сторону, где стоял ее брат.

– А это Лия! – победно объявила она.

Я послала ему эдакую нейтральную улыбку, про себя надеясь, что он сам изберет нашу общую стратегию поведения. Он же по-дружески обнял меня, и я вспомнила ощущение от соприкосновения его обнаженных рук и торса с моим телом. Нащупывая почву, я уже собиралась сказать: «Ну надо же, как тесен мир!» – как вдруг, словно из параллельной реальности, донесся его голос, прозвучавший тепло и искренне:

– Лия! Как здорово наконец с тобой познакомиться.

Сердце у меня екнуло. Объятия разжались, и мы вновь встретились взглядами; улыбка будто бы приклеилась к моему лицу.

– Да, – услышала я собственный ответ и добавила несколько неуклюже: – Давно пора.

Не успела я заметить его реакцию, как меня уже представили Люку – и в этот момент во двор вдруг вышло старшее поколение. Ошеломленная, я старалась поддерживать разговор с Люком и при этом чувствовала себя так, будто бы очутилась на сцене посреди какого-то спектакля и от меня ждут исполнения совершенно немыслимого музыкального номера. Все участники назубок знали свои партии, и мне приходилось делать вид, что и я знаю. Остальные вращались вокруг меня, а я стояла в центре и глупо улыбалась в ожидании, пока все займут свои места для следующего акта, а я под благовидным предлогом сбегу в туалет, отдышусь и хоть как-то проанализирую случившееся.

В уборной царила приятная прохлада. Я присела на краешек ванны и уставилась на собственное отражение в испещренном черными точками зеркале, цепляясь за монотонное журчание воды в кране как за якорь. Совершенно ясно: он не в себе. Наверняка у него мания величия. Или же – хватаясь за спасительную соломинку, предположила я – у него плохая память на лица. Мне как-то попадалась статья, автор которой общался с маленькими детьми и бессемейными взрослыми из глубинки (типа Уигана или Питерборо), которые не узнавали даже собственного отца. Очень похоже, что и Лал этим страдает, правда? Я с горечью рассмеялась в лицо собственному отражению. Конечно, в эту липкую паутину я угодила по собственной вине – погналась за чертовыми «штанишками». Так мне и надо.

Французы должны были прийти примерно через час, а я пока старалась хоть чем-то себя занять, с готовностью помогая накрывать на стол и нарезать фрукты. Кларисса подкралась ко мне со спины, наблюдая за стремительно растущей на столе горкой блестящих лимонных, лаймовых и апельсиновых шкурок.

– Все хорошо?

– Да-да, замечательно! – пропела я. – Что делать, на званые вечера у меня реакция, как у собаки Павлова. Бабушка приучила с младых ногтей!

– Тебе, похоже, очень… весело?

– Да мне всегда весело!

Кларисса саркастически приподняла бровь.

– Иди, присядь, – с нажимом сказала она.

Прекрасно понимая, что моя улыбка больше похожа на болезненную гримасу, я повиновалась.

Все бессознательно собрались в кружок вокруг Люка и Лоуренса, которые, расслабленно покуривая, на пару, как слаженный комедийный дуэт, развлекали публику рассказами о своих приключениях.

– Но самое смешное, – радостно вещал Лоуренс, – было то, что он принял Люка за итальянца – причем безо всяких видимых причин – и настойчиво переводил ему все подряд. Крикнет мне: «Эй, приятель, красотка, да?» – и тут же Люку, с эдакой заговорщицкой улыбочкой: «Una bella donna, eh?»[127]

– А я такой: Si, si. Andiamo. Molti baci![128] – закончил Люк за Лоуренса, для пущего эффекта передразнивая его монотонный северный выговор. Все засмеялись, и я попыталась скривить рот в некоем подобии веселья.

– Ой, дорогуша, у нас что, закончились шезлонги? – спросила Дженни, заметив, что я держусь в сторонке.

– Можешь сесть ко мне на коленки, если хочешь. Шезлонг у меня суперкрепкий, а я – сама галантность, – Лоуренс по-приятельски кивнул мне.

– Нет, вот, бери мой, – предложил Люк и, не успела я запротестовать, встал, жестом пригласив меня на свое место. Теперь я, конечно, оказалась рядом с Ларри и почувствовала на себе его пристально-оценивающий взгляд.

– Итак, – сказал он, – не слишком ли кошмарна жизнь с этими психами?

Я поразилась тому, с какой легкостью он играет в эту игру; пристально всмотрелась в его черты в поисках малейшего следа правды – и не обнаружила ничего. Во мне вдруг проснулась жажда соперничества.

– Да уж, «психи» – самое подходящее слово, – сказала я, копируя его ухмылку. Лицо его на мгновение приняло удивленное выражение – но и оно тут же исчезло.

– Что ж, Лия, на эти выходные я буду твоим щитом, – сказал Люк. – А в понедельник вернусь на Коста-дель-Дептфорд.

– Так ты не останешься? – Кларисса попыталась скрыть разочарование.

– Нет покоя нечестивым. Мы собираемся закатить серию вечеринок, так что мне предстоит куча работы.

– Работы! – хмыкнул Лоуренс.

Вид у Люка был почти что обиженный.

– Расскажи-ка о своей работе, Люк, – промурлыкала Анна. – Мы хотим знать все!

– Вот уж все ты знать точно не захочешь, Анна, – парировал Лоуренс.

– Я бы не был в этом так уверен, – хмыкнул Майкл.

Тут, как обычно, вмешалась Дженни.

– Ларри, будь умницей, помоги-ка мне принести еду с кухни. Скоро придут гости.

Он послушно встал:

– Как прикажете! Я ваш верный су-шеф.

– Нет, – возразила Дженни. – Су-шеф у нас Лия, а ты будешь посудомойкой.

Я знала, что он, скорее всего, не уловит иерархических тонкостей, – но на душе все равно стало теплее.

* * *

– Как здорово! – воскликнула Кларисса. – Прямо как в старые добрые времена!

Я редко видела ее такой воодушевленной. Они с Нико сидели, притиснутые друг к другу, в гамаке – ее затылок в сгибе его руки, – курили и пили какой-то подозрительно мутный коктейль, который Люк объявил своим «фирменным». Остальные устроились на низенькой каменной изгороди. Жером легонько перебирал пальцами мои волосы, но я этого почти не чувствовала. За весь вечер он не произнес почти ни слова, явно чувствуя себя не в своей тарелке оттого, что присутствующие вполне предсказуемо перешли на английский. Когда он неловко представлялся ребятам, я ощутила прилив невыразимой нежности: казалось, его речевой аппарат попросту не в состоянии воспроизвести модуляции моего родного языка, который с такой непринужденной естественностью связал нас с Ларри. До сих пор я была знакома только с французской ипостасью Жерома – игривой, дерзкой, смышленой и открытой. Но если его язык, когда я только начала его учить, смягчил мой характер, сделав более податливой и в чем-то даже наивной, то мой язык возымел для него прямо противоположный эффект. Его английское «я» было замкнутым и угрюмым.

Я вспоминала нашу первую ночь вместе – как он поставил мне старинную алжирскую песню в стиле раи[129], которую использовал в качестве сэмпла для композиции; как крепко обнимал и нашептывал на ухо перевод арабских слов; как его голос восхитительной басовой линией мягко ложился на парящую в вышине вокальную партию. На этом языке он говорил с явным наслаждением – рассказывал, что сознательно решил усовершенствовать свои познания в арабском, на котором общался с бабушкой и дедушкой по линии матери в детстве и который его мать не менее сознательно забросила, будучи школьницей. Вспомнив уверенность в его голосе, звучавшем возле моего уха, я вновь ощутила на ключицах неприятную тяжесть вины.

Молчаливость его была связана не только с переходом на английский. К его приезду я уже была пьяна, поскольку налегала на коктейли Люка как на социальные костыли. А потом Майкл, все еще пугающе жизнерадостный, ни с того ни с сего окатил Жерома ледяным душем, приветствовав с подозрительной холодностью. Да и сам Жером, надо признать, не предпринимал никаких попыток расположить к себе хозяина, хотя в целом вел себя сдержанно и вежливо. Зря я рассказала ему о том эпизоде с нектарином.

Не спасали положение и «новенькие». Мы с Ларри каким-то образом оказались участниками странного поединка – кто заставит другого испытывать наибольший дискомфорт.

– Знаешь, а ведь я пару недель назад был в Париже, – пустил он свою первую стрелу.

– Да ну? – отозвалась я с притворным равнодушием.

– Ага. На вечеринке с кучей англичан, возле парка в 19-м округе. Прикинь, как круто было бы там пересечься? – в этот момент он выглядел до отвращения довольным собой.

Остальные упорно не замечали напряженности между нами – за исключением, по-видимому, Жерома. С самого своего появления на вечеринке он обнял меня за талию в совершенно нехарактерной для него собственнической манере; я тут же напряглась. Став благодаря волшебным коктейлям Люка еще более раскованной, чем обычно, я грубо вырвалась из его объятий. Не проходило ощущение, что Лоуренс наблюдает за всей этой пантомимой с нескрываемым ехидством, и какую-то долю секунды я его просто ненавидела. Потом прильнула к Жерому (мучимая угрызениями совести из-за его явно уязвленного вида), промямлила что-то неразборчивое про «жару» и мысленно – с усиленным алкоголем драматизмом – признала себя чудовищем.

Все, кроме нас двоих, казались окутанными искрящейся золотой дымкой приятного вечера. В самый разгар к нам заглянули даже несколько соседей (главным образом старички). С их благословения колонки вынесли во двор, который Анна украсила свечами и маленькими гирляндами огоньков, распространявшими вокруг торжественный свет, отчего все присутствующие казались участниками какого-то возвышенного действа. Пары танцевали босиком, и в прохладном вечернем воздухе то и дело взрывались раскаты смеха, перекрывавшие музыку.

– Viens danser[130], – тихо позвал меня Жером, легонько коснувшись нижней губой мочки моего уха.

– С радостью, – отозвалась я, стараясь не смотреть на Лоуренса.

– Ах, любовники́! – с милым французским акцентом воскликнул Нико, и я вздрогнула от неожиданности.

Жером увлек меня за собой туда, где звучала музыка. Кто-то из соседей, из тех, что были помоложе, завел Do You Really Want to Hurt Me?[131] группы Culture Club – и мне стало не по себе.

– Не понимаю тебя, – произнес он, прижимая меня так крепко, что даже шепот был отчетливо слышен.

– Я и сама себя не понимаю, – откликнулась я, опустошенная и неспособная сопротивляться своим слабостям.

– То ты такая ласковая и нежная, то вдруг далекая и холодная, а я чувствую себя идиотом из-за того, что позволил себе что-то к тебе чувствовать.

– И не нужно ко мне ничего чувствовать, – пробормотала я. – Я не из таких девушек, правда.

– Да ладно, – прошипел он. – Прекрати молоть чушь, в это никто не поверит. Прекрати вести себя как летописец собственной жизни – просто живи. Что значит – «не из таких девушек»? Звучит как строчка из сопливой попсовой песенки.

Он говорил с непривычной мне прямотой, и его слова ранили, словно жало. В носу защипало. Он посмотрел на меня сверху вниз, и лицо его исказилось от неподдельной боли. В полумраке теней, отбрасываемых янтарным пламенем свечей, он был так красив, что дух захватывало, а его запах – едва уловимая кислинка пота вперемешку с хвойно-солеными нотками – казался таким естественным и правильным, что мне захотелось уткнуться ему в грудь своей глупой башкой и так стоять целую вечность. С минуту мы оба молчали, потом наконец он сказал:

– Похоже, что и сынок у него – тоже придурок.

– М?

– У писателя твоего. Воплощенное тщеславие.

– Ну зачем ты – сразу в штыки? – спросила я, хотя, конечно, понимала, что у него на то есть все основания.

– Oh là, putain Léa![132] Они тебя так очаровали, да? Ты так жаждешь стать среди них своей…

Вспыхнув, я отпрянула от него, высвободившись из его теплых объятий. Ноги слушались плохо, меня мутило.

– Это несправедливо! – выпалила я – хотя слова его были абсолютно справедливы.

– Лия…

– Пойду за сигаретами.

– Не надо.

– Не говори мне, что делать, – в этот момент я ненавидела саму себя – ишь, раскапризничалась!

– Возьми у меня, – предложил он – словно это была трубка мира.

– Спасибо, у меня в комнате целая пачка.

Его передернуло, а я повернулась на каблуках и вышла. Проходя через двор, я краем глаза заметила Майкла – он привалился к опоре навеса, оплетенной вьющимися растениями, словно персонаж старинной фрески, и в гордом одиночестве спокойно наблюдал за разворачивающейся сценой.

Голова шла кругом, и, войдя внутрь, я присела на ступеньку лестницы, ведущей в мою комнату, чтобы прийти в себя. Закрыла глаза, прислонилась головой к перилам – и через несколько секунд почувствовала, как рядом со мной опустился кто-то еще, явно мужского пола. Жером, решила я – и положила ладонь на его успокаивающе крепкое колено.

– Твоему парню это вряд ли понравится, – голос, конечно, принадлежал Лоуренсу, и я резко отдернула руку.

– Ты социопат, – проговорила я.

– Стараюсь.

Я приоткрыла глаза и посмотрела на него. Он улыбался.

– Правда мир тесен? – спросил он невпопад.

– Так ты знал, кто я? Тогда, в Париже?

– Смутно догадывался, а потом нашел подтверждение благодаря соцсетям.

– Невероятно!

– Расслабься! Считай, что я просто пошутил, – согласись, что эта затянувшаяся игра добавила остроты скучному вечеру.

– Мне было так чертовски неловко! – простонала я.

Он засмеялся, и я невольно смягчилась, сама себя ругая за это.

– В общем, – продолжал он, откусывая заусенец, совсем как отец, – было забавно – как будто нам двоим известна какая-то тайна, а остальные о ней даже не подозревают. Да еще выражение твоего лица. Бесценно! Кстати, в актерском мастерстве тебе не откажешь.

Я промолчала. Наконец он произнес:

– Да, кстати, прости, что так повел себя в то утро – у тебя. Было немного странно, да?

– Хм-м… Ну, да, немного.

– Знаешь, я хотел тебя поцеловать… Ну то есть это само собой… – и снова я, помимо воли, вся затрепетала. – Но я знал, кто ты. Знал, что ты все лето работаешь на моего отца – и что приедешь сюда. И вот тогда нам и вправду было бы неловко.

Воспрянув духом и ощутив прилив гордости, я спросила:

– Разве я сказала, что в обиде за тот случай?

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Что ж, все сложилось как нельзя лучше, правда? Ты подцепила воплощение галльского обаяния и теперь обязательно сведешь меня с одной из его сексуальных французских подружек.

Я тепло улыбнулась, чувствуя, как мое бедное сердце сжалось и свернулось, как червячок.

* * *

К тому времени, как мы вернулись во двор, Жером уже ушел. Он обещал обсудить все завтра, ссылаясь на усталость, внезапный приступ мизантропии и желание побыть одному. Разумеется, ему хватило воспитания написать мне – а не просто сбежать с вечеринки. Как это было на него похоже!

– Сюда! – жизнерадостно крикнул Люк, когда мы подошли ближе, и втиснулся между нами. – Мы идем на пляж!

Теперь, когда мы с Ларри более или менее помирились, я снова радовалась жизни – как обычно в состоянии опьянения. Том схватил меня за руку.

– Здорово, что ты вернулась, – воодушевленно воскликнул он. – Эти трое совсем ушли в отрыв и мне пришлось терпеть их целый час!

Меня что – правда не было час?

– Тебе тоже предлагали! – вставила Кларисса. – У меня тут мама с папой! И мне тридцать четыре, черт возьми!

По дороге на пляж я оказалась рядом с Люком. Он был излишне разговорчив.

– Так ты, значит, обычный человек? – спросил он сквозь сжатые челюсти.

– То есть?

– Ну, как я. Обычная?

– В каком… – замешкалась я, не зная, насколько можно быть с ним откровенной. – Ты хочешь сказать, не…

– Не из золотых деток, – продолжил он, и я рассмеялась. – В универе это особенно остро чувствуется. Мы с Ларри познакомились на неделе первокурсников, и у меня он тогда вызывал одновременно восхищение и отвращение.

Я нервно оглянулась.

– Ой, не парься, – успокоил меня Люк. – Он знает. Почти все мои тамошние знакомые учились в частных школах или государственных гимназиях, – последние явно пользовались у него особым презрением. – И у всех родители были каких-нибудь мудреных профессий.

– О боже, точно! – с жаром подхватила я. – Я-то росла с детишками, чьи мамы и папы были обычными учителями, фермерами, мясниками, строителями… Даже самые крутые из них были просто врачами.

– Вот-вот. А в универе обычных не бывает. Так что, – он протянул мне руку, – приятно познакомиться, обычный человек!

Я крепко пожала ее, с чувством восстановленной справедливости и – чего греха таить – некоторого самодовольства.

– Страшнее всего, – тихо проговорила я, – то, что я до сих пор не могу отделаться от этого подросткового желания произвести на них впечатление, – он согласно кивнул, – ну, знаешь, затесаться в их ряды.

– Не волнуйся: это ненадолго. Век социальной мобильности позади, и скоро ты поймешь, что все эти шпионские игры – для дураков. Просто утешай себя: послушай Common People[133], а потом еще раз, и еще – и подумай: неужели ты и в самом деле хочешь быть как та гречанка?

– Пойдемте поплаваем! – закричала Кларисса, шедшая чуть впереди нас. – Смотрите, какое море!

Вода и в самом деле заманчиво поблескивала в лунном сиянии, спокойная гладь серебрилась легкой рябью. Небо – без единого облачка – было усыпано звездами, чей яркий свет озарял все вокруг. Я знала: грядет один из тех моментов, которые я вряд ли когда-нибудь смогу забыть; этот кадр будет всплывать в моем подсознании всякий раз, когда случится такая же яркая ночь. Кларисса принялась стягивать платье через голову; зрачки у нее полностью заливали радужку.

– Лия, я не дам тебе остаться в одежде! Ни за что! – она выпрямилась передо мной, абсолютно голая, омытая лунным светом, и я вновь подумала: какая же она яркая.

– Теперь – твоя очередь! – с улыбкой сказала она.

Я послушно разделась.

– Славная ночь, – услышала я позади голос Люка.

– И вы, ребята, тоже! – настойчиво повторила Кларисса. – Мы все идем купаться!

Она взяла меня за руку, и мы первыми вошли в воду. Море было прохладным и прозрачным, и я на мгновение почувствовала, что сливаюсь с ним и плыву куда-то, всецело отдавшись приливу и отливу. На секунду я закрыла глаза.

Именно такой я и представляла себе свою жизнь.

18

Майкл

Дженни напилась – о чем я ей прямо и сказал, когда она налетела на меня как разъяренная курица.

– Ты поручил ей читать свой дневник? – верещала она, заламывая руки. – Что, черт возьми, творится, Майкл?

Я допил остатки скотча.

– К чему этот разговор?

– Потому что давно пора!

Я вздохнул и спокойно объяснил:

– Она перепечатывает их за меня. Должны же быть у успешных людей какие-то привилегии. Я не собираюсь читать о самом себе в двадцать с лишним лет и содрогаться – это было бы слишком мерзко.

– Бога ради, – проговорила она, – перестань втирать мне очки!

Дети ушли на пляж, соседи разошлись по домам, а Анна с Брайаном куда-то исчезли (может быть, она решила замутить с Монахом; с нее станется, очень театрально). Мы с Дженни всегда уходили с вечеринок последними – словно капельки виски на дне стакана; так было с самого 1965 года.

Она плюхнулась в шезлонг рядом со мной и завернулась в свой просторный кардиган. Наступила самая прохладная пора ночи, перед рассветом; легкий морской бриз сменился пронизывающим ветром.

– И ты вот правда не считаешь, что в этой ситуации есть что-то не совсем нормальное? – спросила она.

– Ты начинаешь меня бесить.

Мы помолчали, наконец я сказал:

– Дети ушли на пляж.

– Ты и с Жеромом переборщил, – заметила она.

– Жером – это который? (Тут я представил, как этот загорелый красавчик танцует с ней, крепко прижав к себе.)

– Прекрати.

Я вздохнул.

– Дженни, ты слишком все усложняешь. Это уже невроз.

– Невроз? Мики, может, просто купишь какую-нибудь дурацкую машину, отрастишь патлы и укатишь в Индию – или типа того?

– Все совсем не так, Дженни, – я помолчал. – Просто она вдохновляет меня.

– Вдохновляет? – Дженни покачала головой. – О, это в твоем стиле! Значит, Лия – твоя муза, так, что ли? – Она встала. – Вот уж нет: она не твоя муза, как не была и Астрид, – она живой человек, из плоти и крови… Как и Астрид!

– Даже не пытайся говорить со мной о ней, Дженни, – прошипел я.

Она долго, испытующе всматривалась в мое лицо; наконец, не найдя того, что искала, взяла его в ладони и поцеловала меня в лоб.

– Ты ни в чем не виноват, – прошептала она. Но это было не так: конечно, я был виноват, во всем.

Часть третья

Сен-Люк

…И златом по парче тотчас

Был ею вышит весь рассказ.

В парчу соловушку кладет

И своего слугу зовет.

И отнести велит ему

Посланье к другу своему.

Слуга тот к рыцарю идет,

От дамы весть ему несет,

Все, что случилось, сообщить

И соловья ему вручить.

МАРИЯ ФРАНЦУЗСКАЯ. Соловей

19

Майкл

Мы перешли на второй курс университета, и для Джулиана, по-прежнему жившего в Саммертауне, в старинном особняке в стиле «искусств и ремесел»[134], наступил период наигранного богемного декаданса. Он вдруг решил, что не может больше жить в колледже, потому что старший привратник, по всей видимости, фашист. Разумеется, тут же откуда ни возьмись возникла кузина, располагавшая подходящей жилплощадью (а может, то была незамужняя тетушка или третья жена покойного незаконнорожденного дяди). Меня не переставало поражать бесчисленное множество родственников Джулиана, возникавших из ниоткуда. У меня-то были всего один брат и сестра да парочка завалящих кузенов: мать считала, что иметь много детей – это что-то постыдное, чуть ли не подозрительное. Такое бывает только у иностранцев – ну или у католиков.

По-осеннему мягкие солнечные лучи (косые, преломлявшиеся частым переплетом) пробивались сквозь окно кабинета Джулиана. Сентябрь подходил к концу, и в воздухе царило ощущение близости предвечернего часа. Опускались сумерки. Джулиан затушил сигарету и прочистил горло:

– «Марион была ребенком войны и то и дело повторяла, что это закалило ее, сделав сильнейшей из нас, – хотя, разумеется, войну она почти не помнила. Даже я застал самый конец нормирования продуктов; одно из моих ранних воспоминаний – о том, как мама гордилась своим первым рождественским пирогом, с настоящими апельсинами и настоящим изюмом. Память моя тогда еще была пластичной. Теперь я пытаюсь вспомнить вкус этого пирога – а перед глазами встают свечи, мятно-зеленые бумажные короны, помятые игрушечные малиновки, что она купила в T. J. Hughes и устроила над камином в гнездах из мишуры, да звучит “Холодною зимою”»[135].

– Можно и без интонаций Бронте, Джулс, – вздохнул я. – И вовсе не обязательно читать вслух.

Джулиан пожал плечами и потянулся за очередной сигаретой. Он прочел весь текст минут за десять, в течение которых я изо всех сил старался не ерзать от волнения в кресле. Вместо этого делал вид, что листаю журнал, игнорируя периодические замечания («О-о, мрачновато на севере!»). Время от времени он выхватывал из текста отдельные фразы и сопровождал их язвительными комментариями («“Марион вспыхнула от негодования” или “крохотные белые звездочки ветреницы дубравной”? Слишком витиевато…»).

– Очень английский стиль, – заключил он, не дойдя и до второй страницы. – Есть что-то от Лори Ли[136].

А через пару страниц громко продекламировал:

– «Она привязалась ко мне… Ее благосклонность защищала меня… громила старший брат и его дружки-садисты… немногословный отец…» Ну и ну, Мики!

Однако, дочитав до конца, он почти что растрогался; аккуратно свернув страницы и протянув их мне, снова закурил.

– Так она утопилась, – произнес Джулиан необычайно тихо. – Сестра бросилась в озеро из-за негодяя Алана и стервозной матери и утонула?

– Это для литературного кружка, – поморщился я. – Мемуары.

Джулиан выпустил длинную струйку дыма и вскинул брови.

– Ясно. А Дженни ты показывал?

20

Майкл

Когда Астрид перебралась ко мне на Шарлотт-стрит, наступила весна. К тому времени мы и так проводили все ночи вместе; она терпеть не могла своего квартирного хозяина, и еще мы подумывали о том, чтобы начать копить деньги – хотя пока сами не знали на что. Она переехала в воскресенье утром, а накануне вечером я здорово напился с Джулианом. Мы зависли в баре Джереми, где подрабатывала Астрид; уже пробил час ночи. Вели мы себя, должно быть, отвратительно, потому что я отчетливо помню, как сам Джереми велел нам убираться.

– Майкл! – орал он. – Немедленно вставай, забирай свое пальто, своего Дориана Грея и выметайся отсюда – оба выметайтесь!

Вот за что я его любил, так это за способность быть невероятно грубым вчера и совершенно забывать об этом сегодня. Славный был малый.

Я попытался позвонить ей на старую квартиру и извиниться – но квартирный хозяин с нескрываемым удовольствием сообщил:

– Мадам уже съехали и сейчас направляются к вам.

Не прошло и десяти минут, как с улицы донесся ее голос. Открыв окно, я присвистнул – как тот волк из мультика – и крикнул:

– Здорово, красотка!

Стоя на углу в нежных лучах утреннего солнца, она прищурилась и, прикрыв глаза ладонью, посмотрела на меня. Занимался ясный, погожий денек. «Добрый знак», – радостно подумал я. В руках она держала чемодан и пугающе остромодную оливково-зеленую дорожную сумку. Светлое пальто с меховым воротником перекинуто через плечо, несколько джемперов и куртку-размахайку из Oxfam она нацепила на себя.

– Мог бы спуститься и помочь. На мне чуть ли не весь мой гардероб и я сейчас спекусь!

– Так давай немножко тебя разденем? – пошутил я, чувствуя себя Джулианом.

Среди ее пожитков оказались копии юбок и платьев из Biba и Chelsea Girl собственного пошива (кажется, мать ее была портнихой – или это я сам придумал в романтическом порыве?), несколько джазовых пластинок и странная, даже отталкивающая гравюра с изображением птицы в стиле Артура Рэкхема[137] или Эдмунда Дюлака[138] (если бы кто-то из них был редактором журнала Jackie[139] или просто слепым).

– Это еще что такое? – спросил я, когда она достала эту мерзость со дна чемодана.

– Соловей, – ответила она.

Наивное городское дитя! Мне не хватило духу сказать ей, что существо это уж точно не имеет ничего общего с соловьями – маленькими, буровато-коричневыми, ничем не примечательными с виду птичками, а у нее скорее какой-то сюрреалистичный фазан.

– Ну и жуть!

– Он со мной с самого детства, – невозмутимо отозвалась она.

– Но здесь он висеть не будет.

– Еще как будет.

– Можешь повесить его в ванной, – вздохнул я (авось там его съест плесень).

Но самое сильное впечатление из всего ее скромного имущества на меня произвела стопка тетрадок формата А5.

– А это что? – заинтересовался я, взяв одну из них в руки.

Она резко вырвала ее у меня и довольно сухо ответила:

– Мой дневник.

– Твой дневник?

– Представь себе, Майкл, я не какая-нибудь безграмотная деревенщина, – надулась она, запихивая тетради обратно в сумку.

– И о чем же ты пишешь?

– О разном.

– Например?

– Да не знаю – обо всем на свете.

– А обо мне что пишешь?

Она подняла глаза и отвлеклась от того, что делала. Потом расстегнула пуговку на воротнике и с легкой иронией, кокетливо растягивая слова, произнесла:

– Я пишу о том, как ты снимаешь с меня блузку, – она расстегнула еще несколько пуговок и спустила с плеч легкую ткань, потом присела рядом со мной на диван и направила мою руку: – Пишу, как ты трогаешь меня здесь и вот здесь…

* * *

– …И здесь, – победоносно рассказывал я Джулиану тем же вечером в пабе.

Он глотнул пива.

– Вот черт! Да это же соседка мечты, старик! А она, оказывается, та еще оторва, а?

– Типа того.

– Да еще и дневники пишет. Какая прелесть! Тебе бы тоже неплохо было вернуться к писательству, Мики. Глядишь – станете новыми Шелли!

– Иди ты!

– Нет, я вполне серьезно!

Мы заказали еще по пиву. Похмельный синдром потихоньку отпускал.

– И все-таки интересно, о чем же она пишет, – пробормотал он. – Дамский любовный роман для Mills & Boon, пираты и приключения…

– Она сказала, что ведет дневник.

– …Пони…

– Бога ради, она же из Майл-Энда, а не из какого-нибудь «Мэлори Тауэрс»[140]!

– Боже, надеюсь, у нее сексуальный стиль, – продолжал он.

И снова легкий укол паники – совсем как утром.

– Ничего сексуального! – буркнул я.

Он недоверчиво на меня глянул, явно наслаждаясь тем, что я так красиво подставился, и ухмыльнулся:

– Ах, нет?

– Ладно тебе, Джулс, – вздохнул я. – Ты что, правда думаешь, что она сочиняет эротические рассказы? Типа Генри Миллер из кокни?

– Хм-м… Кокни-изврат: леди Чаттерлей совокупляется с уличным торговцем. А что, неплохо!

– Ну уж нет! – решительно возразил я. – Скорее, что-нибудь типа «Дорогой дневник, сегодня светило солнышко, но не слишком ярко, и это хорошо, потому что я поехала на работу на метро, а там всегда так душно!»

– «А сегодня утром опять заходил этот долговязый тип», – с готовностью подхватил Джулиан. – «Он странноватый, но при этом пугающе красивый».

– «Пугающе»?

– Ты прав, пусть будет «очень» – «очень красивый». Причем с большой буквы – Очень Красивый. Да, именно так.

– «Дорогой дневник», – снова начал я. – «Вчера вечером видела замечательный фильм с Джули Кристи. Она там такая хорошенькая!»

– «А этот Алан Бейтс – ой, как он меня возбуждает!»

– Джулиан, у тебя все мысли об одном!

Он весело посмотрел на меня.

– Разве может быть иначе, с такой-то девушкой?

* * *

По дороге домой я почувствовал себя виноватым за этот разговор. Может, Астрид и не была суперэрудированной, и вряд ли обладала недюжинным литературным талантом, но не была она ни дремучей тупицей, ни пустышкой. С моей стороны несправедливо представлять ее в образе какой-то мечтательной девчонки с головой в облаках из розовых лент и ванили, которая, устроившись у окошка, пишет о голливудских актерах и цветах, пробуя подпись «миссис Янг».

Домой я вернулся раньше нее, поставил пластинку и прямо в обуви завалился на постель, свесив ноги. Закурил, уставился в потолок. Словно капли дождя по стеклу лились перезвоны гитарных струн и голос Леонарда Коэна. Я думал о том, какая она добрая и хорошая, о ее смехе и о том, как вся она будто светилась, когда мы слушали какую-нибудь из ее любимых песен. Однажды ночью, возвращаясь домой из Риджентс-парка, в самом начале весны – когда вечера еще серые и холодные, – мы вдруг увидели у Уоберн-плейс музыканта. Он играл старинную ирландскую песню о том, как юная дева ждет своего любимого, ушедшего в море, – в общем, ничего особенного, – но Астрид внимала как завороженная. Мы дослушали до конца, а потом она проговорила с ним, кажется, целую вечность и даже хотела заказать ему чего-нибудь в ближайшем баре.

Когда она пришла, я уже спал. Сквозь сон слышал, как звякнули в замочной скважине ее ключи, и так же в полусне почувствовал, как прижалось ко мне ее тело – ее прохладное после улицы лицо, дыхание и теплые губы; и ладони, пробирающиеся мне под рубашку и легонько прижимающиеся к моей груди.

– Ты заснул в ботинках, – прошептала она, откуда-то из реального мира. Тишину комнаты нарушал лишь шелест пластинки – песня давно закончилась.

Я повернулся к ней лицом и коснулся губами ее губ; аромат Астрид теперь наполнял и мой сон, и это пространство возможной реальности.

– Я люблю тебя, – шепнул я – уж не знаю, во сне или наяву.

* * *

– Выходит, вы совсем не продвинулись?

– Ну, я бы так не сказал… Конечно, ощутимого прогресса нет, и все же последний месяц стал для меня неким периодом… созревания.

Мой научный руководитель Гектор сухо глянул на меня через стол (даже вид этого стола был устрашающий – массивный, красного дерева, само воплощение хаоса, который, впрочем, никоим образом не был отражением ума его владельца – острого как бритва и совершенно невосприимчивого к моим попыткам увильнуть от ответственности). Вздохнул, взял в руки журнал и принялся рассеянно его листать. С полминуты я неловко молчал, наконец выдавил:

– А что вы читаете?

– Хм-м. Да так, ничего интересного. Какое-то модное литературное издание, которое я вроде как должен читать. Полно эпитетов, мало сути.

– Понятно.

Взгляд его снова вернулся к тексту, а я решительно посмотрел на свои колени. Он положил руки на стол и, не поднимая на меня глаз, сказал:

– Можете идти, если хотите. Наверняка у вас куча неотложных дел и парочка новых способов растраты собственной стипендии.

Я прокашлялся.

– Просто в эти несколько недель я был несколько…

– Да-да. Могу себе представить. Напишите мне, когда будет что обсудить, хорошо?

* * *

– Не знаю, зачем я вообще ввязался в эту авантюру с магистратурой, – проворчал я, накалывая на вилку ригатони.

– Из-за денег, – ответила Дженни. – И, конечно, не будем забывать о любви к поэзии раннего Нового времени.

– Отвали, Джен.

Та лишь ласково улыбнулась.

– Нет, серьезно, – продолжал я. – Как мне вообще удалось внушить им мысль рассмотреть мою кандидатуру?

– Все потому, что ты – чертовски талантливый аферист, – заявила она. – По крайней мере был им. Может быть, любовь тебя смягчила.

Дженни впервые дразнила меня этим словом, и я не стал протестовать. Она же проглотила отсутствие возражений без всяких комментариев и только спросила:

– Как протекает счастливая супружеская жизнь?

– Счастливо, – искренне ответил я, хотя мне и не хотелось обсуждать Астрид именно здесь, «У Джорджо», пусть даже в ее выходной. Я нервно поерзал на стуле: в этот момент мысли мои были о другом. Это был один из тех дней, когда вдруг ясно видишь, что все кое-как завязанные узелки твоей жизни вдруг ослабевают и начинают распускаться.

– Что я делаю, Джен? Нет, правда, что я делаю?

– О, Мики, что мы все делаем? Я целыми днями перекладываю бумажки для старушки BBC – и уверяю тебя, это куда менее захватывающе.

Я глянул в запотевшее окно, чувствуя себя ужасным эгоистом. Мелкий дождь оставлял на стекле влажные дорожки.

– Что я делаю здесь? Зачем мы в Лондоне, Дженни? Когда наша жизнь успела стать такой предсказуемой? Меня тянет сменить обстановку; думаю, дело в этом. Мне просто нужно куда-то уехать.

– Майкл, у тебя просто был неприятный разговор с Гектором. Не нужно никуда уезжать; надо просто взяться за дело.

– Может, Джулс спрячет меня в своем греческом доме. Там бы я смог опять писать, ходить на рыбалку, жил бы как какой-нибудь древний отшельник-мистик.

Дженни хмыкнула – как обычно, мои причуды были ей непонятны.

– Ну да, конечно, – только ты, рыба и «черные полковники»[141]. Хотя, погоди-ка, Лоренс Даррелл[142], – а как же Астрид?

– А что – Астрид?

– Ну, куда ты ее денешь, когда найдешь себе новую музу на Кикладах?

Я пожал плечами.

– Честно говоря, я о ней вообще не думал. Наверное, она может поехать со мной.

– Поехать с тобой? А как же ее собственная жизнь, Майкл? Она же поет.

– Петь можно и в Греции.

Дженни приподняла брови.

– Что? Ну, или подождет меня здесь. Или просто поживем – увидим. Мы ведь не помолвлены, знаешь ли. А ты прямо как моя мать.

Она натянуто улыбнулась.

– Ты прав. Это не мое дело. Жизнь твоя.

Несколько секунд мы ели молча – даже бульканье воды, которую я разлил нам по стаканам из графина, вдруг показалось оглушительно громким в образовавшейся пустоте. Она чуть отхлебнула и сказала:

– Если и правда хочется острых ощущений, приходи в пятницу на вечер встречи выпускников моего колледжа. Нам очень нужны парни, чтобы не умереть со скуки, так что можно приводить с собой подходящих холостяков. Джулс, естественно, сразу вызвался.

Я поморщился.

– Черт, да я бы с удовольствием, но у меня и в самом деле дел по горло.

– Можешь взять с собой Астрид, – предложила она.

Хуже не придумаешь: Астрид в каком-то пабе в Челси среди толпы разгоряченных чуваков из моей альма-матер.

– Да ладно тебе, – не унималась Дженни. – Можем тайком высмеивать остальных и нежиться в лучах незаслуженного превосходства.

Я пальцем подобрал с тарелки остатки соуса.

– Посмотрим.

* * *

У Джереми в тот вечер яблоку было негде упасть. За несколько месяцев своих регулярных выступлений в среду вечером Астрид успела собрать немалое количество преданных поклонников. Люди сидели у барной стойки, стояли, прислонившись к опорам потолка, и лица их сливались в одно – бледные диски, выхватываемые серебристо-голубыми и молочно-белыми лучами электрического света. Они просили исполнить свои любимые песни, угощали ее напитками, а то, что в другое время она работала в этом же баре официанткой, казалось, делало ее для них еще более «своей». Я теперь и сам стал постоянным клиентом, даже приводил друзей, которые еще не были с ней знакомы, – показать, какая она славная. Когда толпа ревела в восторженном экстазе, я молчал и только самодовольно улыбался; сердце заходилось от волнения, в голове шумело.

В ту среду я был один, пришел чуть ли не в середине концерта и потому встал у самой двери, листая утреннюю газету. Астрид пела новую песню – я слышал, как она повторяла отдельные ее кусочки, когда принимала ванну, но тогда еще не знал, что она написала эту вещь сама.

– Талантливая, чертовка! – сказал чей-то голос откуда-то слева. Глянув украдкой, я увидел того, кому он принадлежал: лет за тридцать, интеллигентного вида, стильная рубашка с открытым горлом плюс реверанс молодежной культуре в виде ярких замшевых винклпикеров с острыми носами. – Только послушай, как она строит фразы, – вполголоса сказал он своему другу. – Так естественно, идеально подобраны слова, что кажется, будто это цитата из какого-нибудь классического хита, – но есть и нечто чуднóе, оригинальное. Как ей пришло в голову взять эту ноту в конце куплета?

Его друг – приземистый и коренастый, как лягушка-бык, – отхлебнув виски, с жаром кивнул:

– Да, – произнес он хриплым голосом типичного любителя джаза. – С виду она, правда, еще зелененькая… вон как глазки горят!

Первый пожал плечами и затушил окурок о стену.

– Это не проблема, – проговорил он. – Вообще не проблема. Я с ней поговорю. Молодец Джефф, плохого не посоветует!

Грудь мою будто сдавили железные тиски с зазубринами. Из-за своей газеты я тайком наблюдал, как коренастый блаженно прикрыл глаза, кивая в такт ее «чудным фразам», а щеголь что-то писал на салфетке. Я знал: это нужно пресечь любой ценой – или хотя бы отсрочить, пока не придумаю стратегию получше.

Отделившись от стены и одарив их незаслуженной ухмылкой, я протолкался сквозь толпу к сцене. Астрид заметила меня и улыбнулась своей очаровательной «непрофессиональной» улыбкой. В ответ я страдальчески нахмурился и ухватился за край сцены. По ее озабоченному выражению лица понял, что сумел попасть в самое яблочко – где-то между мелодрамой и агонией средней степени. Я мог внушить даже самому себе целый спектр ощущений, способных вызвать у нее сочувствие: отчаяние, боль в животе, тяжелая утрата, похмелье, детская травма… Когда она допела, я уже был нежно-серого оттенка.

– Что такое? – прямо спросила она.

Я поморщился и почувствовал, как у корней волос выступили бусинки пота.

– Да так, ничего серьезного… Просто… Ужасно себя чувствую, – выдохнул я. – Сам не знаю, как сюда дошел. Мне и утром было не по себе, а потом я сам не заметил, как в библиотеке стало хуже, – так закопался в книгах. От Блумсбери сюда дополз как во сне.

По ее лицу понял: сработало.

– Пойду-ка я, пожалуй, домой.

Она взяла меня за руку.

– Я с тобой. Нет, правда, не волнуйся: я уже закончила. Можем сбежать через черный ход. Тут столько народу – никто меня и не хватится.

– Нет, дорогая, не уходи из-за меня. Кто-то наверняка еще захочет тебя угостить и сказать, какая ты красивая.

Она улыбнулась:

– Да плевать на них. Ты – важнее.

Краем глаза я видел, как искатели талантов прочесывали толпу; мы же, никем не замеченные, выскользнули из бара. К тому времени, как мы добрались домой, я настолько вжился в роль, что едва дополз до постели, и когда уже проваливался в сон, перед глазами поплыла тошнотворная вереница из конвертов пластинок, корешков билетов и зернистых газетных фотографий: и на всех – ее лицо, размноженное и готовое к употреблению.

21

Майкл

Клара олицетворяла собой тот тип женщин, что преследовал меня в первый семестр учебы в Оксфорде; более того, она была эталоном этого типа, отчего одновременно пугала меня до смерти и сводила с ума с той силой, какую обычно имеет безответное подростковое увлечение. Она была дочерью известного театрального критика из Вест-Энда и в некотором роде начинающей актрисой. Впервые я увидел ее в бледном свете софитов, в роли Федры – и сколько бы раз ни лицезрел потом в стельку пьяной к концу вечеринки или на другое утро на лекции, растрепанную и с мутными глазами, в моем сознании ее образ был неотделим от той сияющей ауры и аплодисментов, что сопровождали нашу первую встречу. Аплодисменты были ее рефреном, ее личным саундтреком, звуковым сопровождением моего внутреннего повествования о ней.

Уж не знаю, как вышло, что она, ее соседка по квартире и мы с Джулианом оказались последними гостями на этой самой встрече выпускников, затеянной исключительно с благими намерениями. Организовала ее очень серьезная и неприметная бывшая секретарша не то женского исторического общества, не то кружка любителей акварели – серая мышка в очках с толстыми стеклами и в ортопедических ботинках. Вроде Сесили – да, будем звать ее так. В общем, бедная глупенькая Сесили организовала это маленькое суаре, на которое внезапно пришли все приглашенные (наверное, потому, что у всех у нас началась та жизненная пора, когда кажется, будто бы оказался в открытом море, и начинаешь бросать якорь в ностальгических воспоминаниях и старых знакомствах). Все случилось не в пабе, как я ожидал, а в уютной гостиной Сесили в Хайгейте, в квартире, все население которой составляли женщины (соседкой была некая отчаявшаяся старая дева, кажется Миллисент). К девяти вечера от наплыва посетителей было не протолкнуться. Дженни оказалась права: забавно было снова увидеть все эти давно знакомые лица и между собой посмеяться над теми, кого засосала государственная служба.

Джулиан почти весь вечер заигрывал с подружкой Клары – и именно поэтому под конец вечеринки я оказался в компании последней. Эти двое отправились в сад покурить (Сесси и Милли, видите ли, не разрешали дымить в доме), и Клара присела рядом со мной на диван, коснувшись меня своими обнаженными коленками.

– Боже, поверить не могу, что она запала на Джулиана Гресфорда, – вздохнула она, разгладив ладонями коричневую мини-юбку.

– Ну, ты ведь не будешь отрицать, что у него есть свой шарм, – заметил я.

– У Джулиана-то? Ну, может быть… Но ты мне всегда больше нравился. В моих романтических фантазиях ты был эдаким голодным художником, и я не могла отделаться от мысли, что кажусь тебе слишком гламурной и поверхностной, любящей быть в центре внимания.

Я расхохотался.

– О господи! Ничего подобного. Деревенщине вроде меня? Наоборот, я всегда восхищался тобой. До сих пор помню, как увидел тебя в роли Федры на осеннем семестре и как у меня глаза на лоб полезли.

Она посмотрела на меня с самокритичным недоверием – и все же я не мог не уловить в этом взгляде огонька застенчивой гордости.

– Боже, наверное, это было ужасно! – сказала она.

– Ты была великолепна!

– Это вряд ли, – ухмыльнулась она. – К счастью, реальная жизнь отбила у меня всякое желание выступать на сцене.

– Ты больше не играешь?

– О господи, нет! Я теперь вполне предсказуемо работаю в семейном предприятии и пишу о нем.

– Не так уж и плохо. Я вот тоже решил продолжить семейные традиции – напиваться до потери пульса; так что бывает и хуже.

Она глянула на меня поверх кромки бокала – и я вдруг ощутил азарт, осознав, что шанс прямо у меня в руках. С самой первой встречи с Астрид я ни с кем больше не спал – мне это было и не нужно. Но тут дело было даже не в естественных потребностях…

– А чем ты на самом деле занимаешься?

– Да так, ничем особенным – типа учусь в магистратуре.

Тут у меня в памяти опять всплыло лицо искателя талантов, и отчего-то стало не по себе.

– Подумываю о том, чтобы ненадолго уехать в Грецию, – добавил я и, увидев ее восхищенный взгляд, приободрился. – Знаешь, по-моему, там сейчас очень интересная политическая ситуация, к тому же для иностранца это уникальный опыт – пожить при подобном режиме… Как писатель я уж точно не могу упустить такую возможность!

Я, конечно, не упомянул, что сразу по приезде собираюсь уединиться на крошечном острове Кикладского архипелага и не вступать ни в какие отношения с опасными афинскими диссидентами.

Она одобрительно кивнула, впечатленная этой бесшабашной смелостью, а потом с притворным равнодушием спросила:

– А как же твоя шикарная подружка, про которую мне рассказывала Дженни? С ней-то ты как поступишь?

И вот опять чувство вины подступило мимолетной, но тошнотворной волной.

– Да ты знаешь, мы ведь еще так молоды – это вообще все несерьезно. Может, завтра русские сбросят на нас бомбу и мы канем в небытие.

И снова этот многозначительный взгляд.

В этот момент в комнату через французское окно ввалились Джулиан и Кларина подружка, сметая на своем пути горшок с цветком и звонко хохоча. Вслед за ними вбежала Сесили, чью перезрелую грудь уже обтягивал домашний халат.

– Нет, это уж слишком! – кудахтала она, словно школьная училка средних лет. – Серьезно, ребят, так не пойдет! Вы чего там курите?

Это, конечно, нас всех подкосило. Джулс едва мог говорить и только раскачивался из стороны в сторону, истерически задыхаясь. Подружка повисла у него на плече, скорчившись от смеха. Одна Клара пыталась сохранить серьезное выражение лица.

– Прости, Сесили, – проговорила она. – Уже ужасно поздно, и нам, пожалуй, пора.

– Я переночую у Джулиана, – объявила подружка Клары. Сесили смерила ее полным ужаса и осуждения взглядом.

– У Джулиана? – переспросила Клара, тоже слегка опешив. – Не слишком ли быстро?

– Не волнуйся, дорогуша! – пьяно пропел Джулиан. – Мик проводит тебя – он у нас рыцарь.

Он со знанием дела улыбнулся мне и неуклюже обнял за талию свою спутницу.

Клара украдкой глянула на меня:

– Ты не против?

– Нет, конечно, – отозвался я, про себя радуясь такой удаче.

– Тогда не будете ли вы так любезны покинуть помещение? – прорычала Сесили. – Уже час ночи, а завтра у меня куча дел.

Она сердито глянула в сторону сада, намекая на то, что там устроили бардак, который ей придется разгребать.

Мы вместе дошли до станции метро «Арчуэй», где Джулиан сумел-таки поймать одинокое такси.

– А ты очень далеко живешь? – спросил я, сунув руки в карманы, когда задние фары машины скрылись за поворотом.

– Да нет, совсем рядом, – отозвалась Клара. – Я вообще не понимаю, как ей пришло в голову уехать к нему домой, – мы живем буквально за углом.

– Джулиан очень гордится своим домом и любит им хвастаться.

Какое-то время мы шли молча, наконец она сказала:

– Так значит, с этой девушкой у тебя несерьезно?

– Нет-нет, – беспечно ответил я, а затем, войдя в образ художника в творческом поиске (я знал, что именно таким она хотела меня видеть), прибавил: – Зачем опошлять нечто прекрасное ярлыками или бессмысленными и бесполезными обещаниями? Нет, я не собираюсь забивать себе голову подобными клише – все эти «женихи-невесты», – я постарался вложить в последние слова как можно больше презрения, чтобы вызвать у нее приступ податливой неуверенности. Клара опустила глаза. – Ну то есть, если двоих людей тянет друг к другу, почему бы им не трахнуться?

Последнее слово я произнес, чтобы произвести на нее впечатление. Она выдавила из себя смешок. Когда пять минут спустя она открыла входную дверь, я прижался к ней сзади и прошептал в самое ухо:

– Можно мне войти? – и почувствовал, как ее тело изогнулось в предвкушении.

Когда все было кончено, она посмотрела на меня совсем по-другому.

– Боже, – проговорила она, потрясенно и встревоженно. – Да ты же просто настоящий садист!

Я пожал плечами, перевернулся на бок и заснул.

22

Лия

Выходные, что Люк провел с нами, выдались жаркими. После вечеринки мы почти не спали, а когда все-таки добрались до постели, сон был беспокойным и каким-то липким. Теперь, вспоминая те дни, я вижу россыпи голубоватых огоньков на размытой линии где-то между горизонтом и краем моря; изгибы бледного тела Клариссы, за которым по воде тянется серебристый след; белые зубы Лоуренса, сияющие на скрытом в тени лице; он с улыбкой подается вперед, хватая меня за руку и увлекая в прохладу моря. Вижу всех нас, обнаженных, на песке, слышу шум прибоя, стрекот цикад, наше дыхание и обрывки фраз.

На нетвердых ногах мы вернулись через заросли кустарника в сад, где повалились на траву, будто спутанный клубок из ног и просоленных волос. Лоуренс скрутил самокрутку; беседа стала сюрреалистичной и абсурдной. Кларисса с Нико где-то уединились. Том, сославшись на свой мизантропический возраст, ушел спать, а мы с ребятами, развалившись на лужайке, теребили пальцами стебельки майорана, курили и хихикали. После восхода солнца грань между сном и явью совсем тонкая и зыбкая, и вот уже моя голова покоится на груди у Ларри, а ноги – перекинуты через Люка; пальцы Ларри рассеянно гладят мою руку. Решив, что я заснула, они принялись обсуждать отношения и знакомых.

– Чувак, в конце концов он признался мне, что все в ней стало его бесить – даже манера снимать джинсы.

Когда я наконец проснулась по-настоящему – около десяти утра – оба крепко спали. Стол во дворе был заставлен принадлежностями для приготовления кофе, и я поняла, что Майкл наверняка был внизу и видел нас. Представила, как он потягивает напиток, сидя в шезлонге, и наблюдает за нами в пассивном молчании. Высвободившись из объятий парней, я встала и направилась в прохладную тишину дома – мимо пустых бокалов, разбитых тарелок и трупиков догоревших свечей. Оказавшись в ванной, забралась в душ и попыталась собрать воедино разрозненные кусочки мозаики минувшего вечера. Меня по-прежнему снедало чувство вины по отношению к Жерому, усиленное тем, как легко его образ вытеснили зубы и глаза Ларри, сияющие в лунном свете. Наконец я почувствовала себя почти что чистой.

Эти выходные ознаменовали собой середину наших каникул. Будь мы в городе, нам пришлось бы наведываться в душ по четыре раза в день. Здесь же единственной обязанностью большинства из нас были неубедительные попытки поддерживать хоть какое-то подобие свежести и порядка, после чего мы вольны были бродить по дому как единый, в основном бесполезный организм – то ли мучимый похмельем, то ли еще не протрезвевший. Разве может быть что-то прекраснее, чем возможность целые дни проводить в подобном слиянии, думала я, в этом блаженном взаимозависимом и изолированном от остальных состоянии – словно ты некий счастливый винтик в многосложной и многосоставной личности.

В тот вечер мы с мальчиками кое-как доковыляли по прибрежной тропинке к дому Нико, где они с Клариссой, по всей вероятности, спрятались, сбежав ото всех на рассвете. В разной степени нагие, мы бродили по саду в мягких лучах вечернего солнца. Каким-то образом мы с Клариссой умудрились перехватить у парней контроль над музыкой, и теперь я поставила песню Абры No Chill. Примерно на середине ее Ларри, который тихонько сидел и скручивал сигареты, сказал:

– Песня-то ничего, но сама она того, ненормальная, да?

– Озабоченная, – поддакнул Люк через мою голову.

– Никакая она не озабоченная, просто у нее есть чувства!

Нико только и делал, что с жаром кивал, – видно, не определился пока, на чьей он стороне.

– Mais c’est quoi un[143] «озабоченная»? – невинно спросил он меня.

– Лал, озабоченный у нас – ты, – подначила брата Кларисса. – Помнишь ту девчонку из Tinder, прошлым летом?

– Ну уж нет, это совсем другое – жаркая была крошка!

– Фу, из-за тебя я возненавижу мужчин по-настоящему, – взвыла я.

– Ну да, зато ты поступила с Жеромом благороднее некуда!

Теперь уже Нико, безуспешно силившийся понять наш разговор, насторожился, услышав имя друга. Я испепелила Ларри взглядом.

– Я просто не создана для отношений. Ты бы понял, если бы в твоей личной жизни царил такой же раздрай, как в моей.

– Да что ты знаешь? Моя личная жизнь вообще сплошная катастрофа.

– Святая правда, – с жаром подтвердила Кларисса.

– Я как магнит для всяких психических – наверное, все самые жуткие гарпии в Хакни хоть раз со мной переспали.

– Гарпии, значит, замечательно!

– Ой, Кларисса, брось ты изображать из себя борца за справедливость! Забыла Ванессу?

– Ну, чувак, а чего ты хотел от девушки, которая устраивает перформанс из собственной менструальной крови? – вздохнул Люк.

– Зато она была прикольная, – шепнула мне Кларисса.

– Вот почему я стараюсь избегать общения почти со всеми девушками, с которыми сплю, – заметил Люк (Кларисса закатила глаза). – Зрелище не из приятных!

* * *

– Лия. Лия!

Снова я была где-то на грани между сном и явью, но шепот, доносившийся из-за двери моей спальни, определенно принадлежал Лоуренсу. Я завернулась в простыню, словно в импровизированную тогу, поплелась к двери и выглянула. В коридоре и в самом деле стоял он, смотрел на меня дикими глазами.

– Который час? – зевнула я.

– Полпятого. Я везу малыша Люки в аэропорт. Едем с нами?

– Пять утра? Что, уже понедельник?

– Ладно тебе, не будь такой скучной! Устроим себе приключение.

Я смиренно вздохнула, и он одарил меня своей фирменной, по-мальчишески наглой ухмылкой.

– Давай, принцесса Лея, «Тысячелетний сокол» без тебя не взлетит. Люк, естественно, Чуи, – добавил он, видя, что я вот-вот дам слабину.

– Естественно, – фыркнула я.

– Если не поедешь – чем тебе еще сегодня заниматься?

– Работать. На твоего отца.

Он взял меня за руку.

– Да отец и не заметит твоего отсутствия: он уже слишком хорошо вжился в роль Джека Торранса[144].

Такое пренебрежительное отношение к душевному состоянию отца с его стороны было отвратительно и в то же время действовало на меня как сверхмощный магнит, и, как при первой встрече с его сестрой в Париже, я чувствовала, что не в силах противостоять и могу лишь слепо повиноваться. Приняв мое молчание за согласие, он расплылся в довольной улыбке и принялся вполголоса напевать: «Marseille, Marseille, Marseille. Soleil, soleil, soleil. Un petit holiday…»[145]

Я зажала ему рот ладонью, и глаза у него блеснули.

Люк развалился на заднем сиденье, приоткрыв рот и сонно прикрыв глаза.

– Сидит тут уже с час, – пояснил мне Лоуренс. – Боялся, что если отправится в постель, то не встанет, – поэтому не стал ложиться.

– Ты-то хоть поспал? – спросила я – и вздрогнула, когда он поймал мой взгляд, изучающий его усталое лицо.

– Да так, – отозвался он, дергая тугую ручку дверцы водителя. – Вздремнул чуток.

Я, последовав его примеру, уселась на место пассажира, стараясь не слишком шуметь. Моих обнаженных ног коснулась потертая синтетическая ткань кресла. Машина чуть просела под тяжестью нашего веса, и Люк всхрапнул.

– Он… – шепотом начала я.

– О, за него не беспокойся! – хмыкнул Ларри, любовно похлопывая Люка по голой лодыжке. – Если уж отключился – то хоть из пушки пали, хоть атомную войну разверни, не проснется. Тут у него талант! – он посмотрел мне в глаза: – Так что до самого аэропорта – только ты и я.

Я не ожидала, что рядом с водителем мне будет так неловко. Спешно хватая вещи и брызгая в лицо холодной водой, я представляла, как свернусь калачиком на заднем сиденье, как делала все свое отрочество, когда сворачивала самокрутки для старшей сестры и ее подружек на борту тюнингованных «ниссанов-микра», испытывая одновременно раздражение и облегчение от того, что видеть меня можно только через зеркало заднего вида. Теперь мы оказались в непосредственной близости друг от друга, и пространства между сиденьями едва хватало, чтобы сдержать чувство, которое, если верны были мои подозрения, испытывали оба. Я старалась не обращать внимания на вздувшиеся сухожилия его руки, когда он повернул ключ в зажигании. Тронув машину с места, он вновь вполголоса запел: «Marseille, Marseille, Marseille. Soleil, soleil, soleil…» Втянув щеки, вцепился обеими руками в руль, глядя в лобовое стекло, а не на меня.

– Включим музыку? – спросил Лоуренс, когда мы выехали на шоссе. Вокруг простиралась долина, окрашенная в сочно-синие рассветные тона позднего лета, чуть подернутая дымкой. Голубые оливковые рощи, чернильно-ультрамариновая лента дороги, сиреневые силуэты кипарисов. По его точеному профилю плясали тени, глаза сосредоточенно уставились вперед.

– А Чуи не разбудим?

Он хмыкнул и принялся крутить колесики приборной панели в поисках радиостанций. Приторные попсовые песенки с отвратительными текстами, будто бы сгенерированными нейросетью (из тех, что ставят во французских супермаркетах и которые проникают в мозг, погружая несчастного слушателя в музыкальное чистилище и заставляя безотчетно повторять «Детка, я тебя люблю, ключи и пластинки подарю, о-уо-уо!» еще несколько часов подряд). Реклама Decathlon. На мгновение он остановился на какой-то джазовой композиции – труба как раз взметнулась ввысь, и я вдруг почувствовала себя Жанной Моро в фильме «Лифт на эшафот» – когда она тщетно бродит по Парижу. На секунду прикрыла глаза: это был один из тех случаев, когда музыка настолько изысканна, что даже дешевая магнитола не в силах ее испортить, и, чтобы сполна проникнуться ее красотой, нужно лишь смежить веки.

– Любишь джаз? – спросил он, по-прежнему не отрываясь от дороги.

– Естественно.

– Естественно, – передразнил он, сжав зубы. – Я вот терпеть не могу.

Я посмотрела на него – наполовину недоверчиво, наполовину игриво, – силясь одним взглядом сказать: «Ты, конечно, до слез примитивен, но я все равно хочу, чтобы ты сорвал с меня одежду».

– Но как же… Майлз? – спросила я.

– Скрутишь сигаретку? – попросил он, снова угрюмо переключая станции. В наступившей тишине я исполнила его просьбу. Уже закуривая (вырвал ее у меня из рук и даже не поблагодарил!), Ларри произнес:

– Джаз слушал мой отец всякий раз, когда спал с кем-то, кроме мамы.

Снова шелест и заикание тюнера – мы пролистнули Téléphone и Селин Дион и наконец остановились на начальной композиции Weird Fishes, пробудившей в нас обоих ностальгические чувства.

– Вот заразы! – воскликнул Ларри, барабаня пальцами по рулю. – Французы любят Radiohead.

Гневный румянец исчез с его лица так же быстро, как и появился, и, когда мелодия каскадом хлынула вниз, он небрежно положил руку мне на колено. Я чувствовала, как его дрожь передается и мне, пальцы его словно сплетали на моей коже паутинку из нервов. Отчетливо осознавая каждый атом своего тела, я попыталась унять дыхание. Он, не замечая этого, немигающим взглядом следил за дорогой. Песня подошла к кульминации, пальцы забарабанили тверже и сильнее – как вдруг ее звуки растаяли в отвратительном визге рекламного проигрыша, и его рука вновь вернулась на рычаг переключения передач. Без нее нога как будто горела.

– Ненавижу рекламу, – сказал он.

– Я тоже.

Он посмотрел на меня, и я, заряженная новым приливом уверенности, решительно встретила его взгляд. Улыбнувшись, он покачал головой.

– Что? – спросила я.

– Ничего.

– Что?

Бесконечная пауза, наконец он проговорил:

– Так что там у вас с Жеромом?

(И снова это жалящее чувство, расползающееся на этот раз по скулам.)

– Абсолютно ничего, – пробормотала я. – Он в Марселе, я в Париже… Невероятный секс. Он диджей. Много курит. Я уже десять тысяч раз пробовала замутить с диджеями – и ничего путного из этого не вышло. Теперь пытаюсь повзрослеть.

Он ухмыльнулся.

– Значит, ты не собираешься к нему в гости?

Теперь настал мой черед уставиться на дорогу немигающим взглядом. На горизонте уже забрезжили золотистые лучи рассветного солнца, отчего серебряная гладь озер казалась фиолетовой. Перед самым аэропортом Люк вдруг очнулся и издал придушенный стон.

– Я же говорил: Чубакка, – констатировал Лоуренс.

– Почему я куда-то плыву?

– Ты едешь в аэропорт, дружище!

Тот выпрямился на сиденье и моргнул.

– Черт, чувствую себя просто паршиво.

Потом протер глаза и, заметив мое присутствие, скептически глянул на Лоуренса:

– Спасибо, что составила нам компанию, Лия, – произнес он, обращаясь скорее к своему приятелю, чем ко мне.

Прощание прошло без особых церемоний («Извини, приятель, за парковку платить не хочу. Увидимся через две недели, да?»), правда, я вышла из машины, чтобы хотя бы его обнять. Он стиснул меня в объятиях, дохнув в лицо сладковатым перегаром.

– Ты скоро будешь в Лондоне, подруга? Рад был познакомиться. Смотри, поаккуратнее с этими гламурными идиотами.

– Пошел ты! – махнул ему Лоуренс и, повернувшись ко мне, прибавил: – Идемте, граф, нас ждут великие дела!

Марсель. Бросив машину на занюханной подземной стоянке неподалеку от вокзала Сен-Шарль, мы по лестнице поднялись к той точке, где недели три назад, борясь с похмельем, я дымила одинокой сигаретой. Теперь Ларри, закурив, потрясенно смотрел на раскинувшийся где-то далеко внизу город – на бескрайние терракотовые просторы, квинтэссенцию Средиземноморья.

– Ух ты!

Перепрыгивая через ступеньку, мы сбежали вниз, в еще спящий, но уже выбеленный солнечным светом город. Вдоль по Афинскому бульвару (название это как нельзя более кстати – кажется, будто мы в самом деле оказались в колыбели древних цивилизаций), к проспекту Канебьер, где уже пахло морем. Потом Ноайе, гул пробуждающегося рынка и крики чаек.

– J’ai faim[146], – сказал Ларри, по-английски напирая на «м».

Мы юркнули в лабиринт рынка, купили нектаринов, что пирамидами громоздились на прилавках. Тощий подросток в растянутой майке, разложив огромные спелые дыни, широко нам улыбнулся и принялся ловко, словно акробат, разделывать их мачете. Потом протянул мне сочный ломтик; его отец докуривал сигарету, стряхивая пепел в ящик первого в этом сезоне инжира.

Вновь вынырнули на пеструю главную улицу, тянувшуюся до самой продуваемой солеными ветрами бухты. Миновав метро, супермаркеты, красные и белые вывески лавочек, мы оказались в Старом порту, залитом едким утренним светом. Там, на свежеубранной террасе, мы и устроились, усевшись в старые и сырые от росы плетеные стулья и заказав пирожных. В небе пронзительно кричали чайки. Волны Средиземного моря, искрящиеся разноцветными бликами, омывали каменный парапет. Рядом с нами официант рассказывал коллеге о какой-то парижской дурочке, с которой переспал прошлой ночью.

Лоуренс вытянул длинные ноги и со вздохом откинулся на спинку стула, заложив руки за голову.

– Ну, выкладывай: что за работу поручил тебе мой отец? Что именно подразумевается под «его ассистентом»?

Глаза его были прикрыты из-за яркого солнца, а в самом тоне не было той смеси упрека и угрозы, что у Клариссы, – а может быть, я попросту не могла разглядеть в нем никакой опасности, особенно в этом утреннем свете. Я тоже вытянула ноги, положив их на его.

– Ладно, устраивайся поудобнее, – хмыкнул он.

– Я должна читать его дневники – о его богемной жизни, когда ему было чуть за двадцать, и о давнишней возлюбленной.

– Астрид.

– О, так ты о ней знаешь?

– Мало. Отец не слишком-то любит распространяться о своих любовных победах, но однажды, когда мне было лет четырнадцать, он повел меня к ортодонту. Тогда мы с ним почти не виделись – кажется, он работал над каким-то сценарием, – а в этот день у него было странно-сентиментальное настроение (что на него вообще не похоже). Знаешь, сейчас, вспоминая этот момент, я думаю, он был подшофе. Хм. Помню, как натянуто улыбалась мне медсестра, а я изо всех сил старался не пялиться на ее бюст, когда она наклонилась, чтобы осмотреть мои моляры. Ты и представить себе не можешь, как нелегко быть мальчиком-подростком.

В общем, после клиники мы зашли вместе в паб, и он в первый раз заказал мне пива. Чипсы с солью и уксусом было нельзя, потому что мне только что подтянули брекеты. А он все называл меня «сынок» и расспрашивал о девчонках… Ужасно неловко, – Лоуренс принялся выписывать большим пальцем круги по моей лодыжке. – Спросил, есть ли у меня подружка. Я стеснялся признаться, что по уши влюблен в Полли Хоббс из драмкружка, а она почти меня не замечает и уж точно не видит во мне мужчину – только (черт бы ее побрал) «славного, хорошего человека, почти что брата»! Давай-ка, сними сандалию, – он потянул за кожаный ремешок и, когда та упала на землю, начал массировать мне подъем стопы.

– И тут отец заявляет: мол, любовь – это самое главное и, дескать, ему так жаль, что из него не вышло достойного примера для подражания… Я начинаю ерзать на стуле (уж лучше смерть, чем такое!) и говорю: «Да что ты, пап, мы ведь все знаем, как ты любишь Анну». А он смотрит на меня такими, знаешь, затуманенными глазами и отвечает: «Да нет, Ларри. Я всю свою жизнь любил только Астрид, да и там облажался».

Он кивнул, увидев мои приподнятые брови.

– До сих пор перед глазами, как он из-за чего-то ссорится с хозяйкой паба, тушит сигарету о барную стойку, а потом просто встает, кричит ей, что она – цитата – старая высохшая наркоша, и уходит… без меня. Пришлось его догонять. Ужас какой-то.

– А мама что сказала?

– Страшно разозлилась. После той истории она еще несколько лет не позволяла мне садиться с ним в машину, я чувствовал себя безумно виноватым – как будто сдал его. Но на самом деле я никому не рассказывал ни об Астрид, ни о том, что он не любит Анну; хотя Клариссе это определенно понравилось бы.

– О да, они друг друга терпеть не могут, правда?

– Ага. Кларисса так и не простила ей роман с отцом. Для нее Анна – коварная разлучница или типа того. Хотя, сказать по правде, Анна чаще всего сама ее провоцирует. Уже в детстве, когда мы только с ней познакомились, я видел ее насквозь.

– А по-моему, она хорошая.

– Хорошая – но стерва.

– Стерва?

– Слишком много о себе мнит.

Я хмыкнула:

– Как Полли Хоббс из драмкружка?

Он вскинул руки вверх и расхохотался.

– Ты прямо как Люк!

Потом перехватил взгляд официанта-женоненавистника и заказал еще два кофе и рюмку пастиса.

– Еще ведь и девяти нет!

– Я учился у лучших, – пожал он плечами. – В общем, бедняжке Анне досталось и от мамы. Та называла ее «модной пустышкой», и Кларисса, судя по всему, просто подхватила эстафету, по инерции.

Принесли кофе.

– Вы все с ней слишком жестоки.

– Да я-то ничего против не имею, – улыбнулся он. – А если и правда спит с этим жутким скульптором, то вообще молодец: так отцу и надо.

Не желая показывать своей неосведомленности в этом вопросе, я изобразила задумчивость и пожала плечами.

– Знаешь, надо бы сходить в этот бар и все разведать.

– Надо, – подхватила я, с радостью изображая понимание.

– А чем еще сегодня займемся? – спросил он, переливая пастис в американо. Я поморщилась.

– Возьмем велики напрокат. Посидим на террасе, позагораем.

– Я хочу сардины и панисс[147], – заявил он.

– Это можно.

Он вдруг схватил мою ногу и укусил за большой палец. Я взвизгнула, и мизогин-официант испепелил меня взглядом.

– Хм-м, – протянул Ларри. – А на вкус ты как пастис!

* * *

День раскрывался перед нами во всей своей красоте, словно молодая птица, расправляющая крылья. Мы поднялись к Старому городу, в квартал Панье (чувствуя, что обязаны это сделать) – он оказался предсказуемо живописным и заполоненным лавандой. Потом спустились обратно в порт, угостились сардинами в кляре, сбрызнутыми лимонным соком. Ларри изображал окружавших нас чаек, придумывая каждой из них характер, прошлое и интригующую тайну. Наверное, он уже был пьян – да и я от него не отставала. Чтобы проверить его реакцию, я принялась бессовестно флиртовать с официантом – но он, конечно, был невозмутим.

Потом взяли напрокат велосипеды и отправились вдоль береговой линии к Валлон-дез-Офф. Галечные пляжи, заполненные дряблыми стариками и резвящимися, красующимися местными. Яркие жилеты спасателей. Почти ар-деко, без малого Ривьера, пляжные кафе с вялыми официантами, выгоревшими на солнце шезлонгами и искрящимися коктейлями. Морские волны – сплошь лазурит, хрусталь и пена – разбиваются о щербатый берег. Старая рыбацкая деревня с извилистыми улочками и проездами, уходящими прямо в море. Мы немного посидели на камнях, обдаваемые брызгами, которые, впрочем, не мешали нам наслаждаться моментом. Найдя относительно ровный участок, мы устроились позагорать под жарким послеполуденным солнцем и провалялись так несколько часов – в медленно пульсирующем ритме полуприкрытых глаз, недвижимого поклонения солнцу и неспешных, ленивых разговоров. Время от времени, так же в полусне, мы погружались в воду. Когда наконец, словно дивный цветок, раскрылся и окутал все золотистой пыльцой ранний вечер, мы вновь выехали на величественную прибрежную дорогу.

– Теперь – спускаемся, – сказал Ларри, отстегивая свой велосипед.

Снова – все оттенки голубого и синего. Уютные виллы, утопающие в зелени кустарников.

Снова – порт, за ним – Канебьер, потом на северо-восток, мимо сенегальских и тунисских лавочек (огромные мешки со специями, кукурузные початки, плетеные корзины и глиняные горшки), к Ла-Плен – Жером как-то сказал мне, что именно там собирается вся молодежь. Приближался золотой час. Поднявшись по крутому холму, мы оказались на площади, опоясанной пальмами и запруженной всевозможными барами, и кое-как нашли местечко на битком набитой террасе. Публика здесь собралась самая разношерстная – от роскошных красавчиков до хиппи в мешковатых шортах, с дредами и татуировками в виде конопляных листочков. Кто-то поставил Pharcyde на стареньком бумбоксе.

Бар располагался на первом этаже обшарпанного здания в парижском стиле – со ставнями и элегантными балконами, но с облупившейся штукатуркой, грязными, шелушащимися от ржавчины подоконниками и граффити на стенах. Тут и там на площади торчали, словно сорняки, украшенные рекламой бульварных журналов хлипкие столики и красные пластиковые стулья. За место под солнцем с ними боролись обступившие площадь чахлые пальмы в ярких горшках. Одинокий ливерпульский акцент выбивался из стройного хора французских голосов и тут же растворялся в нем.

Еще по рюмочке пастиса. Голова у меня кружилась от необычайной легкости.

– Что читаешь? – спросил Ларри, который сидел с пустыми руками, наблюдая за мной.

– Эймар Макбрайд.

– Хм-м. Очень… по-женски.

– Ну прости, а что, надо было взять Курта Воннегута?

Он пожал плечами и снисходительно улыбнулся.

– Спокойно: лифчик сжигать не обязательно.

– Я его и не ношу, – буркнула я сквозь зубы.

– Я заметил, – комедийное подмигивание озабоченного дядюшки. Я пнула его под столом, и он лениво провел ступней по моей икре. – Господи боже, да на тебе можно яичницу жарить!

– Очень смешно.

– Стараюсь.

Я попыталась было вернуться к чтению, но никак не выходило отмахнуться от его пристального взгляда или запретить проделывать эти телодвижения под столом. Пришлось отложить книгу.

– Ты что, со мной флиртуешь?

– Конечно.

Я вздохнула.

– Ты кого угодно запутаешь, просто ужас какой-то!

– Ничего не могу с собой поделать: ты красивая, а я пьян.

– Да твою же мать! Как мы домой-то вернемся?

– Может, переночуем у Жерома?

– Замечательно! Сообразим на троих: ты, я и Жером.

– Да все нормально, – заверил он. – Пойдем к другу Анны, у него свой бар, я выпью бокал вина и очень крепкий кофе, потом вздремнем в машине и вуаля – вернемся домой целехонькие!

Он потеребил рукав своей штормовки (которую наверняка стащил у Дженни), и я почувствовала, как его нога прижалась к моей.

* * *

Бар оказался в конце одного из переулочков на холме, за бульваром Либерасьон.

– А когда ты узнал, что у Анны роман? – спросила я с притворной небрежностью.

– Кларисса рассказала. Не волнуйся: уже можно перестать делать вид, что ты в курсе. Я знаю, что нет, – тебе бы она ни за что не проболталась. В отношении родителей она очень странная.

– Ах ты сволочь! А я-то целый день гадала. Теперь давай выкладывай!

– Ну вот, начинается! – весело сказал он. – Только Анну не упоминай – помни: мы под прикрытием!

Мы остановились перед ничем не примечательным заведением с затемненной витриной.

– Ты первая. Только говори по-французски, – он потянул за дверную ручку, подталкивая меня вперед.

В баре было так тихо, что мое появление немедленно привлекло к себе внимание всех присутствующих. У стойки сидело пять человек, в том числе три до изумления прекрасные собой девушки, – а бармены как будто перенеслись сюда прямиком из Хакни-Уик и Уильямсбурга. Свет был приглушен (в основном шел от свечей), а из динамиков звучал первый альбом Мака Демарко. Я поймала на себе оценивающие взгляды. Наконец кто-то иронично произнес «Bonsoir» – но это был не бармен, а какой-то тип, явно желавший познакомиться.

– Venez boire quelque chose[148]. – Приглашение в его устах больше напоминало угрозу. Если бы не явная, непоколебимая уверенность в себе, можно было бы принять его за пришельца из другого времени. Одет он был скорее как австралийский турист-походник в Таиланде, чем как хипстер. При беглом взгляде он даже казался симпатичным, однако при ближайшем рассмотрении в лице его угадывался некий изъян – как будто какой-нибудь горе-художник попытался нарисовать красавца-мужчину, да не смог. Был он огромным, похожим на викинга, и это впечатление только усиливалось из-за пышной золотистой гривы – скорее, откуда-нибудь из Средиземья, чем из Бушвика[149]. Волосы были даже неестественно ухоженными и блестящими, как у поп-звезды семидесятых. У меня возникла ассоциация с Карлом I – ну или со спаниелем.

Я уселась на пустой барный стул рядом с ним, чувствуя на себе внимательный взгляд его блестящих глаз навыкате. Наконец он улыбнулся – губы у него были как будто вечно влажные – и промурлыкал:

– Bienvenue[150].

– Привет, – громко отозвался Ларри, решивший, видимо, что им пренебрегают, и поверх наших голов обратился к бармену: – Un pichet de rouge[151], пожалуйста!

– Ты же сказал – по бокальчику, – прошипела я.

– Да ладно тебе, дай своему парню оттянуться, – вступился за него «Карл» с акцентом Питера Селлерса.

– Она мне не девушка, – возразил Ларри, обращаясь к присутствовавшим здесь девицам, – а сестра.

Я ощутила легкий, но вполне ожидаемый укол где-то в области сердца; «Карл» заметно оживился.

– Какая прелесть, – воскликнул он, – семейка на каникулах!

– Типа того, – пробормотал Ларри. – Какое красное посоветуете?

– Anthony, tu peux sortir le Jura qu’Olivier a ramené, s’il te plaît?[152]

Бармен без лишних слов извлек из-под прилавка бутыль вина и налил нам три бокала. «Карл» взял один из них и поднес к тусклому свету.

– Ах, – вздохнул он. – Посмотрите на блики света в бокале, какой идеальный цвет! Смотрите, осадок на дне – как звездная пыль. Какая красота!

Я подавила смешок. Он уставился на меня своими рыбьими глазами:

– А все красивое нужно пробовать, non?

Решив все-таки отыграть до конца ту роль, что показалась мне наиболее забавной, я одарила его сдержанной и вместе с тем манящей улыбкой. Ларри наклонился и цапнул бокал.

– Первый и последний, сестренка, – обещаю!

В этот момент я ненавидела его всеми фибрами души.

* * *

Спустя три часа я была совершенно пьяна, но по-прежнему понятия не имела о том, какое отношение к этой сомнительной хипстерской компании имеет Анна. Оказалось, «Карл» был скульптором и, как я поняла, решил попытать счастья и открыть ночной притон, чтобы спать с девушками и пить хорошее вино.

Между тем бар начал мало-помалу заполняться, и, хотя хозяин не сдвинулся с места, персонал принялся сновать взад и вперед, как растревоженные муравьи, которых накрыло лавиной заказов. «Карл» ни на что не обращал внимания, отлучаясь лишь для того, чтобы покурить, и еще однажды – чтобы на скорую руку приготовить мне поесть, стоило только намекнуть, что я проголодалась. Он присел у низенького холодильника.

– Сыр любишь?

– Обожаю.

– Тогда вот тебе planche[153], – он упрямо говорил со мной по-английски, что выходило у него очень комично: из-за языкового барьера он казался еще абсурднее («Ради чего я живу? Ради хорошего вина, l’art, красивых женщин… Я живу для красоты!» – и, перегнувшись через стойку, протянул мне половинку инжира).

– Bon, du Morbier, un bleu d’Auvergne, un domaine de Bresse, un Saint-Félicien, un tout petit peu de confiture aux Reines-Claudes…[154] – со священным трепетом объявил он содержимое доски. К чести его стоит заметить, что, несмотря на кричаще-экстравагантный вид (несомненно, образ развратного бонвивана был создан с большим тщанием), говорил он явно со знанием дела. К большому облегчению коллег действовал он довольно быстро и вскоре вновь устроился рядом со мной по другую сторону барной стойки. Ларри набросился на выбранные жертвы, мне же посчастливилось стать объектом безраздельного внимания «Карла».

– Ого! – воскликнула я, смакуя терпкий, плотный «Морбье». – Вкуснятина!

– Знаешь толк в еде? – спросил он, кладя влажноватую руку на мою коленку. – Ты такая чувственная, я это сразу заметил.

Я мельком глянула на Ларри – тот воодушевленно рассказывал о своей поездке в Италию, размахивая руками и тараща глаза под одобрительное хихиканье девушек. Я последовала их примеру.

– Putain[155], ты так сексуально смеешься! – промурлыкал он.

Я допила последние капли вина, и «Карл» тут же вновь наполнил мой бокал. О, этот тягучий «Сен-Фелисьен»! Поздно: назад дороги нет.

– Так значит, скульптор, – начала я, стараясь как-то переключить его внимание с обсуждения моей бренной плоти.

– Ouais[156]. Все, что ты видишь за стойкой и вон там, в дальней части, моих рук дело, – он махнул в сторону внушительной коллекции изваяний: голова Христа, пара рук из ниоткуда, лавровые листья и элементы обнаженной натуры. Только сейчас я заметила причудливый изгиб женского позвоночника, исчезающего и вновь возникающего в неверном свете свечей. Теперь, когда разговор зашел о его творчестве, он незаметно вновь перешел на французский – видно, думал, что его с большей вероятностью воспримут всерьез. – И фотографии тоже мои – ну то есть самые пикантные, что можно здесь выставить. – Рука его сползла на мое бедро. – Как бы мне хотелось, чтобы ты мне позировала.

Разумеется, все фотографии были ню – и, я бы сказала, несколько непристойные, затуманенные, сумбурные. Казалось, снимки были сделаны камерой-обскурой. Размытые очертания женских тел.

– Не хочешь нюхнуть? – протянул он.

Ларри отважно допивал бутылку вина.

– Почему бы нет? – вздохнула я.

Он легонько сжал мое колено.

* * *

– Вообще-то я здесь много чего делаю, – и он жестом пригласил меня сесть рядом на стопку паллет.

– Ха, – сказала я: в целом помещение не слишком отличалось от складов ресторанов, где я работала.

Секунду мы помолчали. Сверху доносились приглушенные звуки музыки и смех: Ларри танцевал под Talking Heads с какой-то испанкой. Рука «Карла» снова оказалась у меня на бедре; щекой я чувствовала его горячее дыхание, крепкий винный дух. Когда его губы коснулись мочки моего уха, я закрыла глаза и подумала: скоро все закончится. Он поцеловал меня и прижал мое обмякшее тело к паллетам, навалившись всей своей массой.

– Сиськи у тебя шикарные, – выдохнул он голосом порнозвезды семидесятых. – Люблю маленькие, они гораздо более elegant.

Влажные губы на моей ключице, руки шарят под платьем, руки повсюду.

– Я…

Он прижал бледный палец к моим губам и принялся расстегивать джинсы, свободной рукой так крепко сжав мое предплечье, что я подумала: наверняка будет синяк.

– Suce-moi[157], – шепнул он.

К горлу подступила тошнота. Я попыталась выпрямиться.

– Не хочу я это делать.

– Ладно тебе, – бормотал он. – Засунь его себе в рот. Ротик-то рабочий…

Я наконец села прямо, почувствовав, как он давит рукой мне на затылок.

– Давай же, хватит меня дразнить.

Внезапно я ощутила прилив отторжения и отвращения.

– Да пошел ты!

Оттолкнув его, я услышала быстрые шаги на лестнице.

– Ты что тут творишь с моей сестрой?

«Карл» обернулся. Ларри потом рассказывал, что в тот момент еле сдержал смех при виде него – в нелепой гавайской рубашке, из-под которой мощно выпирал эрегированный член.

– Mais t’es sérieux, mec?[158] Отвали!

Мне хотелось исчезнуть.

– Сам отвали! Это моя сестра!

– Mais putain[159], она уже большая девочка, сама захотела.

– Лия, иди сюда, – позвал Ларри, не обращая на него никакого внимания. Со смешанным чувством унижения и безграничной благодарности я подтянула бретельки своего платья и бросилась к нему.

– Ты не обязана подчиняться своему ханже-братцу.

Ларри обнял меня.

– Еще как обязана.

Он притянул меня к себе, и я попыталась зарыться куда-то ему подмышку, сгорая от стыда.

– Mais[160] – на дворе 2016 год. Вы что, не слышали: женщин давно освободили? – в гневе воскликнул «Карл».

– Нет. А теперь откисни, – прошипел Ларри и уже повернулся было, чтобы уйти.

– Твоя сестра – чертова шлюха! Salope![161]

Ларри застыл – я почувствовала, как напряглось все его тело.

– Что ты сказал?

– Ларри, – прошипела я. Он подскочил к «Карлу». – Ларри!

Мучительный всплеск напряжения – а потом:

– Да не стану я его бить – я ж не пещерный человек.

Повернувшись ко мне, он взял мое лицо в ладони и с необычайной нежностью заглянул в глаза. В носу защипало.

– Connard… putain… fils de pute[162], – не унимался «Карл».

Тут глаза у Ларри озорно вспыхнули, и он поцеловал меня.

Для «Карла» это стало последней каплей.

– Mais non. C’est pas vrai. Putain[163]. Черт. Ты хоть знаешь, где только что был рот этой сучки?

Я остолбенела, Ларри расхохотался.

– Она моя сестра. Я люблю ее. Безоговорочно.

– Чертовы deviants![164] – кричал «Карл». – Perverts![165] Убирайтесь отсюда, оба! Сейчас же!

Лоуренс взял меня за руку, и мы вместе бросились вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Я чувствовала, как его тело подрагивает от восторга: какую победу он одержал! Выйдя на улицу, он согнулся пополам, сотрясаясь от беззвучного смеха.

Я закрыла глаза и привалилась к стене, мечтая немедленно протрезветь.

* * *

– Ну признай, что вышло смешно. Ты видела его лицо?

– Конечно, смешно, – вздохнула я. – Просто я что-то не в настроении смеяться.

Лоуренс притянул меня к себе и поцеловал в макушку.

– Ладно тебе, подружка, выше нос! Поцелуй тоже был ничего, а?

Я сдалась под натиском его тела. Наверное, поцелуй и в самом деле был ничего. Теперь воспоминание о нем терялось в кислотной дымке стыда и страха, к которым примешивалось смутное ощущение тошноты. Мы медленно двигались к выезду из города, и я внезапно почувствовала себя совершенно трезвой. Мы решили свернуть с главной дороги и поискать какой-нибудь мотельчик, чтобы проспаться и прийти в себя.

– Перестань пялиться на меня и следи за дорогой.

– Не могу: ты прекрасна, – буркнул он.

Несколько часов назад от этих слов у меня бы сердце выпрыгнуло из груди – но теперь они не вызывали ничего, кроме раздражения. Осталась позади сияющая неоновым светом паутина автодорог вокруг Марселя.

– Что ж, определенно, наша поездка имела все признаки большого приключения, – сказал он. – Юг Франции, хороший саундтрек, красивая пара, секс…

«Ну, если считать попытку изнасилования», – подумала я – но только молча кивнула.

Все дальше и дальше, по узкой черной ленте шоссе. Снова цикады, бескрайние просторы и наконец – привал. Машина, вздрогнув, замерла.

– Прости, – сказал он. – Наверное, я вел себя как мудак?

– Ничего. Нет, правда: я сама виновата.

Он посмотрел в окно.

– Не говори так, – тихо проговорил он – и вдруг прибавил: – Лия…

– Что?

– Посмотри туда… нет, лучше выйди.

Холодный ночной воздух. Чернильно-синее небо, все подернуто дымкой ночи. Бескрайний звездный простор. Мы остановились на краю огромного поля подсолнухов.

– Черт, – рассмеялась я.

Он взял меня за руку – так мы оба стояли, любуясь их величественным видом в лунном сиянии. Лицо у него было белым от этого света. Он обнял меня, уткнувшись подбородком мне в макушку. Мне захотелось забыть все случившееся и раствориться в этом необыкновенном моменте, слиться с ним.

Я подняла лицо и закрыла глаза.

– Знаешь, я бы убил его к чертовой матери.

* * *

Мы выехали, когда уже почти рассвело. В дороге я дремала, положив голову ему на плечо, и более или менее проснулась, только когда машина уже затормозила на дорожке, ведущей к дому.

– Что ж, – сказал он.

– Что ж, – отозвалась я.

– Было весело.

– О да, – нервно улыбнулась я, как бы ища одобрения.

Он вздохнул.

– Наверное, не стоит этого делать.

– Чего? – переспросила я.

– Этого. Ну, мы с тобой… знаешь, идея так себе. Мой отец, ты ведь работаешь на него…

– Верно. Да, конечно.

– Знаешь, ты мне правда очень нравишься. Ты прикольная. С тобой легко. И, наверное, ничего не выйдет, если мы просто будем иногда встречаться и…

– Это уж точно, – кивнула я, прервав его, чтобы не слышать окончания фразы.

Он нервно глянул на меня и, словно поверив в мое старательно сконструированное равнодушие, выдавил улыбку, полную явного облегчения.

– Занятный казус вышел, правда?

– Да, – глупо улыбнулась я в ответ.

– Какое у него было лицо, боже ты мой…

* * *

Стоило отворить дверь спальни, как меня тут же охватило неясное ощущение неловкости. Там кто-то был.

Майкл стоял у окна, спиной ко мне, сунув руки в карманы. Наверное, услышал, как я вошла, – но даже не пошевелился.

– Здравствуйте! – шепнула я, стараясь придать голосу жизнерадостности, но не в силах скрыть безотчетную нервную дрожь.

Он даже не посмотрел мне в лицо. Я тихо закрыла за собой дверь, уже зная, что вот-вот случится что-то ужасное, чувствуя, как меня всю колотит.

Наконец он покачал головой.

– Лия, вы ведь не забыли, что вы здесь не просто так, а я плачу вам зарплату? – произнес он пугающе спокойным голосом, в котором скорее угадывалось разочарование, чем гнев. Я ощутила, как унижение по капле заполняет меня, разливается по телу, ощутила уже знакомую тяжесть в груди и горле.

– Конечно, нет, – тихо ответила я – и тут только заметила в неверном предутреннем свете, что его трясет.

– Не думаю, что просить вас отнестись к этому серьезно такое уж непомерное требование.

Я пыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

А он продолжал:

– Вместо того чтобы целыми днями прохлаждаться с моими детьми.

– Я…

– Не утруждайтесь. – Теперь он повернулся ко мне, но по-прежнему не смотрел мне в глаза. – В конце концов, вы могли хотя бы попросить отгул.

– Я не знала… – нервно возразила я. – Мы ничего не планировали… Лоуренс просто попросил меня, совершенно спонтанно, я не думала, что это так страшно, – ведь всего на один день… Я думала, вы будете не против, если я вместо этого поработаю в выходные и…

– Просто это не очень профессионально, правда? – снисходительно улыбнулся он.

– Да, – пробормотала я, не сводя глаз с сучка в половице. – Не очень.

Он снова покачал головой, чему-то про себя улыбаясь.

– Наверное, так всегда бывает, когда нанимаешь работников без опыта.

Я моргнула, будто осой ужаленная, прогоняя слезы.

– Простите, – пробормотала я.

– Просто постарайтесь быть более ответственной, хорошо? Это ведь нетрудно, согласны?

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Переспите с этой мыслью. Я не хочу сейчас об этом говорить, – усмехнулся он и с этими словами вышел из комнаты, а я осталась стоять, парализованная чувством вины и стыда.

Потом забралась в постель и вдруг почувствовала себя крошечной песчинкой, совершенно потерянной.

23

Майкл

Конечно, я знал, что, вытащив Астрид от Джереми в тот вечер, всего лишь залепил пластырем зияющую рану. Я был как те маразматики с выцветших фотографий эдвардианской эпохи, уставившиеся в камеру со всей имперской стойкостью, которую могли уместить во взоре, и готовые хоть сейчас покорять гималайскую вершину, вооруженные лишь банкой Marmite[166] да трудами Мильтона и познаниями в латыни. Иными словами, ситуация была до смешного патовой. Своей выходкой я только выиграл немного времени. Астрид была одной из талантливейших исполнительниц, что мне когда-либо доводилось видеть, и теперь, когда часовой механизм запущен, остановить его нельзя. Она обязательно добьется успеха. У нее все получится, а я окажусь на отшибе, слившись с толпой завсегдатаев бара Джереми, и буду безуспешно доказывать, что знал ее задолго до того, как она покорила Америку. При мысли о будущем – от которой теперь было не отделаться – мне представлялась бездонная пропасть утраченных возможностей. И посреди этой черноты – она, парящая в золотом вихре.

* * *

Пятница. Я лежал в своей квартире прямо на полу, курил, пил холодный чай из кружки и слушал поцарапанную пластинку Мелины Меркури, листая потрепанную книжицу «Древнегреческие мифы для детей» (и то и другое куплено в комиссионке накануне). Передняя обложка книги серьезно пострадала от рук прежнего владельца, который – видимо, в приступе ханжеского ужаса – соскреб лезвием крохотный пенис Зевса и пририсовал шариковой ручкой некое подобие тоги, чтобы прикрыть срам. Была вторая половина дня. Внезапно звон ключей Астрид в замке вернул меня в реальность. Я пошарил вокруг в поисках более интеллектуального чтива – и тут она ворвалась в мой маленький пузырек спокойствия, с раскрасневшимся лицом и горящими от восторга глазами.

– Если я расскажу, что сегодня было, – ты не поверишь! – выпалила она на одном дыхании.

Я обалдело моргнул.

– И что же сегодня было?

Зевнув и потянувшись, я наклонился к ней, чтобы поцеловать: в этот момент она была так очаровательна в своей детской живости, что мне нужно было непременно ее потрогать. Она ответила на поцелуй, обхватив меня руками за шею. Мне нравилось, когда она так делала, – я сразу чувствовал себя Кэри Грантом.

– После обеда в кафе зашел какой-то мужчина, сразу с порога подошел к стойке и спросил, здесь ли работает девушка по имени Астрид. Джорджо ответил утвердительно (с легким подозрением в голосе), и тот сказал, мол, все в порядке, просто Джереми Карсон посоветовал ему заглянуть в это кафе и поговорить со мной о моей карьере!

Я почувствовал, как плоть цепляется за кости в попытке удержать форму и содержание. Астрид была вне себя от счастья. Я едва поспевал за ее вдохновенным щебетанием, осколки которого пронзали меня до глубины души: «…он был там в тот вечер, когда тебе стало плохо… так хорошо одет – одна рубашка, наверное, стоит мою месячную зарплату; при этом совсем не пафосный… совершенно нормальный… сказал, что я как… что у меня есть потенциал…»

Скелет трещал под грузом натянутых мышц. Я вдруг понял, что она замолчала и смотрит на меня, все еще сияя, в ожидании реакции. Я крепко обнял ее и снова поцеловал, чтобы она закрыла глаза и не видела моего траурного лица. Прижав ее голову к своей груди и уткнувшись ей в макушку, я заговорил – так, чтобы приглушить собственный голос. Там были такие слова, как «невероятно» и «разумеется», и даже пару раз бессмысленные «я тебя люблю». Она скинула туфли, бросила сумку на кресло и закружила по комнате. Наконец замерла, переводя дух. Я смотрел, как медленно сползает с ее лица улыбка, – будто тающее на солнце мороженое.

– Ты чего это весь серый?

Я указал на пепельницу на полу. Она проглотила это объяснение и звонко, заразительно рассмеялась.

– Да даже знать не хочу! – пропела она. – Ступай в постель. Знаешь, я, пожалуй, присоединюсь к тебе! Отметим потом.

Она бросилась ко мне, и я почувствовал, что ноги стали ватными, – отчего она только еще больше развеселилась.

– Давай сегодня вечером сходим в какое-нибудь классное место? – прошептала она мне на ухо. – Я могу заплатить – Стивен сказал, что сделает меня неприлично богатой и знаменитой!

Она, пританцовывая, стягивала платье.

– Ну же! – потребовала она и победоносно кинула его мне: клетчатая ткань, пахнущая томатами, маслом, базиликом, с терпкой примесью ее пота. Я смотрел в беспомощном оцепенении, как она исчезает за дверью нашей спальни, а сам остервенело комкал ее платье.

* * *

Последующие дни слились в однородную тягучую массу. Время будто бы искривилось, расползлось по краям своих на первый взгляд жестких рамок; жестких – поскольку я знал, что по утрам Астрид все так же встает и идет на работу, Дженни регулярно заглядывает с фиш-энд-чипс (наверное, в определенное, предназначенное для их поедания время). По улице около половины девятого в слаженном, синхронном ритме начинали сновать мужчины в костюмах, начищенных ботинках и с зонтиками. Однажды я вышел на вечернюю прогулку (была, вероятно, среда, потому что Астрид как раз пела у Джереми, и я тоже должен был быть там). Я шел, спрятав руки в карманы и втянув голову в плечи. Пройдя мимо паба рядом с Линкольнс-Инн, я услышал металлический звон колокольчика – сигнал для последних заказов.

Издевательские нотки в голосе хозяина – «после-е-едние заказы!» – были словно портал в мир живых, как булавка, воткнутая в пробковую доску: осязаемый маркер времени, до сих пор существовавшего в реальности окружающих.

С того самого дня, как Астрид рассказала мне о Стивене (Стивен! Имя-то какое уродливое! Спорим, в детстве его звали Стив – как раз подходящее имечко для блудливого козла, который запросто обрюхатит девчонку, а потом считает себя героем за то, что позаботился о ней), я постоянно был навеселе. В тот вечер мы отправились к Джереми и напились в стельку – даже Астрид, которая всегда знала свою норму. Джереми был явно в восторге, понимая, какие перспективы открываются перед баром, – а потому вино лилось рекой.

Отдельные вспышки той ночи: Джулиан пробирается на сцену и садится за фортепиано (мы все вечно забывали, что он умеет играть, и к тому же неплохо). Усаживает Астрид к себе на колени, и они вместе поют Dream a Little Dream of Me – в несколько нестройной, но очаровательной гармонии. Потом просит ее достать из его нагрудного кармана и зажечь для него сигарету. Я смотрел, как она хихикает, поднося фильтр к его потрескавшимся губам. Дженни твердой рукой сжала мой локоть.

– Пойдем подышим свежим воздухом? – произнес ее голос откуда-то из клубов лилового света. Помню, как скрипнул зубами, – со стиснутой челюстью я как будто чувствовал себя увереннее.

Помню медленный танец с Дженни – и как сердце переполняла любовь к ней. Как ее волосы с легким ароматом пачули щекотали мне нос. Помню, как Джереми что-то вещал про «индустрию», «менеджера» и «тур». Сама Астрид словно растворилась в эфире: издалека очертания ее тела казались размытыми, нечеткими. Вернувшись домой, мы занялись любовью: я пригвоздил ее руки своими к матрасу, навалившись всей тяжестью тела. Утром на ее изящных предплечьях красовались сероватые синячки – отпечатки моих больших пальцев.

Пока она была на работе, я переспал с Кларой, которую пригласил в некой попытке «отвоевать» собственную квартиру. Когда все было кончено, она встала, чтобы заварить чаю. По комнате передвигалась робко, на цыпочках, как турист в чужой стране, плохо знакомый с местными обычаями и нежелающий ненароком оскорбить туземцев. В ожидании, пока закипит чайник, принялась перебирать пластинки. Из конверта Sketches of Spain Майлза Дейвиса выпал тот кошмарный «соловей» (я не позволил повесить его даже в ванную). Она наклонилась, чтобы поднять его, и на мгновение лицо ее исказила гримаса плохо сдерживаемого смеха.

– Это еще что такое? – спросила она, бросая мне оскорбившую ее чувство прекрасного картинку. – Страх-то какой!

Я проигнорировал это замечание, и она как будто сжалась, поняв, что сказала что-то не то, и продолжала уже молча, а вернувшись в постель, хоть и прилегла рядом, была явно отстранена, как будто боялась даже задеть мою кожу своей. Старательно перебирая нейтральные темы, она допила свой чай (казалось, прошла целая вечность) – и вдруг заметалась по комнате, собирая одежду, будто спеша вернуться на работу. Уже уходя (в дверном проеме, такая красивая в ярком свете коридорной лампы), она спросила:

– Куда же ты денешь все свои вещи, когда поедешь в Грецию?

– Куда? – переспросил я.

– Ну, в Грецию – ты ведь сказал мне тогда на вечеринке, что собираешься в Грецию.

В Грецию. Я рассмеялся. Ну конечно! В Греции я стану эдаким странствующим байроническим типа героем. Минутная вспышка – яркий белый свет, как гребешки волн Ионического моря, разбивающихся о берег; как белоснежные стены коттеджей с голубыми подоконниками…

Я взял лицо Клары в свои ладони и поцеловал ее – медленно, с чувством, можно даже сказать, искренне. Она посмотрела на меня – недоуменно и взволнованно – и, стараясь вернуть голосу всегдашнее хорошо отрепетированное безразличие, произнесла:

– Что ж, увидимся.

– Всенепременно, – отозвался я и снова ее поцеловал, зная, что увидимся мы вряд ли.

* * *

Когда Клара ушла, я сварил себе крепкого кофе, принял ванну и побрился. Отрепетировал речь перед тусклым зеркалом, которое так нравилось Астрид, – казалось, оно льстит отражению.

– Я собирался тебе все рассказать в тот день, когда Стивен предложил тебе работу, – сказал я самому себе с трагическим видом. – Но ты была так счастлива, что мне не хватило духу.

Я покачал головой и начал заново – на этот раз добавив голосу нотки смирения и принужденности.

– Не представляю, как я буду просыпаться без тебя по утрам, – вздохнул я, позволив своему отражению робко улыбнуться, и плеснул в лицо холодной водой. Впервые за несколько дней я чувствовал себя полноценным человеком. Она вернется домой к пяти.

Когда же наконец – далеко за девять – она переступила порог, я снова был пьян.

– Где тебя черти носили? – буркнул я.

– У меня была встреча со Стивеном после работы, – опешила она.

– Встреча?

– Ну да. Мы немного засиделись, поэтому он предложил мне перекусить в кафе рядом со своим офисом.

Я хмыкнул, встал и направился в ванную, пнув по дороге стул. Она пошла за мной.

– Да что это с тобой? – Астрид коснулась моей руки, но я отдернул ее и лишь огрызнулся:

– Неважно!

– На что ты злишься?

– Ты сказала, что вернешься в пять, – ответил я с дрожью в голосе (где-то в глубине души – там, где еще остались какие-то крупицы трезвости, – я понимал, что веду себя как истерик).

– Не говорила я такого, – произнесла она тихо, но твердо, как ребенок, пострадавший от вопиющей несправедливости и не умеющий ни понять ее, ни исправить.

– Ты всегда приходишь в пять.

Астрид присела на краешек кровати и уставилась на собственные руки, сложенные на коленях, с мрачным достоинством. Я ждал, что она продолжит меня расспрашивать, но на нее словно напал ступор. Видно было, что она силится не заплакать, но ресницы уже дрожали. Я вдруг понял, что мы никогда раньше не ссорились, и теперь впервые наблюдал ее реакцию на конфликт.

– У меня от него мороз по коже.

– От кого? – безучастно спросила она.

– От Стивена, – прошипел я.

– Ну да. Конечно. Вот в чем все дело, – вздохнула она.

– Это сейчас к чему?

– Ты думаешь, он хочет со мной переспать.

– А ты сама как думаешь?

Теперь по ее щекам катились крупные слезы.

– Я знала, что ты так отреагируешь, – прошептала она.

– Ой, вот только не плачь, – ее слезы злили меня еще больше – как попытка вызвать жалость.

– Зачем ты так со мной? – покачала она головой.

Я не ответил и молча лег в постель.

– Сейчас бессмысленно об этом говорить – ты слишком эмоционально реагируешь.

Она вздрогнула.

– Поговорим об этом утром.

Я демонстративно закрыл глаза, хотя спать совсем не хотелось. Она легла рядом и жалко шмыгнула носом.

– Да боже ты мой, спи уже!

* * *

Проснувшись наутро, я знал, что крупно облажался, но не помнил, в чем именно. Потом мало-помалу, фрагмент за фрагментом, картина начала восстанавливаться. Я пошарил в поисках Астрид – но она уже ушла. Наверное, нужно извиниться, подумал я. С другой стороны, если я этого не сделаю, если буду изображать из себя скалу, разгневанную и непоколебимую, – может, она решит, что сама во всем виновата. В конце концов, это ведь она согласилась поужинать с каким-то гнусным старым хищником. Глупая корова. Астрид подарила мне эту идею – странно, как я сам раньше не догадался. Конечно, он хотел с ней переспать. Разве можно быть такой наивной?

Я встал с постели, чтобы поставить чайник на плиту, – и взвыл. Вертикальное положение причиняло боль. На столе стояла пустая бутылка из-под джина – и от одной мысли о нем, об этом стерильном, лекарственном запахе, в ноздрях защипало. Краем глаза я заметил прислоненный к ней клочок бумаги – старый талончик для игры на футбольном тотализаторе, – а на нем всего три слова, написанные ее округлым, почти детским почерком: «Я люблю тебя». Она делала ставки каждую неделю, а когда мы съехались, то вместо цифр дня рождения своего отца стала использовать мои.

– Ты же знаешь, что это называется «налог с идиотов»? – заметил как-то я.

– Дома мы всегда играли, – ответила она, как будто этот довод был исчерпывающим.

Из библиотеки я позвонил в кафе Джорджо.

– Передай, пожалуйста, что я хочу встретиться с ней после смены. Скажи, чтобы приходила в Картрайт-гарденс, я подожду ее там.

После обеда я собирался поиграть в теннис с Джулианом. Ему нравился корт в Картрайт-гарденс, где можно было наблюдать, как первокурсницы Университетского колледжа «чистят перышки» в ожидании своих парней из зданий по соседству. Я слышал, как Роза передала ей мои слова, а потом – обрывки взволнованного ответа Астрид.

– Она говорит, ты же знаешь, что сегодня после обеда она занята, – хмыкнула Роза.

– Скажи: «Это срочно» – с этими словами я повесил трубку.

Пока она не пришла, я переоделся из теннисных брюк в обычные, решив, что своей яркой белизной те отвлекут ее, снизят уровень серьезности и важности. Выкурив с Джулианом по сигарете после матча (он, как всегда, с достоинством проиграл), я рассказал ему о своем плане.

– Наверное, пока переберусь всего на пару месяцев – разведать обстановку, ну, ты знаешь.

– Мики, да это же самый настоящий план, – сказал он. – В Афинах, конечно, сейчас неспокойно, но ты же иностранец, тебя не тронут. К тому же я и сам туда собираюсь летом, проведать маму. О боже, когда расскажу об этом нашей несокрушимой миссис Гресфорд, она придет в восторг – ты же знаешь, как она тебя обожает. Правда, не уверен, понравится ли ей твоя подружка.

Я пожал плечами.

– Хм-м. Ты считаешь, стоит взять с собой Астрид?

Он приподнял брови.

– А ты не собирался ее брать?

Я привалился спиной к статуе Джона Картрайта, к ее забрызганному птичьим пометом и поросшему лишайником постаменту.

– Я и сам не знаю, дружище. По-моему, она чересчур увлечена, и это меня беспокоит. Пожалуй, зря мы съехались.

Джулиан закинул ракетку на плечо и вздохнул.

– А ведь я пытался тебя предупредить. Но знаешь, если ты едешь ненадолго, не сжигай пока мосты. Напиши ей письмо, попространнее и поцветистее. Подпусти сладострастия, чтобы ей было о чем подумать бессонными ночами, – добавил он, многозначительно подмигнув. – А вот и она, легка на помине – чудесное видение в клетчатой рубашке. Ухожу, чтобы не видеть душераздирающего третьего акта, – он похлопал меня по плечу. – Удачи, старик. Если понадоблюсь – я в пабе.

И не успел я посоветовать ему незаметно выйти на Юстон-роуд – как он уже шагнул ей навстречу, распахнув руки и элегантно покачивая ракеткой.

– Клянусь Юпитером, в жизни своей не видел более сексуальной скатерти! – воскликнул он, заключив ее в эксцентричные объятия. Я видел, как она неловко передернула плечами, уставившись в землю, и убрала за ухо выбившуюся прядь. Видел, как Джулиан, указывая на меня ракеткой, громогласно расхохотался. Придурок. Интересно, как долго он будет ее удерживать, подумал я, выходя на лужайку. Рядом со мной хорошенькая студенточка яростно подчеркивала отрывки в «Улиссе». Я решил, что ей уж точно не нужно слышать наш разговор, – в этом было даже что-то неприличное.

– Ты играл в теннис? – тихо спросила Астрид, бросив на меня сердитый взгляд.

– Пойдем в кафе, – позвал я.

– Ты, кажется, сказал, что это срочно.

– Не знал, что теннис и срочность – взаимоисключающие явления.

Будущая специалистка по Джойсу тем временем прекратила свое занятие и теперь робко на нас поглядывала. Я невозмутимо улыбнулся в ответ и взял Астрид за руку.

– Идем, – повторил я шепотом, – здесь не место.

Мы двинулись вперед без конкретного пункта назначения, но в сторону Юстона.

– Куда мы идем? – спросила она.

– Не знаю, – искренне ответил я, хотя ноги как будто сами несли меня к вокзалу.

– Ты прочел мою записку? – спросила она уже мягче.

– Да.

– Я вообще не поняла, что это было.

– Да как-то все сразу навалилось.

Мы дошли до того места, где еще несколько лет назад была арка Юстона. Теперь вместо нее зловеще возвышалось новое здание – самодовольный и безликий храм функциональности.

– Уродство, да? – проговорила она. – Согласен?

Я пожал плечами. Посреди этих гладких колонн и сверкающих стекол странным анахронизмом внезапно вылез северный акцент, назойливо напоминавший о моем прошлом. Да, здесь самое подходящее место для этого разговора – в гулком зале, в самой гуще оркестровой ямы мимолетных голосов. Не решаясь встретиться с Астрид взглядом, я сел на скамейку под табло с расписанием, пестрящим названиями станций. Она опустилась рядом. Бирмингем – Нью-стрит. Манчестер – Пикадилли. Холихед…

– Мой старик родом из Кру, – рассеянно проговорил я.

– А вот мы – ист-эндцы до мозга костей, – с гордостью отозвалась она.

– Спорим, что нет, – возразил я. – Скорее всего, в предках у тебя поляки, или шотландцы, или выходцы из какой-нибудь унылой деревушки в Кенте, беженцы Промышленной революции. Люди время от времени переезжают, знаешь ли.

– Знаю, – по тону ее голоса я понял: она сочла мою реплику мелочной и злобной. Я положил руку ей на колено.

– Хотя, судя по твоему бледному городскому личику, я бы сказал, что в предках у тебя – кокни, поселившиеся здесь сразу после Нормандского завоевания.

Она игриво шлепнула меня и неуверенно улыбнулась – той робкой, нервной улыбкой, какой одаривала меня в самом начале, когда мы еще толком не знали друг друга. Теперь она, похоже, прощупывала почву – и я испытал зыбкое чувство вины от того, что намеревался сделать.

Она заговорила. Я изучал маршруты поездов. Лайм-стрит, Ливерпуль, с остановками в Стаффорде и Честере («Я не так уж наивна, Майкл, могу сама о себе позаботиться»); Ньюкасл-андер-Лайм («И вообще, знаешь ли, Джорджио считает Стивена педиком»); Глазго-Сентрал («Как ты вообще мог подумать, что я могу так поступить?»).

– Астрид.

От звука собственного имени она вздрогнула, как от пощечины.

– Что?

Я не сводил глаз со строгих белых букв, как будто находя утешение в знакомом шрифте.

– Я уезжаю из Лондона.

Краем глаза я увидел, как она нахмурилась.

– Как это – уезжаешь? О чем это ты?

Уотфорд-Джанкшн. Хемел-Хемпстед. Тринг.

– Я собирался сказать тебе об этом в тот самый день, когда Стивен предложил тебе работу, – но ты была так счастлива, что мне не хватило духу.

Оглушительное молчание.

– Не понимаю. Куда же ты поедешь? Что это ты придумал?

Пожалуй, именно в этот момент я по-настоящему ощутил эмоциональную пустоту и полное безразличие к происходящему – настолько, что сам поразился собственной бесчувственности. Как будто я просто убиваю муравья на покрывале душным августовским вечером.

– Мне очень жаль, – солгал я. – Проблема не в нас, просто здесь я в какой-то… стагнации.

Я знал, что она смотрит на меня, чувствовал ее пронзительный, жгучий взгляд.

– Неправда, – теперь в ее голосе появились панические нотки. – Ничего ты не в стагнации – ты учишься, и я знаю, что ты пишешь. У тебя здесь есть друзья, есть я. Куда это ты собрался?

– В Афины, – спокойно ответил я, пропустив все прочие ее слова мимо ушей. – Где-то через месяц. За это время ты успеешь найти другое жилье.

– В Афины?

– В Грецию.

Она рассмеялась.

– Ну спасибо тебе большое.

– Слушай, ты знаешь, что я к тебе чувствую.

– Сейчас я вообще ничего не знаю, – я по-прежнему не смотрел на нее, но теперь в ее голосе слышались слезы. – Зачем тебе понадобилось ехать в Афины? Ты ведь никогда даже не говорил о Греции.

– Говорил, – возразил я, повернулся, чтобы посмотреть ей прямо в глаза, и положил руки ей на колени, пытаясь как-то наладить с ней контакт, убедить ее. – Здесь я ничего не делаю. Я хочу куда-нибудь выбраться, увидеть новое, пережить небывалое! Ты права – я и в самом деле пишу… – тут я сделал драматическую паузу, – но разве можно написать что-то стоящее, если ничего в жизни не испытал? Нынешняя ситуация в Греции, диктатура, студенческие движения… Мне просто необходимо увидеть все самому. Здесь моя жизнь скучна и бессмысленна.

– А в Греции-то ты что будешь делать, Мик? Ты ведь ничего о ней не знаешь, ты и по-гречески-то не говоришь, просто будешь там очередным богатеньким иностранцем, как мама Джулиана.

Она передернула плечами.

Я встал, глубоко засунув руки в карманы.

– Наверное, тебе нужно побыть одной, посидеть и свыкнуться с этой мыслью, – сказал я, обращаясь куда-то в пространство.

– Майкл… – хрипло начала она – и умолкла: я уже входил в метро, втянув голову в плечи, и конец ее фразы растворился в пустоте.

* * *

Целый час после того, как сказал ей, что уезжаю, я ощущал небывалую бодрость и приятную легкость. Из метро вышел на набережной и побрел вдоль реки без особой цели, зигзагами, петляя: Темпл, мимо Блэкфрайерс, к собору Святого Павла. Я чувствовал невероятный прилив сил. Сев на ступени собора, я закурил, глядя на людей, на простирающийся внизу Ладгейтский холм, на созданный Реном купол и величественные колонны. Лондон снова принадлежал мне. Я смотрел на снующих вокруг скучных туристов и чувствовал, что я не один из них. Чансери-лейн. Линкольнс-Инн. Темно-коричневый кирпич, адвокаты в своих вампирских мантиях и свинцовый переплет окон музея Джона Соуна. Но уже на Хай-Холборн мне в горло вдруг вцепилась мысль: «А ведь она может и не ждать меня дома». По позвоночнику пробежала ледяная капля – но тут же сменилась воспоминанием тепла ее прижавшегося ко мне тела. Да нет, конечно, она там. Когда я зашел в паб на Рассел-сквер, чтобы выпить для успокоения, на всякий случай, вечернее небо уже окрасилось в желтый, как на полотнах Тёрнера.

Она вернулась к родителям, наверное, в тот же вечер – во всяком случае, когда я ввалился домой, в постели ее не было. Я поставил пластинку и уселся на кухонный пол, внезапно охваченный целым водоворотом чувств.

24

Лия

После того как Майкл покинул мою комнату, я каким-то образом умудрилась проспать несколько часов – должно быть, в самом деле сильно устала. Но сон был вязким, как трясина, переполненным клаустрофобическими образами: влажные губы «Карла» и его правая рука – у меня на затылке; лицо Майкла. Еще мне снилось, будто бы я чем-то расстроила Клариссу и он велел мне уехать; мой мозг, переварив разочарованное выражение его лица в тусклом утреннем свете, как будто сделал с него слепок. Проснувшись, я испытала едва ли не благодарность за то, что наконец бодрствую. Медленно подбрела к помутневшему от времени зеркалу: оттуда на меня глянуло изможденное лицо с мягкими, податливыми чертами; на предплечье расплывались синяки.

Ужасно хотелось немедленно спуститься и заварить чаю, но сама мысль о том, что там я могу на кого-нибудь наткнуться – или что мне придется общаться с кем-то из обитателей дома, – была слишком мучительной. Поэтому я отправилась в небольшую ванную рядом со своей комнатой – которой никогда не пользовались и где я однажды увидела сороконожку величиной с собственную ладонь, а мебель старомодного розового цвета не меняли года эдак с 1973-го, – и набрала ванну.

Сидя голышом на холодном кафеле, я слушала, как из хилого крана течет струйка воды, и представляла, что вот сейчас зажмурюсь – и забуду обо всем, что случилось за последние сутки. «Карл», Майкл – лицо Майкла. На этот раз я крупно влипла. Да еще и Лоуренс со своими дурацкими подсолнухами. Вода была обжигающе горячей, и лишь погрузившись в клубящуюся паром ванну, я ощутила первую волну возмущенного несогласия. «Не очень-то профессионально», ишь ты! Как будто сам он вел себя со мной профессионально с самого моего приезда в Сен-Люк. Всячески же побуждал меня чувствовать себя как член семьи – и только поощряемая им я стала мало-помалу расслабляться и поднимать забрало. Да, вот и он – уже знакомый мне укол тупого гнева, ощущения несправедливости. Я смотрела, как бедра понемногу становятся розовыми от горячей воды. Да пошел он! Пошли они все к черту!

Вернувшись к себе, я проверила телефон.

Кларисса: «Ты жива?»

Том: «Все в порядке?»

Я перевела его в режим полета и задвинула засов на двери. Он хочет больше самоотдачи? Да пожалуйста, я буду как Пол Саймон, мать твою, неприступной скалой, островом в океане![167]

Сбросив полотенце, я села по-турецки прямо на пол, рядом с грудой дневников.

11 мая 1969 г.

В общем, я не зря решил сделать это именно на вокзале. Получилось даже нечто символичное: переход, движение вперед и так далее. Отличный образ. Однако, при всей кажущейся надуманности, я ничего такого не планировал. До самого момента, когда я произнес те слова, я еще думал, не позвать ли ее с собой. Потом она посмотрела на меня с этим ужасным выражением зависимости. И я понял, что поступаю правильно, – она вела себя точно так, как все девушки, когда привязываются…

12 мая 1969 г.

Она забрала их, хотя оставила столько всего. Наверное, собиралась в спешке. Пара блузок, висевших на крючке в ванной, чулки, которые так сильно пахнут ею, что сводят меня с ума… и злосчастный «соловей»…

Но ни одного дневника, ни одного! Я все обыскал.

Я просто обязан выяснить, о чем она писала.

Снаружи застучал по стеклу мелкий дождь: первый пасмурный день в Сен-Люке на моей памяти. Я вдруг подумала: как много он писал о том, что Астрид вела дневник! С того самого дня, как она переехала к нему, он воспринял этот факт едва ли не как личное оскорбление. Я подошла к окну и закурила. Прохладные брызги приятно освежали кожу. Майкл никак не шел у меня из головы: я ощущала давление его личности, его голос как будто заглушал мой собственный. Я подумала, что все бы отдала, чтобы хоть раз услышать ее.

14 мая 1969 г.

Просто замечательно! Уже пять вечера, и я почти два часа сижу на проклятой скамейке в парке. Курю сигареты, одну за другой, пытался читать – не вышло. Я знаю, что она там: смена заканчивается через полчаса, и знаю, что она пойдет этим маршрутом, чтобы сесть на 25-й автобус. Уже три часа – и ничего. Чертова бессердечная корова. Я перебрал по справочнику всех Паркеров в Майл-Энде, и никто из них не знал никакой Астрид, – а я, конечно, напрочь забыл, как там ее нарекли при крещении. А сегодня так отчаялся, что сдался и пошел к Джорджо. Он заметил меня сразу же, стоило только подойти к стойке, и велел убираться.

Как он на меня посмотрел!

Я попытался было его урезонить – объяснить, что никуда не уйду (еще чего!), что мне нужно с ней поговорить. Он ответил, что у нее сегодня выходной, – но я-то знаю, что она работает по пятницам. Клянусь: я заметил в коридоре краешек ее рук – ее тонкие пальцы, которые я так хорошо знал и которые знали каждую частичку меня…

– Я знаю, что она на кухне, – сказал я, вцепившись в барную стойку и стараясь, чтобы старик не увидел, что я вот-вот слечу с катушек.

– Ее нет, – сухо повторил он – и прибавил с нехорошей улыбочкой: – Она сегодня со Стивеном.

Я отложила тетрадь и открыла вордовский файл на ноутбуке. При всех своих прегрешениях, даже в двадцать лет, при всем своем пафосе («Отличный образ!») Майкл уже умел создать идеальный, захватывающий текст. Чем более сомнительными становились его поступки, тем сильнее меня затягивало чтение его дневников. И причина была не только в надежде на то, что после всего случившегося – Клара, Стивен, эта новая, растущая одержимость Грецией – он сделает что-нибудь, чтобы искупить свою вину, но прежде всего – в желании разобраться, где правда, а где ложь. Помимо своей воли я стала замечать некоторые нестыковки в его версии событий – и чем больше он укреплялся в своей параноидальной вере в то, что Астрид его перерастет, тем очевиднее становились эти прорехи и расхождения. И в то же время постепенно размывалась и стиралась грань между этими пробами пера (абзацами рассказов, строфами тяжеловесных стихов) и явный вымысел перемешивался с тем, что скорее относилось к реальности.

Он начал писать о своих снах: о телефонном звонке своей любимой сестре – чья смерть стала едва ли не самым травматичным событием его юности. В одной из записей он утверждал, что впервые после университета встретил Клару на вечеринке в Хайгейте, а через неделю вспоминал однодневную поездку с ней в Брайтон за несколько недель до знакомства с Астрид. Единственный человек, за которого я изо всех сил старалась цепляться во всех этих слоях неправды и полуправды, становился все менее различимым. Нужно было выяснить, что случилось с Астрид. Попытки разыскать ее с каждым днем грозили обернуться все более серьезными последствиями, и я вдруг поняла, что в результате этих стараний ее идентифицировать совершенно по-глупому привязалась к ней. Раскрыв дневник на том месте, где остановилась, я стала печатать.

25

Майкл

– Астрид.

При виде меня она вздрогнула и пробормотала вполне ожидаемое ругательство. Казалось, что больше всего на свете ей хочется сбежать – да ноги не слушаются, и потому она просто сжалась в комок. Я вскочил со скамейки, не дав ей опомниться и совладать со своими конечностями.

– Астрид.

Я стоял прямо перед ней, но не мог собраться с духом и коснуться ее. Лишь когда она уже готова была сорваться с места, я наконец набрался смелости и положил руки ей на плечи.

– Я не могу с тобой говорить, Майкл.

– Выслушай меня – пожалуйста! – я невольно сжал ее плечи чуть крепче и почувствовал, как она передернулась.

– Больно, – тихо сказала она, и я увидел, что костяшки мои побелели.

– Пожалуйста, пойдем выпьем чего-нибудь. Мне нужно с тобой поговорить.

* * *

Весь следующий день, после того как на вокзале рассказал ей о Греции, я боялся выйти из дома: вдруг она позвонит или придет.

Но вместо нее пришла Дженни.

– Что стряслось? – спросила она. – Где Астрид?

– В гостях у родителей, – соврал я. – Да и тебе лучше уйти: я собираюсь на встречу с Кларой.

– С Кларой Стэнтон? – жилка у нее на виске недовольно дернулась.

– А что? – я подтолкнул ее к двери.

– Зачем тебе встречаться с Кларой Стэнтон?

– Поговорить об Оливере Голдсмите. И я уже опаздываю – давай-давай, вперед!

– Я с тобой – мне нравится Клара.

– Джен…

* * *

Три дня. Три дня настоящей агонии. Три дня, в течение которых я будто бы законсервировался и кристаллизовался, запертый в этой ужасной квартире – неестественно огромной без нее и в то же время ежесекундно сжимающейся. И вот теперь она была здесь, передо мной, я стиснул ладонями ее плечи, всеми силами стараясь создать силу магнетического притяжения. Но ее лицо… Оно словно служило подтверждением тому, что она имеет полное право снова меня оставить.

– Пожалуйста, – повторил я, – пойдем чего-нибудь выпьем.

Я видел смятение и напряженную борьбу, отразившуюся в ее чертах: здравый смысл против желания. Наконец она едва слышно согласилась. Я не мог заставить себя выпустить ее из своих объятий. Так мы и побрели по Грик-стрит, пристыженно понурив головы, пока не оказались в окутанном дымкой чреве паба. Было еще очень рано, и мы с комфортом устроились в небольшой кабинке, и все время, пока говорил с ней, я то и дело поглядывал на собственное искаженное отражение в витражном стекле. Какое-то время она не произносила почти ни слова, только в глазах стояли слезы.

– Я просто не понимаю, в чем дело, Майкл.

– Я струсил, – сказал я, снова хватая ее за руки. – Испугался оттого, что за совсем короткое время вся жизнь как будто сжалась, свелась к нам двоим, нашей квартире, какой-то унылой работе… Я ходил на ту встречу выпускников, и все там были такие невообразимо скучные, в полном застое и… смирении, как будто покорились судьбе.

– Но мы-то не такие!

– Знаю, знаю! Теперь-то я это понимаю. Но и еще было что-то странное в этой жизни на двоих, в «супружеском блаженстве», как его называет Джулиан.

Она горько рассмеялась.

– Это был просто дурацкий, идиотский кризис. Помутнение рассудка, Астрид.

Она изо всех сил попыталась придать лицу бесстрастное выражение – но я знал: полдела позади. Она меня любит, и для нее разлука со мной тоже была агонией. Я знал: осталось совсем немного.

– Я закажу еще чего-нибудь, – сказала она, по-прежнему не глядя мне в глаза. – Пинту?

– Да, пожалуй.

Я смотрел, как она плывет к бару – мимо шатающихся пьяниц и серых людей-призраков. Может быть, ее и саму пошатывало от всего случившегося, но мне казалось, будто она парит. Наверное, подумал я, она чувствует себя проигравшей – потому что сама нуждается во мне гораздо больше, чем я в ней, и наше воссоединение чревато новыми рисками. Нужно было убедить ее в том, что это чувство взаимно – что я тоже повержен и сокрушен и что больше всего на свете мне нужна она. Нужно было рассказать ей о Марион – это вновь зажжет в ней искру, ведь подобные откровения крепко связывают людей. Такое знание не даст ей запросто разорвать отношения. Нужно рассказать.

Она вновь опустилась на сиденье, обтянутое потертой бутылочно-зеленой кожей, убрала волосы с лица и опустила подбородок в ладони. Потом пригладила брови, все еще избегая моего взгляда, и уставилась на замызганную дверь мужского туалета. С минуту мы оба молчали, наконец я понял: пора.

– Я вечно все порчу, Астрид, – начал я – и она иронично улыбнулась. – Мне нелегко решиться на привязанность.

– Ну вот, начинается…

Я помедлил.

– У меня была старшая сестра по имени Марион. Она была такой чудесной, и для меня она была… – я вновь сделал паузу и глотнул пива. – Для меня она была всем.

Вот оно: первый проблеск любопытства и сочувствия, взгляд смягчился, и она уже не прячет глаза, а смотрит прямо – мы оба знаем, что так и должно быть.

Я прочистил горло.

– Я не люблю говорить о своей семье – да тут и рассказывать нечего. У меня есть брат и была сестра. Отец принадлежит к той ничем не примечательной породе людей, надежных и безэмоциональных, – пожалуй, он проявлял какие-то чувства только в День победы. Мама… жесткая (о ней лучше вообще не говорить). Люди-тени – причем по собственному выбору. Они сами избрали для себя эту мелкую, ничтожную жизнь, полную ограничений. И еще была Марион. И Марион была… электрическим разрядом. Такой, как она, я больше не встречал: непокорная, живая, смешливая, порывистая. Мы были созданы друг для друга. С того самого момента, как я научился говорить, мы стали сообщниками. Она будто взяла меня под свое крыло: брала с собой в библиотеку, и в молочный бар по пятницам, и в кино, разрешала сидеть рядом в своей комнате, похожей на Вселенную в далекой галактике. Сам я делил спальню со своим братом Филом, и наша комната больше напоминала склад старых спортивных носков и футбольных бутс. Комната же Марион была настоящим раем для девочек-подростков: тут были постеры Пола Ньюмана и Джули Лондон из журналов, и еще у нее был собственный проигрыватель, на который она копила несколько лет. Бывало, мы подолгу валялись у нее на кровати, вместе читали, слушали музыку. Она рассказывала мне, кем хочет стать, когда вырастет. В моей жизни она была яркой вспышкой света. Как зимородок, залетевший на террасу. Я ее обожал.

А потом, когда ей было лет семнадцать, она влюбилась в человека, который… Тогда я его боготворил, но теперь… Теперь, повзрослев, понимаю, что он был просто мерзавцем. Умом он не блистал, но был обаятельным и миловидным, эдаким искателем приключений, непохожим на остальных знакомых нам ребят. А у нас в доме в ту пору царила атмосфера уныния и нужды; мама превратилась в совершеннейшего мизантропа. Однажды они с Марион сильно повздорили из-за этого Алана, и на другое утро Марион просто ушла. Можешь себе представить: семнадцатилетняя девушка из провинциального городка в Йоркшире сбегает из дома, чтобы жить со взрослым мужчиной вне брака… Кошмар! Несколько месяцев мы ее вообще не видели – словами не передать, как это меня тяготило, как я по ней тосковал. В конце концов, кажется, именно папа сумел договориться и с ней, и с мамой, и вот однажды Марион пришла к нам на чай вместе с Аланом. На руке ее блестело помолвочное кольцо, и мама несколько смягчилась – но Марион держалась холодно и формально, что было совсем на нее не похоже, и я сразу понял: тут что-то не так…

Астрид взяла меня за руку.

– Конечно, я рассказываю тебе сжатую версию событий – переваренную и обработанную, – пояснил я с нервным смешком. – В общем, с тех пор она стала приходить к нам на чай примерно пару раз в месяц, и еще мы устраивали ежемесячный воскресный обед (на котором обязан был присутствовать и Алан). Помню последний из таких обедов, без Алана, на котором произошло нечто недоступное моему пониманию: я тогда был еще слишком мал, о чем все то и дело мне напоминали…

Я уже знал: она у меня на крючке, пришла пора рассказывать все в мельчайших подробностях. Я подобрал особенно напряженный момент, чтобы встать и сходить за новой порцией пива. Теперь персонажи оживали на глазах. Близился финал.

Озеро. Круги на воде в лучах поздневесеннего солнца сверкают ослепительными бликами. Марион, пьяная и веселая, выкрикивает обрывки популярных песенок вперемежку с детскими стишками, ведя меня за руку по поросшему травой берегу. Я счастлив оттого, что она рядом, собираю чистотел и маргаритки, чтобы сплести ей браслетики. Но вдруг это чувство улетучивается – она падает на траву, упирается лбом в колени и слезы градом бегут по ее щекам…

– Она говорила о вещах, которых я тогда не понимал, – и все равно они впечатались мне в мозг. Какая-то ее подруга знакома с человеком, который может все устроить. Вместе с ним она поехала в его маленькую квартирку в Лидсе, но там было так грязно и так воняло хлоркой, и была белая кухонная скатерть, и его холодные руки. Он был самый настоящий садист, и она ничего не могла поделать.

Она долго сидела и плакала, а я пытался свернуться калачиком в ее объятиях. Она сказала, что помнит, как я родился и как схватил ее за палец крошечной лиловой ручкой. «Как только я могла это сделать?» – спросила она, и я ответил: «Не знаю», как будто понимал, о чем идет речь. Она взяла с меня слово, что я ничего не скажу маме, – и я торжественно ей это пообещал. Потом она перестала плакать, достала из своей сумки маленькую фляжку, отхлебнула из нее и попросила меня вернуться в лес и набрать для нее синих колокольчиков, которые мы видели по дороге. Мне не хотелось оставлять ее одну, и я на ходу придумал, что рвать колокольчики – к несчастью. Она рассмеялась и сказала, что так я сделаю ее счастливой, и вообще – если рвешь для кого-то, никакого несчастья не будет… Мне не хотелось ее оставлять, но она так настаивала, все повторяла, что если принесу колокольчики, то порадую ее…

Астрид. Настоящая, осязаемая Астрид погладила мою руку, потом взяла в свои, будто для того, чтобы защитить меня от всего на свете, достаточно было переплести наши пальцы.

– Когда я вернулся, ее, конечно, уже не было. На лужайке, где мы сидели, лежала раскрытая сумка. Фляжку смыло волной, лизнувшей берег. Но Марион нигде не было – только безмятежная гладь воды, ни кругов, ни ряби.

Я бросился со всех ног к ближайшему дому, ослепленный паникой, – никогда прежде я не испытывал такого смятения. Вызвали полицию – наверное, мои родители; на шум прибежали соседи, слухи уже облетели округу. Меня не отправили домой лишь потому, что всем было не до этого, – и я был там, когда ее нашли…

– Майкл… Если не хочешь, не нужно об этом рассказывать.

Но я, конечно, продолжил. Я был в своей стихии, старательно подбирал словосочетания («посиневшая кожа» и «фиолетовые кляксы вместо губ»), исподтишка наблюдая за реакцией Астрид. Глаза у нее расширились от ужаса. Я знал: этим же вечером она вернется ко мне. Мы забудемся в объятиях друг друга, окутанные облаком нежности в сумеречном свете, а когда она окончательно опьянеет и окажется всецело в моей власти, я позову ее с собой. Теперь-то уж я понял: конечно, я хотел поехать один – но разве мог я уехать без нее?

26

Лия

Под вечер в мою дверь громко постучали. Секунды четыре с половиной я сидела за столом, стараясь не дышать слишком шумно, – пока наконец не раздался голос Клариссы: мол, она знает, что я там, и я обязана ее впустить. Обернувшись полотенцем (за весь день я так и не оделась), я обреченно поплелась к двери.

– Ну здрасьте-пожалста, ты жива!

– Очевидно, так.

– Слушай, что бы там ни произошло у вас с моим братом, уверена, все не так уж плохо.

Я скривилась:

– Ой, да дело не только в твоем брате – просто столько всего навалилось.

– И все равно: ничего страшного не произошло. На вот, я принесла тебе чаю.

Она прошла в комнату, и я, наверное, была ей по большей части благодарна.

– Мне слишком стыдно, чтобы спускаться, – проговорила я.

– Да ведь вы просто съездили в Марсель!

– Твой отец меня ненавидит.

– А вот это уж точно не так. Он что, отчитал тебя за это маленькое приключение?

– Это было ужасно.

Она лучезарно мне улыбнулась.

– Ну, таков уж он есть. Вообще удивительно, что ты только сейчас испытала на себе его гнев.

Я присела рядом с ней и, не успев понять, что делаю, инстинктивно к ней прижалась.

– Как мне паршиво.

– А это всегда, когда выходишь на большую дорогу вместе с Лалом.

Она протянула мне чашку.

– Я что-то пропустила? – спросила я, подув на чай.

– Да я почти на целый день сбежала с Нико, – мечтательно начала она. – Но, если верить Тому, тут было совсем не интересно. Папа с Анной затеяли генеральную уборку, а сам Том в конце концов уехал с родителями в Каланки. Говорит, как будто в детство вернулся. Когда я пришла прошлым вечером домой, он так разворчался!

– Бедняга Том.

– Да уж, бедняга… Надо было ехать вместе с вами – похоже, вы там оторвались по полной.

Я снова скорчила гримасу.

– Мой засранец-брат крепко на тебя запал – только, пожалуйста, не поддавайся!

Я вскинула брови, изо всех сил изображая циничное равнодушие, и заявила, что вообще не из тех, кто западает на мужчин (а про себя стараясь не выдать взволнованной дрожи: это он запал на меня!). Но Кларисса, похоже, мне не поверила.

– Не ведись на Лала, – повторила она. – До добра это не доведет. Лучше держись поближе к Жерому… Или вообще пошли мужиков подальше – сначала наведи порядок в своей жизни, а уж потом заводи романтические приключения.

С этими словами она пожала плечами, как бы показывая, что этот совет ставит точку в обсуждении темы. Потом окинула взглядом стопку дневников.

– Работаешь?

– Почти закончила, – ответила я, поняв, куда она клонит. – Сейчас доведу до ума последний, а потом – обещаю – расскажу тебе во всех подробностях о Марселе.

И снова – скептический взгляд:

– И долго еще?

– Минут на двадцать чтения.

Она встала.

– Что ж, если не придешь ко мне через полчаса – я вернусь.

– Двадцать пять минут, клянусь!

Она вышла, и, услышав глухой стук двери ее спальни, я взяла последний из дневников Майкла. Он заканчивался 24 июля 1969 года, и я дочитала его минут тридцать назад. Они все-таки уехали в Афины, но незадолго до того из тетради было выдрано несколько десятков страниц. Голова гудела, словно меня оглушили. Я ничего не понимала: зачем она согласилась отправиться с ним в это странное, даже безумное путешествие в Грецию? И почему он прекратил вести дневник именно в этот момент? Но самое главное: по какой причине он вырвал записи за целый месяц?

Полдень был душным, гнетущим. Небо клубилось оттенками серого, отчего беспокойное море окрасилось в фиолетовый, а сосны казались гуще, чем когда-либо. В клетке своей крошечной комнаты я задыхалась от приступа клаустрофобии, и чем больше читала, тем ближе подступало беспокойство. Где она? Где Астрид? Снова я вспомнила о дневнике, который она якобы вела и который так будоражил Майкла. Как это на него похоже: желание полностью заполучить в свои руки контроль над ситуацией. И как он был одержим ее голосом: Астрид-певица, Астрид с ее едва ли не обожествляемым ист-эндским выговором. Но в самые важные моменты ее голос как будто вовсе угасал, заглушенный его собственным.

27

Майкл

На ужин я пошел только ради того, чтобы увидеть ее лицо, – но одному Богу известно, чего мне это стоило. Целый день, будто пригвожденный, я пролежал на бетонном полу сарая, слушая, как барабанит по рифленой железной кровле дождь, наблюдая за преломляющимися лучами света.

Мигрень началась накануне – как только я увидел, что она уезжает вместе с Лоуренсом и Люком. Всю ночь, не смыкая глаз, я просидел на мысе, глядя в бескрайнюю черноту моря.

Помню лицо Анны, пробравшейся в уютный кокон моего сарая.

– Майкл? Ты что… Что это у тебя с глазами… с челюстью… Ты того, да?

Я велел ей убираться, и трескучая вульгарность моих слов на фоне ее нежного тембра показалась струйкой мочи в стакане молока. И вдруг я подумал: я хочу ее; как пронзительна боль одиночества… Но нет, на самом-то деле я хотел вовсе не ее. Мне просто нужно было поспать. Господи Иисусе, жара-то какая… Как отвратительно жарко! Вот бы просто поспать. В ту ночь мне это удалось – ну или почти, – а проснувшись, я тут же вышел во двор и поискал глазами машину. Но ее все не было. Я знал, что они поехали провожать Люка в аэропорт, – так почему же теперь, спустя сутки, тачки до сих пор не было на месте?

В ее комнате было темно и прохладно. Можно было бы прилечь там и подождать – она скоро вернется. Мои дневники лежали стопкой у ее стола, и при мысли о том, что она их читает, я вдруг почувствовал, что разрозненные кусочки меня вновь собираются воедино, образуя нечто целостное, осязаемое. Подушка пахла Астрид. Я взял в руки старую тетрадь; один вид ее всколыхнул во мне волну воспоминаний – даже почерк у меня тогда был в точности такой же и при этом до неузнаваемости иной. Я принялся листать страницы в поисках нужного отрывка, зарываясь лицом в ее запах, чувствуя ее мягкие, пушистые волосы – маленький золотистый пучок между бедрами. Боже, я видел ее как наяву – «Текниколор», «звук вокруг», виртуальная реальность. Она снова была со мной.

После того как набросился на нее сразу же по возвращении домой (она была такой хорошенькой с выступившим на щеках румянцем и полными слез глазами!), я целый день пролежал на полу. Распятый. Шел первый в этом месяце настоящий дождь. Он собирался несколько дней и теперь пролился фиолетовым потоком, прорвав небо. Море под этим небом тоже было фиолетовым, а густая зелень сосен стала ониксовой и матовой. Я снова чувствовал, что живу: это мысль о ней оживила меня.

Мы всемером теснились за маленьким кухонным столом, и в глазах у меня рябило. Она сидела рядом с Клариссой (которая вдруг превратилась в Диану – боже, как мне было паршиво!) и Томом. Ларри ел молча. Лицо у него было серое, и на свою порцию он набросился, как голодный троглодит, делая паузы лишь для того, чтобы отхлебнуть пива. Она пару раз украдкой встретилась со мной взглядом, и я ободряюще улыбнулся, давая понять, что все позади, что это утро было наваждением – что я люблю ее. Я смотрел, как она незаметно превращается в мою Астрид, потом – обратно в себя саму. Дженни попеременно поворачивалась то ко мне (на лице нет морщин, а волосы, как прежде, черные), то к своему взрослому сыну. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не засмеяться в голос. И так – до бесконечности.

* * *

На другой день уже Лия, не Астрид, сидела в шезлонге, вытянув ноги, и что-то писала в одной из своих записных книжек. Я присел рядом и закурил – и я уверен: она наблюдала за тем, как я стряхиваю пепел, на мои руки, на «мужской изгиб» запястий (так она однажды сказала, болтая с моей дочерью). Я ощутил электрический разряд, какой обычно сопровождает осознание того, что нашел идеальную мишень. Снова Астрид; складка под грудью, подколенные ямочки…

– Я закончила набирать дневники, сегодня верну их вам, – сказала Лия – гораздо резче, чем я ожидал.

– Да? – переспросил я.

– Хотела показать, что для меня это серьезно, – продолжала она язвительно.

Я прочистил горло.

– Лия, – тихо проговорил я. – Когда вы с Ларри вернулись вчера, я был в плохом настроении. Не хотел быть с вами таким резким.

– Уверена: я это заслужила, – монотонно отозвалась она, уставившись на камни. – Нечего было исчезать без предупреждения.

Я безотчетно положил ладонь на ее обнаженное бедро – и почувствовал, как она замерла. Уже было отдернул руку – как вдруг она повернулась и посмотрела на меня. Те самые глаза. Набравшись храбрости, я коснулся горящими пальцами подола ее скромного летнего платьица. Она все еще не дышала. Миллиметр, еще, дюйм…

– Пойду поплаваю, – пробормотала она. Мне хотелось сидеть, не двигаясь, и изучать ее – но тут мы оба услышали гул мотора на подъезде к дому, и я отдернул руку. Она встала, явно намереваясь сбежать на пляж, чтобы не исполнять повинность, диктуемую этикетом, – но поздно: Анна уже ее заметила.

– Привет, дорогой! – крикнула она мне, заглушив мотор, и поджала губы: – Я привезла к тебе гостя!

Гостя? Из машины выбрался высокий седой мужчина в светлом льняном костюме – и едва ли не вечность спустя повернулся ко мне. Но нет – неужели я и вправду схожу с ума? Не может быть!

– Мики, старик! – воскликнул он с характерным для северо-восточных штатов горловым «р». – Сколько же времени прошло, черт возьми!

Я почувствовал, как кровь запульсировала в жилах, а ноги стали ватными. Когда он приблизился, стало очевидно, что черты его лица – лишь слегка измененная версия тех, давно и хорошо мне знакомых. Но теперь он смотрел даже не на меня – взгляд его был безраздельно прикован к ней. Джулиан глянул на Лию – и расхохотался:

– Боже правый, Мик! – присвистнул он. – А ты совсем не изменился!

Часть четвертая

Сен-Люк

Лаская округлость живота, ты думаешь: там, внутри, не только растет и обретает форму человеческая плоть, но еще и зарождаются идеи, развивается разум. Ребенок совершает чудо, открывая для себя язык. Тайна слов – во чреве женщины.

ЭММА САНТОС. La Malcastrée

28

Майкл

Когда Дженни и Монах объявили о своем намерении уехать из Лондона, я отнесся к этому скептически. Впрочем, как человек, вынесший все тяготы детства в провинции, я всегда с подозрением относился к лондонцам, которые по собственной воле решали оставить цивилизацию ради какого-нибудь Норфолка, Сассекса или, боже упаси, западного Уэльса. И вот уже около года продолжался их странный эксперимент в Девоне, который я окрестил «опытом Теда Хьюза». Должно быть, дела идут хорошо, раз никто из них до сих пор не наложил на себя руки, в шутку заметил я в телефонном разговоре с Дженни. Я почти физически почувствовал, как на том конце провода она закатила глаза. «Со вкусом у тебя по-прежнему неважно, Мик, – шутки все такие же плоские».

Я приехал утром Страстной пятницы, в конце марта. Зима выдалась поистине суровая – в особенности для Дженни и Брайана. Незадолго до Рождества у нее случился второй выкидыш. Меня не было рядом. По правде говоря, их переезд в провинцию был мне на руку; находиться рядом с ней во время беременности оказалось нелегко. После Нового года они на месяц уехали в Штаты, откуда вернулись с новыми силами. Судя по открыткам, в Дженни проснулся ее обычный оптимизм – как будто того, что произошло в конце декабря, и вовсе не было, – и она решительно взялась за работу, словно яркие лучи орегонского солнца, пробивавшиеся сквозь ветви исполинских секвой, cмогли стереть из памяти все, что ей пришлось пережить. Она настойчиво звала меня на Пасху. После заключения договора на публикацию книги мы еще не виделись, и, честно говоря, мысль о том, чтобы провести выходные на природе в Девоне, казалась мне заманчивой.

– Может, хотя бы просохнешь после своих торжеств, – сказала она. – Я отсюда слышу запах перегара.

Я арендовал «остин-аллегро» (то еще дерьмо) и каким-то чудом доехал до Уэст-Кантри в один присест, сделав единственный привал в мещански-претенциозной дорсетской гостинице: всюду салфеточки, обтянутые чинцем кресла, интерьерные витражи и престарелая хозяйка в бигуди, потягивающая шерри из «юбилейной»[168] кружки. Должно быть, как раз в таких местах в каком-нибудь 1912 году и проводили ночь с проституткой мечтающие о разводе бедолаги, чтобы получить возможность избавиться от жены на законных основаниях. У стойки администратора стояла тряпичная кукла-уродец, пьяно склонившаяся над ящиком для сбора пожертвований Королевского легиона. «Это мой маленький гуркха!» – хихикнула старушка, когда я взглянул на поникшую фигурку.

В Девоне даже сам воздух пах весной. На фоне живых изгородей виднелись первые фиалки, а вдоль побережья уже раскрывались навстречу солнцу темно-розовые лепестки смолевки. Подъездная дорога к дому почти добила мое и без того еле живое корыто. Дженни уже ждала меня в дверях и яростно махала рукой. Вид у нее был здоровый и даже цветущий: загорелая, джинсы забрызганы краской. Буржуазные квазихиппи в сельской местности вечно что-то красили и декорировали. Я глянул в зеркало заднего вида – на собственную бледную кожу.

С нашей последней встречи прошла всего пара месяцев, и все же сейчас я был странно взволнован. Недавние события совершенно поглотили меня: во-первых, контракт с издательством, во-вторых, мне стукнуло тридцать. Я устал, да и попросту не нравился себе в то утро. Крепко обняв Дженни, вдохнул знакомый аромат ее волос.

– Все в порядке, Мик? – спросила, когда я наконец ее отпустил, она, теребя обручальное кольцо на пальце, – как всегда, когда волновалась или беспокоилась. – Все хорошо?

– Просто устал, – отмахнулся я. – Ночевал в захолустной цитадели колониализма и почти не спал. Да и вообще жизнь в последнее время сумасшедшая.

– Ну, можешь отдохнуть после обеда, – ответила она. – Я провожу тебя в комнату, если хочешь положить чемоданы. Идем.

Потом она усадила меня за кухонный стол, поставила греться крестовые булочки и заварила чай. Ей хотелось знать все о договоре на книгу и о моем увольнении из редакции журнала. Удовлетворив ее любопытство, я спросил об Америке. Когда она наконец дошла до описания Восточного побережья, стрелки старинных напольных часов у двери показывали полдень.

– Мики, мне нужно тебе еще кое-что сказать о Нью-Йорке, – проговорила она, снова покручивая свое кольцо. Я уже предчувствовал, что она собирается мне сказать. – В последний вечер перед отъездом мы виделись с Джулсом.

– Отлично, – без выражения отозвался я.

– Он там хорошо устроился, говорит, назад не собирается, через пару лет, может, получит гражданство.

– Вот и славно.

– Рассказала ему про твою книгу.

Я кивнул.

Она сжала губы.

– Всякий раз, стоило мне заговорить о тебе, он весь будто покрывался колючками. Не знаю, что между вами произошло, но неужели все так плохо?

Я почувствовал, как челюсть сама собой сжалась. Дженни встала, чтобы наполнить чайник. При подобных беседах ей всегда нужно было чем-то себя занять. Когда она заговорила вновь, в голосе ее появилась жесткость.

– Может быть, тебе пора бы принять, что она просто не хотела, чтобы ее нашли.

На мгновение на меня накатила волна гнева, но тут же вернулось привычное самообладание. Поначалу Дженни и Джулиан обменивались письмами, которые позднее, лет через пять, сменились рождественскими открытками. После его окончательного переезда они виделись от силы раза три. Наверное, он так ей и не сказал. Для меня он не представлял угрозы, но, если я дам волю эмоциям, она, чего доброго, заподозрит, что ей чего-то не договаривают.

– Джен, – начал я, надеясь успокоить ее. – Если Джулиан когда-нибудь соберется вернуться в Старый Cвет – к могилам предков или типа того, – я буду придерживаться этой линии, хорошо? Это не так уж трудно.

Я поковырял ногтем большого пальца узелок на кухонной скатерти.

– Иногда люди просто расходятся – так бывает.

29

Майкл

К тому моменту, как эта обновленная версия Джулиана сграбастала меня в «братские» объятия, меня можно было выжимать, и, пока он хлопал меня по спине, я думал лишь о том, какая мокрая у меня рубашка, – да еще о том, поймет ли он, что полностью держит ситуацию в своих руках. Я изо всех сил старался свыкнуться с тем, как изменились черты его лица. Смотреть на него было все равно что наблюдать за тем, как дрожит воздух над плавящимся от августовской жары асфальтом: казалось, пространство вокруг его фигуры искажается, словно вокруг фитиля горящей свечи. Я слышал, как он представляется Лии (даже голос уже был не совсем его – классическое британское произношение с американскими интонациями). Я видел, как она пытается сдержать удивление (конечно же, она знала, кто это). Лента времени перематывалась вперед так быстро, что прозрачная пленка срывалась и путалась.

– Ну, как тебе сюрприз? – прошептала Анна, едва коснувшись губами мочки моего уха, прижавшись ко мне всем телом и обхватив руками. Это паранойя или в ее сладком голосе действительно звучит злорадство?

Я и забыл, как пахнет Джулиан. Когда он обнял меня, душу заполонили все те эмоции, что неразрывно ассоциировались с ним: любовь и взаимопонимание и еще некое безымянное ощущение, какое возникает, когда встречаются две крайности – чувства превосходства и неполноценности. О да, как много в наших с ним отношениях определялось борьбой этих двух противоположностей!

– О боже! – и его имя голосом Дженни. Она вышла босиком и в футболке, которая прошлым вечером была на Брайане. Волосы у нее снова были черными, но теперь уже новый Джулиан схватил ее за плечи и хохотал над абсурдностью ситуации. Я смотрел, как она качает головой, обхватив ее руками.

– Поверить не могу, что ты здесь, – прошептала она. Потом повернулась ко мне и, с трудом выговаривая слова, позвала: – Майкл, иди сюда, – и потянула меня за руку – так что мы трое оказались снова вместе. От нее как будто исходило сияние; свет был слишком ярким, он словно окутывал их обоих. Казалось, вместо вен у них нити накала, как в лампочках, и сетчатка моих глаз вот-вот обуглится. Я зажмурился, но их силуэты красным отпечатались на моих веках, а ноздри наполнил мучительно знакомый запах: запах линии Пикадилли.

– Дженни, – хрипло пробормотал я – и отключился.

* * *

Я был без сознания всего пару секунд, но, придя в себя, поразился ясности мыслей, какой не испытывал уже несколько недель. Меня успели прислонить к лежаку, и, открыв глаза, я увидел, что Дженни и Джулиан сидят рядом.

– Ох-хо-хо! – пророкотал Джулиан, когда я моргнул. – Нюхательные соли отменяются – он снова с нами!

Дженни держала в одной руке стакан воды, а в другой – мою ладонь, не ощущая никакого ответного давления, и на лице ее застыло озабоченное выражение.

– Как ты?

Я чуть сжал ее ладонь и прочистил горло.

– Неловко получилось.

– Ничего страшного, Мики: в свое время от меня теряли голову и леди, и джентльмены.

А вот это уже типичная реплика Джулиана. Теперь, когда в глазах у меня перестало рябить, я смог хорошенько к нему присмотреться. Вид у него был просто пышущий здоровьем: кожа – смуглая, как у человека, живущего в таких местах, где растут лимонные деревья; даже морщины на его лице – глубокие «гусиные лапки» – свидетельствовали о радостном и легком бытии. И еще во взгляде появилась теплота, которой не было в годы нашей молодости.

– Иду варить кофе, – пропела Анна излишне оживленным голосом. – Принесешь чашки, милая? – обратилась она к Лии.

Я отряхнулся и медленно встал. Вид у Дженни был встревоженный.

– Тебе не жарко? Все хорошо?

– В тени будет просто отлично. Нет, правда, я в порядке – не суетись, пожалуйста.

Поясница ныла в том месте, которым я, должно быть, ударился о стул, но это даже давало некоторое утешение: физическая боль не позволяла мне утратить связь с реальностью.

– Сколько же лет прошло? – тихо произнесла Дженни, будто сама себе не веря. – В последний раз я видела тебя уже с Томом в… 96-м. А вот Мик…

– Да уж лет пятьдесят, – сухо сказал Джулиан, не сводя с меня глаз.

– Господи, – выдохнула она. – Целая жизнь.

– Две жизни, – мне показалось или уголок его рта иронично искривился при этих словах?

– Поверить не могу, что в своем последнем письме ты не проговорился, – лучезарно повторила Дженни, ничего не замечая. – Вам с Анной придется многое нам объяснить.

Они переписывались? А вот это уже тревожная новость.

– Что ж, не стану портить Анне удовольствие – пусть сама рассказывает.

Дженни коснулась его руки:

– Выглядишь чудесно.

– Так бывает, когда полвека проживешь в Калифорнии. Это ты чудесно выглядишь.

– Да нет, я просто постарела.

– Да все мы постарели. Зато ты, кажется, счастлива.

Она явно была польщена.

– Так и есть.

Жаркое утро звенело от цикад.

– Значит, ты по-прежнему в Калифорнии.

– По большей части, с перерывами на Нью-Йорк. Раньше у нас была квартира в Верхнем Вестсайде, но несколько лет назад мы ее продали. У Дэвида есть второе жилье в Уильямсбурге – еще бы, он же чувствует себя тридцатилетним… – он помолчал и улыбнулся мне. – Дэвид – это мой муж. Не обязательно делать вид, что тебя эта новость не шокировала. – Он положил ладони на стол. – Никогда не знаешь, в кого влюбишься, правда?

Дженни тоже посмотрела на меня – вне себя от восторга.

– О, Джулс, я так счастлива за тебя!

Я подавил смешок. Неужели она и вправду клюнула? «Мой муж»? Джулиан – гей? Что ж, в это еще можно было поверить – еще в молодости у него были странные интрижки, но тогда я списывал все на «свободную любовь» и детство в закрытой школе. Нет, меня скорее смутили слова «Никогда не знаешь, в кого влюбишься». Я вас умоляю! В то, что Джулиан сменил ориентацию, я мог поверить – но чтобы он женился?

– Было бы здорово, если бы вы когда-нибудь познакомились, – продолжал он. – Я просто… О господи, не знаю даже, с чего начать! Это так потрясающе – видеть вас обоих! Мне так стыдно, что мы упустили столько времени, позволив обстоятельствам взять над нами верх.

Он уставился на треснувшую масленку, которую молодежь приспособила под пепельницу, – словно не решаясь посмотреть Дженни в глаза.

– В моей жизни как будто произошел некий травматический перелом…

– Травматический? – усмехнулся я. – Да брось ты, Джулс, мы же не в Штатах.

По их реакции и звуку собственного голоса я вдруг понял, что с тех пор, как мы оказались за столом, сидел молча. Дженни уставилась на меня. Анна – мастерица удачно выбрать время – именно в этот момент вышла на террасу в сопровождении Лии, которая, кажется, в одиночку несла все, что требовалось к завтраку. Перед глазами мигом возник образ Астрид, жонглирующей стопками тарелок в ресторане Джорджо, – и от этого мне стало спокойнее.

– Так что, я попала в яблочко? – самодовольно спросила моя жена, элегантно опускаясь на стул.

– Это определенно исторический момент, – согласилась Дженни. – Не могли бы вы оба сжалиться над нами и рассказать, как вам это вообще удалось?

Лия присела рядом с ней, и я не мог отвести от нее глаз. Волосы у нее были собраны на макушке, шея открыта – и я немедленно вспомнил, как целовал эту самую шею, прижимая к стене ванной на Шарлотт-стрит; как ускорялось ее дыхание, как она запрокидывала голову, раскрываясь мне навстречу. Я заметил, что и Джулиан на нее смотрит, – и сжал под столом кулаки, заставив себя перевести взгляд на Анну. Женился он на Дэвиде – ага, конечно!

– У нас с Джулианом есть общий друг, – промурлыкала моя жена. – Художник, зовут Осеи.

Джулиан ухмыльнулся.

– Когда я сложил два и два, то решил, что просто обязан с ней связаться. Этим летом мы с Дэвидом как раз собирались в Европу – такой случай упускать было нельзя.

– Он хотел сделать тебе сюрприз – ну разве не душка?

Анна была в лучшем случае плохо осведомлена и даже не поняла, что на самом деле была для Джулиана всего лишь пешкой в достижении поставленной цели.

Кулаки мои сами собой сжались еще крепче.

– Поначалу я была настроена несколько скептически, – призналась она.

– Ты ведь даже не ответила на мое первое письмо. Оставила в подвешенном состоянии!

– Да я вообще не собиралась отвечать. Но потом ты отправил мне очень… – она замялась, глянув на меня, – познавательные снимки.

Джулиан разрядил напряжение прежде, чем кто-либо успел его уловить.

– Анна еще слишком молода и не помнит тех преступлений против моды, что ты совершал в юности.

Моя жена позволила нашему зрительному контакту установиться – всего на секунду.

– Самым тяжким из них были бакенбарды, – проговорила Анна, сжав губы. Впрочем, врать она никогда не умела.

– Так значит, вы с Майклом не общались… сорок пять лет или около того? – спросила Лия. Неясно было, пытается ли она поддерживать беседу из вежливости или – что несколько пугало – всерьез решила докопаться до истины. – С ума сойти!

– О, как наивна молодежь! – усмехнулся Джулиан. – До пришествия соцсетей контакты обрывались легче, а Америка и вправду была далекой страной.

Она лишь едва заметно пожала плечами – но явно не приняла его слова всерьез. Зато моя семья на протяжении нескольких мучительных, тягучих часов восторженно смотрела ему в рот, с охотой внимая его россказням. Постепенно к нам присоединились и остальные: сначала Брайан, за ним Кларисса и Том, наконец мой сын – когда завтрак уже медленно перетек в обед (бесполезно пытаться загнать этот первый день в какие-то жесткие временные рамки – он просто медленно сочился, как смола по шершавой коре дерева, душный и знойный, под неумолчный треск сверчков). Ни Кларисса, ни Том не скрывали вуайеристского удовольствия от перспективы хоть одним глазком заглянуть в наше прошлое. Когда Джулиана представили, Кларисса умудрилась вслух выделить его имя курсивом, а Том даже присовокупил к нему возмутительное «тот самый». Оба тут же принялись с восторгом вспоминать свою последнюю встречу, когда Тому было двенадцать.

– Как приятно знать, что легенда обо мне – живее всех живых, – проговорил, растягивая слова, Джулиан – и снова ввернул насчет доинтернетной эпохи и «далекой страны Америки».

Смотреть этот спектакль без слез было невозможно. С годами он явно не утратил юношеского обаяния, даже напротив: перебрав по ниточке, он перекроил его, и этот новый костюм как нельзя лучше подходил к его нынешнему темпераменту. Прежде всего он обратился к присутствующим с завуалированной мольбой о сочувствии:

– Я так долго не приезжал еще и из-за проблем в семье. Мать почти что лишила меня наследства, когда узнала о Дэвиде…

Вот уж никогда не поверю. Его мать – завзятая любительница драмы с вечной сигаретой в зубах; да она бы только обрадовалась такому повороту.

Затем – пара как бы случайно оброненных фраз о его шикарном образе жизни в Лос-Анджелесе – специально, чтобы произвести впечатление на моих детей. И наконец – чтобы закрепить, как цементом, их всепоглощающее восхищение, на вопрос, чего бы он желал на обед, с самоуничижительным видом ответил, что исповедует вегетарианство. Когда все наперебой бросились осуждать чрезмерное употребление мяса – я решил, что это уж совсем перебор. Он умудрился расположить к себе даже Брайана; более того, рассмешил Монаха! Когда же наконец все единодушно проголосовали за пикник на пляже, я хотел было под благовидным предлогом сбежать к себе в сарай. Мне нужно было побыть одному – собраться с мыслями и придумать, как быть дальше.

– Возьми с собой Джулиана! – проворковала Анна. – Он же такой страстный поклонник твоих рассказов.

– Тоже мне комплимент, – вяло отреагировал я.

Джулиан глянул на меня поверх солнцезащитных очков, явно забавляясь создавшейся ситуацией.

– Почту за честь.

Тут меня осенило, что будет гораздо надежнее не выпускать его из поле зрения.

– Ну пойдем, приятель, – буркнул я, поворачиваясь спиной к столу.

В гробовом молчании мы пересекли газон, двор, заросли сосен, и лишь скрипнув ржавой дверной ручкой, оставившей у меня на ладони хлопья зеленой краски, я наконец спросил:

– Какого хрена ты здесь делаешь?

Джулиан спокойно положил ладонь на мою трясущуюся руку и быстрым, легким движением отворил дверь.

– Поговорим внутри, а?

Мы сели друг напротив друга, верхом на ящиках из-под вина – как два боксера. Я позволил прохладному сырому воздуху осесть на мне, словно облаку пыли, и сам попытался раствориться в приятном полумраке комнаты.

– Так вот где рождается волшебство… кхм, то есть рождалось.

– Ближе к делу, Джулс.

Он усмехнулся.

– Да уж, Анна предупреждала меня, что с годами ты стал брюзгой, но я надеялся, что приезд старого друга тебя хоть немного развеселит.

– Что еще за «познавательные снимки»?

– Анна – художница, – пожал плечами Джулиан. – Когда она не ответила на первые мои два письма, я подумал, что при виде близких ей образов она смягчится.

Глядя на его самодовольную физиономию, я подавил совершенно для меня нехарактерный первобытный инстинкт вцепиться ему в горло. Это было почти что физиологическое желание. И все же где-то в глубине моего затуманенного сознания шепоток здравого смысла напомнил о необходимости сохранять спокойствие: в конце концов, преимущество на его стороне. И я попытался смягчить тон.

– А на самом деле – как ты вышел на мою жену?

– Анна – очень успешный фотограф, – снова усмехнулся он. – Я уже много лет слежу за ее творчеством.

– Джулс…

– Твоя новая ассистентка, кажется, славная девушка.

– Да, славная, – ответил я сквозь зубы.

– Дженни не ошиблась.

– Это еще в чем?

– Она никого тебе не напоминает? – спросил он – и, когда я не ответил, продолжил: – Мы с Дэвидом провели в Европе целое лето, и, когда Джен несколько недель назад написала мне весьма тревожное письмо, я подумал, что, пожалуй, стоит заглянуть – просто чтобы всех вас проведать.

– Тревожное? – переспросил я.

– Она пыталась перевести все в шутку – наверное, нервничала, и ей срочно нужно было, чтобы кто-то ее успокоил и сказал, что все нормально, – кто-то, кто в курсе всего. Но меня эта ситуация насторожила. Ты нашел в некотором роде двойника? Бр-р, – он передернул плечами. – Чем больше думаю об этом, тем больше прихожу к мысли, что, пожалуй, несправедливо, что тебе все сошло с рук. Ведь лишь немногие из нас знают, как все было на самом деле.

Я было запротестовал, но он оборвал меня на полуслове:

– Я знал, что, если намекну Дженни о своем намерении приехать, она все расскажет тебе. Кажется, у нее в голове крепко засела странная мысль, что все мы по-прежнему лучшие друзья, просто отдалились друг от друга… Свежо предание! Потом я вспомнил о нашем с Анной общем знакомом. Поначалу она была так предана тебе, игнорировала все мои сообщения – и тут я подумал: интересно, а много ли известно ей самой?

– Что ты показал моей жене?

– Должно быть, у нее ангельское терпение, – проговорил он. – Или же она просто двулична. Удивительно, как она до сих пор тебе не продемонстрировала… Любопытно было бы узнать, что она задумала.

Он встал, вздохнул и принялся мерить комнату шагами, насвистывая веселый мотивчик, беря в руки то одну из моих безделушек, то другую, вертя в руках и добродушно улыбаясь. Я смотрел на него, скованный ужасом. Этой минуты я ждал без малого пятьдесят лет – и вот он здесь, стоит передо мной: осязаемый, вне всякого сомнения, из плоти и крови, удручающе подвижный скелет. Руки берут старый диск Джони Митчелла Blue, губы, искривляясь, произносят:

– Боже, это прямо путешествие во времени! Помнишь Кэти?

Во всем этом невероятном и все же вполне реальном его появлении в моем доме было нечто даже гротескное; на мгновение я почувствовал укол самой настоящей паники.

– Что ты прислал Анне? – мысль о том, что жена что-то знает и скрывает, только усиливала мою паранойю.

– Ах, у тебя тут даже чайник со свистком! Как это по-английски! Давай заварим чайку? Как в старые добрые времена!

– Джулиан!

Он замер, поставил чайник обратно на походную плиту и перестал паясничать.

– Нечестно, что тебе все сошло с рук, Майкл. Я бы с радостью забыл о тебе – как она хотела. Сказать по правде, я всегда считал, что ты легко отделался, но…

Он все еще говорил, но меня захлестнула мысль о ней – о том, что она чего-то хотела и просила его действовать определенным образом; что она не просто растворилась в воздухе.

– …Когда Дженни рассказала мне об этой твоей новой девочке, я решил, что наша игра в молчанку слишком затянулась. И, знаешь, увидев ее, я понял, что приехал не зря. Не знаю, что ты задумал, но это не лезет ни в какие ворота.

– Джулиан, может быть, мы просто…

Но он уже шел к двери.

– Не знаю, собираешься ли ты через нее реализовать некий план искупления в глазах Вселенной, – но если так, то этому не бывать. Хотя, наверное, ты ни о чем таком и не помышлял. Все приписывают тебе какой-то сверхъестественный эмоциональный интеллект – ведь ты же у нас писатель. А на самом деле ты, наверное, просто хочешь ее трахнуть.

Он помолчал. Вдохнул, медленно выдохнул. Справившись со вспышкой, опустил руки – костяшки правой побелели от сжимания дверной ручки – и недобро улыбнулся мне.

– Я бы мог просто послать тебя куда подальше.

– Мог бы. Но, подозреваю, не станешь этого делать – ведь тогда я не расскажу, что на самом деле случилось с Астрид.

Это имя – всего два слога! – как будто ослепило меня.

– Более того, полагаю, на самом деле тебе невыгодно со мной ссориться. Что скажет Джен, если узнает всю правду? Или твоя жена? Или дети?

Ну вот опять – тупая пульсация в висках и ощущение, что мозг вот-вот вырвется из черепа. Стоящий в дверях Джулиан как будто подернулся рябью, блики и тени закружились вокруг него. Он протянул руку – свежую и гладкую, как в 1969-м, – и по-отечески благодушно произнес:

– Ну же, идем на пляж!

* * *

Спускаясь кувырком по песчаным дюнам, я с трудом фокусировал взгляд. Перед глазами все мелькало и мельтешило – снова эта ускоренная перемотка! Все звуки – крики чаек, звонкий смех Анны – слились в одну гигантскую погремушку. Внезапно картинка растянулась и замедлилась. Дженни в лодке на мелководье у пляжа Бранкастера, летом, за два года до своей свадьбы, фальшиво напевает The «In» Crowd Брайана Ферри (пока мы ехали из Лондона, песню прокрутили по радио раз пять – и я возненавидел Брайана Ферри). Волны облизывают берег, взбивая белую, как лепестки ландышей, пену: Уитби, 1959 год. Там, правда, была и Кларисса – разливала вино по пластиковым фужерам и раздавала их Брайану, Тому и Джулиану…

Джулиану.

– Идите сюда, оба! Сделайте вид, что нравитесь друг другу!

Он купил «Лейку» – подобный каприз был вполне в духе Джулиана – и собирался с ее помощью задокументировать свою грандиозную американскую одиссею, так что теперь вся речь его была пересыпана словами типа «диафрагма» и «экспозиция».

– Поцелуй ее! – закричал он.

– Джулс, у тебя явно проблемы со вкусом. Не стану я ее целовать, это некрасиво!

– Да ладно, кончай снобствовать!

Тут я посмотрел на нее, на волосы, выбеленные солнцем и соленой водой, на загорелое лицо, усыпанное веснушками – особенно на переносице, на обнажившиеся в улыбке зубы, сверкающие на фоне бронзовой кожи. И, знаете, я вдруг почувствовал: что бы ни случилось – и что бы ни случится, – никогда еще я не любил ее сильнее, чем в этот момент.

– Джулиан! – пискнула она.

Я крепко прижал ее к себе – брызги соленой воды на ее руках и ногах бриллиантами переливались в солнечных лучах; икры припудрил песок – и поднял другую руку в притворно угрожающем жесте в сторону вездесущего объектива камеры.

– Да отвали, Джулс, – пробормотал я в перерыве между поцелуями.

– Когда-нибудь твои детки скажут мне спасибо! – не унимался он. – Господи, какие же вы оба фотогеничные – просто жуть!

Но это была не она; или – почти она?

Джулиан держал в одной руке пластиковый бокал, в другой – айфон.

– Боже мой, Дженни, ты посмотри на них! Невероятно! Ну-ка, ребятки, улыбочку – сейчас вылетит птичка!

Рука Ларри на ее талии. Она визжит оттого, что он пытается затащить ее в лазурные волны. Это мой сын, говорю я себе. Это мой сын. Сейчас 2016 год. Это мой сын. Она выныривает из воды, отплевывается, толкает его в грудь; он слегка теряет равновесие…

– У-у-у, Лалу больше не наливать, – хихикает моя дочь (смех у нее точь-в-точь как у ее матери).

«Какие же вы оба фотогеничные – просто жуть!»

Я спотыкаюсь, позволяю земному притяжению одержать верх над моими ногами. Дженни передает мне бокал, и я выпиваю его содержимое залпом.

«Когда-нибудь твои детки скажут мне спасибо!»

Исполинская колесница времени уплывает вдаль. Все вокруг растворяется.

30

Лия

На четвертый вечер после приезда Джулиана – в воскресенье – мы сидели на террасе Le Bastringue и пили Suze – биттер-ликер, который полюбили за его демократичную цену.

– Даже страшно становится, – проговорил Том. – Вчера утром я застал его с мамой – сказал, что идут на сеанс медитации. Медитации! Она вернулась с пляжа вся такая безмятежная и расслабленная – как будто он бросил ей в кофе пару таблеточек диазепама. А ведь мама вообще не занимается всякими этими спиритическими штучками. Не верю я ему! И вообще не верю белым мужикам в рубашках без воротников. Он либо сексоголик, либо раскаявшийся в своих заблуждениях суперкапиталист.

Кларисса вскинула брови.

– Ну, тут ты несправедлив. Если он и сексоголик, то по крайней мере моногамный. Вчера минут десять показывал мне свою ленту в инстаграме, почти что целиком состоящую из его фотографий с мужем. Такие все влюбленные и романтичные – смотришь и чувствуешь себя эмоциональным инвалидом. Даже их собака – сиба-ину – одета лучше Лии. У нее есть даже крошечная клетчатая курточка!

После Марселя и приезда Джулиана я чувствовала себя чужой. Он так быстро вписался в здешнюю среду и даже сам как будто вызвал некий сдвиг атмосферы. Все были совершенно очарованы его ярким, уникальным сочетанием томности и искреннего энтузиазма, свойственным жителям Западного побережья, прямотой, от которой порой сводило скулы и которую едва ли сглаживали остатки английской натуры в стиле персонажей фильма «Уитнэйл и я»[169]. Он изгнал из дома упаднический настрой: больше никаких натянутых улыбок Дженни или колких замечаний Майкла. Теперь натужные попытки Анны создать гармонию утратили актуальность: новый гость излучал неотразимую, заразительную легкость бытия. Я же не могла отделаться от ощущения, что за мной наблюдают.

Последние два утра Джулиан присоединялся к моему плавательному ритуалу.

– Доброе утро! – с подъемом приветствовал он меня, выйдя во двор.

– О, привет! – отвечала я, подражая этой жизнерадостности – а про себя досадуя на то, что он нарушил атмосферу покоя и уединенности.

– Решила искупаться? – спросил он с интонациями ведущего «Флага отплытия»[170], и эта манера речи словно связывала новую версию этого человека (Джулиан 2.0) с той, к которой я привыкла за время чтения дневников Майкла. Непринужденность, с которой ему удавалось поддерживать эту двойственность, несколько меня тревожила, и, несмотря на навязчивое желание быть рядом с ним (основанное на чисто мазохистском любопытстве – сродни тому, что испытываешь, когда непременно хочешь столкнуться на вечеринке со своим бывшим), мне все же хотелось самой задавать тон в общении с ним. При этом я по-прежнему не до конца понимала свою роль в этом взаимодействии и даже характера их отношений с Майклом (а между ними явно что-то происходило, пусть даже все присутствующие изо всех сил изображали счастливую семью). Однако тревога тревогой, а все же я не могла отрицать, что наблюдение было взаимным. Так хорошо узнав Джулиана за это лето, я теперь была совершенно им очарована; но главное – чувствовала, что если правильно разыграю свои карты, то именно Джулиан сможет пролить свет на то, что на самом деле случилось с Астрид и Майклом в Греции. Работа над дневниками была окончена, и теперь я ощущала внутри полнейшую пустоту, усугублявшуюся смутной тревогой.

– Ага, – откликнулась я.

– Замечательно! – просиял он. – Идем поплещемся!

– И все-таки они что-то скрывают, – проговорила Кларисса – и я испытала облегчение от того, что не одна это чувствую.

– Думаешь? – спросила я – пожалуй, даже чересчур воодушевленно.

– Ага. Все это очень странно: они не общались лет пятьдесят (только не надо задвигать мне эту фигню про «дофейсбучную эпоху» – ведь «Конкорд»-то[171] уже, блин, изобрели!).

– А ведь они и на «Конкорде» летали пару раз, – вставил Том.

Ну еще бы! Конечно же, их родители летали на «Конкорде» (тут я представила себе Джерри Холл[172], звон фужеров с шампанским, пассажиров в одежде от Холстона[173]).

На протяжении всей этой беседы Ларри подчеркнуто не проронил ни слова – как обычно бывало, когда мы принимались обсуждать жизнь его родителей (словно показывая, что он выше этого). Поймав под столом мою ступню, он положил ее себе на колено и теперь, судя по всему, решил молча пытать меня, лаская свод стопы большим пальцем, как тогда в кафе, в Старом порту Марселя. Всякий раз, перехватив мой взгляд, он заговорщицки улыбался, однако по большей части просто молча листал телефон – видимо, новостная лента была намного интереснее нашего разговора.

– А вообще-то мне он очень нравится – ничего не могу с собой поделать, – призналась Кларисса.

– Это да! Хотя должен бы бесить – но на самом деле он очень милый.

– Так отличается от мамы и Майкла, – заметил Том, потом лукаво глянул на меня и спросил: – Когда между ними все изменилось?

– Я же тебе говорила, – проговорила я, поджав губы. – Дневники обрываются на том моменте, когда все они еще лучшие друзья, а Джулиан – махровый гетеросексуал, эдакий стиляга шестидесятых с закосом под Брайана Сьюэлла. Так что я ничего не знаю.

Кларисса была права: Джулиан обладал некой неуловимой харизмой, которой невозможно было противостоять, – сплавом открытости, легкости в общении, обаяния. Он играючи внушал доверие. Во время нашего совместного плавания в бухте в то утро я без колебаний поделилась с ним своими мыслями, возникшими при чтении дневников Майкла, о которых не рассказала даже Тому с Клариссой, и лишь потом, когда все мы сели завтракать, а Джулиан втиснулся меж двух своих старых друзей, при виде их троих, смеющихся в ярких лучах средиземноморского солнца, как в рекламе оливкового масла, у меня впервые засосало под ложечкой. Я вдруг, к ужасу своему, поняла, что, сама не заметив, оказалась в роли допрашиваемого. В странном оцепенении смотрела я издалека, как эти трое завтракают, и думала про себя: неужели на этот раз я облажалась по-крупному?

– И что, не было даже намека на какую-нибудь ссору или конфликт между папой и Джулианом? – спросила Кларисса.

– Ничего, – повторила я. – Насколько могу судить, для конца шестидесятых поведение твоего отца было несколько нестандартным. Он уехал в Грецию, когда там к власти пришла военная диктатура, о которой, признаюсь, мне пришлось почитать в «Википедии». Я и подумать не могла, что он… – я помедлила, подбирая слова, – был так этим увлечен.

– Вряд ли, – хмыкнул Том. – Мик в Афинах вовсе не собирался бороться с фашистами, как Оруэлл в «Памяти Каталонии». Он отправился туда, чтобы пить узо и купаться в Средиземном море. Для него это была эдакая одиссея личностного роста в духе Леонарда Коэна[174].

– Так и есть, – кивнула Кларисса. – Политики он вообще не касался – привилегия иностранца. Хунта молилась на Запад, все тамошние военачальники лобызались с Никсоном. Я как-то делала школьный проект на эту тему – наверное, из странного чувства вины за отца. Агенты безопасности, которые руководили пытками, готовились на базе ЦРУ.

– Ребят, а нам-то какое до всего этого дело? – Ларри, который и глазом не моргнул на словах «руководили пытками», вдруг резко развел ноги в сторону, бесцеремонно уронив мою пятку на пол. – Джулиан крут уже хотя бы потому, что не завел детей-спиногрызов. И он не такой, как прежде, потому что это «прежде» было черт знает когда. Может, уже сменим пластинку? Давайте лучше обсудим вечеринку в Марселе, куда нас пригласил Жером?

– Что, прости? – слышать имя Жерома из его уст было неприятно.

– Ну ты хотя бы проверяй свой телефон de temps en temps, s’il vous plaît[175].

– Вы с Жеромом чатитесь?

– А что, нельзя? – переспросил он с преувеличенной невинностью.

Я сквозь зубы улыбнулась в ответ. От одной мысли о Жероме – мы с ним больше не виделись после того вечера, но обменялись несколькими удручающе сдержанными сообщениями – мое сердце сжалось до размеров желудя. Я сглотнула.

– Вовсе я не это имела в виду.

– Судя по всему, они с друзьями устраивают вечеринку в четверг, и мы все должны туда пойти. Так сказать, финальный аккорд, а заодно – прощание с этим странным, но приятным летом, – он одарил меня невыносимо многозначительным взглядом.

– Да, я видела приглашение – и я за, – кивнула Кларисса.

– Да, черт возьми, я тоже. Очень хочется увидеть людей, родившихся уже после эпохи перехода на метрическую систему[176], пока я сам окончательно не вышел в тираж, – это, конечно, был Том.

– Ну вот и отлично, – объявил Лал; с губы у него свисала незажженная самокрутка. – Последний оттяг – и назад, в Лондон, а pour toi, ma petite[177], – в развеселый Париж.

Он снова подхватил мою уступчивую лодыжку.

– Прекрати, Лал! Я к ней привязалась – давайте не будем о расставании!

Я допила последние терпкие капли Suze на донышке стакана. С самого детства я, как ходячий секундомер, неукоснительно отмечала годовщины событий и прочие знаменательные моменты. Но неуклонно приближающийся конец этого лета стал той временной вехой, которую я с нехарактерным для себя упорством не желала принимать. Возвращение в Париж означало, что мне снова придется мыть посуду и спрашивать у посетителей, не желают ли они заказать безглютеновую версию блюда. Снова меня ждали тягучие, неблагодарные часы непреподавания английского и одуряющее отсутствие понимания, что делать со своей жизнью, которая медленно, но верно двигалась в никуда. Теперь мне было даже неловко оттого, что когда-то я могла подумать, будто бы эта работа поможет что-то изменить.

Я вдруг поняла, что, когда мы все разъедемся кто куда из Сен-Люка, мне придется разорвать свои договоренности с Майклом. Вспомнилось то утро, когда приехал Джулиан, и пальцы Майкла, скользнувшие по шву моего платья, и чувство отвращения и возмущения – такое сильное, что даже при мысли о нем на глазах выступали слезы от злости. И вместе с тем – нездоровое возбуждение. Совсем как в юности, когда во время просмотра «Дневной красавицы» я вдруг почувствовала, что меня возбуждает самый омерзительный клиент героини Катрин Денёв. От этой парадоксальной смеси желания и гадливости по всему телу расползлись мурашки ненависти к себе. Я чувствовала себя жертвой собственной социальной мимикрии. И все же – я уже не была подростком и знала, что пропасть между воображаемым и реальным слишком велика и рисковать не стоит.

Откинувшись на спинку стула, Ларри прижал большой палец к подъему моей стопы. Краем глаза я увидела, что он не смотрит ни на меня, ни на кого-то еще, а всецело погружен в себя. Уж он-то вряд ли задумывается о собственных желаниях и мотивах, подумала я – и выдернула ногу из его рук.

* * *

– Пойдем на пляж, – прошептал он мне на ухо, касаясь нижней губой щеки и ловя мою руку, – настоящая атака на голос разума. Кларисса и Том разошлись по своим комнатам, и теперь мы одни сидели на каменной ступеньке у входной двери, которой «никто никогда не пользовался». Небо было усыпано яркими молочно-белыми огоньками звезд, лунный свет озарял его лицо. На мгновение повисло тяжелое молчание – только шум прибоя вдалеке да дуновение освежающего ночного бриза, пахнущего росой.

– Нет, – вздохнула я. – Устала, пойду спать.

– Ладно тебе! Конец лета, давай поплаваем.

Он убрал выбившуюся прядь мне за ухо. Почему мужчины вечно это делают? Это что, такой способ выразить нежность или этому они научились у киношных героев, повторяющих этот жест всякий раз, как лицо их возлюбленных попадает в объектив камеры? Как часто в те волнующие секунды, когда мужчина собирался меня поцеловать, я вдруг ловила себя на мысли, что наблюдаю за происходящим как бы со стороны; я ясно представляла себе, как выглядят мои глаза (ясные и лучистые – во всяком случае хотелось бы, или как по переносице скользят тени, или восходящую линию подбородка (умиротворяющую и зовущую). Что бы мне такого сделать со своим лицом, чтобы выглядеть как Настасья Кински или Хелена Кристенсен?

Сказать по правде, ощущения от поцелуя Ларри были совершенно не похожи на то, что я испытывала с Жеромом. Не было того нереального чувства – как будто я не осознаю собственных действий, а мое тело само знает, что делать. Взгляд его не затуманивался, когда он смотрел на меня; хотя по большей части он и вовсе на меня не смотрел. Может, оттого я так сильно его желала? Я убедила себя в том, что промелькнувшая меж нами искра никак не связана с моей внешностью, – просто мы с Ларри говорили на одном языке, а значит, он знал настоящую меня.

Общаясь и взаимодействуя с миром посредством своего второго языка, я нередко становилась как будто более уязвимой. Я много думала об этом. В определенном смысле без брони родного языка отношения казались мне более честными и непосредственными. Абстрагируясь от того веса, каким обладало каждое слово, не имея возможности обратиться к английскому с его тенденцией к двойственности, я становилась непривычно открытой и искренней. С другой стороны, в глубинах моей самооценки навечно застряла заноза в виде легкомысленного ответа подруге, которая еще в университете спросила меня, почему я вечно встречаюсь с французами (сказала, что просто не нравлюсь англичанам). Ларри же смеялся над моими шутками, понимал намеки и аллюзии, говорил, что со мной весело. Но раз со мной так весело, почему же он меня не хочет? Нарциссу во мне просто необходимо было подтверждение, что я могу быть желанной для такого, как Лоуренс.

– Мне казалось, ты этого не хочешь? – вполголоса проговорила я.

– Я сказал: не думаю, что нам стоит это делать.

Он обнял меня за талию и притянул к себе. Я почувствовала, как помимо воли выгнулась спина, – и он улыбнулся моей податливости. Лишь когда он прикрыл веки – и наши лица оказались так близко, что я чувствовала запах Suze в его дыхании, – я услышала их голоса, доносящиеся из сосновой рощи. Они шли домой.

– Боже, признаю: когда я впервые увидела ее на станции, то чуть в штаны не наделала…

Наши глаза одновременно широко раскрылись, а у Ларри на лице появилось совершенно непривычное выражение. Голос, вне всякого сомнения, принадлежал Дженни.

– А каково мне, представь! – отозвался Джулиан. – Мало мне шока в 20 баллов по Рихтеру при виде вас двоих – впервые за столько лет, – так еще вдруг она, чертова Астрид в купальнике! Слава богу, у меня нет проблем с холестерином – иначе я бы прямо там хлопнулся в обморок.

– Господи, – вздохнула Дженни. – Знаешь, когда она только приехала, мне было так жутко… Потому я тебе и написала – хотела, чтобы ты убедил меня, что…

– Убедил? Да ну тебя, Джен. Что вообще он творит? Я на днях спросил у Лии на пляже, что за работу он ей поручил, – он насмешливо выделил слово «работа». – Переписка, вычитка – это еще ладно… Но обработка дневников? Нет, серьезно?

Повисло тяжелое молчание. Я чувствовала, как Ларри сверлит меня взглядом, но сама упрямо не поднимала глаз.

– Боже ты мой, – прошептала опять Дженни; потом – судя по скрипу скамейки – села. – Дай закурить, а?

– Я не прихватил с собой пачку, как-то не подумал, что понадобится.

Снова молчание.

– Жуть, правда? Я, конечно, сто лет не видел Астрид – но ведь на самом деле невозможно забыть человека, правда?

– Невозможно.

– Не знаю, в чем тут дело: в манерах, в том, как они себя держат, что-то в этом роде. Ну не могут же они быть так похожи…

– Дженни, – тихо прервал ее Джулиан, – да они как две капли воды.

Руки Лоуренса безвольно упали, и теперь он пристально на меня уставился. Я почувствовала, как все тело сковало беспричинным стыдом.

– Но ведь это же безумие? Ну то есть бывает, что люди похожи друг на друга, но Лия и Астрид… как будто увидел привидение. Все так и ожило в памяти. Каким был Мик, когда вернулся в Лондон. И как мы не знали… и так и не узнали… О боже, чувствую себя старой глупой коровой, совсем расклеилась…

Мы услышали, как Дженни громко высморкалась, и я представила их обоих на сырой скамейке под деревьями и как Джулиан протягивает ей платок. Ларри теперь вообще на меня не смотрел. Я невольно подумала о том, как ему, должно быть, противно от только что услышанного. Страницы моей жизни словно начали сворачиваться – становясь все меньше, меньше, меньше – пока я не задохнулась в крошечном, плотном листке бумаги, в то время как вокруг наслаивались обрывки фраз из дневников Майкла, образуя непроницаемо-плотные сугробы слов, отрезая меня от реальности, лишая воздуха.

Пальцы мои коснулись шва ее трусиков…

Мог бы и догадаться, что она давно не девственница…

Перегнув ее через подлокотник, я задрал обтягивающую замшевую юбочку (да здравствует Мэри Куант!).

Я изо всех сил зажмурилась, прижавшись к шершавой стене, чтобы успокоиться.

– Не знаю, Джулс. Он как будто вбил себе в голову, что она послана ему во искупление. Или – что она может его исцелить или вроде того.

Нежный пушок у основания ее бедер…

– О, Джен, вряд ли его вообще посещают столь благородные мысли.

Тут Лоуренс посмотрел на меня, сглотнул, улыбнулся и в довершение горько покачал головой. Неужели он решил, что я замешана во всем этом?

– Что между вами произошло, Джулиан? Я знаю, вы встречались. Он ездил в Калифорнию. Но понятия не имею, что там было.

– Неужели ты никогда не задумывалась, – произнес он наконец, – с какой стати она согласилась поехать с ним в Афины?

– Потому что они любили друг друга, – голос Дженни был твердым, тихим, почти что детским.

Джулиан пренебрежительно фыркнул.

– Дженни!

– Тебя там не было – ты понятия не имеешь, каково это было, собирать все по кусочкам.

– Поверь, я знаю больше, чем тебе кажется.

– Это ты о чем?

С секунду оба молчали; потом Джулиан заговорил, спокойно и размеренно, и его слова прорезали ночной воздух:

– У Астрид вся жизнь была впереди. У нее появился агент, она собиралась вот-вот уйти из кафе, у нее все складывалось… Так что это полнейшая бессмыслица, Дженни. Просто поразмысли трезво.

Впервые за несколько недель я почувствовала холодное касание ночного воздуха. Жужжание сверчков почти что оглушало, я едва осознавала присутствие Лоуренса, чья ладонь потянулась к моей щеке.

– Лия…

Я оттолкнула его руку.

– Ты ведь знаешь, что он тебе что-то не договаривает, Дженни.

– Лия.

Я не дала ему закончить. Нужно было поскорее убраться отсюда – подальше от этого разговора, от всего сказанного и несказанного – о Майкле, обо мне, обо всем этом идиотском, полном загадок и тайн, лете.

* * *

Проснувшись на другое утро, я сразу же достала ноутбук (хотя было неприлично рано, но мне не спалось) и принялась проверять почту Майкла. Лишь бы чем-нибудь себя занять, думала я, – на многое, впрочем, не рассчитывая, разве что там окажется письмо от редактора, торопившего со сдачей книги. Я поставила чайник и уселась работать за кухонный стол. Ступнями я ощущала остывшую за ночь плитку; еще пара часов одиночества, потом начнут просыпаться и остальные. Пока же тишину нарушал лишь громкий стрекот цикад. Ни дуновения ветерка, ни шелеста листьев.

У него было два аккаунта: к одному – рабочему, «публичному» – я имела полный доступ и должна была пересылать заслуживающие внимания письма оттуда на его AOL-ящик (даже почтовый сервер был под стать личному бренду мастодонта). Соединение мучительно тормозило. Судя по крошечной циферке в скобочках в верхнем углу вкладки, там ждали три непрочитанных письма – но грузились они целую вечность. Затем вдруг все разом появились. Первым был вполне ожидаемый пинок от Дигби из LRB. Второе послание – от его агента с расплывчатым заголовком «Проверка связи». А вот третье было отправлено в одиннадцать минут четвертого утра с неизвестного адреса. Я навела на него курсор, и браузер тут же предложил «добавить в контакты». На экране пульсировали буквы: j. f.gresford. Собравшись с духом, я открыла письмо.

«Мик,

со стороны, наверное, не скажешь, но на самом деле мне порядком надоела эта затянувшаяся пытка (хотя Анна явно испытывает удовольствие – похоже, приятель, у тебя наконец-то появился партнер, не уступающий тебе в коварстве). Так что как хороший гость я решил поделиться с тобой фотографией, которая стала для нее столь убедительным доводом ответить на мои попытки начать общение. Тебе, кажется, не терпелось ее увидеть.

Дж.»

Прокрутив страницу вниз, я сначала рассмотрела лишь черно-белые абстрактные пятна – округлые щеки, бескрайние песчаные дюны, полощущееся на ветру постельное белье. Но потом щелкнула по картинке дважды, дождалась, пока откроется новое окно, и, когда оно наконец загрузилось и масштабировалось до размера, позволяющего рассмотреть изображение, почувствовала, как от осознания увиденного перехватило дыхание.

31

Майкл

В Лондоне я никогда не просыпался раньше Астрид, но здесь в самом воздухе, в солнечном свете – и, может быть, в летнем зное – было что-то такое, отчего я почти всегда вставал с рассветом. Она спала, сбросив со своего золотисто-загорелого тела тонкую простыню (одной из самых приятных особенностей этого нового, заморского образа жизни, который мы вели вот уже месяц, мне представлялись простыни: долой удушающие пуховые одеяла – даже покрывала на кровати здесь были из хлопка и не толще бумажного листа). На цыпочках я прокрадывался на кухню, ставил кофейник и наслаждался богатым горьковатым ароматом. И по сей день сваренный на плите кофе – густой, плотный, хранящий в себе древнюю историю, совсем не похожий на бледный, водянистый Nescafé – напоминает мне об Афинах.

Если аромат кофе не пробуждал ее, я, взяв свою чашку, выбирался на крохотный балкончик, под сенью фиговых деревьев, спасавших нас от слепящих утренних лучей. Мы жили в обшарпанной квартирке в Гази с видом на газопровод, черным скелетом возвышавшийся на горизонте, – и обожали ее. Она располагалась на первом этаже, с душем в коридоре и окнами во двор, и оттого (ну и еще благодаря страсти прежнего жильца к густой растительности) в доме было мало света – но свет этот был чистейшим, классической греческой палитры. Словно пропущенный сквозь густые хвойные кроны или волны древнего моря, этот зеленоватый свет окутывал все Афины. Нам он доставался как бы фрагментами, играл в прятки с тенями, вспыхивал пятнами цвета – на потертом терракотовом полу, на мутно-розовых стенах и блестящей голубой плитке вокруг газовой плиты, под левой коленкой Астрид.

Я сел на изящный стул из кованого железа и закурил. Наступил август, и город понемногу пустел; через пару дней из Лондона приедет Джулиан, и мы присоединимся к ежегодному сборищу многочисленной кикладской диаспоры, отправившись на лодке в дом его матери на Сиросе. Мы планировали этот вояж несколько недель, но теперь мне совершенно не хотелось ехать. Мне нравился неспешный ритм здешней жизни, нравилось смотреть, как кружатся в солнечном свете пылинки на безлюдных улицах. Те, кто оставался, чувствовали себя едва ли не отщепенцами, объединенными общей оторванностью от основной части общества. Мусорщики, вдовцы, холостяки, трудяги с понедельника по пятницу. Посетителями таверны, где мы стали завсегдатаями, были такие же иностранцы, как мы, иммигранты, запойные пьяницы, бузукисты[178], зарабатывавшие игрой для туристов на паромах, что отправлялись из Пирея, а по вечерам музицирующие для нас бесплатно.

По субботам мы, бывало, ездили на Эгину. Астрид никогда прежде не путешествовала морем, и мы забирались на верхнюю палубу и подолгу любовались бескрайними синими волнами Саронического залива с редкими вкраплениями каменистых зеленых островков и тянущимся за нами белым пенистым шлейфом. В пути нас неизменно сопровождали чайки, парившие высоко в небе; в полете они были куда менее агрессивными, чем на земле. Словно идеально обтекаемые небесные суденышки, плыли они над нами. Когда на борту никого больше не было, она пела мне, по памяти воспроизводя подслушанные в баре греческие песни, – ее красивый, с хрипотцой, голос выводил бессмысленную тарабарщину из звуков и слогов.

Из маленького порта мы перебирались на пляж и там плавали, флиртовали друг с другом, загорали и уплетали домашнюю тарамасалату[179] и жаренного на углях кальмара в одной из ближайших деревушек, на террасе, утопающей в пышных красных геранях. По сравнению с тщедушными растеньицами, что выращивала моя мама в домашней оранжерее (предмет роскоши и гордости в ее скучной, замкнутой жизни), эти цветы были словно пришельцы с Марса. Уже затемно мы возвращались в Пирей. Субботними вечерами там было особенно многолюдно и шумно. После дневного жара и зноя прохладный морской бриз освежал и очищал, а в августовской электричке из Пирея мы чувствовали себя как на борту «Марии Целесты»[180].

Сама мысль о приезде Джулиана – шумного, хамовато-крикливого – была мне неприятна. Мне нравилось, что Астрид – и Греция – принадлежали только мне. Впрочем, нельзя сказать, что Астрид полностью мне принадлежала, – я и представить себе не мог, что она отдастся переезду с такой страстью и рвением. Я уже говорил о ее способности источать и дарить тепло; что ж, по всей видимости, языковой барьер этому качеству не мешал.

Так вот, по утрам свет, пробивавшийся сквозь листву фиговых деревьев, рисовал причудливые узоры на изгибах ее тела, черты лица смягчены истомой. Иногда я прижимал ладони к ложбинке под ее ключицей, чтобы эфемерное стало осязаемым, чтобы ухватиться за надежную материальность ее тела. Чтобы наши взгляды сцепились, как две половинки пряжки ремня безопасности. Ах, какое это блаженство, когда на тебя так смотрят – и на твой взгляд отвечают взаимностью. Осыпать ее плечи поцелуями, и скулы, и веки. О да! Когда она открывала глаза, они светились – и мои, наверное, тоже.

Вот только эти озаренные утренними лучами часы неизбежно уходили, и она вместе с ними. Внезапно становясь вполне земной и практичной, она выпивала кофе, накидывала легкое хлопковое платье (расшитое по подолу ярко-синими анемонами – стайки рыбешек, устремленных к солнцу), перебрасывала сумку через плечо и скрывалась в тенистой пустоте здания – прохладном, темном лестничном пролете, где воздух был влажным и чистым, а акустика – как в церкви.

– Ты куда?

– Ты сейчас будешь писать, – с покровительственной прагматичностью отвечала она, – а я – пойду погуляю.

И эхо ее сандалий гулко шлепало по ступенькам.

В первую неделю я никак не мог понять, чем она заполняла эти паузы – с того момента, как наши тела отделялись друг от друга, и до тех пор, пока город не накрывал полуденный зной, – но то, что она так легко акклиматизировалась, совершенно меня не удивляло. Астрид от природы была наделена поразительным умением радоваться жизни. Мы прибыли в Афины недели через две после того, как нога Нила Армстронга ступила на поверхность Луны – это событие мы наблюдали в Лондоне, вместе с Дженни и Джулианом, в его квартире. Он сворачивал самокрутки и сам их курил, потому что я хотел сохранить ясность мыслей. На мгновение я отвел глаза от экрана телевизора, сияющего в полумраке молочным светом – под плавные, обволакивающие звуки Moonhead Pink Floyd, – и мой взгляд упал на ее бледное лицо. Это выражение всепоглощающего, почти что религиозного восторга было так трогательно, что мне захотелось запечатлеть его в памяти во всех деталях, как на картинах старых мастеров. Спустя несколько недель я вновь увидел его – на этот раз в чистом утреннем свете, когда она впервые смотрела на Средиземное море. Тогда меня совершенно не занимала мысль о том, что она делает в эти ранние часы, таившие столько возможностей; и, несмотря на раздражение (в котором я ни за что себе не признался бы, все это показалось мне вполне закономерным, когда до меня стала мало-помалу доходить суть происходящего.

* * *

– Gia sou, Christinaki[181].

– А, Gia sas kyrie, Pano![182] – жизнерадостно откликнулась она, подняв глаза от блюда с запеченной рыбой.

Старик глянул на нее с искренней теплотой, отпустил веселую ремарку (мне показавшуюся лишь набором согласных и гримас), бросил в мою сторону короткий, но откровенно оценивающий взгляд и снова скрылся в баре.

– Это он с тобой разговаривал? – недоверчиво спросил я.

– Ага, – кивнула она, неумело отделяя пухлую тушку сардины от жесткого веера ее хвоста.

– Как это он тебя назвал?

– А, меня тут все так называют, – беззаботно отозвалась она – и вновь вернулась к своему важному занятию.

– А как ты с ним познакомилась? – не унимался я, про себя клокоча от возмущения.

– Сама не знаю, – пожала она плечами. – Просто периодически пересекаемся с ним по утрам, когда я прихожу сюда пить кофе.

– Хм… И о чем же вы беседуете?

Она рассмеялась, проглотила то, что жевала, и весело ответила:

– Да не так уж мы много и беседуем. Хотя уже выработали довольно красноречивый язык жестов.

Тут я заметил, что Панос и сотоварищи тепло улыбаются нам из-за стойки. Когда взгляды наши встретились, старики воодушевленно подняли вверх большие пальцы, и я услышал, как один из них отчетливо произнес уже знакомое мне слово, означавшее муж.

Несколькими днями позже, отправившись вместе с ней на рынок, я был потрясен лавиной воодушевленных приветствий: маленькие дети в дверях нашего дома; грузные горгоны с навечно застывшей на лице гримасой, которые в обычных обстоятельствах не соизволят и плюнуть в сторону молодежи, и, кажется, вся торгующая братия. Продавец (эдакий Адонис в интерпретации Д. Г. Лоуренса; режиссер мюзик-холла или автор пошлого викторианского романа непременно вывел бы его в амплуа «отъявленного мерзавца») сально подмигнул ей, добавляя щедрую лишнюю ложку розовато-лиловых оливок в протянутую ею банку из-под варенья.

– Oriste, Christinaki![183]

– Продавец оливок? – прошипел я.

Отправив оливку в рот, она широко ему улыбнулась.

– Приятель Паноса, – объяснила она, махнув ему рукой.

– Ну да, конечно.

По всему выходило, что, невзирая на известную ограниченность в средствах коммуникации, уже через неделю Астрид умудрилась войти в их сообщество; разумеется, она не стала одной из них, а была скорее на положении некой забавной диковинки, вызывающей умиление зверушки. Полагаю, будь мы в Англии, меня ждало бы обострение хронической мизантропии. Там это ее неразборчивое пушистохвостое дружелюбие ко всем и каждому несколько раздражало; здесь же, под другим солнцем, близость к ней была как близость к Дженни в первые семестры в Оксфорде – пропуск в большую жизнь.

Мы двинулись через пульсирующий жизнью рынок. Лазурно-черные мухи, вьющиеся над чанами с фосфоресцирующим сыром и тонущие в мутной жидкости; медовые соты; старушки в носках и сандалиях, вышивающие по белому хлопку; душистые пучки орегано, тимьяна и розмарина; терракотовые миски с йогуртом – главное мое открытие в новой жизни – и стопки раскрашенных икон, таких же смелых, насыщенных цветов, как на полотнах Матисса. Древние старики, давным-давно бежавшие из Смирны, спасались от утренней жары. Я старался не отставать от легконогой Астрид, ловко следующей по своему маршруту, и наконец, ошеломленный и перевозбужденный, присел рядом с ней на хлипкий плетеный стул в кафе.

– Привет, Кристина!

Снова это имя – похоже, ее тут действительно все так называли, но на этот раз приветствие было произнесено по-английски, хоть и с резким, но благозвучным греческим акцентом.

– Димитрис! – закричала она, неуклюже вставая, чтобы его чмокнуть. – Посиди с нами – ты занят? Это Майкл, мой парень.

Он протянул руку – крупную, элегантную, тыльная сторона которой была покрыта теми же угольно-черными волосами, что и его лицо.

– Очень приятно, – проговорил он, придвигая стул из-за соседнего столика. – Наслышан, наслышан.

«Как странно, – подумал я, – а я вот о нем ничегошеньки не знаю».

Изобразив на лице добродушное любопытство, спросил, как они познакомились.

– Я гитарист, – смущенно пояснил он. – Кристина услышала, как мы с друзьями играем в таверне, и на этой неделе пару раз выступила вместе с нами. Мы пытаемся учить ее греческим песням, ну и об американских не забываем.

Я слышал, как она поет, – обрывки нот по утрам, мелодии без слов в предзакатные часы. Только я полагал, что эти незнакомые мотивы она подобрала в баре, куда мы захаживали вечерами.

– Почему вы репетируете утром? – спросил я, стараясь не произвести впечатления, будто бы выискиваю прорехи в их легенде. Он недоверчиво посмотрел на меня и тихо ответил – так, будто бы ответ был совершенно очевидным:

– Из-за «Асфалии». По вечерам репетировать опасно.

– Ах да, – пробормотал я, чувствуя себя идиотом: как это я забыл о политической полиции? Шло второе лето «режима полковников», и большинство афинян жили скромно и незаметно под зловещим оком «Асфалии» и военной полиции. Существование диктатуры не вписывалось в мою картину мира, и в то воскресное утро я еще не осознавал, насколько сильно во всем этом увязли Димитрис и его друзья. Мы непринужденно обменялись любезностями; мне тогда и в голову не пришло, что для такого человека, как он (владеющего несколькими языками, образованного – он изучал математику в университете), довольно странно проводить лето в Гази, а не на каком-нибудь райском острове.

В тот же вечер мы ужинали вместе с ним и его друзьями – реки сладкого белого вина, пикантный цацики, сливочная фава, горы свинины на гриле, салат с фетой, заправленный оливковым маслом и соком лимона. Казалось, все они отчаянно торопятся жить. Это читалось даже в их позах и жестах: крепко сжатые пальцами сигареты, скрещенные ноги или подтянутые к выступающему подбородку колени, вскинутые руки; перед каждой фразой они подавались в кресле вперед, словно выталкивая ее и запуская, как ракету. Я же жил так же, как и всегда, – в убаюкивающих объятиях апатии.

* * *

Ночной Акрополь: белый, несокрушимый, суровый и сдержанный. Аппликация поверх фиолетового ночного неба. Тоненькие сосновые иголки и крохотные белые домики Анафиотики. Кошки с янтарными глазами. В августе там ни души. Я пришел совершенно один, едва только на землю опустились сумерки. В Афинах – во всяком случае тогда, я не был там уже несколько десятков лет – еще можно было увидеть скопления далеких звезд, созвездия с греческими именами. Я сидел и курил, находя особое утешение в этом ощущении самого себя песчинкой во Вселенной.

32

Лия

Они не ошиблись: она и в самом деле была похожа на меня – но только до определенной степени. Вне всякого сомнения, тот же типаж, а когда не очень хорошо знаешь человека, немудрено несколько преувеличить сходство. Безусловно, оно было достаточно велико, чтобы я сразу поняла: это Астрид – но я бы никогда не назвала ее своим двойником, что бы они там ни говорили. Мы походили друг на друга примерно как молодой Майкл (на фото он стоял рядом и смеялся, приобнимая ее и опершись другой рукой о письменный стол) и Ларри или как хорошо подобранный актер в голливудском байопике – и его герой, когда в первую секунду ты вздрагиваешь, уловив несомненное подобие, но потом замечаешь, что и нос немного не такой, и глаза не того цвета. На самом же деле куда больше нашего сходства меня поразила совсем другая деталь; и вообще, вовсе не ее лицо в первую очередь притягивало внимание.

После первоначального, инстинктивного шока я закрыла фото. Встала, заварила себе чаю (испытывая легкую панику от одной мысли о том, что этот снимок теперь существует на моем ноутбуке). Потом села на пол, положив подбородок на колени, и попыталась осмыслить новую информацию. Что ж, теперь по крайней мере ситуация хоть немного прояснилась. Конечно, полной уверенности пока не было, и все же я была почти убеждена, что фотография сделана в Греции, – об этом можно было судить и по их одежде, и по залитому солнцем пейзажу за окном на заднем плане. То бескрайнее море уж точно было где-то далеко от Фрит-стрит.

Выпив почти половину чашки, я вдруг почувствовала, что зародившаяся во мне тревога трансформируется во что-то совершенно иное. Рассвет потихоньку уступал место утру, но в доме еще царила тишина. Настроение мое мало-помалу улучшалось, и с чувством мстительности, какого я не испытывала вот уже несколько недель, я вернулась за письменный стол и заставила себя снова взглянуть на фотографию. Не дожидаясь, пока вновь похолодеют ноги, я переслала письмо самой себе и – ощущая легкое покалывание в пальцах – удалила его с аккаунта Майкла так, что не осталось ни следа. И захлопнула ноутбук. По дороге на пляж голова у меня слегка кружилась от собственной дерзости.

* * *

Майкл зажег сигарету. После возвращения Джулиана он стал курить в открытую – прямо в доме, на глазах у Анны, прикуривая следующую сигарету от предыдущей, стреляя их у Ларри – и откровенно наслаждаясь. Он придвинул свой ящик из-под вина ближе к моему, чтобы я чувствовала выдыхаемый им дым, как в поцелуе любовника. Смачно затянулся и сбросил пепел прямо на пол.

– Вы, наверное, хотите знать, к чему все это было, – проговорил он, обращаясь как будто к стопке желтоватых газет слева от моей ноги. Я больше не боялась ни его, ни тех чувств, что он во мне пробуждал. Впервые за все это время я осознавала, что мяч на моей стороне поля.

Он встал и подошел к старенькому кассетному магнитофону.

– Знаете, порой так легко упустить из рук нити собственной жизни. Хотя откуда вам знать – вы ведь еще так молоды.

Было что-то в его тоне – словно мы вели задушевную беседу после бурной вечеринки. Интересно, подумала я, насколько сейчас он будет со мной откровенен.

Он принялся как будто что-то искать в хаосе стола – но, хотя руки его судорожно перебирали все, что видели глаза, во всей позе ощущалась какая-то хрупкая покорность. С того дня, когда я в последний раз была у него в сарае – наверное, еще до поездки в Марсель (и уж точно до приезда последнего из наших гостей), – это место превратилось в обветшалое логово стареющего барахольщика. Свет, который раньше был зеленоватым, теперь приобрел оттенок засохшей клейкой ленты или заскорузлого ногтя курильщика. Бумаги, прежде старательно разложенные, громоздились башнями, что кренились и падали, – да и сам он, казалось, сбрасывает слои бумаги, как старая змея – ненужную кожу. Он уронил окурок в грязную, с остатками томатного соуса миску, потом с видимым отвращением смахнул на пол целую стопку вырезок из газет. Даже лесная сырость сарая, некогда создававшая атмосферу покоя и утешения, теперь сменилась замшелостью скита.

– Так просто, – продолжал он. – Всего один шаг, один неверный стежок – и вот уже весь чертов гобелен трещит и расползается, и сколько ни пытайся залатать эту дыру, добьешься лишь того, что все прочие швы стянутся, поползут, все рассыплется и обратится в прах.

Он принялся яростно грызть заусенец, разрывая зубами многострадальную кутикулу.

– Проклятье, куда же я ее засунул?

В уголке ногтя выступила красная капля.

– Конечно, жизнь моя была такой мелкой, никчемной – я и не претендую на то, чтобы стать частью чего-то значительного. Все вокруг всегда было больше и важнее меня, но, сказать по правде, мне было на это плевать.

Он поднял с пола потрепанную книгу в мягкой обложке и швырнул, словно фрисби, через всю комнату. Я зажмурилась, когда она просвистела у меня над головой.

– Читала когда-нибудь дневники тех, кто прошел Вторую мировую войну или Карибский кризис? Как там это называется – проект «Массовые наблюдатели» или что-то типа того на новоязе? – тут он весьма правдоподобно изобразил писклявый женский голос. – «Шестнадцатое октября 1962 года. Ситуация с коммунистами на Кубе накаляется. Рон убежден, что к концу недели нас всех сметет ядерным взрывом. Сегодня был вообще кошмар. Я опоздала на автобус и пролила смородиновое варенье прямо на свою новую юбку. Варенье не отстирывается, а в химчистку сдавать – дорого…»

Вдруг, начисто утратив нить собственного монолога, он вскочил, подлетел к другому краю письменного стола и схватил аудиокассету. – Да! Помнишь такие?

Я внезапно почувствовала раздражение – я ему что, подросток?

– Конечно.

– А помнишь, как покупали пустые, чтобы записать песни с радио – или переписать с других кассет, если был двухкассетник?

(В голове тут же всплыло воспоминание: ярко-синие обои и белый плинтус; я лежу на акриловом ковре своей детской спальни, не спуская глаз с кнопок магнитофона, который делила с сестрой, и собираясь записать выпуск «Чарт шоу»[184] с участием The Corrs.)

– А помнишь, как нужно было найти точное место на пленке – иначе рискуешь стереть старую запись?

(Как она разозлилась, когда я нечаянно сделала именно так – и стерла Save Tonight ее любимого Eagle-Eyed Cherry!)

– В последнее время я много об этом думал – об этом наслоении звуков, как они нагромождаются друг на друга, создавая эдакую прустовскую суперпозицию. Как из их фрагментов возникает аудиоколлаж. У меня когда-то был друг, который делал коллажи. Вот у него жизнь была, можно сказать, грандиозная – такую кофейными ложечками не измеришь.

Он извлек из футляра пластмассовый прямоугольник с чернильно-синей пленкой, открыл кассетоприемник. Раздался знакомый шелестящий звук – как привет из прошлого.

– Вот она! – победно воскликнул он, покачнувшись, как пьяный. – Это мое посвящение другу – но в первую очередь, конечно, ей.

Еще секунда шипения – пленка перематывается назад, и зазвучали первые ноты: дрожащая гитара и глубокий, элегантный тембр, в котором я узнала Леонарда Коэна с его характерным европейским «т». Первая строчка одного из произведений, написанных им на Идре, – о луне, какой ее можно увидеть в Греции. Глаза у Майкла увлажнились, и он вцепился в край стола так, что побелели костяшки пальцев.

Снова гитара, на этот раз в полный голос, все шесть струн. Начальные такты If You See Her, Say Hello. Усевшись на устланный газетами пол, он принялся раскачиваться на волне музыки. Я не решалась заговорить, и на какое-то время сарай наполнился звуками хриплого голоса Дилана – пока и они не сменились новой композицией, торжественной, энергичной, в безошибочно греческом стиле. Этот язык был для меня всего лишь набором звуков – но звуки эти тем не менее куда-то манили, звали за собой. Майкл, подпевая мелодии, прошептал:

– Эта называется Όταν Σφίγγουν Το Χέρι – «Когда сжимаются кулаки».

И вдруг – новый слой, новый голос – женский, – и я сразу же поняла, что он принадлежит ей, хотя никогда прежде ее не слышала. Легкий, бестелесный смех.

«Ты ведь пишешь? Я не начну петь, пока ты не включишь запись!»

Казалось, это голос призрака. Было что-то зловещее в самом этом акте прослушивания. Внезапно он бросился на пол и лег плашмя, так, что голова оказалась в тени стола.

Вот зазвучал его голос – только моложе. Свободнее, больше похож на диктора BBC и, что особенно меня поразило, весь словно пронизанный светом.

«Я хочу, чтобы он хоть разок услышал, как ты поешь. Давай…»

Нервное хихиканье, а затем – сперва робко, потом все увереннее и громче, так, что у меня перехватило дыхание, – Астрид запела You Don’t Know What Love Is.

Ноги Майкла напряглись и застыли – кроме правой ступни, которой он едва заметно отбивал ритм. Из-под столешницы до меня доносились его хриплые вздохи. Рукой он зажимал рот, чтобы заглушить любой звук, сощуренные глаза превратились в маленькие черные изюминки.

Вот она умолкла, и повисло напряженное, тягостное молчание – пока в воздухе над нами не зазвенело в размере две четверти жалобное фортепиано. Снова греческий. Тогда я не знала, что это за песня, – но потом нашла ее:

Χίλια μύρια κύματα μακριά τ’ Αϊβαλί

(Айвали – в тысяче волн отсюда)

Μέρες της αρμύρας κι ο ήλιος πάντα εκεί

(Дни солоны, как море, и солнце погасло)

Солоноватый, умоляющий голос. Рот, полный морской воды. Обманутая влюбленная девушка смотрит на фиолетовую гладь, в которой отражается золотистый шар закатного солнца.

Он лежал ничком на холодном, сыром полу, уставившись в потолок, чуть подрагивая в такт музыке. Постепенно дыхание его успокоилось, выровнялось, и, когда умолкли клавиши, вновь заговорил Леонард Коэн – о том, как покинул тех, кого любил, ради познания мира. Майкл провел руками по щекам.

Позже, вспоминая его почти бессвязную, прерывистую речь – очаровывающую и в то же время неестественную, я думала об одной детали, которую он не упомянул в контексте этой идефикс с коллажем: стирание. Наслаивание историй – новых истин на старые.

* * *

Пленка добралась до последнего витка, раздался щелчок – и Майкл открыл глаза, пристально уставившись на меня. Мы оба молчали, и это молчание обоим должно было бы казаться неловким, однако прилив сил, что я почувствовала этим утром, все еще не схлынул, и мне было комфортно в тишине: я ждала его признания. В холодном свете его лицо казалось более молодым и открытым, чем раньше; это лицо принадлежало голосу на пленке.

Он выбрался из-под стола, отряхнулся и прочистил горло. Потом оглядел пол и вытряхнул из пачки на стол еще одну сигарету. Наконец сел, сложил руки на коленях, вздохнул – и заговорил.

33

Майкл

Конец я помню обрывочно – все будто бы разлетается на осколки, – но постараюсь рассказать как можно более связно.

Думаю, все начало разваливаться в сентябре, после нашего возвращения с Сироса. Помню древесный запах эвкалиптов в саду у матери Джулиана и окаймляющие пляж кедры. Темно-синие водоцистерны и побрякивание расшитых бисером уздечек тянувших их осликов. Столик на козлах под клеенчатой скатертью, за которым продает фисташки некрасивая девчонка. Причал и металлический звон колоколов старинной церкви. И бесконечные, лихорадочные подростковые фантазии о том, что мы с Астрид будем делать в этой церкви, в ее чистом, священном свете.

Помню пляж и Джулиана с камерой, без умолку болтавшего об Америке. Вечеринки со «свитой» миссис Гресфорд, куда входили состоятельные представители богемы (во всяком случае они себя к ней причисляли) из Северной Европы. Позируют для фото босиком и в восточных кафтанах, в одной руке – гитара, в другой – сигарета. Еще помню костюмированную вечеринку, с которой я сбежал с той датчанкой… И как это никто не заметил? Я нарядился бербером, задрапировавшись в простыни синего и шафранового цветов, позаимствованные из шкафа миссис Гресфорд. Девушка была в наряде Цирцеи, с густыми волосами цвета кукурузы и с браслетами из медных трубок, от которых на ее нежных ручках оставались зеленоватые отметины. За столом, как правило, в открытую обсуждали действия хунты, пережевывая подробности безучастно и с полным осознанием своей безнаказанности богатых иностранцев, словно в карты перекидывались. Когда начинались такие беседы, Астрид сидела, уставившись в свои коленки, – я думал, она стыдится того, как мало во всем этом понимает.

И вот наступил конец сентября. Был приятный вечер; Джулиан вернулся в Лондон, пробыв с нами в Афинах пару дней. Уехал он перед самой сиестой, и мы так устали от его присутствия в нашей крохотной квартирке, от этого шумного, неуклюжего энтузиазма, что тут же повалились спать. Проснулся я от того, что услышал, как Астрид одевается, а открыв глаза, увидел, что она сидит на краешке кровати, застегивая сандалии.

– Ты куда? – спросил я, с трудом ворочая языком сквозь тяжелую пелену дремы.

– Нужно встретиться с Димитрисом – это важно. Прямо сейчас.

– Нет, иди сюда.

Я так сильно хотел ее – вот уже два дня. Попытался притянуть ее к себе – но медленные, сонные пальцы успели ухватить лишь край подола.

– Зачем тебе этот чертов Зорба[185]?

– Не называй его так, Майкл.

– Да я его вообще никак не называю… иди ко мне!

– Майкл, – черты ее лица стали вдруг суровыми, жесткими – а ведь она всегда была такой уступчивой.

Мы никогда не ругались – а вот в тот день по-настоящему поссорились. Я выхватил у нее из рук сумку – просто чтобы освободиться от внезапной потребности схватить что-то еще (скорее всего, ее). Из сумки вылетела пластинка и, живописно пролетев через всю комнату и ударившись о защелку окна, разлетелась вдребезги. Астрид побледнела. Я пошарил по полу в поисках чехла. Крепкая психоделика в стиле Россетти[186].

– Донован[187]? Серьезно? Детка, по-моему, ты должна мне сказать спасибо.

На ее ресницах застыли жемчужинки слез, и она закрыла лицо руками.

– Черт, – бормотала она, – черт, черт, черт…

– Зачем ты таскаешь с собой пластинку Донована? Вы что там с Димитрисом, решили устроить отвязный фолк-джем или типа того?

– Замолчи, Майкл, пожалуйста.

Ее голос приобрел какую-то новую резкость, ужалив меня, как пощечина.

– О боже, прости. Не знал, что ты такая горячая фанатка «Шарманщика»[188], – фыркнул я.

Она опустила руки, молча посмотрела на меня и покачала головой; потом подошла к окну, собрала осколки и положила один из них на кровать – ту часть, куда крепится наклейка со списком композиций. На пластинку Донована это походило не особенно – главным образом потому, что все названия были на греческом.

* * *

Я еще долго не мог признаться самому себе – или хотя бы понять, что ревность моя и досада вызваны не столько ее сближением с Димитрисом, сколько тем, что из всех людей вокруг втянутой в это оказалась именно она.

– Ты хоть понимаешь, какой опасности нас подвергаешь?

Она опустила глаза. С улицы раздавался характерный грохот поднимаемых решеток витрин: город готовился к вечерней смене.

– Всех нас – себя, меня, всех троих, – я прижал пальцы к вискам. – Поверить не могу, что он тебя об этом попросил.

– Он и не просил. Я сама предложила, – сдавлено произнесла она.

– Ты предложила? Шутишь?

– Это ничто, Майкл. Ничто по сравнению с тем, что делают они. Я просто забираю пластинки – уже в «чужих» конвертах – у одного парня в Кесариани и отношу их Димитрису.

– Астрид, вовсе это не ничто… Ты перевозишь пластинки, запрещенные военным режимом. Во-ен-ным ре-жи-мом, – повторил я по слогам, как будто разговаривал с иностранкой или умственно отсталой. – Это тебе не конфетки таскать из магазина на углу! Ты хоть знаешь, что тут делают с теми, кто выступает против режима?

– Да не поймают они нас, Майкл! – простонала она.

– Ты сама-то себя слышишь? Город просто напичкан агентами тайной полиции, а ты разгуливаешь с запрещенными пластинками от ребят, которым – хрен его знает! – может, в этот самый момент вырывают ногти в подвалах на улице Бубулинас! Господи, как можно быть такой наивной!

Однако еще не успев договорить, я вдруг понял, что тревожит меня вовсе не гипотетическое наказание Астрид, а мысль о наследии, которое она может по себе оставить. Словно вспышки, мелькали перед моим мысленным взором кадры ее будущей легенды. Она уже была частью чего-то – штрихом на полотне истории, ярко-голубой веной, пульсирующей на бледном, тонком запястье, прожилкой на колонне из сверкающего мрамора. Я уже слышал, как вполголоса восхищенно перешептываются гости на камерных вечеринках нашего будущего: «Когда она жила в Греции… участвовала в Сопротивлении!» Я уже видел сноски в учебниках по истории, восторженные пассажи газетных статей, отклики читателей – мол, на ее месте я поступил бы так же!

– Я пойду позвоню от миссис Петракис, – тихо сказала она.

– Вот только ее в это не впутывай! Телефоны прослушивают – не знала? – пафосно возразил я.

Вместо ответа она лишь бросила на меня уничтожающий взгляд – я даже не знал, что она умеет так смотреть.

* * *

Мы шли через Монастираки на встречу с этими «пиратами Эдельвейса»[189] местного разлива, и я ощущал небывалый прилив мизантропии.

– Ты занимаешься этим из-за какой-то странной формы меломании?

– Не знаю, что это значит, – сухо ответила она, обращаясь к своим сандалиям.

– Это значит «любовь к музыке». И между прочим, на языке этой страны, к которой ты внезапно воспылала столь горячим чувством!

Она вздрогнула.

– Или тебе просто нравится Димитрис? Надо признать, он ничего – для грека особенно.

– Майкл, можно мы не будем говорить об этом на улице?

– Ого! – хмыкнул я. – Вот так здорово. Ты внезапно испугалась рисков?

– Я не знаю, зачем это сделала, – доволен? – прошипела она. – Просто мне показалось, так будет правильно.

А ведь это так на нее похоже, подумал я, – руководствоваться одним только импульсом, полагаясь на чутье!

– Тебе-то самому не противно от всего этого, Майкл? – все так же шепотом спросила она. – Не противно, что мы живем как ни в чем не бывало, а вокруг происходит такое? Ты ведь и сам это видишь, это не просто в новостях показывают.

Пожалуй, мне и в самом деле было противно – но чувство это было мимолетным. Было противно от того, как меня «не замечала» военная полиция (внушаемые деревенские мальчишки, вырванные из невежества и нищеты, чтобы с помощью жестокости превратиться в зверей). И когда один из приятелей Димитриса на прошлой неделе вернулся после двухмесячного заключения, я почувствовал себя еще хуже. Его взяли, когда он передавал ценные сведения участникам Сопротивления по радиостанции, управляемой немецкой Deutsche Welle. Страшнее рассказов о побоях, паразитах и прочих прелестях заключения меня поразили его слова о том, как его же собственное оружие было использовано полицейскими против него. Они пытали его звуком: электрическим звонком, мотоциклетным мотором, гигантскими гонгами и популярными песенками, которые проигрывались по кругу. Он признался, что уши у него до сих пор горят и в них звучат эти дурацкие тексты. Другие заключенные рассказывали, что музыку частенько включают, чтобы заглушить крики; но для него эти припевы были куда хуже. Выйдя на волю, он купил пятнадцать экземпляров одной и той же пластинки и методично сломал их об колено. Тюрьма, где его держали, находилась неподалеку от Пирея и от порта, откуда мы на пароме плавали на острова. Удивительно, как легко мне удавалось игнорировать эти вещи.

Друзья Астрид – все они были студентами университета – собрались за столиком на тротуаре у ничем не примечательной таверны.

– Прости, что подвела с пластинкой, – шепнула Астрид Димитрису, когда тот встал, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Тут уж ничего не попишешь, – ответил он – и меня возмутило это смиренное принятие ситуации. «Вообще-то можно было все сделать по-другому», – едва не ответил я, но, конечно, промолчал: не хотел показаться им малодушным. А может быть, даже хотел почувствовать себя соучастником – в некоем абстрактном смысле.

Мы уселись, и я смотрел, как Астрид ведет себя совершенно в своем духе – как будто не было этих последних пары часов. Они болтали о разной чепухе, и я еще больше разозлился на них – ведь теперь я знал, чем они на самом деле занимаются, и не чувствовал в себе ни малейшего желания к ним присоединяться. Я равнодушно потягивал свой ципуро[190] и курил одну сигарету за другой, и вскоре в моей голове вполне предсказуемо зародился некий подростковый план.

Напротив меня, в клубах лилового дыма, сидела Юлия. За ее спиной изящной портретной рамой вились по стене плети жасмина. Димитрис пустился читать лекцию о каком-то малоизвестном струнном инструменте из дельты Нила. Я поймал ее взгляд и ухмыльнулся.

К чему ходить вокруг да около? Очередная грязная история – вялая попытка поднять самооценку. Непроизвольно. Тайно – правда, только с ее стороны. К тому времени я уже даже не утруждал себя конспирацией.

* * *

Спустя примерно неделю рано утром мы шли по улицам, еще сверкающим от росы (хотя, возможно, во мне говорит романтик, и на самом деле это было всего лишь моющее средство от уборочных машин). Мы направлялись в Пирей, откуда собирались на пароме добраться до Эгины, – как вдруг Астрид замерла и так резко втянула воздух, будто обожгла нёбо.

– О боже! – прошептала она и, побледнев, схватила меня за руку.

Бурая стена здания, перед которым мы остановились (обветшалая, с потрескавшейся, осыпающейся штукатуркой), была обклеена плакатами, которые, должно быть, появились здесь перед самым рассветом. Щекастая физиономия Ричарда Никсона в безошибочно узнаваемой греческой военной фуражке, низко надвинутой на знаменитые залысины, со стетоскопом поверх галстука. Маленькие ручки сжимают скальпель, а позади – ряды безликих тел, покрытых синяками и раздувшихся, как гниющие фрукты. В верхней части коллажа – витиеватые греческие буквы (кроваво-красного цвета). Стоявшую рядом со мной Астрид, казалось, переполняют одновременно дурнота и восторг. Лихорадочно оглянувшись вокруг, чтобы убедиться, что никто нас не видит, она потянула меня за собой на другую сторону улицы. Мы молча дошли до станции.

– Что это было? – спросил я ее наконец, стараясь унять дрожь в голосе.

Она встала на цыпочки, чтобы меня поцеловать, и, коснувшись губами мочки моего уха, прошептала его имя.

34

Лия

Море в семь вечера было прохладным и безмятежным, словно ковер, расшитый золотыми нитями закатного солнца. Медленно качалась я на его волнах, перебиравших пряди моих волос и ласкавших тело, и слушала, закрыв глаза, их шепот. Я думала обо всем, что сказал мне Майкл – и о чем предпочел умолчать. Потом дошла до небольшой смотровой площадки, где меня впервые поцеловал Жером (почти месяц назад – а казалось, целую вечность), и легла на выжженную землю. Выцветшая на солнце трава жесткой щетиной впилась мне в спину. В ушах до сих пор звучала песня с кассеты Майкла – Χίλια μύρια κύματα. Голова все еще гудела.

Слушать, как он виртуозно нагромождает один на другой слои своей истории, умалчивая о самой важной детали, было одновременно жутко и захватывающе. Словно в тщательно выстроенной мизансцене моноспектакля, он изящно разыгрывал свою отрепетированную исповедь в промозглом полумраке сарая. Тактическая порция самоуничижения должна была развеять подозрения, что он может что-то утаивать, пытаясь выставить себя в выгодном свете. Он утверждал, что чувствовал себя бессильным из-за участия Астрид в политическом движении, что отношения их разладились из-за романа с кем-то из их греческой тусовки, – не подозревая, что я-то знаю, о чем именно он недоговаривает.

Обогнув купу деревьев и выйдя к дому, я услышала эхо их голосов и уловила в сумеречном воздухе аромат жареного мяса. Тут были все, и снова в празднично-приподнятом настроении, ставшем уже обычным с приезда Джулиана. Кто-то вынес на улицу колонки и поставил альбом Стэна Гетца. Дженни порхала по внутреннему дворику босиком, с бутылкой пива в руках. Интересно, подумала я, знает ли она то, что знаю я?

– Меня понизили! – хихикнула она при моем появлении и кивнула в сторону барбекю, где Джулиан как раз переворачивал шампуры, пузырясь весельем, как шампанское в бокале. Уж он-то знал – и теперь угрожал своим знанием Майклу.

– А я думала, ты вегетарианец, – заметила я, глядя на румяные кусочки свинины, и плюхнулась на скамейку рядом с Ларри.

– Все хорошо в меру, правда? – пожал плечами он. – Мы с Дженни съездили сегодня в Марсель и нашли там отличный турецкий супермаркет. Купили греческого йогурта, халлуми, лабне[191]… Уж разок-то я могу себе позволить предаться плотским утехам!

«Плотские утехи»! Как это похоже на Джулиана, каким он был в 1969-м. Мне послышалось или он произнес эту фразу с легкой издевкой?

Лоуренс открыл зажигалкой бутылку Grolsch и вручил мне. Я решила ему подыграть и пристроилась к нему под мышку. Он коснулся подбородком моего лба.

– А что это вы готовите? – спросила я Джулиана.

– Сувлаки[192]! – объявил он. – В память о тех счастливых днях, что мы с Миком провели в Афинах.

Майкл оторвался от романа, который читал, и одарил его натянутой улыбкой.

– Вкуснотища.

Мне же в глаза бросились кончики его пальцев, сжимавших корешок книги. В голове вновь возникло изображение этих самых пальцев на фотографии – его рука поверх ее ладони, опирающейся на письменный стол; другая – под ее огромным животом; глаза комично расширены от его размеров. Их ребенок должен был вот-вот появиться на свет.

35

Майкл

Последний четверг августа. Мы собирались уехать в воскресенье утром и мысленно уже сидели на чемоданах, в преддверии завершения этой главы нашей жизни. Дети уехали в Марсель, и атмосфера за ужином была какая-то искусственная, ненастоящая. Я сел за стол во дворе, чувствуя, что нервные окончания как будто притупились и онемели. Эта игра в выжидание с Джулианом мне порядком надоела, и запасы моего терпения начали потихоньку истощаться. За последние несколько дней у меня даже возникло ощущение, что он пытается меня запугать, – вся эта греческая еда, многозначительные замечания и даже некий заговорщицкий дух, возникший между ним и моей женой (ухмылки за столом, совместные поездки в город)… Теперь развязка была лишь вопросом времени.

В игре света и тени его лицо – вернее, контуры его – казалось почти таким же, как тогда. В мерцании свечей не было заметно темных кругов под глазами. Брайан налил вина, а Дженни уже раскладывала салат по стареньким марокканским тарелкам со сколотыми краями. Все было до жути привычно: и наше приятное буржуазное летнее времяпрепровождение, и переплетение наших приятных буржуазных жизней. Анна, как вальяжная, скучающая кошка, то и дело стреляла глазами – с Дженни на меня и обратно. К тому времени я уже умел читать жену как открытую книгу и знал, что на этот вечер она уже запланировала серьезный разговор. Я стал таким фаталистом, что при мысли об этом испытывал почти что облегчение.

– Ты не передашь мне спрей от комаров, дорогой? От этих дурацких свечей никакого толку.

– Это ведь оливковое масло из магазинчика Симона в Испании?

– По-моему, их поколение воспринимает расы совершенно не так, как мы.

– Неудивительно, что большинство британцев чувствуют себя абсолютно оторванными от Европы. Это ведь активно поощряется: бездельник дядюшка Блайти[193] с самого утра потягивает виски, пока остальные ездят по правой стороне дороги, изменяют женам или пляшут под попсовые песенки…

Я чувствовал себя выше этой жуткой «нормальности». Воздух, казалось, искрился от напряженного ожидания. Мы доели и убрали посуду, и я уж было начал подумывать о том, что сегодняшний вечер пройдет без эксцессов – тихо опустится занавес, погаснут свечи…

– Хотя, конечно, если бы кто и мог просветить нас и рассказать, каково это – жить при диктатуре, – начал вдруг Джулиан, – это был бы Мик, правда? Тебе ведь есть что нам рассказать?

За истекшие десятилетия Дженни научилась мастерски отражать любые намеки и аллюзии, касающиеся нашего с Астрид пребывания в Афинах.

– Ой, Джулс, не сейчас, – простонала она. – И не здесь.

– Ну почему же? – холодно произнесла Анна. – Он ведь всегда был таким скрытным, когда речь заходила об этом. А вот мне любопытно. И вообще, какой смысл выходить замуж за старика, если ему даже не о чем тебе рассказать? – она уже не заботилась о том, чтобы обернуть свою шпильку в шутку.

– Да тут и тайны никакой нет, Анна, – в голосе Дженни проклюнулись нарочито веселые нотки. – Он ведь там и года не прожил. И в политике никак не участвовал.

Тут Джулиан театрально почесал нос, как будто чтобы скрыть злорадную ухмылку.

– Хм-м, – недоверчиво поморщилась моя жена и отхлебнула вина. – А если бы что и случилось, ты бы об этом знала. Ты же не устаешь твердить, что знаешь Майкла лучше всех нас!

– О боже, Анна… Ох.

Брайан хотел было вставить какую-то банальность в знак примирения – но Анна продолжила гнуть свое, не дав ему толком оформить мысли в слова.

– Вы двое всегда вели себя так, будто бы я недостойна вашего общества, лишняя здесь, – голос ее перешел почти что в истерический визг – и я вдруг почувствовал себя гораздо увереннее. – И тебе невдомек, что Майкл – просто патологический врун.

– Анна!

– И что ты не знаешь еще многого другого, Дженни.

Та закатила глаза.

– Может, уже прекратишь этот идиотизм и просто скажешь, к чему ты клонишь?

Анна самодовольно хмыкнула. Потом посмотрела на Джулиана – как бы принимая сигнал, – и я увидел, как ее бледные, тонкие руки взлетают над столом и берут телефон, лежавший рядом с ее бокалом.

– Когда Джулс впервые мне написал, – Дженни вздрогнула, услышав это «Джулс», – то приложил к письму несколько весьма милых фотографий Мика, которые хотел мне показать… Ну, потому что, несмотря на его вежливый тон, поначалу мне совсем не хотелось ему отвечать. Хотелось защитить Майкла. Представляете? Вы так любите повторять, сколько я всего пропустила, – но я не полная идиотка. Я все слышу и стараюсь не пропускать ни крупицы ценной информации. Мы вместе уже почти двадцать лет, и я давно поняла, что имя Джулиана Гресфорда в этом доме под запретом. Я всегда думала, что это какое-то чудовище, и уж конечно не собиралась звать его на ужин. Бедняга Майкл, думала я, бедный эмоционально контуженный Майкл! Что же такое с ним стряслось?

Ее пальцы проворно заскользили по дисплею.

– Так вот, когда его письма остались без ответа, это «чудовище» Джулиан решил, что пора бы мне узнать правду. И прислал парочку снимков. Вот, не хотите полюбоваться?

– Анна, – я невольно уловил в собственном голосе отчаяние и попытался выхватить телефон – сам удивившись такой реакции. Я понятия не имел, что там на экране, но знал: Дженни этого видеть не нужно.

– Ой, – Дженни прикрыла рот ладошкой. – О боже мой, – потом закрыла глаза и протянула мобильник Брайану.

– Кто-нибудь уже наконец покажет мне эту фотографию? – спросил я.

Тогда моя жена аккуратно взяла телефон из рук Брайана и с нарочито любезной улыбкой положила на стол прямо передо мной. Я почувствовал, как сердце сжалось в комок.

– Где это?

– В доме моей матери на Сиросе, – со вздохом ответил Джулиан. – Она сделала этот снимок в ту последнюю весну, чтобы отправить мне в Штаты.

Ну конечно. Это был кабинет миссис Гресфорд. Внезапно все подробности обстановки этой комнаты отчетливо всплыли в моей памяти: и безделушки на столе, и истертая обивка кресла в углу, и затхлый запах, и розоватый свет, льющийся в окна. Я не мог отвести глаз от фотографии: Астрид, на восьмом месяце беременности, я стою, опершись о край стола, смеюсь и делаю большие глаза при виде ее огромного живота.

– Она была… Не понимаю… Как же я не… – залепетала Дженни – и умолкла на полуслове. Зато Анна, которая, очевидно, давно прокручивала в себе мысль о предательстве, оказалась более красноречивой.

– Он обрюхатил бедную девочку, увез с собой в Грецию, а потом просто бросил, потому что в последний момент струсил. Как, я права, а, Майкл?

– Все было не так, – ответил я каким-то не своим, совершенно чужим голосом. – Все было совсем-совсем не так.

Джулиан бросил на меня вызывающий взгляд, словно спрашивая, сколько же правды я готов рассказать.

36

Лия

Сиреневая дымка там, где сливается с белым вечерним небом безмятежное сумеречно-серое море. Крыши домиков вдоль береговой линии подкрашены мандариновым светом. Мерно пульсирует магнитола. Том скручивает сигареты для Лоуренса; Кларисса, высунув из окна руку, ловит ею соленый мистраль.

– Он уже прислал тебе точный адрес? – крикнул Лоуренс, пытаясь заглушить гул мотора, вой ветра и скверные попсовые песенки девяностых. Его длинные костлявые пальцы барабанили по рулевому колесу.

Я глянула в телефон и ощутила прилив возбуждения при мысли о Жероме – его смуглых запястьях, ямочках на щеках, чуть подернутых щетиной.

– Аллея Леона Гамбетты, сорок два! – прокричала я в ответ. Телефон в руках снова завибрировал: «J’ai hâte de te voir»[194].

«Moi aussi»[195], – ответила я.

У меня уже был билет на поезд до Парижа в субботу вечером, и это вселяло ощущение облегчения и свободы. Анна настаивала на том, чтобы подвезти меня в воскресенье утром, когда уезжают они сами, но после случившегося на прошлой неделе мне больше всего на свете хотелось вновь обрести независимость. Когда мы с Ларри вернулись из Марселя и Майкл дал понять, что я не член стаи, я почувствовала себя униженной и обделенной. Теперь же воспоминание об этом окрыляло, как вольный ветер. Их киношное двуличие – ядовитые письма, слои лжи, а теперь и эта надуманная таинственность – выбивало из колеи. Удивительно, как это Кларисса и Том (и чего уж там – в определенной степени даже Ларри) получились такими нормальными.

Жером жил в двух шагах от вокзала, в прекрасном старинном здании типичной для юга Франции постройки: за массивной деревянной дверью открывался просторный коридор – прохладный и приятно тенистый после знойных и залитых солнцем средиземноморских улочек, всюду холодная узорчатая плитка и кобальтово-синий свет; эхо шагов не одного поколения отражалось от величественных стен. После Парижа здесь было столько пространства: большие, полные воздуха комнаты с высокими потолками и окнами в пол, устланный терракотовой плиткой. Ставни, выкрашенные в кремово-сливочный, бледно-голубой или зеленый. Выступы, завитушки, а днем – свет, так много света! Стены в большой кухне шафранового, красного и лаймово-зеленого цветов, и вся квартира – заставлена книгами, пластинками, предметами искусства и прежде всего растениями. Оба балкона утопали в зелени – тут были всевозможные сорта базилика, петрушки, праздничные гирлянды ярко-красных помидоров.

Когда мы приехали, в гостиной уже собралась толпа народу, и все словно искрились в предвкушении предстоящей вечеринки. Завидев меня с другого конца комнаты, Жером просиял белозубой улыбкой. Почувствовав, как тяжесть опустилась на ключицы, я лишь робко улыбнулась в ответ.

– J’suis trop content que tu sois venue[196], – сказал он, пробравшись ко мне через белые клубы дыма. Потом поцеловал меня, сказал, что скучал, и у меня в голове на секунду мелькнула мысль: а может быть, послать к чертям Париж, перебраться сюда, выращивать на балконе базилик и засыпать, вдыхая его аромат? В конце концов, на роль амбициозной карьеристки я тянула с трудом, и в моей жизни в ближайшее время вряд ли можно было ожидать масштабных перемен.

Тут краем глаза я заметила у барной стойки какое-то шевеление и, оглянувшись, увидела Ларри. Лицо его выражало чувство, какого я до сих пор за ним не замечала: ревность. Я усилием воли заставила себя перестать злорадствовать по этому поводу.

Примерно через час Жерому пришлось отлучиться, а я снова осталась в толпе без пары – слегка навеселе и оттого гораздо болтливее, чем обычно. Я воодушевленно беседовала с кем-то, как вдруг почувствовала шлепок пониже спины.

– Нико тут подогнал свежего табачку – пойдем покурим? – спросил Ларри.

– Не сейчас, – ответила я слегка раздраженно от того, как он бесцеремонно вклинился в разговор.

– Да ладно тебе! – не унимался он. – Том меня бросил ради какого-то парня, Кларисса ушла с Нико, и к тому же английский тут у всех просто отвратительный – ну, кроме меня.

Я не сопротивлялась, когда он затащил меня в ванную.

– Значит, он тебе в самом деле нравится, – проговорил Ларри. Сидя на бортике грязной ванны в виде авокадо, я потягивала из пластикового стаканчика кислое белое вино.

– Да, – с вызовом ответила я. – Он славный. Но, как ты уже неоднократно всем нам напомнил, близится конец лета, а значит, участь его предрешена.

– А кто тебе нравится больше – он или я? – спросил он, не глядя на меня.

– Он.

– Открой рот.

Он прижал палец к моему языку, и я ощутила легкое покалывание. Облизнув его палец, я невольно поймала его взгляд. Он ухмыльнулся. Ну почему я с таким упорством занимаюсь саморазрушением?

* * *

Снова фиолетовый. Фиолетовый, голубой, вспышки розового – и потрясающее ощущение кислорода в легких. Все мои члены так легки, будто я соткана из звездной пыли – или из грохота перкуссии и невесомого пульса музыки. Мы словно в открытом космосе, и все вокруг накалено добела. Вспышки смеха Тома – глаза его сверкают как свежеотчеканенные монеты; он, схватив меня за руки, прижимает к себе все крепче, крепче, крепче. Пол пружинит, как маты в спортзале, и через нас словно пропустили ток. Прикрыв веки, вижу длинные, прямые дороги, рассекающие пустыни, где я бывала лишь в своем воображении. Водопады лазурной чистой воды, как в японских мультфильмах. Придел церкви в деревушке, где я выросла, омытой розовым светом, льющимся в витражи церкви Святого Франциска. Звучит тамильская песня, которую частенько ставили ребята в кафе, – Urvashi Urvashi – и я извиваюсь в ее ритме, пока прямо сквозь него не пробиваются ростки следующей композиции, как вьюн, взбирающийся по каменной стене. Вновь я вспоминаю кассету с коллажем Майкла и с новой, подкрепленной эйфорическим состоянием убежденностью принимаю за откровение вспыхнувшую в сознании мысль. С закрытыми от удовольствия глазами, запрокинув голову, я шепчу ее Тому:

– Кажется, будто бы разные временные слои существуют на самом деле, правда? Что они – как ткань, слои которой скрепляет нить. Нить – это память, опыт, это потрясающее, космическое, музыкальное, ностальгическое, человеческое… озаренное рассветными лучами чувство…

– На-ка, детка, покури, а то ты явно улетела, – Том сунул мне в рот Marlboro Red и убрал за ухо прядь волос. – Пойдем подышим свежим воздухом.

– Да! Да, воздух, я люблю воздух! Я люблю тебя, Том!

– И я тебя, идем.

На улице нас ждала восхитительная ночная прохлада. Мы с Томом присели на бордюр, следом за нами вылетели Лоуренс и Кларисса.

– Я просто парю, черт возьми, – мечтательно проговорил Ларри, излучая блаженство.

– М-м-м… и я, – лениво протянула Кларисса, потом пристроилась рядом и принялась массировать мне плечи.

– Я тебя люблю, – восторженно выдохнула я.

– И я тебя люблю! Прикинь, если бы мы с тобой не встретились, – нет, ты просто прикинь! – она вытянула губы трубочкой и втянула воздух, а я будто сама испытала восхитительное ощущение, когда он наполнил ее легкие и вырвался изо рта. Том приобнял меня:

– Придется тебе переехать к нам в Лондон.

– О нет! Теперь я уж точно переберусь в Марсель и буду вместе с Жеромом выращивать базилик, делать детей и не вылезать из комбинезонов.

– Так держать, Лия! Ради этого Эмили Дэвисон[197] и бросилась под лошадь! – но сейчас слова Лоуренса отскакивали от меня, как град от тротуара.

– Не убивай в ней мечту, Лал! – произнесла Кларисса, мягко разминая большими пальцами промежуток между моими лопатками. Что ты сам-то собираешься делать в этом году?

Лоуренс затушил самокрутку о бетонный пол.

– Думал съехаться с Лизой, – пожал он плечами.

Давление пальцев Клариссы на моей спине сделалось почти что нестерпимым.

– Пойдемте обратно, – предложила она внезапно. – Хочу танцевать!

* * *

– Что еще за Лиза? – спросила я его следующим вечером по дороге домой. Том и Кларисса дремали на заднем сиденье, я же уселась на переднее, рядом с Ларри. В желтом солнечном свете, проникавшем через ветровое стекло, танцевали пылинки на приборной панели. Он слушал какой-то дорожный софт-рок.

– Моя слабость, – признался он. – Шоссе и Eagles.

Что ж, неудивительно.

– А?

– Хм? – он пристально уставился перед собой – видимо, совершенно пустая дорога требовала серьезной концентрации.

– Лиза, – повторила я.

Лицо его было совершенно спокойным, речь бесстрастной – ни намека на эмоции.

– Мы встречаемся уже некоторое время, – сказал он наконец.

Что ж, если он не выдает эмоций, то и я не стану. Жаркая волна смущения залила щеки, и я нахмурилась, пытаясь ее сдержать. Я чувствовала его взгляд.

– Солнце прямо в глаза светит, – пояснила я, картинно сощурившись.

Опустив руку на мое колено, он легонько сжал его.

– Ты ведь никогда не спрашивала, есть ли у меня кто-нибудь, – тихо сказал он.

Я рассмеялась и подумала: «Да уж, эти слова я еще не скоро забуду!» Магнитола тактично замолчала.

– Ты ведь сам сказал, что твоя личная жизнь – сплошная катастрофа.

– Так и есть. Разве нет? – пробормотал он.

Несколько километров мы ехали в тишине. Солнце уже почти село, окрасив закатными лучами асфальт и скрытую в тумане зеленую кайму кустарника. Все так же глядя только перед собой, он заговорил.

– Послушай, Лия, у нас с Лизой все сложно. Мы познакомились в универе, но почти все это время держали дистанцию. У нас всегда были открытые отношения. Мне вообще чуждо собственничество – ты это знаешь.

Я кивнула. Ну конечно, сейчас он заведет песню о том, какой он прогрессивный и толерантный.

– И в следующем году, думаю, ситуация не изменится. Мы много говорили этим летом, и я не знаю… Не знаю, чего я хочу.

Теперь настал его черед жмуриться от яркого солнца. Я решила, что не хочу больше ничего слушать, и потому жизнерадостно улыбнулась ему, призывая посмотреть мне в глаза. Но он не сводил глаз с дороги.

– Как захватывающе! – проговорила я – и сама услышала звенящую пустоту в собственном голосе. Я следила за его рукой, скользящей по рулю.

– Ой, да ладно тебе, – простонал он. – Не надо так!

– Не буду, – ответила я и включила радио.

37

Майкл

«Порой так легко упустить из рук нити собственной жизни» – кажется, так я сказал тогда Лии – ну или что-то в этом роде. Всего лишь бездумный ответ соседу по барной стойке – как окурок, брошенный на тротуар. Я не хотел, чтобы все так закончилось. По крайней мере убеждал себя в этом. Но в самом ли деле все вышло случайно? Ведь в глубине души я и в самом деле хотел сделать ему больно.

Беременность стала заметна осенью. Мы никому не говорили при отъезде из Лондона, а когда Джулиан в сентябре покинул Грецию, срок еще был довольно небольшим, и нам удалось сохранить это в тайне. Нам не хотелось, чтобы дома знали – чтобы суровая реальность разрушила наши планы или чтобы общие знакомые сочли нас полными психами, коли мы решились на подобное. Она сказала мне примерно через месяц после той дурацкой истерики, которую я устроил из-за Стивена, и последующего примирения. Сказала, что собирается оставить ребенка, – и хотя в первые секунды я испытал ужас, сразу за ним наступило странное облегчение и спокойствие. Больше не нужно было изо всех сил доказывать, что я чего-то стою и что-то собой представляю. У меня появилась цель. Решение это было довольно смелым, а значит, я мог хотя бы ненадолго почувствовать себя зрелой личностью. К тому же возникала иллюзия свободы выбора, ощущение, что мы не такие, как наши родители. Анна ошибалась: я вовсе не хотел их бросать. Уж лучше бы все действительно закончилось так, как она сказала…

Мы пережили в Афинах зиму, и показались первые признаки весны – когда дни становятся длиннее, светлее; когда зацветают ирисы и в воздухе ощущается какая-то перемена. В марте ведь совсем другой воздух. В первую мартовскую неделю мы отправились на Сирос, к матери Джулиана. Миссис Гресфорд пришла в неописуемый восторг. Я даже помню, как она тогда нас фотографировала. Поначалу-то она и вовсе решила, что мы ее разыгрываем. «Джулиан с ума сойдет – ни за что не поверит!» Было приятно, что такой человек, как она, нас поддерживает. Ведь мы-то знали, как отреагируют остальные. И может быть, они оказались бы правы, если учесть все, что произошло.

* * *

Про Юлию Астрид узнала гораздо позже, чем я ожидал, но обиднее всего то, что оно того не стоило. Я просто пытался самому себе что-то доказать, прощупывал границы собственной свободы – как, наверное, делал всю жизнь. Я никогда не любил ее сильнее, никогда не был увлечен нашим общим будущим больше, чем в тот период. Бывало, она схватит мою руку, прижмет к своему животу – и в те последние несколько недель я чувствовал, как сквозь него проступают пяточки, которые вот-вот зашагают по большому миру.

Теперь, когда я пытаюсь вспомнить подробности, мне кажется, что все произошло так быстро, – события, сменяясь, перетекали одно в другое, пока наконец я полностью не утратил власть над ними. Когда мы вернулись в Гази, у консьержа нас ждал небольшой конверт. Едва увидев его, я понял, что почерк – латиницей – слишком неуклюж, но совсем не ожидал от Юлии подобной подлости. Астрид взирала на эти по-детски выведенные буквы с тревогой. Наверное, к тому времени она так прочно увязла в делах Димитриса, что любой незнакомый почерк воспринимала как потенциальную угрозу. Пять–десять драгоценных минут – быстро взбежать по лестнице, бросить чемоданы, поставить кофе на плиту, поцеловаться в мягких лучах вечернего солнца… Не зная, что наш хрупкий мир вот-вот сметет взрывной волной.

* * *

– Ты, похоже, вообразил себя чертовым Тедом Хьюзом[198]? – она держала письмо на расстоянии вытянутой руки, с опаской косясь на него, будто на ядовитое насекомое, – бросить страшно (а ну как кинется?), но принять то, что в нем, еще страшнее. – Скажи, что это неправда, – глухо и ровно проговорила она. – Скажи, что это неправда.

Голос ее перехватило, и я вспомнил, как в школе мы перетягивали резинками пальцы, пока те не посинеют. Наверное, такими словами я когда-нибудь об этом напишу.

Она все поняла по моему лицу. Все считают меня двуличным – и, наверное, отчасти так и есть; но сейчас в ее лице, очерченном отблесками автомобильных фар, было что-то такое – мольба и надежда, – что я просто не мог больше лгать.

Она собиралась переночевать у Димитриса. При мысли о том, что теперь он станет ее «рыцарем на белом коне», у меня внутри все холодело, и я предложил – пусть уйду я, а она останется.

– И куда же пойдешь ты?

– В гостиницу, например? – промямлил я, глядя, как она швыряет вещи в сумку на завязках.

– Просто помолчи. Пожалуйста.

Так бывает, когда роняешь стакан и, словно в замедленной перемотке глядя, как он падает на пол, успеваешь лишь понять, что он падает и вот-вот разобьется, подумать об этом (преобразовать ощущения в мысль) – но не успеваешь ничего сделать, чтобы предотвратить падение.

* * *

Иногда ничего так не хочется, как вернуть слова, вылетевшие – бездумно и беспечно – у тебя изо рта.

Аристотель стал завсегдатаем бара в межсезонье, и потому мы познакомились с ним только в сентябре, но, когда это произошло, он превратился в некую константу нашей жизни – как часть обстановки таверны. Мне он нравился – из-за имени (к тому времени я так и не привык к обилию вокруг всяких Сократов, Архимедов и Адонисов) и из-за особенной, несколько даже самодовольной манеры говорить по-английски (языку он якобы научился у британских шпионов на Крите в сороковых – хотя, должен признать, все его рассказы о своем прошлом были на грани фантастики). «Аристо – как Онассис»[199], – представился он в нашу первую встречу, крепко пожав мне руку и хищно поглядывая на Астрид сквозь клубы дыма, вырывавшиеся из трубки слоновой кости, чаша которой пожелтела и теперь была того же цвета, что его зубы и острые, коротко стриженные ногти. Именно это в нем не любила Астрид: плотоядные взгляды в сторону женщин; к тому же я заметил, что в разговоре с ней он то и дело облизывал верхнюю губу, касаясь языком кончиков влажных усов.

– Он мерзкий, – сказала как-то она мне, – и это еще мягко сказано.

Был он язвительным, остроумным и неизменно щедрым. С Аристо невозможно было сесть за стол и уйти трезвым. Я старался избегать его – из уважения к ее антипатии – и, наверное, поэтому в тот вечер назло подошел прямо к нему.

– Майкл, старина! – воскликнул он и похлопал меня по спине. – Чем тебя угостить?

– Транквилизатором для слонов, если есть, – отозвался я, стараясь, чтобы это прозвучало скорее саркастически, чем трагично.

Он заказал нам по двойному джину, сопроводив это ужаснейшим из каламбуров, какие мне только приходилось слышать, и, кажется, вознамерился заболтать меня до коматозного состояния – в качестве альтернативы транквилизатору. Славный малый, подумал я, допивая первый стакан; из тех мужчин, которых редко понимают женщины, – потому что слишком нетерпимы к их непрезентабельной внешности.

Всю эту бесконечную ночь он занимал меня историями из своего бурного прошлого (сейчас он занимался чем-то ужасно скучным – не то офисный клерк, не то какая-то странная должность, предполагающая постоянные деловые обеды с другими людьми) – пока эти россказни о невероятных похождениях не убаюкали меня окончательно. Много ли я помню о том, что говорил сам? Язык работал на автопилоте, повинуясь убогой, подстегнутой алкоголем потребности выговориться. В последующие недели, что тянулись чудовищной фаустовской процессией, фрагменты сказанного то и дело впивались в мою старательно заглушаемую совесть. Помню ощущение триумфа при виде его потрясенного лица, когда я произнес слово «беременная» («Представь себе, подвергнуть беременную женщину такой опасности!»).

Помню, как, цепляясь за перила, кое-как дополз до квартиры, как нашел под ковриком ключ, который оставил для нее – на случай, если она вдруг передумает. Помню, как стоял с зажженной сигаретой на балконе и вдыхал медовый аромат первых цветов жимолости. И лунный свет, в котором будто бы купалось все вокруг. И шелест листьев на ветру, как морской прибой. И первый тревожный шепоток внутри, от которого я с раздражением отряхнулся, убедив себя в том, что Аристо – слишком большой чудак, чтобы быть информатором у властей. Он просто собутыльник, повторял я про себя, затягиваясь. Никто другой не мог подслушать то, что я ему рассказал; к тому же если уж я и позволил себе лишку, то Димитрис поступил намного хуже – он вообще не имел права ее во все это втягивать (и при этом обойти меня? не эта ли мысль на самом деле не давала мне покоя?).

Астрид вернулась на следующий вечер, и, увидев ее во дворе, я вспомнил, как она вот так же стояла на тротуаре Шарлотт-стрит, под проливным дождем, всего-то год назад. Сказала, что не хочет вот так уходить; что хочет попытаться понять – и простить. Мы ведь собирались вместе жить, растить ребенка. Следующие несколько дней прошли как в чаду. Моя личность раздвоилась – одна жила только чувствами, вторая занималась отрицанием того, что я свалял дурака. Да, я был пьян и искал того, кто выслушает и посочувствует, – и не более того! Я все повторял и повторял про себя, что ничего страшного не случилось, что это просто паранойя. В те последние дни мы так страстно любили друг друга, и с каждым днем, заканчивавшимся без происшествий, я убеждал себя в том, что все позади, что бояться нечего. Но нет, конечно, это был всего лишь вопрос времени.

Мы договорились встретиться в четверть седьмого на нашем месте – на панорамной площадке Анафиотики. Был прохладный и непривычно тихий вечер; солнце озаряло истертые беленые ступеньки, выводившие на открытое пространство, где мы частенько любовались древней панорамой Афин – Акрополем в лучах солнечного света, словно сошедшим с открыток. Вот и теперь он был озарен зеленоватым светом, которым подкрашены все мои воспоминания о той поре. В половине седьмого она так и не пришла, и я понял: что-то случилось. К без четверти семь меня трясло от страха.

Я бросился по извилистым, запутанным переулкам, по затерянной во времени кикладской деревушке в центре Афин. Уже зажигались фонари, шаг за шагом освещая мой путь; казалось, земля дрожит у меня под ногами, а булыжная мостовая предательски скользит. Мимо шумных, суетных улочек, отряхивающихся от сонной одури сиесты, чтобы ворваться в ночь. Гул моторов и, словно птичий щебет, людские голоса – то тише, то громче.

В таверне молча сидели старики. Панос бросил на меня жалостливый взгляд, влажный от слез.

– Кристинаки? – выдохнул я вместе с остатками кислорода в легких.

Он жестом подозвал меня ближе и что-то сбивчиво зашептал – но из всех слов я разобрал только два: «Димитрис» и «Асфалия». А потом все звуки исчезли.

* * *

Когда я вернулся, в квартире все как будто было по-прежнему, все в порядке – и все же я не мог отделаться от ощущения, что там кто-то побывал. Я принялся медленно обходить ее – словно наркоман, очнувшийся от забытья, – осматривая все с тупой педантичностью. Наконец на прикроватном столике я заметил записку на гладкой манильской бумаге:

«Ваши услуги государству оценены по достоинству, мой друг. В Греции вам бесконечно рады. С наилучшими пожеланиями».

Нужно ли вспоминать что-то еще?

38

Лия

Том и Кларисса проснулись, когда мы подъезжали к деревеньке. Почти весь остаток пути мы с Ларри не сказали друг другу ни слова, и я ехала, из вежливости – а может, из гордости – закрыв глаза, чтобы со стороны казалось, будто я сплю, а не просто злюсь на него. Голос Тома стал сигналом: больше можно не притворяться.

– Так странно, – протянул он.

– Мы уже дома? – мурлыкнула Кларисса голосом полусонного ребенка.

– А моя мама тебе не писала?

– М-м-м, – она потянулась за телефоном, и в зеркале заднего вида я наблюдала, как она медленно приходит в себя.

– «Привет, дорогой», – начал Том. – Господи, да тут править и править. Эта женщина вообще печатать не умеет. – Он моргнул. – «Напомни, пожалуйста, каким рейсом ты летишь? Кларисса летит с тобой? Мы с папой подумали вернуться на день раньше, но я помню, что мы обещали подвезти тебя до аэропорта. Не волнуйся, объясню, когда приедете. Люблю тебя».

– «Не волнуйся»? – переспросила Кларисса. – Это что еще значит?

– Наверное, бабушка Тома наконец-то отбросила коньки. Ей в обед двести лет.

– Не будь мудаком, Лал. Моя бабушка хотя бы не фашистка, как твоя.

Когда мы вошли во двор, я решила, что не стоит привлекать к себе внимания. Пожалуй, догадаться о том, что тут произошло, пока нас не было, не так уж трудно, подумала я. Да и вообще, меня это не касается. Так что, увидев за столиком во дворе Дженни и Брайана, я извинилась и под предлогом того, что завтра уезжать, ушла собирать чемодан. Много позже – в тот час, когда, я знала, на пляже никого не будет, – я незаметно выскользнула из дома и отправилась к морю. Лето подходило к концу, и ночи уже не были такими бархатными, но море оставалось спокойным. Присев на прохладный песок, я застегнула рубашку на все пуговицы. Какое-то время я любовалась недвижимой водной гладью, а потом заметила, что из-за дюн ко мне кто-то идет, – и не удивилась, поняв, что это он. Сначала он ничего не говорил, но я чувствовала его тяжелый взгляд, словно прикосновения пальцев на своем лице. Я заговорила первой – хотела испытать его.

– Значит, Джулиан показал им фотографию?

– Господи ты боже мой! Он что, всем ее разослал? Или нанял глашатая?

Я не стала говорить, где на самом деле ее увидела, – решила, что лучше не пугать его, не то он, чего доброго, сменит пароль от почтового ящика – а мне бы хотелось сохранить к нему доступ. На какое-то время повисло колючее молчание – но я уже не испытывала по этому поводу неловкости.

– Анна ушла, – сказал он наконец.

– Это совсем неудивительно.

Он хмыкнул в знак самоуверенного несогласия – как какой-нибудь завсегдатай форумов, где обсуждают упадок мужественности, – и произнес:

– Давно пора было.

– И то верно, – отозвалась я, про себя размышляя, легко ли мне будет отделаться от него и уйти спать.

Он все еще испытующе смотрел на меня, явно призывая ответить на этот взгляд; потом сказал:

– Знаешь, тебе вовсе не обязательно завтра уезжать.

Я не стала отвечать, и он, не обратив на это внимания, продолжал:

– Анна уехала, и теперь тебе проще будет остаться.

Тут уж я собралась с духом и, взглянув на него, увидела, что лицо его искажено будто приклеенной, тошнотворной улыбкой. Он придвинулся ко мне, и я почувствовала, как сжался желудок. Челюсть у него двигалась как-то неестественно, и у меня мелькнула мысль: может, он вообще не в себе?

– Не стану даже притворяться, что понимаю, о чем речь.

Он взял меня за руку и прошептал:

– Ну же, ты ведь не станешь отрицать, что между нами промелькнула искра. Мы оба чувствуем напряжение.

Удивительно, но в этот момент я вспомнила свою первую работу – в супермаркете. Мне тогда было шестнадцать. Вместе с моим начальником – примерно ровесником Майкла, только за неимением средств не так хорошо сохранившимся, – мы шли по холодильному отделению. На шее у него красовалась татуировка, и откуда-то из основания блестящего розового черепа торчал крысиный хвостик. Был апрель, и нам привезли первую клубнику (распухшую от воды и неестественно ароматную). Мне нравилось, как разливалось по всему складу ее благоухание. В порыве девичей романтичности я даже написала у себя в дневнике об этом аромате нового сезона, с которого начинался каждый мой рабочий день. Мечтательный подросток, я после смены скупала все оставшиеся уцененные хризантемы и украшала ими свою комнату. И вот мой начальник, зажав в руках планшет и облизнув губы, попросил меня поднять с пола ящик с клубникой – и когда я послушно наклонилась (а не присела на корточки, как нас учили в первый день), шлепнул так сильно, что в глазах защипало. От стыда я не могла заставить себя обернуться. В носу жгло, самой себе я казалась грязной.

– Марш вперед, красотка, – беззаботно велел он. – Это для промоакции!

Майкл взял мою руку и положил себе между ног.

– Вот что я чувствую, когда ты рядом, – прошептал он, должно быть, пытаясь придать голосу соблазнительные нотки. – Разве ты не осознаешь своей власти?

В каком-то смысле я и в самом деле ощущала собственную власть. В начале лета я бы, наверное, завелась от осознания такой силы. Наверное, тогда я позволила бы ему придвинуться ближе и запустить свою потную руку мне под рубашку и, может быть, даже возбудилась бы, ощутив мочкой уха его жаркое дыхание. Надо же, какой у меня сексуальный босс, подумала бы я, седина в бороду, бес в ребро. Это обряд посвящения. Но теперь я испытывала совсем другие чувства.

– Я осознаю свою власть – и для этого мне никто не нужен, – сказала я и высвободила свою ладонь из его цепких пальцев.

39

Майкл

– По-моему, лучше перенести действие в Италию, – сказала Анжела, стараясь смягчить строгую складку губ. – И вообще, вся сюжетная арка про военную диктатуру – нет, не пойдет. Персонажи все какие-то вялые, да и об этих событиях уже никто не помнит. Греция для меня – это отдых по турпутевке, невоспитанное быдло в самолете и уродливые многоэтажные отели, где на завтрак подают сэндвичи с беконом.

– К тому же ты просто мечтаешь провести полгода в Тоскане, работая над съемками.

– Ой, Грэм, это вряд ли. Скорее, Восточная Англия. И вообще, я представляла себе не гламурную Италию, а скорее Неаполь или Палермо – ну, чтобы было колоритно, как в Афинах. По-моему, нашему персонажу это больше подойдет. Он ведь из бесстрашных.

Я кивнул, допив содержимое стакана. Бесстрашный! Звучит неплохо.

– Я тебя понял. Займусь этим.

Она просияла с таким раздражающим энтузиазмом, что я невольно подумал: и как это Дженни, когда она работала в медиа, удавалось взаимодействовать с этими идиотами?

– Сгораю от нетерпения!

Грэм – куда более слабая половина этой кошмарной парочки – вторил каждому ее слову, и я с мрачным увлечением наблюдал за ним. Анжела хлопнула в ладоши и поднесла их к губам – и на какое-то мгновение мне почудилось, что она сейчас превзойдет саму себя и выдаст что-нибудь вроде «намасте». Но вместо этого она лишь сверкнула глазами и улыбнулась мне, не разжимая своих тонких губ.

– Что ж! Я полетела, господа. У меня полмиллиарда ломтиков копченого лосося, из которых нужно наделать к вечеру закусок, – тут она издала театральный стон. – Наверное, с вами обоими мы увидимся уже после праздников – если, конечно, нас не сожрет живьем плотоядный компьютерный вирус – или чем там нас пугал мой сын. Боже, 2000 год! Какая я старая!

Интересно, она всегда так разговаривает, подумал я, сползая с барного стула. Выйдя на улицу, я оказался в толпе богатеньких школьников, буквально захлестнувшей Лондонский мост, словно тяжелая крикливая золотистоголовая волна. В метро будет вообще кошмар, затосковал я, от души досадуя на Анну за решение переехать к Центральной линии.

Спустившись под землю, я тут же переключился на автопилот и принялся прокладывать себе путь в бесконечных душных переходах.

«Поезда на линиях Хаммерсмит-энд-Сити, Дистрикт, Северной, Бейкерлоо и Виктория следуют с увеличенными интервалами».

Вверх и вниз по винтовым лестницам.

«На остальных линиях движение не затруднено».

Сквозь безликую массу людей-призраков, на узкую платформу.

Внезапно в голове как будто сами собой возникли слова Анжелы – как приговор. «Вялые». Бросаться обвинениями легко – а сама-то вряд ли в скором времени добровольно поедет готовить канапе с копченым лососем в лагерь беженцев из Либерии.

С вереницей других таких же несчастных муравьев я проскользнул в вагон и закрыл глаза. Италия. Что ж, сойдет и Италия. Ей бы там понравилось. Я ощутил приятное покалывание, представив ее изящный силуэт, тоненький, как бумажная кукла, на набережной Тибра или за столиком кафе на Пьяцца Маджоре в Болонье; двухмерная фигурка в платьице с синими анемонами, обретающая объем на фоне декораций.

– Следующая станция Холборн. Выход к Британскому музею.

Холборн, Рассел-сквер, Тоттенхэм-Корт-роуд, Гудж-стрит. Места, где больше никто не живет. Где у нас с ней, пусть ненадолго, сложилось некое подобие совместной жизни.

Я открыл глаза и почувствовал, как сжалось горло. Она стояла на платформе в мужской рубашке и укороченных брючках, которые надевала на концерты в баре Джереми. Волосы собраны в пучок на макушке. В руке – чья-то ручка, такая крошечная, что мне отсюда не видно. Глаза вызывающе смотрят на меня – в них ни следа былой робости. Они ждут ответа.

Но, конечно, ее там не было – их обоих не было, – и, едва появившись, они тут же растворились в потоке спешащих пассажиров.

40

Лия

В каком-то оцепенении, как в тумане, я пересекла газон и ступила на гладкую плитку внутреннего дворика. Как ни странно, я была совершенно спокойна. В последний раз вдохнуть аромат свежего майорана и влажной травы…

Оказавшись в своей пустой комнате, я подхватила чемодан и на мгновение задержалась у окна, любуясь бликами лунного света на подернутой рябью поверхности моря. Финал оказался как в дешевом романе – впрочем, этого следовало ожидать. Я знала, что уже слишком поздно и мне ни за что не попасть в Марсель своим ходом, – но знала я и то, что во что бы то ни стало нужно поскорее отсюда убраться; о том, чтобы встретить здесь рассвет, не могло быть и речи. Сама мысль об этом подстегивала меня, заставляя двигаться и не думать о том, что только что произошло.

И все шло гладко, побег мне почти удался – пока я не оказалась у входной двери.

– Лия?

Я еле слышно выругалась.

– Это ты?

– Брайан?

Он сидел на диване в гостиной, листая старый выпуск Harper’s.

– Ты что это делаешь? – спросил он, окидывая взглядом мой чемодан.

– А вы почему не спите? – пролепетала я.

– Ты куда собралась?

Еще секунду назад я была настроена решительно – и вдруг будто приросла к полу, едва он меня окликнул. И в голосе столько тревоги и искренней заботы…

– Погоди, – сказал он. – Я только плащ накину.

В машине мы почти не разговаривали – впрочем, Брайан вообще был не из болтливых. Поначалу он ограничивался лишь важными вопросами практического характера.

– Тебе точно есть где остановиться?

– Ага.

– Ты ему написала?

– Вот как раз сейчас пишу, – соврала я, доставая телефон. Я знала, что в эту ночь Жером работает; нагряну к нему в бар неожиданно, как Ингрид Бергман, решила я.

– Ну ладно, – смирился Брайан и включил радио.

Передавали ноктюрн Шопена. Потихоньку я вошла в ритм этой молчаливой поездки – и даже была благодарна. Прижавшись виском к прохладному стеклу, я будто бы плыла под гул мотора, в лиловой дымке автострады.

– Знаешь, что бы там ни произошло, ты не виновата, – сказал он наконец ни с того ни с сего, не сводя глаз с дороги.

– Ой, не знаю, – пожала я плечами. – Отчасти-то, конечно, виновата.

Прошло еще пять–десять минут, прежде чем он заговорил вновь:

– В любом случае расстраиваться из-за этого не нужно.

Я видела, как он поерзал в кресле, поправляя ремень, пристально вгляделся в индикатор топлива, в спидометр, побарабанил пальцами в такт музыке. Наконец сказал:

– Знаешь, я всегда считал его мудаком. Мерзким типом.

Впереди – только белые полосы, мерцающие огни, стрелки, указывающие на Марсель, Мартиг, Тулон.

– Когда Дженни была маленькой, с ней произошла настоящая трагедия. Она из большой семьи – наверняка она тебе рассказывала?

Дорожные огни выхватывают из темноты его профиль. Смазанные вспышки желтого света, скользящие тени – как гигантская вертушка проигрывателя.

– У нее была старшая сестра Марион, которая страдала от тяжелой депрессии. Теперь о ней в семье не говорят – все они решили справляться с этой огромной травмой поодиночке…

Он слегка наклонил голову и глянул в зеркало заднего вида.

– Марион покончила жизнь самоубийством в девятнадцать лет. Утопилась. И Дженни была с ней, когда это произошло.

– О боже…

– И никогда ни с кем этим не делилась. Ни с одной живой душой. Для всей семьи Марион просто перестала существовать. Тогда были другие времена, – добавил он, как будто пытаясь объяснить. – А потом в университете она познакомилась с Майклом, подружилась с ним и в один прекрасный день рассказала ему. Можно сказать, душу перед ним раскрыла. Черт, чуть не проехал поворот.

Щелкнул маячок – он повернул направо.

– Угадай, о чем был первый опубликованный рассказ Майкла?

– Не может быть…

– Ему еще и премию дали как начинающему писателю, – с усмешкой продолжал Брайан. – По-моему, эта история отлично резюмирует его отношение к нам. Мы для него – просто сырье. – Тут он посмотрел на меня. – Но он свое получит, вот увидишь. И на этот раз Джен его не простит.

* * *

Лицо Жерома в толпе. Широкая белозубая улыбка, когда он понял, что это я. Сигарета за ухом – как карандаш у строителя. Тела устремляются друг к другу. Ощущение полета. Какой-то мужчина средних лет ставит на музыкальном автомате песню L’Aventurier. Плечи непроизвольно начинают двигаться в такт.

* * *

Утром я по привычке проснулась рано – Жером еще крепко спал. Босиком, на цыпочках, прошла на кухню, расчерченную пробивающимися сквозь ставни утренними лучами, отчего на терракотовом полу проступали причудливые геометрические узоры. Поставила кофейник на плиту и распахнула окна, впустив свет в комнату. Должно быть, повинуясь уже выработанной привычке, в ожидании, пока сварится кофе, я включила ноутбук и вошла в почтовый ящик Майкла. И ощутила некое вуайеристское возбуждение, увидев новое письмо от j. f.gresford.

На экране появилась новая фотография. Казалось, ее сделали в начале девяностых, и девушка на ней была примерно моей ровесницей. Очень похожая на Ларри, она улыбалась тому, кто снимал, сжимая в руках пустой бокал.

«Это фотография моей крестницы Айрис, которая жила у нас несколько лет во время учебы в Калифорнии. Когда Кристина (давно отказавшаяся от имени Астрид) появилась в доме моей матери, та на некоторое время приютила ее у себя. Сразу после рождения Айрис они вместе с мамой вернулись в Англию, а когда диктатуре в Греции пришел конец, Димитрис приехал в Великобританию, чтобы закончить учебу (которая, разумеется, прервалась на время ареста). Они с Крис поженились в 77-м, и он стал для Айрис настоящим отцом. Они решили скрыть это от тебя, чтобы оградить ее от правды. Тебе, должно быть, пришлось нелегко, и я это понимаю, но надеюсь, и ты поймешь, что я обязан был с уважением отнестись к их желанию.

Если вчера вечером я не рассказал обо всем Дженни и Анне – то есть не стал разубеждать их в том, что ты просто бросил Крис в Афинах, – то сделал это лишь для того, чтобы защитить твоих же детей. Раз они не знают, что ты сделал, может быть, будет лучше, если так все и останется. В конце концов, ты ведь их отец.

Пожалуйста, не пытайся найти Айрис или Кристину. Тогда я сказал тебе, что приехал из-за письма Дженни, – и теперь вынужден признать, что был не до конца честен. Мой приезд стал частью долгого скорбного пути. Айрис умерла два года назад после продолжительной болезни. Знай, что это была умная, живая, замечательная девочка и она прожила счастливую жизнь. Ты должен уважать желание ее родителей не общаться с тобой. Если же все-таки решишь поступить иначе, не забывай, что еще осталось несколько человек, которые знают, что ты сделал на самом деле. Анна все говорила о твоем новом романе. Что ж, уверен, скандал в прессе тебе совсем ни к чему.

Всего доброго,

Джулиан»

Под письмом была ссылка на архивную статью в The New York Times. Я открыла ее и прочла первые строки:

«АФИНЫ. 9 января. По многочисленным ныне обнародованным свидетельствам, военное правительство, более семи лет державшее в своих руках Грецию, регулярно подвергало политических заключенных физическим и психологическим пыткам…»

* * *

На следующий день в поезде, по дороге в Париж, попытавшись вновь проверить почту Майкла, я обнаружила, что он сменил пароль. Тогда я закрыла ноутбук и стала смотреть, как проплывает мир за окном. Поля, усыпанные семечками увядающих подсолнухов. Огромные холмы, поросшие кустарником и бутылочно-зеленой травой. Стога сена, шпили церквей, телеграфные столбы, оливковые рощи. Я вдруг поняла, что стало легче.

Эпилог

Майкл

– Вы осознаете, как воспримет вашу новую книгу большинство – в особенности молодое поколение?

Я с удовлетворением отметил про себя, что старость не очень-то шла Джоанне Притчард. Дряблая, обвисшая кожа, как у большинства женщин среднего возраста; красная помада как крик отчаяния. Но одевалась она дорого и карьеру сделала успешную. Правда, интервью проходило в кофейне (мебель в скандинавском стиле, бариста в кожаных фартуках, филодендроны с восковыми листьями), и оттого у меня возникло подозрение, что дела у ее газеты идут не так хорошо, как при нашей последней встрече.

– Кажется, они окрестили меня «белым стариком» – оригинальным подобный эпитет не назовешь.

Джоанна хмыкнула.

– Искренне надеюсь, что они устроят мне бойкот. Все эти встречи с читателями – такая скукота, – я сделал глоток эспрессо. – А что вы думаете о книге?

Она с преувеличенным вниманием принялась изучать собственные ногти.

– Что ж, она уже стала бестселлером, к тому же это очень свежо, сюжет захватывающий.

Ага, особенно для моего лицевого счета, учитывая, что Анна решила пустить меня по миру, связавшись с типом, которого моя дочь ласково именует «проходимцем от искусства».

– А еще? – настаивал я.

Снова ее фирменная улыбочка.

– Провокационно, – она пожала плечами. – Я бы даже сказала – слишком. Много интересного материала, но все теряется в политике; откровенно говоря, довольно странное сочетание. У меня возникло ощущение, что вы просто хотите позлить людей.

Подобные инсинуации мне порядком надоели.

– В наши дни от этого никуда не деться.

– Забавно: именно так вы сказали во время нашей прошлой беседы – хотя тогда у вас под прицелом была совсем другая аудитория.

Сучка. Я изобразил на лице непонимание.

– А разве мы встречались?

Лицо у Джоанны моментально сделалось такое, будто бы я с размаху залепил ей пощечину.

– Это было очень давно, – фыркнула она, возвращаясь к привычной маске высокомерия. Потом, видимо, не до конца справившись с обидой, спросила: – Каково это – невольно стать кумиром ультраправых?

Я подумал о своем разводе, о том, как легко получилось выкупить у Брайана и Дженни их долю дома в Сен-Люке, и о том, сколько коктейлей закажу хорошенькой 23-летней помощнице редактора на вечеринке, которую в мою честь устраивало сегодня вечером издательство.

– Переживу.

Благодарности

Шарлотте, моему замечательному агенту, которая поверила в эту книгу и в меня как писателя задолго до того, как это сделал кто-либо другой. Комитету «Отчаянной литературы» в Мадриде и особенно Терри, Шарлотте, Робу и Эмили: без этой премии книга, вероятно, так и осталась бы рукописью, собирающей пыль в нижнем ящике стола.

Моему замечательному и никогда не унывающему редактору Эми, работать с которой было одно удовольствие, и всем в издательстве Tinder Press, кто помог сделать книгу такой, какая она есть. Антонии, которая была для меня не только лучшим пиарщиком, но и огромной поддержкой на протяжении долгого и полного чудес пути к публикации. Йети – за крутую яркую обложку и, конечно, Джейн и Вики. В голове до сих пор не укладывается, что все это – наяву. Спасибо за ваш титанический труд и за веру в «Наблюдателя» и в меня.

Всем сотрудникам агентства Andrew Nurnberg Associates, столько сделавшему для этой книги, и Анне, любезно согласившейся просмотреть ее перед передачей агентству.

Моим первым читателям: Фионе, моей матери, которая прочла книгу, когда еще никто не знал, что она написана, и которая вместе с моим отцом Ричардом с детства прививала мне веру в убеждающую силу книг и головокружительную любовь к ним. Джесс – моей родственной душе, – без которой эта книга никогда бы не родилась. Спасибо за весь великолепный хаос. Джейми, чьи убийственные комментарии в начале сыграли ключевую роль. Кейт, вдохновившей меня и поделившейся своей (безграничной) мудростью и дружбой. Как жаль, что бара Valtaro больше нет – мы бы там отметили. Джесс А., чьи идеи и содействие помогли проекту осуществиться. Крису, который не только стал первым читателем, но и регулярно вытаскивал меня из всех мелодраматических передряг последних десяти лет.

Адаму, который просто сел, выпил со мной, дал надежду и поделился советом, когда десятитысячный по счету литературный агент отказался брать рукопись. Мадлен, любезно согласившейся прочесть первый черновик и дать ценные комментарии.

Димитрису, одному из постоянных посетителей кафе, где я работала, когда писала эту книгу. Димитрис спас концовку «Наблюдателя» – мы разговорились о хунте, пока он ждал за стойкой свой двойной эспрессо. Спасибо и его отцу, и соседу отца в Афинах за то, что рассказали о том, какой была тамошняя жизнь в шестидесятых. С меня – кофе на всю оставшуюся жизнь.

Огромное спасибо Кивели и Фебусу за перевод на греческий и за то, что проследили, чтобы я не наделала ляпов, когда писала об их родине. Отдельное спасибо Фиву за музыку и за нашу первую поездку в Афины. Тысяча благодарностей Антуану – за терпеливое исправление всех моих ошибок на французском. Прости, что после стольких лет вместе грамматика твоего славного языка у меня по-прежнему хромает на обе ноги.

Всем, кто оставил свой след в этой книге: Сандре, Шивон, Эль, Стеф, Камерону (тому, кто на самом деле создавал коллажи)… всем тем, с кем я работала в кафе во время написания этой книги, и особенно Мустафе – шлю вам свою любовь. Завсегдатаям ресторана Bastringue, на великолепной террасе которого была задумана большая часть романа (после того как мы перебрали «Негрони»). Преподавателям английского языка в Ysgol Brynhyfryd, а также Эйлин и Бетан – первым, кто сказал, что из меня могла бы получиться писательница. Моей бабушке, которая, я надеюсь, увидит это и поймет, что именно она научила меня тому, что искусство – это прежде всего возможность. Всем моим друзьям и родным, которые терпят меня и которых я безгранично люблю.

Но прежде всего – спасибо тебе, Ян. Любовь моя, я так счастлива, что вот-вот хлопнусь в обморок.

Читайте дополнительную главу о том, как в 1974 году Майкл понял, что его секрет вот-вот раскроют…

1974

Вечеринка была бесконечно скучной, но я не собирался уходить, учитывая обилие выпивки и сам факт, что весь этот фарс устроен в мою честь. Действо разворачивалось в роскошной квартире Сапфо, с которой я время от времени встречался вот уже почти год, на углу Чейни-уок – эта улочка, сказать по правде, не входила в число моих любимых мест в городе. С Саф было удобно: для нее, желавшей причислять себя к богеме, не существовало табу в определенных сферах, как у других девушек. И еще она пугала количеством связей, но самое главное – была богата, и эта ее черта особенно меня привлекала, поскольку при нашей первой встрече мое собственное финансовое положение было весьма нестабильным. Умом Саф не блистала, но благодаря состоянию, вложенному родителями в ее образование, отлично могла произвести впечатление по крайней мере неглупой девушки. Она знала названия всех нужных книг – хотя и не читала их – и с раздражающей легкостью переходила с одного европейского языка на другой. Больше всего меня выводило из себя ее упорное желание называть меня Микеле, как будто я был каким-нибудь скрывающим свое происхождение итальянцем, и выводило неслабо, тем более что других вредных привычек у нее был вагон и маленькая тележка.

Вечеринка была посвящена своего рода годовщине: ровно год назад в небольшом, но весьма уважаемом и влиятельном литературном журнале я опубликовал рецензию, которая определила всю мою карьеру. Рецензию на дебютный роман, написанный – по чистому совпадению – одним из самых популярных газетных обозревателей в стране, автором неизменно пустопорожних текстов. Мои недоброжелатели тут же назвали очерк «беспричинно жестоким». Так, моя набожная сестра, работавшая в школе, прислала мне письмо из тоскливой чеширской деревушки, где в то время жила; она писала, что, если не можешь сказать чего-нибудь приятного, лучше вообще ничего не говорить. Даже почерк у нее был какой-то фригидный. Впрочем, оказалось, что нормальным чувством юмора на этом острове ханжей обладает гораздо меньше людей, чем я надеялся. Одним махом я обеспечил себе репутацию: теперь меня зазывали на вечеринки, всем вдруг стало интересно мое мнение, а жеманные редакторы разделов об искусстве из центральных газет вдруг принялись наперебой приглашать меня пообедать. Один из них, ковыряясь в своей порции цыпленка под грибным соусом, заявил, что мое лицо можно «хоть сейчас лепить на плакат для студенческого бунта». Именно благодаря ему я получил первый серьезный заказ и впервые в жизни начал зарабатывать не только деньги, но и статус. А ту графоманку-обозревательницу, благодаря которой моя карьера пошла в гору, звали Сибил Лонгфорд. Созывая всех на вечеринку, Сапфо объявила, что она посвящена успеху Сибил. Саф была так бессовестно богата, что даже съездила в Hatchards, купила несколько экземпляров злополучного романа и разложила их по квартире, чтобы гости могли в открытую над ними зубоскалить. В какой-то момент я перестал обращать внимание на бесконечные просьбы ее друзей дать автограф. Как и большинство представителей литературного мира, они подпитывались от чужих неудач.

Я как раз взял пятый или шестой бокал «Сибил на дне» (какая же вечеринка без тематических коктейлей?), когда на горизонте возникла Клара Стэнтон. Сапфо вошла в гостиную, явно чем-то расстроенная, и вздохнула («Оказалось, это совсем не мой человек – а брат с очередной пассией»). Под «своим человеком» она, разумеется, имела в виду дилера. Этот особый язык – из текстов Velvet Underground, как будто она и в самом деле их поклонница, а не жертва журнала Tatler, – был еще одной дурной привычкой Сапфо.

– Пожалуй, пойду принесу им чего-нибудь выпить – а ты пока их займи.

Едва завидев меня, ее брат – Гораций, Гераклит, черт знает, как там его звали на самом деле, – сбросив на шезлонг потрепанную норковую шубу в стиле Мика Джаггера, энергично пересек комнату. Я был только рад этому, а когда понял, что его «очередная пассия» – Клара Стэнтон, то с трудом поверил в собственное везение.

– Привет, дорогая, – поздоровался я, чмокнув ее в щечку и слегка касаясь ладонью поясницы. – Сто лет не виделись!

– Да неужели, – холодно отозвалась она.

Я чуть отстранился, чтобы получше ее разглядеть, – и только тут увидел выражение лица, будто застывшее, под стать голосу. Чем это я успел так обидеть Клару?

– Не желаешь угоститься? – спросил я, встряхивая кубики льда в своем бокале.

– А что там?

– Предпочитаю не знать, – пожал я плечами. – Судя по всему, Сибил считает все ингредиенты частью своего собственного бренда: Lillet, Campari, болиголов…

– Пожалуй, не откажусь – немного выпить не помешает.

Смотрела она куда-то сквозь меня, явно в поисках кого-нибудь из знакомых.

– Господи, Клара, такое ощущение, что ты пытаешься от меня отделаться.

– Ну надо же, какая проницательность! – наконец улыбнулась она.

Спустя час, допивая, кажется, семнадцатый по счету коктейль, я вдруг осознал, что беседую с противным братцем.

– Так ты друг Клары? Из Оксфорда? – спросил он, растягивая слова и выдыхая облако ароматизированного сигаретного дыма.

– А вы как познакомились?

– Вообще-то в Нью-Йорке, – хохотнул он – как будто посещение Нью-Йорка уже само по себе было достижением. – Она работала в газете, нас познакомил мой старый школьный приятель. Может, ты тоже с ним знаком – Джулиан Гресфорд?

В горле у меня пересохло.

– Так, смутно. Давно не пересекались.

Я допил остаток коктейля и вдруг заметил, как трясутся руки. Неприятно.

– И как поживает Джулиан? – спросил я, стараясь не выдать волнения. Потом, как будто издалека, услышал, как мой собственный голос задает тот самый вопрос, который волновал меня больше всего: – Девушки на горизонте не видно?

Брат вскинул брови:

– Девушки? Ты точно знаком с Гресфордом?

Что ж, значит, по крайней мере она не с ним. Или «они» – кто знает. Главное – Астрид живет не у Джулиана. Уж такую красавицу, как Астрид, тупой братец Сапфо ни за что бы не пропустил. И еще кое-что, размышлял я про себя, высвободившись из его клешней и направляясь к бару: этот придурок, похоже, понятия не имеет о том, что нас с Джулсом связывает общее прошлое. Это значит, что Джулс не слишком об этом распространяется; значит, он никому не рассказывал о том, что случилось. Эту самую фразу я повторял про себя, лихорадочно ища в баре шотландский виски. «Он никому не рассказывал о том, что случилось». Лишь осушив стакан до дна (Сапфо плохого в доме не держит) и закурив, я вдруг понял, почему Клара так холодно себя со мной вела. От этой ужасающей мысли в голове зашумело; я чувствовал, как пульсирует в висках, как едко жжет глаза. Все звуки вокруг слились в невнятный гул. Я зажмурился, вновь ощутив тошноту. Если Джулиан рассказал Кларе, значит, мог быть и кто-нибудь еще? Кому еще он мог рассказать? Сквозь неясный шум – голоса, музыка, звон бокалов – пробивался звонкий смех Саф. Она как раз зачитывала отрывок из романа Сибил Лонгфорд. Я представил злорадную колонку, которую та напишет, когда случившееся в Греции станет достоянием общественности. Пожалуй, сегодня я точно напьюсь по-настоящему.

Несколькими мучительными часами позднее я все-таки умудрился поймать Клару, когда она уже собиралась уходить. К тому моменту я был уже сильно пьян и ноги сами вывели меня в коридор, где она как раз надевала пальто. Я чувствовал, что душа моя вот-вот покинет тело, и мысленно приготовился к разговору с ней. Толкнув входную дверь, я преградил ей проход.

– Клара, милая. Я знаю, почему ты так себя ведешь, и мне очень важно, чтобы ты выслушала мою версию событий.

– Мик… – резко начала она.

– Нет, послушай. Ты должна меня выслушать. Ты ведь знаешь, что за человек Джулиан. Это все его бредовые фантазии! И я это терпеть не собираюсь, – тут я икнул. Выходило совсем не так пафосно, как я рассчитывал.

– Джулиан? Он-то ко всему этому каким боком?

– Что, прости?

– О господи! Это точно в твоем стиле – свалить свою вину на другого! Ты правда думаешь, что я не хочу с тобой разговаривать из-за того, что Джулиан что-то там сказал? Думаешь, мне не плевать на его мнение?

Я моргнул. Рука сама собой опустилась, и она, воспользовавшись этим, схватила ручку.

– Майкл, – сказала она. – При нашей последней беседе я была в чем мать родила, и мы были так близки, что у меня вся кожа пропахла твоим дешевым одеколоном.

Тут она принюхалась и снисходительно улыбнулась:

– Слава богу, ты им больше не пользуешься.

И добавила, уже переступив порог:

– Даже не позвонил. И, судя по этой низкопробной тусовке, ты себя так и не нашел?

Когда ее силуэт растворился в ярко освещенном и устланном ковром коридоре, скрылся за сверкающей чистотой лестницей, меня пронзил электрический разряд облегчения. Я едва не расхохотался. Вернувшись в гостиную, я на волне эйфории взял из стопки томик Сибил Лонгфорд, откашлялся и, когда все вокруг умолкли и приготовились слушать, стал читать его вслух.

Рекомендуем книги по теме

Сердце Аделаиды

Хлоя Делом

Я должна кое-что тебе сказать

Кароль Фив

Палома

Анн-Гаэль Юон

Это не лечится

Анна Лукиянова

Сноски

1

«Сегодня холодно» (фр.).

2

«Эта мелодия никак не выходит из головы!» (фр.)

3

Объявления о работе (фр.).

4

Чашечку кофе, пожалуйста (фр.).

5

У тебя акцент (фр.).

6

Английский (фр.).

7

Да это же замечательно! (фр.)

8

Магазине канцтоваров (фр.).

9

Мсье и мадам консьержи (фр.).

10

Комнатка в мансардном этаже (в прошлом – комната прислуги) (фр.).

11

Кондоминиум, совместное владение (фр.).

12

Скорее всего, имеются в виду слова из песни I Know It’s Over группы The Smiths: «It’s so easy to laugh / It’s so easy to hate / It takes strength to be gentle and kind» («Так просто смеяться, / Так просто ненавидеть, / Но для нежности и доброты нужна сила») (англ.).

13

Да, я звоню по объявлению о работе. Будьте любезны, могу ли я поговорить с Майклом? (фр.)

14

Значит, вы американка? (фр.)

15

И как тебе? (фр.)

16

«Можно ли быть революционером и любить цветы?» – название инсталляции Камиль Энро (2012), отсылающее к книге Марселя Либмана «Ленинизм при Ленине» (1973), которая приписывает этот вопрос одному из сподвижников последнего.

17

Замерзла? (фр.)

18

Что ж (фр.).

19

Оно и к лучшему (фр.).

20

Славная у тебя попка (фр.).

21

Да (фр.).

22

Славная, замечательная попка (фр.).

23

Районы Лондона на южном берегу Темзы, объединенные почтовым индексом SE1.

24

Cool Britannia («клевая Британия») – термин, характеризующий период повышенной гордости в культурной среде Великобритании, продолжавшийся на протяжении большей части 1990-х годов.

25

Центральный колледж искусства и дизайна им. Святого Мартина в Лондоне.

26

Британский журнал о стиле, моде, культуре и искусстве, также освещает экономические и политические вопросы. Выходит с 1991 года.

27

Густой соус (паста) прованской кухни (особенно Ниццы) из оливок, анчоусов и «тапен» (каперсов на прованском языке), давших название этому блюду. Другие распространенные ингредиенты: оливковое масло, чеснок, сок лимона, травы и специи, вяленые помидоры.

28

Район Лондона.

29

Desert Island Discs – программа на канале BBC Radio 4, выходит с 1942 года. Приглашенному гостю предлагается представить себя оказавшимся на необитаемом острове после кораблекрушения и назвать восемь музыкальных записей, которые он взял бы с собой. Объясняя свой выбор, участник рассказывает о себе и своей жизни.

30

Школа востоковедения и африканистики (School of Oriental and African Studies, SOAS), подразделение Лондонского университета.

31

Школа изящных искусств Феликса Слейда при Университетском колледже Лондона.

32

Вид итальянских макаронных изделий.

33

Цвет тюремной робы в США.

34

Английская писательница-фантаст, лауреат Нобелевской премии по литературе 2007 года с формулировкой «Повествующей об опыте женщин, со скептицизмом, страстью и провидческой силой, подвергшей рассмотрению разделенную цивилизацию». Бывшая коммунистка и сторонница суфизма, феминистка.

35

«Клоун Кэти» (англ.).

36

West Ham United – британский футбольный клуб.

37

Персонаж романа Томаса Харди «Тэсс из рода д’Эрбервиллей: Чистая женщина, правдиво изображенная», впервые опубликованного в 1891 году.

38

Эдвардианская эпоха в истории Великобритании – период правления Эдуарда VII, с 1901 по 1910 год, в который иногда включают и несколько лет после его смерти, предшествовавшие началу Первой мировой войны.

39

Anaïs Nin (фр.) – франко-кубино-американская писательница, автобиограф, автор произведений эротического содержания.

40

Традиционный итальянский соус на томатной основе с большим количеством перца чили для заправки макаронных изделий.

41

Spaghetti alla Amatriciana (ит.) – традиционное блюдо итальянской кухни, паста с соусом из помидоров, гуанчиале (аналог бекона) и сыра пекорино.

42

Эй, парень! (ит.)

43

«Красный май», или Май 1968 (фр. Mai 68) – социальный кризис во Франции, начавшийся с леворадикальных студенческих выступлений и вылившийся в демонстрации, массовые беспорядки и почти 10-миллионную всеобщую забастовку. Привел к смене правительства, отставке президента Шарля де Голля и, в более широком смысле, к огромным изменениям во французском обществе.

44

Неплохо (фр.).

45

У вас акцент, мадмуазель. Откуда вы? (фр.)

46

Пещера Ласкó (фр. Grotte de Lascaux) во Франции – один из важнейших позднепалеолитических памятников наскальных изображений, «Сикстинская капелла» первобытной живописи.

47

Парижская окружная дорога.

48

Красотки (англ.).

49

Как дела (англ.).

50

О боже! (англ.)

51

Да, это уж точно (фр.).

52

Басов многовато, Юго (фр.).

53

С ума сойти (фр.).

54

Gracias a la vida (исп. «Спасибо жизни») – песня чилийской певицы Виолеты Парра. Песня вошла в альбом Las Últimas Composiciones (1966), последний альбом Парра перед ее самоубийством в 1967 году.

55

Чувак (фр.).

56

Петарду (фр.).

57

Солнышко (фр.).

58

13 ноября – гребаная Ночь длинных ножей (фр.).

59

Нет, но (фр.).

60

Нет, Юго, ты и правда полный придурок… (фр.)

61

Моя курочка (фр.).

62

(зд.) Вот именно (фр.).

63

Это как вы, что ли? (фр.)

64

«Фракция Красной армии» (нем. Rote Armee Fraktion, RAF) – немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 годах.

65

Так в сообщениях обозначают поцелуи.

66

Жилой район в составе округа Тауэр-Хамлетс в восточном Лондоне.

67

«Блиц» (англ. The Blitz) – бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941 года, часть Битвы за Англию. Начался с бомбардировки Лондона, которая продолжалась 57 ночей подряд.

68

«Давай исчезнем» (Let’s Get Lost), снятый в 1988 году и повествующий о творческом пути знаменитого джазового трубача и певца, ушедшего из жизни вскоре после выхода фильма.

69

Мисс! Ты еще не уехала? (фр.)

70

Нет, завтра (фр.).

71

Барон Жорж Эжен Осман (27 марта 1809, Париж – 11 января 1891, там же) – французский государственный деятель, назначенный в 1853 году префектом департамента Сена и внесший существенные изменения в городской облик Парижа.

72

Песня британской рок-группы Oasis из альбома, выпущенного в 1995 году; одна из самых популярных песен Великобритании; в 2021 году заняла 95-е место в списке «500 величайших песен всех времен» журнала Rolling Stone.

73

Коктейль на основе рома, особенно популярный на франкоязычных островах Карибского бассейна.

74

Бразильский алкогольный коктейль из кашасы, лайма, льда и тростникового сахара.

75

Вечеринка по случаю новоселья (фр.).

76

Мы знакомы? (фр.)

77

Идем, скорее! (фр.)

78

Восточно-средиземноморская закуска на основе булгура и мелко нарубленной зелени петрушки.

79

Провансальский национальный вид спорта, бросание шаров.

80

Мадмуазель, не хотите ли потанцевать? (фр.)

81

Жорж Брассенс (22 октября 1921 – 29 октября 1981) – французский поэт, композитор, автор и исполнитель песен.

82

О, как вы прекрасны, молодые люди! (фр.)

83

«Холодное пиво! Холодное пиво! Всего два евро, холодное пиво!» (фр.)

84

В «Вестсайдской истории» – одна из двух соперничающих между собой уличных банд.

85

Ты прекратишь наконец балаган! Сукин сын! (фр.)

86

Да заткнись уже, придурок американский! (фр.)

87

Французская анисовая настойка.

88

Национальная компания французских железных дорог.

89

Мартин Луис Эмис (Martin Louis Amis; 25 августа 1949 – 19 мая 2023) – английский прозаик и критик, автор 14 художественных романов («Деньги», «Лондонские поля» и др.), а также биографического «Сталин: Иван Грозный».

90

Майкл Келланд Джон Хатченс (Michael Kelland John Hutchence; 22 января 1960 – 22 ноября 1997) – вокалист австралийской рок-группы INXS.

91

Игра по мотивам одноименной детской повести Артура Рэнсома, где описываются приключения детей, разделенных на две команды, «Ласточек» и «Амазонок», во время летних каникул – плавание на яликах, ловля рыбы, туризм и игры в пиратов.

92

Sloane Rangers – молодые лондонцы благородного происхождения, тратившие деньги своих аристократичных родителей. Феномен зародился в 1980-х, когда богатая молодежь все еще разделяла царившие в то время консервативные взгляды родителей и перенимала их манеру одеваться. Стиль слоун-рейнджеров состоял из нарочито загородных вещей, платков и сумок Hermès – выглядеть нужно было так, как будто ты появился на Слоун-сквер в фешенебельном районе Челси после верховой прогулки. Своим видом они хотели подчеркнуть высокое происхождение и выказать пренебрежительное отношение к модной молодежи того времени – неоромантикам и панкам.

93

Репутацией реакционеров и ханжей жители Танбридж-Уэллса обязаны роману Э. М. Форстера «Комната с видом» (1908). Устойчивое выражение Disgusted of Tunbridge Wells («С возмущением из Танбридж-Уэллса») с 1944 года и до настоящего времени используется в Великобритании для сатирического обозначения собирательного образа пожилого консерватора-морализатора, любителя писать в газеты письма, чтобы высказать свое возмущение по тому или иному поводу.

94

Герберт Китченер (24 июня 1850 – 5 июня 1916) – британский военный деятель.

95

Мой дом (исп.).

96

Лондонский магазин модной одежды 1960–1970-х годов.

97

Певица (фр.).

98

Аперитив? (фр.)

99

Группа меловых утесов на южном побережье Англии, в 1,5 часа езды от Лондона. Вместе с прилегающей сельской местностью образуют одноименный национальный парк.

100

Один американо, пожалуйста (фр.).

101

И мне / мне тоже (фр.).

102

Все хорошо? – Все хорошо (фр.).

103

Это твой парень? (фр.)

104

Понятно (фр.).

105

И я немного (фр.).

106

Можно у тебя попросить сигаретку? (фр.)

107

Вот черт (фр.).

108

Добрый день! (нем.)

109

«Женский час» (Woman’s Hour) – новостная программа, транслируемая в Соединенном Королевстве по каналам BBC Light Program, BBC Radio 2, а позже BBC Radio 4. Выходит в эфир с 1946 года.

110

Ясное дело (фр.).

111

Это сразу видно (фр.).

112

События (фр.).

113

Река в Англии, левый приток Темзы.

114

Персонаж поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля» (1922), а также позднее – популярного британского телесериала «Доктор Кто» (начал выходить в 1963 году), опытная гипнотизерша и самопровозглашенная ясновидящая.

115

Дин Мартин (7 июня 1917 – 25 декабря 1995) – американский эстрадно-джазовый певец, актер, комик. Один из самых популярных американских артистов середины XX века. Среди прочего записал цикл знаковых рождественских передач в рамках «Шоу Дина Мартина» («Рождество с Дином Мартином» с 1975 по 1981 год), а также выпустил студийный альбом композиций на рождественскую тематику The Dean Martin Christmas Album (1966).

116

Персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь» (1843).

117

Мэри Уайтхаус (13 июня 1910 – 23 ноября 2001) – британская учительница и активистка Консервативной партии. Ее мотивация проистекала из христианских убеждений, отвращения к быстрым социальным и политическим изменениям в британском обществе 1960-х годов.

118

Без пары (исп.).

119

Образцовая деревня под Бирмингемом, Англия, основанная семьей квакеров Кэдбери (Cadbury) в 1983 году для работников своей шоколадной фабрики.

120

Популярная на Ближнем Востоке приправа из высушенных трав из рода душица, тимьян и чабер семейства яснотковых, смешанных с семенами кунжута, солью, сумахом и другими специями.

121

LRB (London Review of Books, «Лондонское книжное обозрение») – британский журнал литературной критики и эссеистики, выходящий дважды в месяц и имеющий наибольшее количество подписчиков среди литературных изданий Европы.

122

Мне не хочется возвращаться в Марсель в понедельник (фр.).

123

Дора Маар (настоящее имя Генриетта Теодора Маркович, 22 ноября 1907, Тур – 16 июля 1997, Париж) – французская художница и фотограф. В 1936 году в парижском кафе Les Deux Magots поэт Поль Элюар познакомил Маар с Пабло Пикассо, чьей подругой, моделью и музой она стала на девять лет. Журналист Жан-Поль Креспель писал о том, что Дора Маар придумала, как привлечь внимание Пикассо. Она знала, что художник часто посещал Les Deux Magots. Дора играла перочинным ножом, ударяя острием в стол между расставленными пальцами. «Иногда она промахивалась, и между розами на ее черных перчатках появлялась капля крови». Эту сюрреалистическую историю знакомства Маар и Пикассо рассказывают очень часто. Некоторые утверждают, что перчатки были белыми и Пикассо выпросил их у Доры, а потом хранил в специальной витрине.

124

Марта Геллхорн (8 ноября 1908 – 15 февраля 1998) – американская журналистка, писательница, одна из величайших военных корреспондентов XX века. Освещала крупные мировые конфликты, которые происходили во время ее 60-летней карьеры. Была третьей женой писателя Эрнеста Хемингуэя – с 1940 по 1945 год.

125

Семья Митфорд – английское нетитулованное мелкопоместное дворянство, происходящее из города Митфорд графства Нортамберленд. Некоторые главы семейства были шерифами Нортамберленда; несколько ее членов были удостоены пэрства. В большей мере скандально известными стали шесть сестер – дочери английского землевладельца Давида Фримена-Митфорда и его жены Сидни Боулз.

126

Уильям Моррис (24 марта 1834 – 30 октября 1896) – английский художник, поэт, прозаик, переводчик, издатель, социалист, теоретик искусства, близкий к прерафаэлитам. Основатель движения «Искусства и ремесла».

127

Красавица, да? (ит.)

128

Да-да, пойдем, целую! (ит.)

129

Музыкальный стиль, появившийся впервые в алжирском городе Оран в начале 1930-х годов, представляющий собой соединение арабской народной музыки, песен бедуинов-пастухов и некоторых французских, испанских и африканских традиций.

130

Пойдем потанцуем (фр.).

131

«Ты и правда хочешь меня ранить?» (англ.)

132

Твою мать, Лия! (фр.)

133

Common People («Простые люди») – песня британской рок-группы Pulp из пятого студийного альбома Different Class (1995). В песне критикуются богачи, желающие быть «как простые люди» и считающие бедность чем-то гламурным (это явление получило название «экскурсии в трущобы» или «классовый туризм»). На создание песни фронтмена группы Джарвиса Кокера вдохновила встреча с девушкой-гречанкой, студенткой факультета искусствоведения лондонского Центрального колледжа искусства и дизайна имени Святого Мартина (в песне упоминаются и колледж, и студентка).

134

«Искусства и ремесла» (Arts and Crafts) – британское художественное направление середины XIX – первой четверти XX века в искусстве и дизайне. Для стиля характерны отказ от парадности и упор на функциональность, в том числе в архитектуре.

135

Стихотворение английской поэтессы Кристины Россетти, обычно исполняемое как рождественский гимн. Впервые опубликовано под названием «Рождественская песнь» в январском номере журнала Scribner’s Monthly за 1872 год.

136

Лоуренс Эдвард Алан «Лори» Ли (26 июня 1914 – 13 мая 1997) – английский поэт и прозаик.

137

Артур Рэкхем (19 сентября 1867 – 6 сентября 1939) – английский иллюстратор, создавший иллюстрации почти ко всей классической детской литературе на английском языке («Ветер в ивах», «Алиса в Стране чудес», «Питер Пэн в Кенсингтонском саду»), а также к «Сну в летнюю ночь» Шекспира и некоторым операм Р. Вагнера. Представитель викторианской сказочной живописи.

138

Эдмунд Дюлак (22 октября 1882 – 25 мая 1953) – один из крупнейших французских и английских художников-иллюстраторов начала XX века, экспериментатор в области почтовой графики.

139

Еженедельный британский журнал для девочек.

140

Название пансиона для девочек из одноименной серии детских книг британской писательницы Энид Блайтон (11 августа 1897 – 28 ноября 1968), выходивших в свет с 1946 по 1951 год.

141

Военная диктатура правого толка в Греции в 1967–1974 годах, которую возглавляли Георгиос Пападопулос и Димитриос Иоаннидис.

142

Лоренс Джордж Даррелл (27 февраля 1912 года – 7 ноября 1990 года) – британский писатель и поэт, старший брат писателя-анималиста Джеральда Даррелла.

143

Что значит (фр.).

144

Джон Дэниел Эдвард «Джек» Торранс – главный антагонист романа «Сияние» американского писателя Стивена Кинга. Страдает алкоголизмом и взрывным характером, по мере развития сюжета постепенно сходит с ума.

145

Марсель, Марсель, Марсель. Солнце, солнце, солнце. Маленький отпуск… (фр./англ.)

146

Есть хочется (фр.).

147

Блюдо провансальской кухни, приготовленное из муки из нута. Известно и популярно на юго-востоке Франции, особенно в Ницце и Марселе.

148

Заходите, выпейте чего-нибудь (фр.).

149

Знаменитый «хипстерский» район Нью-Йорка.

150

Добро пожаловать (фр.).

151

Кувшин красного (фр.).

152

Энтони, будь добр, принеси то жюра, что привез Оливье (фр.).

153

Доска с сырным ассорти (фр.).

154

Итак, сыр «Морбье», голубой сыр «Блё д’Овернь», сыр «Бресс», сыр «Сен-Фелисьен», немного джема из слив сорта «ренклод»… (фр.)

155

Черт (фр.).

156

Ага (фр.).

157

Пососи (фр.).

158

Ты серьезно, чувак? (фр.)

159

Твою мать (фр.).

160

Но (фр.).

161

Потаскуха! (фр.)

162

Засранец… шлюха… сукин сын (фр.).

163

Ну нет. Да ладно. Вот шлюха (фр.).

164

Психи! (фр.)

165

Извращенцы! (фр.)

166

Популярная в Великобритании и Австралии бутербродная паста из дрожжевого экстракта с добавлением соли, специй и других ингредиентов.

167

Отсылка к песне американского рок-музыканта Пола Саймона I Am a Rock (1965).

168

Имеется в виду серебряный юбилей правления Елизаветы II, широко праздновавшийся в 1977 году.

169

«Уитнэйл и я» (англ. Withnail and I) – черная комедия британского кинорежиссера Брюса Робинсона, созданная в 1987 году. Занимает 29-ю строчку в списке 100 лучших британских фильмов за 100 лет по версии Британского института кино.

170

«Флаг отплытия» (англ. Blue Peter) – детская познавательно-развлекательная телепрограмма; транслировалась на канале BBC с 1958 года до сентября 2011-го, затем – на каналах MediaCityUK и CBBC. Названа в честь синего флага с белым квадратом, поднимаемого перед отплытием судна.

171

«Конкорд» – сверхзвуковой пассажирский самолет совместного англо-французского производства. Модель эксплуатировалась компаниями Air France и British Airways с 21 января 1976 года по 26 ноября 2003 года. Билет на «Конкорд» Лондон – Нью-Йорк стоил более девяти тысяч евро, это в три–четыре раза дороже, чем бизнес-класс на регулярном рейсе любой другой авиакомпании.

172

Джерри Фэй Холл (род. 2 июля 1956 года) – американская модель и актриса. Вместе с бывшим мужем, музыкантом Миком Джаггером, входит в число знаменитых пассажиров «Конкорда» (широкую известность получила фотография 28 июля 1981 года, на которой пара вместе со своими детьми собирается подняться на борт самолета).

173

Рой Холстон Фроуик (23 апреля 1932 – 26 марта 1990), известный как Холстон, – американский модельер, получивший мировую известность в 1970-х годах. Особую славу ему принесла разработка дизайна шляпы-таблетки, которую в 1961 году надела Жаклин Кеннеди на инаугурацию своего мужа, президента Джона Ф. Кеннеди.

174

Леонард Коэн (21 сентября 1934, Монреаль, Канада – 7 ноября 2016, Лос-Анджелес, США) – канадский поэт, писатель, певец и автор песен. В начале 1960-х годов Коэн вел затворническую жизнь. Переехав на греческий остров Идра, он опубликовал романы «Любимая игра» (The Favourite Game) и «Прекрасные неудачники» (Beautiful Losers). Первый из них представляет собой автобиографический роман: главный герой постигает свою личность через написание книг.

175

Время от времени, пожалуйста (фр.).

176

Правительство Великобритании начало переход на метрическую систему в 1965 году.

177

Тебе, моя маленькая (фр.).

178

Бузуки – струнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность лютни. В Греции инструмент и исполняемые на нем песни в стиле ребетика долгое время считались вне закона – музыка для бузуки была запрещена и не выходила за пределы таверн, где обычно собирались криминальные элементы.

179

Блюдо греческой кухни – смесь из копченой тресковой икры, лимонного сока, оливкового масла и чеснока, используется в качестве закуски.

180

Парусный корабль, покинутый экипажем по невыясненной причине и найденный 4 декабря 1872 года в 400 милях от Гибралтара кораблем «Деи Грация». Классический пример корабля-призрака.

181

Привет, Кристиночка (греч.).

182

Здравствуйте, уважаемый Панос! (греч.)

183

Вот, Кристиночка! (греч.)

184

Часовая программа музыкального видео, выходившая в Великобритании на Channel 4 с 1986 по 1988 год, затем на ITV с 1989 по 1998 год.

185

Алексис Зорбас – персонаж книги Никоса Казандзакиса «Жизнь и деяния Алексиса Зорбаса» (1946) и поставленного по ней художественного фильма «Грек Зорба» режиссера Михалиса Какоянниса (1964).

186

Данте Габриэль Россетти (12 мая 1828 – 9 апреля 1882) – английский поэт, переводчик, иллюстратор и художник. Наиболее известны картины Россетти позднего периода. Их отличительными особенностями являются эстетизм, стилизация форм, эротизм, культ красоты и художественного гения.

187

Донован Филипс Литч (род. 10 мая 1946) – шотландский музыкант, певец, автор песен и гитарист. Корни его творчества уходят в британский фолк, но Доновану удалось развить свой особенный эклектичный стиль с элементами фолка, джаза, поп-музыки и этники.

188

Так иногда называют Донована в СМИ и среди поклонников – по названию одной из его песен (Hurdy Gurdy Man) и одноименного альбома.

189

Молодежное неформальное объединение в нацистской Германии, существовавшее в 1930–1940-х годах. Это был своеобразный гитлерюгенд наоборот, использовавший как пропагандистские, так и силовые способы борьбы с гитлеровским режимом.

190

Популярный спиртной напиток, перегоняемый из винограда, в который может добавляться анис. Обычно подается для приветствия гостей в доме, сопровождает закуски или просто добавляет радостного настроения при встрече старых друзей в Греции.

191

Вид традиционного для Среднего Востока крем-сыра из густого йогурта.

192

Сувлаки (греч. σουβλάκι, букв. «шпажка») – небольшие шашлыки на деревянных шпажках, традиционное блюдо греческой кухни.

193

Английское жаргонное выражение, обозначающее Британию (в частности, Англию). В XIX веке употреблялось в Индии в значении «человек из Англии или Европы». Впервые использовано во время Англо-бурской войны как специфическое название родины для англичан или британцев, но широкое распространение получило лишь после Первой мировой войны.

194

Очень хочу тебя увидеть (фр.).

195

Я тоже (фр.).

196

Я так рад, что ты приехала (фр.).

197

Эмили Дэвисон (11 октября 1872 – 8 июня 1913) – британская общественная деятельница, суфражистка. Была активисткой британской воинствующей суфражистской организации «Женский общественно-политический союз», протестовала против принудительного кормления во время голодовок. Погибла во время английского дерби в 1913 году, когда выбежала на стадион навстречу принадлежавшему королю Георгу V жеребцу по кличке Энмер, который налетел на нее. Вскоре она скончалась от полученных в результате этого травм.

198

Эдвард Джеймс Хьюз, известный как Тед Хьюз (17 августа 1930 – 28 октября 1998) – английский поэт и детский писатель. В 1956–1962 годах был женат на американской поэтессе Сильвии Плат, которая покончила жизнь самоубийством. Одной из причин самоубийства называется роман Хьюза с Асей Вевилл, женой и музой другого британского поэта, Дэвида Вевилла. Когда и последняя покончила с собой (тем же способом, что и Плат, но при этом еще и убив свою дочь), появились публичные обвинения Хьюза в склонности к насилию.

199

Аристотель Онассис – греческий предприниматель, судовладелец, инвестор, миллиардер.

Content

Франческа Рис
Наблюдатель

Часть первая Париж

1 Лия

2 Майкл

3 Лия

4 Майкл

5 Лия

6 Майкл

7 Лия

Часть вторая Сен-Люк

8 Майкл

9

10 Лия

Майкл

11 Лия

12 Майкл

13 Майкл

14 Лия

15 Майкл

16 Лия

17

18 Майкл

Часть третья Сен-Люк

19 Майкл

20 Майкл

21 Майкл

22 Лия

23 Майкл

24 Лия

25 Майкл

26 Лия

27 Майкл

Часть четвертая Сен-Люк

28 Майкл

29 Майкл

30 Лия

31 Майкл

32 Лия

33 Майкл

34 Лия

35 Майкл

36 Лия

37 Майкл

38 Лия

39 Майкл

40 Лия

Эпилог Майкл

Благодарности

1974

Рекомендуем книги по теме

Сноски