Бодров Андрей Владимирович

Власов Николай Анатольевич

Железо и кровь. Франко-германская война

Предисловие

«Хоть и нельзя желать полной победы немцев, но самая эта победа нам должна служить уроком: она является торжеством большего знания, большего искусства, сильнейшей цивилизации: наглядно, с несомненной, поразительной ясностью показано нам, что доставляет победу», — писал великий русский писатель Иван Сергеевич Тургенев в сентябре 1870 г.[1] Не он один — вся Европа напряженно следила в этот момент за ходом войны между двумя великими державами. Никто не сомневался, что от ее исхода будет во многом зависеть будущее континента; хотя, конечно, мало кто мог представить себе, насколько серьезным окажется это влияние.

«Я полагаю, что можно найти такую форму мира, которая, надолго обеспечив спокойствие Германии, не поведет к унижению Франции и не будет заключать в себе зародыша новых, еще более ужасных войн», — писал Тургенев[2]. Споры о том, действительно ли такое было возможно, не утихают по сегодняшний день. В реальности победа Германии и заключенный на ее условиях мир не только коренным образом изменили баланс сил в Европе, но и создали долгосрочные очаги напряженности — тот самый зародыш «новых, еще более ужасных войн», которые разразились в первой половине ХХ в.

Сегодня Франко-германскую войну 1870–1871 гг. можно с большим на то основанием отнести к числу «забытых конфликтов». Действительно, пик посвященных ей публикаций пришелся на последнюю треть XIX в. Опыт войны изучали, в первую очередь, военные всех стран. Уже в 1871 г. появился целый ряд обзорных работ на всех основных европейских языках, посвященных только что завершившемуся конфликту. В России, например, увидела свет книга М. Н. Анненкова «Война 1870 года. Заметки и впечатления русского офицера»[3]. В последующие годы свои работы, посвященные Франко-германской войне, опубликовали все крупнейшие российские военные исследователи — Генрих Антонович Леер[4], Карл Маврикиевич Войде[5], Николай Петрович Михневич[6].

Разумеется, наибольшее число публикаций увидело свет в странах-участницах конфликта. В Германии и Франции десятками появлялись воспоминания солдат и офицеров, публиковались истории отдельных кампаний и походов, а также подразделений, принимавших участие в войне. На рынок одна за другой выходили и обобщающие работы; одну из самых известных написал знаменитый немецкий писатель-прозаик конца XIX века Теодор Фонтане[7]. Научный уровень этих книг был невысок, особенно с современной точки зрения. Многие выходившие во Франции сочинения вдобавок находились под сильным вляинием политических баталий своего времени: борьбы между сподвижниками Адольфа Тьера и Леона Гамбетты, между республиканцами и монархистами.

Настоящим событием на этом фоне стал выход официальной истории войны в пяти томах, выпущенной военно-историческим отделом Большого генерального штаба[8]. Авторы издания имели эксклюзивный доступ к военным архивам и ставили целью детально рассмотреть ход кампании. Официальная история была переведена на ряд европейских языков и пользовалась большой популярностью. Ее высокое качество анализа и стремление к бесстрастной объективности получила высокое признание и у проигравшей стороны. Однако уже в начале ХХ века о ней стали говорить как об устаревшей[9].

Причина заключалась в том, что с 1890-х гг. в Германской империи начался новый этап изучения войны. Многие ее участники ушли в мир иной, и необходимости «щадить авторитеты», которой руководствовались офицеры Большого генерального штаба, уже не было. Одно за другим выходили издания мемуаров ключевых участников кампании, многие из которых бросали новый свет на, казалось бы, известные события. Так, публикация в 1888 г. отрывков из военных дневников скончавшегося императора Фридриха III привела к масштабному политическому скандалу. В 1890-е гг. отправленный в отставку «железный канцлер» Отто фон Бисмарк позаботился об очередной сенсации, рассказав о том, как фактически спровоцировал французов объявить войну с помощью так называемой «Эмской депеши». Все чаще стали подвергаться критике действия немецких генералов; работы Фрица Хёнига[10] и Карла Бляйбтроя[11] бросали вызов официозной историографии. Офицеры Большого генерального штаба, в свою очередь, проводили новые тщательные исследования, итогом которых становились военно-исторические работы высокого уровня. К примеру, опубликованная в 1906 г. история сражения при Гравелотте — Сен-Прива по сегодняшний день считается непревзойденной[12].

Во Франции во многом наблюдались схожие процессы, однако, анализ собственно военных действий остался в значительной степени делом профессионалов-военных. Война здесь была неотделима от смены политического режима и гражданского противостояния, поиска глубинных причин поражения и конкретных виновных. Дискуссия подпитывалась тем, что значительная часть материалов была введена в оборот буквально в первое десятилетие, в ходе ряда парламентских расследований и процессов, инициированных Национальным собранием. Многие ключевые участники событий — А. Грамон, Э. Оливье, Ж. Симон, Ж. Фавр, В. Бенедетти, генералы Дюкро, Базен и Вимпфен — не стали доверять историкам столь ответственной задачи, как сохранение своего доброго имени. Важно отметить, однако, что ни Наполеон III, ни А. Тьер, ни Л. Гамбетта полноценных воспоминаний в силу ряда причин не оставили. Одной из немногих серьезных научных работ стал двухтомник А. Сореля[13], посвященный дипломатической истории войны. Она не потеряла полностью свою актуальность и после выхода во Франции в 1910–30-х гг. 28-томного издания дипломатических документов[14]. В том, что касалось военных операций, огромное количество сведений обобщала публикация, начатая в 1901 г. и к 1914 г. насчитывавшая уже 44 тома описаний и документов[15].

Основные события войны успели стать хрестоматийными, сама война казалась хорошо изученной. Еще один удар по ней нанесли грандиозные катаклизмы века двадцатого. Первая, а затем и Вторая мировая война быстро отодвинули события 1870–1871 гг. в тень. Память о войне в сознании новых поколений фрагментировалась, сведясь к нескольким ярким сюжетам.

Публикация источников и исследовательских работ продолжилась в Германии и после Первой мировой; гибель в 1945 г. под британскими бомбами прусского военного архива делает эти издания еще более ценными. Однако в целом интерес к кампании пошел на спад. Это справедливо и для России. В 1930-е гг. была опубликована работа Г. Иссерсона о войнах 1850–70-х гг.[16], а также перевод краткой истории Франко-германской войны, написанной фельдмаршалом Мольтке[17]. В дальнейшем интерес к Франко-германской войне оказался в значительной степени утрачен. Во второй половине ХХ в. в Советском Союзе лишь изредка выходили работы, посвященные, в первую очередь, участию России в дипломатической борьбе вокруг этого конфликта[18]. О сражениях и операциях 1870–1871 гг. писали лишь в обобщающих трудах, касающихся военного искусства XIX в.

Такая ситуация была характерной не только для России. В течение последних десятилетий во всем мире лишь несколько исследователей поставили перед собой задачу написать комплексную историю Франко-германской войны. Лучшей и в значительной степени непревзойденной в этой категории остается работа Майкла Говарда, впервые увидевшая свет в далеком 1961 г.[19] Ее достойной преемницей называли опубликованную в 2003 г. работу Дж. Воро[20]. Однако достоинства последней ограничиваются тем, что автор привлек ряд новых архивных материалов, впрочем, не меняющих сколько-нибудь серьезным образом наших представлений о событиях 1870–1871 гг. В то же время огромное количество элементарных фактических ошибок в книге Воро серьезно снижает ее ценность. Гораздо более приятное впечатление производит опубликованный в 2007 г. двухтомник К. Барри, который, впрочем, скорее обобщает содержание предшествующих ему работ[21].

Среди немногочисленных изданий начала XXI в., рассматривающих чисто военную сторону событий 1870–1871 гг., стоит отметить еще несколько монографий. Первая из них принадлежит перу Д. Асколи и является наиболее полным современным исследованием Мецской операции августа 1870 г.[22] Серию работ, посвященных различным эпизодам Франко-германской войны, опубликовал Д. Фермер[23]. Наконец, нельзя пройти мимо книги, написанной известным американским историком-ревизионистом Т. Зубером и посвященной деятельности фельдмаршала Мольтке[24]. Опираясь, в первую очередь, на материалы немецкой критической публицистики конца XIX в., Зубер стремится доказать, что герой его книги был весьма посредственным военачальником и совершил большое количество ошибок. Несомненная заслуга Зубера заключается в том, что он оживил интерес к, казалось бы, забытой теме и поставил под сомнение ряд историографических штампов, кочующих из одной обзорной работы в другую на протяжении уже почти полутора веков. В целом, однако, его работа является классическим примером подбора фактов для доказательства изначально заданного тезиса и серьезной научной ценности не имеет.

Может показаться странным, но в самой Германии за последние десятилетия практически не появлялось исследований, посвященных Франко-германской войне в целом или боевым операциям того периода в частности. Одним из немногочисленных исключений может считаться история «прусско-германских войн», написанная авторами из ГДР[25]. В ФРГ к столетней годовщине начала войны был опубликован сборник статей, подготовленный Военно-историческим исследовательским институтом[26]. Внимание исследователей было сосредоточено на иных аспектах. В первую очередь нужно назвать дипломатическую историю войны, всплеск интереса к которой пришелся на 1970–1980-е гг. Самым ярким представителем этого направления является, безусловно, Э. Кольб[27]. Данная тема нашла свое отражение и в опубликованных в эти годы биографиях Отто фон Бисмарка, принадлежавших перу Л. Галла[28], Э. Энгельберга[29], О. Пфланце[30]. В начале XXI века ряд работ по дипломатической предыстории и истории Франко-германской войны опубликовал также американский исследователь Д. Ветцель[31].

Во Франции же, по оценке самих же французских историков, Франко-германская война погрузилась в столь глубокое забвение, что его не смог нарушить даже столетний юбилей. Он во многом оказался отмечен лишь тематическими номерами исторических журналов и несколькими конференциями. Однако наблюдались и два позитивных процесса: о вой не заговорили вновь в контексте пересмотра устоявшейся «черной легенды» в отношении Второй империи и личности Наполеона III.

Настоящий прорыв произошел на рубеже 1980–1990-х гг. Веяния времени заставили наконец французских и германских историков совместить два национальных ракурса[32]. Во Франции в свет вышла прорывная работа Стефана Одуэна-Рузо[33] и монументальная монография Франсуа Рота[34]. Уровень этих книг для французской историографии войны, пожалуй, так и остается непревзойденным. Первый предложил вернуться к событиям Франко-германской войны с новых позиций, воспользовавшись опытом изучения мировых конфликтов XX столетия. Основной акцент должен быть перенесен на отношения общества и власти, а войну следовало рассматривать как событие, определившее французов как нацию. Сравнительному анализу этих процессов в 1870–1871 и 1914–1918 гг. оказалась посвящена совместная работа Одуэна-Рузо и Ж.-Ж. Беккера[35].

В 2000-е гг. интерес к теме поддержали также исчерпывающие биографии Наполеона III, маршала Мак-Магона, Гамбетты, пусть они затрагивали войну лишь как один из сюжетов[36]. Новейшие работы П. Милзы и А. Гутмана[37] носят научно-популярный характер и хорошо характеризует современную тенденцию: скорее стремление к синтезу и пересмотру укоренившихся в массовом сознании «мифов войны», чем возвращение к архивам. Исключением можно назвать книгу А. Диру, которая остается верна «военной стороне» конфликта, обращаясь к партизанским действиям во Франции в 1870–1871 гг.[38] Смещается и фокус исследований. Все больше работ отходят от общенационального контекста, охватить который становится все сложней, обращаясь к опыту войны отдельных французских исторических регионов и даже департаментов[39].

Еще одним важным направлением стало исследование всевозможных внутренних процессов, происходивших в воюющих государствах. Реакция общества на войну, военная пропаганда, экономика и финансы, историческая память о войне — все эти сюжеты оказались в фокусе внимания историков в последние десятилетия. В качестве примера можно назвать фундаментальную монографию А. Зейферта «Отечественный фронт 1870/71. Экономика и общество в Германо-французской войне», опубликованную в 2007 г.[40] Автор последовательно обращается к эволюции настроений в немецком обществе, проблеме влияния войны на экономику, социальным вопросам, изменениям внутренней политики германских государств, пропаганде, деятельности общественных организаций и, наконец, мобилизации экономики и общества ради победы в войне. Историю военной повседневности германских солдат отразил в своей работе Ф. Кюлих, проанализировавший для этого более четырехсот опубликованных и неопубликованных источников — дневников, сборников писем, полковых историй[41]. К. Крюгер посвятила свое исследование немецким евреям в годы Франко-германской войны[42]. Широкий спектр проблем освещен также в коллективной монографии (по сути, сборнике статей) «Германо-французская война 1870–1871. Предыстория, ход, последствия», опубликованном в 2009 г.[43]

Во многом это было связано с процессами развития исторической науки в целом. За последние сто лет военная история как отрасль исторической науки претерпела серьезные изменения. Войны и военное искусство всегда принадлежали к числу тех аспектов прошлого, которые пользуются неослабевающей популярностью у читающей публики, а также привлекают внимание множества авторов-любителей. Именно поэтому ближе к середине ХХ в. в профессиональной среде сформировалось довольно скептическое отношение к военной истории. Изучение битв и походов сплошь и рядом считалось «попсой», недостойной внимания серьезного исследователя.

Однако совсем вычеркнуть войны из истории человечества было, конечно же, невозможно. На волне интереса к новым сюжетам — экономическому и социальному развитию, повседневности и ментальностям — пришел интерес к тем сторонам вооруженных конфликтов, которые до этого оставались в тени. Экономика войны, военная пропаганда, восприятие войны в обществе воюющих стран, судьбы пленных, историческая память о войне — вот неполный перечень тех сюжетов, к которым стали обращаться исследователи во второй половине ХХ в.

В этом же направлении начала развиваться и «классическая» военная история. Исследователи стремились, с одной стороны, вписать войны в более широкий контекст истории человечества, осознать их роль и место в развитии цивилизации. Здесь нельзя не упомянуть Майкла Робертса, автора концепции «военной революции»[44], Уильяма Мак-Нила, написавшего концептуальный труд о влиянии эволюции военных технологий на исторический процесс[45], и, наконец, Иена Морриса, буквально несколько лет назад опубликовавшего книгу под говорящим названием «Война! Для чего она нужна? Конфликт и прогресс цивилизации — от приматов до роботов»[46]. С другой стороны, история войн, отдельных кампаний и сражений начала обогащаться сюжетами, которые сто лет назад показались бы маргинальными — социологией и психологией войны, особенностями быта солдат. Классическая картина «с позиции генералов» стала все больше уступать место «перспективе рядовых». Многократно упомянутая выше история Франко-германской войны, написанная Майклом Говардом, стала одним из примеров подобного подхода. Другой знаковой работой, во многом ставшей стандартом для нового поколения военных историков, стало «Лицо войны» Джона Кигана[47]. Одновременно пересмотру подвергались старые, устоявшиеся в историографии стереотипы.

Сегодня начался процесс синтеза всех этих направлений. Даже там, где еще четверть века назад военная история считалась уделом фанатов и дилетантов, пишущих для таких же фанатов и дилетантов (к примеру, в Германии), она вновь приобретает научную респектабельность. Однако писать историю войн так, как это делали сто лет назад, сегодня уже невозможно. Настала эпоха «новой военной истории»[48], учитывающей и изучающей все стороны вооруженных конфликтов — от характеристик оружия и питания солдат до международной политики и финансирования войн. Исторические работы становятся все более многогранными — столь же многогранными, как и сама историческая реальность, где процессы в разных областях переплетаются друг с другом в единое, неразрывное полотно.

Все это говорит в конечном счете о необходимости историографического синтеза, написания истории Франко-германской войны, которая осветила бы этот конфликт во всей его сложности и многогранности. Именно такую цель поставили перед собой авторы данной книги. При работе над ней были учтены результаты новейших исследований в самых разных областях — от дипломатии до реакции общества на войну. Для достижения большей объективности свои усилия объединили два автора, один из которых является специалистом по Германии, а второй — по Франции. Итогом стала первая в нашей стране многогранная история Франко-германской войны — события, которое во многом определило судьбы мира в наполненном потрясениями ХХ в.

Глава 1

«Окно возможностей»

В июле 1815 г. самые могущественные люди Европы начали покидать столицу Австрии, в которой провели почти год. Наполеон был вторично повержен, споры урегулированы, соглашения подписаны. Венский конгресс, призванный решить судьбу Европы и всего мира, завершился. Каждый из его участников, вернувшись домой, мог бы сказать соотечественникам пресловутую фразу Невилла Чемберлена: «Я привез с собой мир для целого поколения», — причем с гораздо большим на то основанием, чем печально знаменитый британский премьер.

И действительно, в течение следующих нескольких десятилетий в Европе не было крупных вооруженных конфликтов. Великие державы больше не вступали друг с другом в кровавые схватки. Опыт Наполеоновских войн, гремевших по всей Европе и далеко за ее пределами, многому научил монархов, министров и дипломатов. Теперь ведущие державы стремились решать свои проблемы — и проблемы своих «клиентов» — путем сотрудничества, переговоров и компромиссов. Эта система взаимодействия была впоследствии метко названа «Европейским концертом».

Ведущую роль в рамках «концерта» играли пять великих держав («пентархия»): Великобритания, Франция, Австрия, Пруссия и Россия. Именно они являлись вершителями судеб Европы, оставляя за собой право вмешательства в дела других стран. Основной принцип работы «концерта» был ясно сформулирован на Лондонской конференции по проблеме Бельгии в феврале 1831 г.: интересы Европы выше интересов отдельных государств[49].

Ключевой задачей «пентархии» было сохранение европейского мира. Разумеется, провозгласить такую цель было гораздо проще, чем ее достичь. В основе Венской системы лежал принцип легитимизма. Он подразумевал, что любые изменения — как границ, так и государственного строя европейских стран — незаконны, если происходят без общего согласия заинтересованных сторон. Для решения возникавших в рамках системы проблем регулярно созывались конгрессы и конференции представителей великих держав, порой работавшие на протяжении нескольких лет.

Разумеется, существование «концерта» не означало, что между державами не было серьезных противоречий, а их правители отказались от собственных интересов. Так, французская политическая элита стремилась к основательной ревизии Венской системы. Несмотря на то что страна быстро вернулась в круг великих держав, в Париже мечтали об усилении своего влияния в Европе. Сменяли друг друга режимы, но пересмотр статус-кво 1815 года оставался стратегической целью французских правителей. В то же время они вовсе не горели желанием вступать ради этого в безнадежный конфликт с остальными тяжеловесами тогдашней Европы.

После победы над Наполеоном обострился и Восточный вопрос. Слабеющая Османская империя, казалось, уже не могла контролировать свои окраины и готова была развалиться при малейшем потрясении. Происходившее на Балканах и Ближнем Востоке напрямую затрагивало интересы всех великих держав, за исключением Пруссии. В Вене и Лондоне стремились сохранить существующее положение дел; в Петербурге мечтали расширить свою сферу влияния в направлении черноморских Проливов, а быть может, и водрузить православный крест над Святой Софией. В Париже ближневосточные проблемы рассматривали как желанный повод для изменения в свою пользу сложившегося баланса сил в Европе.

В общем и целом политики ведущих держав были согласны в том, что распад Османской империи будет иметь непредсказуемые последствия и положит начало серьезному кризису, которого лучше избегать. Однако в каждой конкретной ситуации столкновение интересов оказывалось неизбежным. Так произошло, например, в 1820-е гг., когда в Греции вспыхнуло восстание против турецкого владычества. Канцлер Австрии Меттерних выступал категорически против любой помощи повстанцам. Британское правительство под давлением общественности, симпатизировавшей грекам, колебалось. В Петербурге тоже чувствовали себя оказавшимися между двух огней: доктрина легитимизма требовала сохранения власти законного правителя — султана, а симпатии к единоверцам и политические интересы толкали в сторону вмешательства в пользу греков. В конечном счете Россия с санкции Лондона вступила в 1828 г. в войну против Османской империи, в которой турки потерпели быстрое поражение. Греция получила независимость, Турция вступила в полосу тяжелого кризиса, а Восточный вопрос окончательно превратился в главный источник головной боли европейских дипломатов.

Тем не менее, с предотвращением большой войны Венская система справлялась неплохо. Гораздо хуже получилось с решением другой важной задачи — ликвидацией революционной «заразы». В 1815 г. по инициативе российского императора Александра I был создан Священный союз, объединивший практически всех монархов христианской Европы (наиболее примечательным исключением являлся британский король). Помимо поддержания мира в Европе, в его задачи входило сохранение «богоданного» политического строя. Среди тогдашней консервативной элиты было широко распространено представление о существовании единого широко разветвленного общеевропейского революционного заговора, с которым можно было бороться только общими силами. В случае если в какой-либо из европейских стран происходила революция, Священный союз мог с помощью вооруженной интервенции восстановить законный порядок. С 1818 по 1822 гг. состоялось четыре больших конгресса европейских держав. С их санкции были подавлены восстания в различных итальянских государствах, а также в Испании.

Однако задача консервации существующего политического строя оказалась объективно невыполнимой. Социально-экономическое развитие и прогресс общественной мысли делали перемены неизбежными. Подавлять революции было возможно до тех пор, пока они происходили в странах «второго эшелона», а между великими державами существовало согласие. Однако уже в 1820-е гг. Великобритания выступила против проектов коллективной интервенции в Южной Америке, где испанские колонии боролись за независимость от метрополии. Позиция ведущей морской державы фактически поставила крест на любом международном вмешательстве в конфликт. А в 1830 г. революция произошла уже в одной из великих держав — Франции. И вновь другие члены «пентархии», в конечном счете, отказались от планов вмешательства, сторонником которого был российский император Николай I. Бурбоны оказались свергнуты, на французский престол вступил «либеральный монарх» — «король-буржуа» Луи-Филипп Орлеанский.

Серьезные проблемы для желающих сохранить существующие порядки создавало и распространение идей национализма. В Европе целый ряд народов был лишен собственного национального государства, находясь либо под властью «иностранного» правителя, либо в состоянии политической раздробленности. К числу первых относились, в частности, поляки, венгры, чехи, словаки, балканские народы Османской империи, к числу вторых — немцы и итальянцы.

Решениями Венского конгресса германские государства (их насчитывалось почти четыре десятка) были объединены в рамках Германского союза. На деле каждое из них сохраняло практически полный суверенитет. Лидирующую роль в союзе играли две великие державы — Австрия и Пруссия. Их отношения представляли собой сложную смесь сотрудничества и соперничества. С одной стороны, Берлин и Вена боролись за влияние на другие германские государства. С другой, консервативные монархические интересы и ощущение принадлежности к единой национально-политической общности заставляли стремиться к согласию. После 1815 г. Пруссия в целом двигалась в фарватере австрийской политики. Однако это не помешало Берлину в начале 1830-х гг. создать Таможенный союз германских государств, который фактически положил начало проекту экономической интеграции вокруг Пруссии. Австрия осталась за бортом Таможенного союза. Начало индустриальной революции в Центральной Европе еще больше сместило баланс в сторону королевства Гогенцоллернов, где экономические развитие происходило значительно быстрее, чем в империи Габсбургов.

Австро-прусский дуализм способствовал поддержанию равновесия в центре Европы, а германская раздробленность служила важным стабилизирующим фактором Венской системы. В Италии также сохранялась политическая раздробленность. Неформальную ответственность за поддержание порядка на полуострове несла Австрия, однако Франция время от времени стремилась поколебать ее позиции и утвердить здесь свое влияние.

В 1830-е гг. «Европейский концерт» прошел через целый ряд кризисов — революция и провозглашение независимости Бельгии, внутренние конфликты пиренейских держав, турецко-египетский конфликт и связанное с ним обострение Восточного вопроса. Система сотрудничества великих держав была ослаблена, отношения между ними временами стремительно портились. Однако Венская система в общем и целом прошла испытание на прочность.

Тем временем на горизонте уже маячило новое мощное потрясение — европейские революции 1848–1849 гг. Они развернулись на территории большей части Западной и Центральной Европы. Из числа великих держав только Россия и Великобритания сохранили внутреннюю стабильность. В январе 1848 г. началось восстание на Сицилии, а в феврале вспыхнула очередная революция в Париже. После этого «Весна народов», как ее стали называть современники, стремительно распространилась на другие территории — земли Австрийской империи, германские и итальянские государства.

В программах восставших переплетались друг с другом политические и национальные мотивы. Представители европейских народов желали не только введения конституций, расширения своих прав и свобод, но и национального самоопределения. Во Франции была провозглашена республика. Во Франкфурте-на-Майне в мае 1848 г. было созвано общенемецкое Национальное собрание, которому предстояло выработать конституцию единой Германии. Восставшие венгры потребовали сначала восстановления своих старинных привилегий, а затем провозгласили независимость от Австрии.

Даже Николаю I, всем сердцем ненавидевшему бунтовщиков, было ясно, что перспектив успешной интервенции не существует. Однако после стремительного подъема революция в европейских государствах пошла на спад. Первые успехи привели к обострению противоречий между различными группами восставших, а значительная часть населения быстро устала от постоянной нестабильности и политического хаоса. Уже к концу 1848 г. «старые» элиты перешли в наступление. Монархи в Берлине и Вене вернули себе контроль над ситуацией в столицах. Во Франции президентом республики был избран Луи Наполеон, племянник Наполеона I. Это было явным признаком того, что большинство французов хотят не потрясений, а стабильного авторитарного правления. Президент приступил к последовательному укреплению своей личной власти и в конце 1852 г. провозгласил себя императором под именем Наполеона III.

Восстание в Венгрии было подавлено в 1849 г. при участии российских войск. Николай I при этом действовал не столько из монархической солидарности с Веной, сколько из опасений, что успех венгров вдохновит на новый мятеж его польских подданных. В Италии австрийские войска разгромили своих местных противников и восстановили дореволюционные порядки. В том же 1849 г. германское Национальное собрание, лишившееся массовой поддержки, бесславно завершило свое существование. Выработанная им конституция так никогда и не вступила в силу. Одним из последних жестов отчаяния со стороны парламентариев было предложение германского императорского трона прусскому королю Фридриху Вильгельму IV. Монарх, однако, с негодованием отверг корону, которая, по его словам, была «выпечена из дерьма и грязи»[50].

Тем не менее, в прусском руководстве были люди, желавшие использовать сложившуюся ситуацию для усиления своей страны. Под эгидой Пруссии был создан союз нескольких германских государств, который мог стать реальным шагом на пути к их дальнейшей интеграции. Логично, что Австрия выступила с категорическим требованием отказаться от подобных проектов, чреватых установлением прусской гегемонии в Германии. В Центральной Европе отчетливо запахло войной. Однако на стороне австрийцев вмешался Николай I, заинтересованный в сохранении существовавшего дуализма. При его посредничестве конфликт был урегулирован. В ноябре 1850 г. в Ольмюце было подписано австро-прусское соглашение, в соответствии с которым прусская сторона отказывалась от всех своих планов. Германский союз воссоздавался в прежнем виде. Слово «Ольмюц» на долгие годы стало в Пруссии символом национального унижения.

К 1850 г. от «Весны народов» остались только воспоминания. Казалось, революция потерпела полное поражение. В действительности это было не так: процессы, запущенные в 1848–1849 гг., оказались необратимыми. Монархи были вынуждены поступиться своими правами — так, в Пруссии была введена в действие конституция, появился парламент (ландтаг), начали функционировать первые полноценные политические партии. Даже там, где немедленных изменений не произошло, революция нанесла серьезный удар существующей системе и способствовала консолидации ее противников. Потерпев поражение в 1849 г., венгры менее чем через два десятка лет смогли без всякого кровопролития добиться от Вены весьма масштабных уступок.

Серьезные изменения революции 1848–1849 гг. вызвали и в системе международных отношений. Процесс постепенного усиления так называемых «фланговых держав», России и Великобритании, извлекавших значимые преимущества из своего географического положения, начался еще в XVIII в. Теперь он достиг своего пика. Российская империя, которую стали называть «жандармом Европы», еще больше усилила свое влияние на континенте. Ольмюцское соглашение показало, что Николай I может играть роль арбитра по отношению к происходящему в Центральной Европе. Это вызывало недовольство в Париже, где Луи Наполеон мечтал о славе своего венценосного дяди и искал возможность укрепить позиции режима внутри страны за счет внешнеполитических успехов. Ухудшению отношений способствовала и позиция российского императора, который крайне негативно относился к французскому лидеру, считая его выскочкой и бунтовщиком.

Все это было чревато серьезным конфликтом, который мог разгореться от сравнительно небольшой искры. Последняя вспыхнула, что неудивительно, на Ближнем Востоке. В 1851 г. Россия и Франция оказались соперницами в споре о том, какой из Церквей — католической или православной — будут принадлежать ключи от главных христианских храмов в Иерусалиме. Этот сравнительно малозначительный конфликт быстро превратился для Петербурга и Парижа в вопрос престижа и влияния на Ближнем Востоке. Обе стороны начали оказывать возрастающее давление на турецкого султана, оказавшегося между двух огней.

В начале 1853 г. в Стамбул была отправлена российская миссия во главе с адмиралом А. С. Меншиковым. Условия были жесткими: Николай I требовал решения спора с Францией в свою пользу, подтверждения прав покровительства христианским подданным султана, а также заключения оборонительного союза. Эти требования дополнялись откровенно провокационным по отношению к туркам поведением Меншикова и вызвали тревогу не только в Париже, но и в Лондоне. Британские политики, и так без всякого восторга наблюдавшие за усилением России, увидели смертельную угрозу интересам своей страны на Ближнем Востоке. Кроме того, налицо была опасность дальнейшего нарушения европейского баланса в пользу Петербурга.

Английские и французские дипломаты требовали от султана неуступчивости, и в мае 1853 г. Меншиков отбыл из Стамбула, не добившись удовлетворения своих требований. Русско-турецкие дипломатические отношения были разорваны. В июне русские войска оккупировали Дунайские княжества Молдавию и Валахию — автономные государственные образования в составе Османской империи. После провала попыток мирного урегулирования осенью 1853 г. официально началась война между Россией и Турцией. Русские войска успешно продвигались вперед на Балканах и в Закавказье, а флот уничтожил турецкую эскадру в Синопской бухте.

Действия России рассматривались в Европе как неприкрытая агрессия — и нельзя сказать, что это мнение являлось полностью безосновательным. В январе 1854 г. англо-французский флот вошел в Черное море. Одновременно Петербургу было предъявлено требование о выводе войск из Дунайских кня- жеств. Со стороны Николая I последовал отказ, после чего в марте Великобритания и Франция объявили войну России.

Стало очевидно, что в Петербурге значительно переоценили свои возможности и допустили серьезные просчеты в оценке международной ситуации. Российский император был уверен, что Англия и Франция не смогут договориться друг с другом, а Австрия и Пруссия окажутся на стороне России. Безусловно, у Лондона и Парижа существовали серьезные противоречия. Однако в данной ситуации обе державы были заинтересованы в совместных действиях против России. Британцев тревожило нарушение европейского баланса, а также действия Петербурга в Восточном вопросе, которые могли повлечь за собой либо превращение Османской империи в российский протекторат, либо ее распад с непредсказуемыми последствиями. Французов меньше волновал Восточный вопрос, однако они стремились изменить европейский баланс сил в свою пользу и открыть новые возможности для своей внешней политики, подготовив почву для долгожданной ревизии Венской системы.

В сложном положении оказалась монархия Габсбургов. С одной стороны, в Вене не хотели идти на конфликт с могущественной восточной соседкой. Было очевидно, что в случае войны основная ее тяжесть ляжет именно на Австрию. С другой стороны, действия России в Восточном вопросе объективно противоречили австрийским интересам в регионе. Кроме того, давление Франции и Великобритании также было весьма чувствительным. Оказавшись между двух огней, в Вене избрали компромиссный курс, примкнув к западноевропейским державам, но не вступая в войну. Весной 1854 г. Австрия фактически предъявила России ультиматум, требуя вывести войска из Дунайских княжеств. Чтобы не рисковать схваткой с тремя великими державами сразу, Петербург был вынужден уступить, и Дунайские княжества оказались оккупированы австрийцами. Эту «неблагодарность» российская политическая элита еще долго не могла простить Габсбургам.

Одновременно Австрия начала оказывать влияние на Пруссию, пытаясь вынудить Берлин к совместным действиям. В Пруссии политическая элита также оказалась расколота; одна ее часть выступала за союз с западными державами, другая (получившая насмешливое прозвище «шпрейские казаки») придерживалась пророссийской позиции. Король, как всегда, колебался; Николаю I приписывается ядовитое замечание, что его ненаглядный шурин каждый вечер ложится спать русским, а с утра просыпается уже англичанином[51]. В результате максимум, чего удалось достичь австрийским дипломатам, — заключить с Берлином оборонительный союз. Пруссия, по сути, осталась нейтральной, что положительным образом сказалось на ее дальнейших отношениях с Россией.

Зато в 1855 г. в войну на стороне Великобритании и Франции вступило Сардинское королевство. Никаких особых интересов на Балканах это государство не имело; цель Турина заключалась в том, чтобы заявить о своей готовности участвовать в европейских делах и укрепить отношения с Лондоном и Парижем. Сардинское королевство стремилось усилить свое влияние в Италии, что неизбежно должно было привести к столкновению с Австрией; поэтому приобрести поддержку других великих держав стало жизненно важной задачей.

Крымская война оказалась тяжелой и кровопролитной для всех вовлеченных в нее сторон. Однако именно Россия вынуждена была в конечном счете признать свое поражение. У могучего «жандарма Европы» на поверку оказалось множество серьезных болезней. Отсталая экономика, неразвитая инфраструктура, невозможность эффективно использовать огромную армию, катастрофические финансовые проблемы — все это заставило российскую сторону подписать в 1856 г. Парижский мир, по которому она теряла Южную Бессарабию, право покровительства Молдавии, Валахии и православным христианам Османской империи, а также возможность держать военный флот на Черном море. Это оказались не слишком тяжелые, но унизительные для великой державы условия, поскольку они были сопряжены с ограничением ее суверенных прав.

Главным итогом Крымской войны стал фактический распад механизма «Европейского концерта». Российская сторона демонстративно отказалась от дальнейшего активного участия в поддержании европейской стабильности. «Россия не сердится, а сосредотачивается», — написал новый канцлер Российской империи А. М. Горчаков в 1856 г. в своем знаменитом циркуляре[52]. Петербург ограничил свои амбиции в Европе и перешел к более активной политике в Центральной Азии.

Как ни странно это может показаться на первый взгляд, похожая реакция была и у победителей-англичан. Тяготы и жертвы Крымской войны вызвали серьезное недовольство в британском обществе, и в последующие годы политика Лондона в значительной степени повернулась спиной к континентальной Европе, сосредоточившись на колониях и внутренних вопросах. Сотрудничество с Францией, хотя и не прекратилось полностью, существенно ослабло. С исчезновением объединяющей «русской угрозы» из отношений Парижа и Лондона ушла всякая теплота.

Австрия, пытавшаяся в годы Крымской войны найти баланс между двумя противниками и в итоге не примкнувшая ни к одному из них, оказалась в изоляции. Попытка поставить под свой протекторат Дунайские княжества завершилась на Парижском конгрессе неудачей. Положение Австрии в Венской системе отличалось тем, что она могла одновременно защищать свои интересы в Италии, Германии и на Балканах только при условии сотрудничества с другой великой державой. Собственных ресурсов на одновременное поддержание контроля над всеми этими регионами у Вены не было. В итоге ее положение в новых условиях оказалось шатким и уязвимым.

Священный союз окончательно прекратил свое существование. В Европе не осталось ни одного более или менее прочного альянса великих держав. Механизм взаимных консультаций и совместного решения проблем, разрушенный Крымской войной, так и не заработал в полную силу после ее окончания. Международные проблемы по-прежнему обсуждались представителями великих держав, созывались конференции, однако они все чаще заканчивались ничем. Этот механизм на протяжении нескольких десятилетий смягчал конфликты и исключал любые серьезные перемены в европейской системе. Теперь, с его выходом из строя, появилось «окно возможностей» для тех, кто стремился изменить сложившийся баланс сил в свою пользу.

Период этого «окна возможностей» иногда называют «Крымской системой», датируя ее существование 1856–1871 гг. В это время возникла ситуация, когда каждый из ключевых игроков преследовал свои цели, а правители великих держав не стремились тратить ресурсы на решение проблем, напрямую их не касавшихся. Тем не менее, говорить о полном крахе механизмов Венской системы не приходится; на практике изменения были ограничены определенными рамками, а для их успеха требовалась тщательная дипломатическая подготовка.

Такая ситуация благоприятствовала державам, заинтересованным в переменах и обладавшим необходимыми ресурсами. К их числу относилась, разумеется, Франция. Итоги Крымской войны способствовали существенному усилению ее позиций в Европе — в первую очередь за счет ослабления конкурентов. Наполеон III имел все основания считать, что перед ним открываются блестящие возможности по установлению французской гегемонии на континенте. Ключевой противник — Австрия — был ослаблен и изолирован. В борьбе с монархией Габсбургов французы рассчитывали на союз с национальными движениями, покровителем которых объявил себя Бонапарт. В первую очередь речь шла об Италии и Германии, где французский император собирался опереться на местных правителей, превратив их в младших партнеров Парижа.

Одновременно Наполеон III стремился к установлению максимально хороших отношений с Россией. В Петербурге были готовы идти навстречу французскому императору. По сравнению с австрийцами и британцами французы представлялись меньшим злом. В марте 1859 г. стороны подписали договор о благожелательном нейтралитете.

К этому моменту в Европе полным ходом уже шла подготовка к новой войне. В центре внимания дипломатов оказалось Сардинское королевство, которое еще в 1848–1849 гг. попыталось встать во главе итальянского национального движения, однако потерпело поражение от австрийских войск. Теперь попытку было решено повторить в союзе с Францией; упомянутое выше сотрудничество в году Крымской войны создавало для этого благоприятные условия.

В июле 1858 г. Наполеон III встретился в Пломбьере с премьер-министром Сардинского королевства графом Кавуром. Им удалось договориться о том, что Франция будет содействовать присоединению к Сардинии Ломбардии и Венеции, принадлежавших на тот момент монархии Габсбургов. В обмен Кавур обещал уступить Франции Савойю и Ниццу. После этого Наполеон III при поддержке России предложил созвать конгресс по итальянскому вопросу. В Вене были готовы участвовать в конгрессе, но только при соблюдении ряда условий, которые делали невозможными любые серьезные перемены. В конечном счете переговоры окончились ничем — конгресс так и не был созван.

Франция и Сардинское королевство начали активно готовиться к войне. Австрийцы оказались перед сложным выбором: пассивно ожидать нападения они не могли, а поддерживать армию в боеготовом состоянии в течение длительного времени не позволяли финансы. В Вене решили сыграть ва-банк и в конце апреля 1859 г. предъявили Сардинскому королевству ультиматум с требованием немедленного разоружения. После отрицательного ответа австрийцы объявили войну.

Это было большой удачей для Наполеона III, который теперь мог выставить монархию Габсбургов агрессором. Французские войска быстро нанесли австрийцам два тяжелых поражения при Мадженте и Сольферино, после чего Наполеон III в середине июля пошел на подписание перемирия. Согласно условиям последнего, Австрия уступала Ломбардию Франции, а та, в свою очередь, передавала ее Сардинскому королевству. Венеция оставалась в руках Габсбургов. Стремительное окончание войны вызвало недовольство в Сардинском королевстве — условия соглашения в Пломбьере не были выполнены.

Однако Наполеон III опасался затягивания войны — несмотря на поражения, австрийская армия сохранила боеспособность и могла опереться на мощный «четырехугольник крепостей». Кроме того, неопределенной оставалась позиция германских государств. Здесь, в частности в Пруссии, громко звучали призывы «защитить По на Рейне» и вступить в войну на стороне Австрии. Как и в годы Крымской войны, в Берлине начались ожесточенные споры между сторонниками «германской солидарности» и приверженцами реальной политики. Последние, в числе которых находился будущий «железный канцлер» Отто фон Бисмарк, были готовы поддержать Австрию, но лишь в обмен на серьезные уступки с ее стороны. Это, в свою очередь, побудило австрийцев поскорее заключить мир, отказавшись от дорогостоящей помощи извечного соратника-соперника.

Французского императора также тревожил всплеск национального движения в Италии. Уже первые победы над австрийцами послужили сигналом к восстанию в Тоскане, Модене и Парме. Наполеон III, симпатизировавший национальным движениям, но не заинтересованный в чрезмерном усилении Сардинского королевства, смотрел на эти процессы со смешанными чувствами. Он вновь обратился к идее международного конгресса по итальянскому вопросу, и вновь этот проект не воплотился в жизнь. Механизмы Венской системы давали сбой. Благодаря умелой дипломатии Кавур смог добиться согласия великих держав на присоединение к Сардинскому королевству государств Северной и Центральной Италии. В марте 1860 г. Наполеон III также дал свою санкцию на этот шаг, получив взамен Савойю и Ниццу.

Тем временем восстание вспыхнуло и на юге Апеннинского полуострова, в Королевстве Обеих Сицилий (Неаполе). Возглавил его легендарный революционер Джузеппе Гарибальди, всю свою жизнь боровшийся за создание единой республиканской Италии. Воспользовавшись победой восставших, Сардинское королевство отправило туда свои войска. Во всех вышеупомянутых итальянских государствах были проведены плебисциты, итог которых оказался однозначным — их жители проголосовали за объединение страны. В марте 1861 г. было провозглашено создание Итальянского королевства. Его правителем стал сардинский король Виктор Эммануил II. Из числа прежних итальянских монархий уцелела только Папская область, и то лишь благодаря тому, что на ее территории находились французские войска.

То, что было немыслимо еще десять лет назад, совершилось. В одном из регионов Европы произошли радикальные территориально-политические изменения. Целый ряд государств исчез с географический карты, принцип легитимизма утратил свою силу. Все эти события стали, в свою очередь, итогом столкновения двух великих держав. Урегулировать их противоречия проверенным способом — созывом конгресса — не удалось; выработанные в Вене в 1815 г. механизмы не сработали.

Благодаря сближению с Россией и победе над Австрией французы сумели значительно усилить свои позиции в Европе. Монархия Габсбургов, хотя и потерпела серьезное поражение, оставалась, тем не менее, одной из великих держав и стремилась компенсировать свои потери в Италии усилением влияния в Германском союзе. В начале 1860-х гг. в Европе складывалась сложная ситуация, допускавшая различные варианты дальнейшего развития событий. «Окно возможностей» для больших перемен продолжало оставаться открытым.

Глава 2

Дуэлянты

Период между «Весной народов» и основанием Германской империи традиционно рассматривался в исторических сочинениях, особенно обзорного характера, как история обретения немцами государственного единства. События 1871 г. отбрасывали свой свет на предшествующие десятилетия, заставляя оценивать их с позиции послезнания. В рамках господствующего нарратива путь к объединению становился главным содержанием эпохи; все, что находилось за его пределами, оставалось в тени. Только ближе к концу ХХ в. историки все чаще стали рассматривать период 1850–1860-х гг. как самостоятельную эпоху, а не предысторию Германской империи. Объединение Германии (по крайней мере, в той форме, в которой оно произошло в реальности) при этом перестало казаться чем-то закономерным и лишенным всякой альтернативы. Процесс развития германских государств оказался при ближайшем рассмотрении ни в коей мере не предопределенным, а допускавшим различные варианты и возможности.

Тем не менее, под каким бы углом зрения мы ни рассматривали этот период германской истории, в фокусе внимания все равно окажется монархия Гогенцоллернов. Именно Пруссия играла лидирующую роль в германской политике. Австрия, стремясь быть ключевым игроком в Центральной Европе, медленно, но верно обособлялась от остальных германских государств — в экономическом, культурном, а затем и политическом отношении.

1850-е гг. стали для Прусского королевства временем относительно спокойного развития. Страна — единственная из пяти великих европейских держав — не участвовала ни в одной войне. В экономическом плане были достигнуты серьезные успехи — индустриальная революция находилась в самом разгаре. Быстрыми темпами развивалась промышленность, росла протяженность железных дорог. Пруссия на глазах превращалась из аграрной в индустриальную державу. Число одних только машиностроительных предприятий в Пруссии увеличилось со 188 в 1849 г. до 314 в 1861 г., при этом среднее количество рабочих на каждом из них выросло вдвое. Число доменных печей в Рурской области — индустриальном сердце Пруссии и Германии — увеличилось за 1850–1860-е гг. с двух до пятидесяти[53]. Если в 1850 г. добыча каменного угля в Пруссии не дотягивала до 5 млн тонн, то в 1860 г. она уже превысила 10 млн, а в 1865 г. приблизилась к 20 млн тонн[54]. Короткий кризис 1857–1859 гг. лишь ненадолго прервал большой экономический бум. «Борзиг», «Хеншель», «Байер», «Сименс», «Цейсс» — все эти имена, прогремевшие вскоре на весь мир, появились именно тогда.

Одновременно росло экономическое влияние Пруссии в Германском союзе. Промышленный и сельскохозяйственный бум затрагивал, конечно, не только монархию Гогенцоллернов, но и другие германские государства. В частности, одним из наиболее развитых в промышленном отношении регионов являлось королевство Саксония — здесь, например, плотность железных дорог была максимальной в границах Германского Союза. Однако процесс индустриального развития способствовал дальнейшей интеграции и развитию общегерманского рынка и потому делал доминирование Берлина все более ощутимым. Свою роль сыграло и наличие на прусской территории обширных угольных бассейнов, превратившихся в центры тяжелой промышленности.

Как уже говорилось выше, еще в 1833 г. многие малые и средние германские государства вступили в образованный усилиями Берлина Таможенный союз. В течение следующих двух десятилетий он непрерывно расширялся, пока не объединил практически всех членов Германского союза. Австрия осталась за его пределами. Впоследствии историки будут видеть в создании Таможенного союза первый сознательный шаг к объединению Германии вокруг Пруссии по так называемому «малогерманскому» варианту. На деле в 1830-е гг. в Берлине ставили перед собой, в первую очередь, экономические задачи. Лишь впоследствии экономическая интеграция объективно создала более благоприятные условия для политических проектов.

После революции 1848–1849 гг. в стране были проведены достаточно серьезные реформы. Появилась конституция и двухпалатный парламент — ландтаг. Полномочия ландтага были довольно ограниченными, члены верхней палаты назначались королем, а выборы в нижнюю проводились по системе так называемого «трехклассового избирательного права», дававшего большие преимущества обеспеченным слоям населения. Тем не менее, по сравнению с дореволюционной ситуацией, это был большой шаг вперед. В Пруссии началась полноценная политическая жизнь, стали формироваться партии, росла роль общественного мнения.

В 1857 г. прусский король Фридрих Вильгельм IV окончательно потерял способность к управлению государством в результате прогрессирующей душевной болезни. Регентом стал его младший брат Вильгельм, который в 1861 г. надел королевскую корону. В начале своего регентства Вильгельм провозгласил «Новую эру», сформировав правительство из умеренных либералов и начав столь же умеренные преобразования. Согласно его концепции, реформы в Пруссии должны были не в последнюю очередь способствовать «моральным завоеваниям» — дальнейшему расширению влияния на другие германские государства.

Однако эпоха заигрываний с либерализмом завершилась достаточно быстро, и поводом для этого стала военная реформа. В конце 1850-х гг. в Пруссии продолжала в основном функционировать система комплектования армии, принятая во время Наполеоновских войн. Существовала всеобщая воинская повинность, затрагивавшая, однако, лишь часть ежегодного призывного контингента. После трех лет службы в действующей армии и двух лет в резерве солдат зачислялся на 14 лет в состав ландвера (в России этот термин обычно переводился как «ополчение»). В случае войны ландвер создавал самостоятельные формирования, которые входили в состав действующей армии, а в мирное время проводились периодические кратковременные сборы. В остальном мужчины, зачисленные в состав ландвера, жили обычной гражданской жизнью, работали, обзаводились семьями. Такое решение было принято, в первую очередь, из соображений экономии — система позволяла при относительно небольших расходах получать в случае войны армию, по своему размеру достойную великой державы.

В середине XIX в., однако, эта система вызывала растущие нарекания со стороны как военных специалистов, так и политического руководства страны. Боеспособность подразделений ландвера была под большим вопросом, а процент военнообязанных, проходивших военную подготовку, слишком мал. В результате в случае мобилизации возникала абсурдная ситуация, когда в действующую армию отправлялись почтенные отцы семейств (почти разучившиеся держать винтовку), а тысячи юношей, не попавших в состав призывного контингента и не прошедших военное обучение, оставались дома.

Вильгельму и его окружению, помимо этого, ландвер по опыту революции 1848–1849 гг. представлялся весьма подозрительным в политическом плане. Альбрехт фон Роон, назначенный в декабре 1859 г. военным министром и являвшийся главным идеологом реформы, заявлял, что ландвер является «политически неправильным институтом», абсолютно ненадежным «в случае наверняка предстоящих нам политических смут и неурядиц»[55]. Решение казалось очевидным: расширить призывной контингент, увеличить количество линейных подразделений и превратить ландвер в чисто вспомогательный механизм. Правда, это требовало значительного роста военных расходов.

Соответствующий законопроект был внесен в нижнюю палату ландтага в начале 1860 г. Поводом для перемен стала проведенная в 1859 г. мобилизация, результаты которой были сочтены неудовлетворительными. В парламенте, однако, законопроект сразу же встретил сопротивление со стороны либерального большинства. Депутаты не были ни пацифистами, ни сторонниками экономии любой ценой. Однако они, как и регент, прекрасно видели политическое измерение законопроекта. Ландвер они считали сильным звеном, связывавшим армию и общество; без него вооруженные силы станут «государством в государстве», послушным инструментом в руках короля. Поэтому либералы требовали встречных уступок — к примеру, сокращения срока активной службы с трех до двух лет.

Однако именно это и не устраивало Вильгельма. Он искренне считал армию своим личным доменом и не собирался терпеть чье бы то ни было вмешательство в военные вопросы. Обострения конфликта удалось избежать за счет компромисса — депутаты проголосовали за чрезвычайные военные расходы сроком на один год. На деле столкновение оказалось лишь отложено; получив деньги, правительство провело реформу явочным порядком, и в 1861 г. конфликт вспыхнул с новой силой. «Во имя чести и мощи Отечества, — значилось в принятой в июне 1861 г. программе леволиберальной Прогрессистской партии, — если их необходимо сохранить или приобрести путем войны, мы не остановимся ни перед какими жертвами. Однако, чтобы успешно вести войну, нужно в высшей степени экономно обращаться с военным бюджетом в мирное время. Мы убеждены, что сохранение ландвера, введение всеобщей физической подготовки молодежи и увеличение призывного контингента при сокращении срока службы до двух лет обеспечат максимальную боеспособность прусскому народу, когда ему необходимо будет взять в руки оружие. Однако достижение этих целей (…) останется лишь благим пожеланием, пока конституционным путем не будет проведена масштабная реформа палаты господ»[56].

Все попытки достичь компромисса не имели успеха. Летом того же года на прусского регента было совершено неудачное покушение в Баден-Бадене — по словам нападавшего, это должно было стать расплатой за то, что он сделал недостаточно для германского единства. Осенью Вильгельм стал королем, а левые либералы одержали на выборах убедительную победу и получили большинство в нижней палате парламента. Они отказались принять не только военный законопроект, но и бюджет на 1862 г., в который были заложены возросшие военные расходы.

Вопрос о принципах комплектования и структуре вооруженных сил в результате вышел далеко за пределы своих изначальных границ. «Военный конфликт» в Пруссии превращался в «конституционный», в вопрос о том, кому принадлежит власть в государстве — монарху или парламенту? Прогрессисты требовали масштабных реформ; король отправил в отставку умеренно либеральное министерство «Новой эры». Новые выборы в мае 1862 г. принесли оппозиции две трети мест в нижней палате парламента. На пике кризиса осенью того же года министром-президентом (главой правительства) Пруссии был назначен опытный дипломат Отто фон Бисмарк, пользовавшийся репутацией крайнего реакционера. Сформированное им правительство сразу же получило название «министерства конфликта».

Придя к власти, Бисмарк начал действовать по двум направлениям. С одной стороны, он продемонстрировал противникам жесткость, заявив, что, раз депутаты отказываются утвердить бюджет, страна будет жить без оного — в конституции никаких указаний на данный счет не имеется. С другой стороны, Бисмарк приступил к поиску возможной почвы для компромисса. В качестве таковой сама собой напрашивалась внешняя политика. Прусские либералы в большинстве своем являлись сторонниками объединения Германии. Именно благодаря их усилиям в 1859 г. был основан Национальный союз — организация, выступавшая в поддержку объединения германских государств. Для прусского правительства успехи на данном направлении могли стать шагом к компромиссу с оппозицией.

Об этом Бисмарк достаточно открыто заявил депутатам ландтага с самого начала: «Не на либерализм Пруссии смотрит Германия, а на ее мощь. (…) Пруссия должна сконцентрировать свои силы и держать их готовыми для благоприятного момента, который уже был упущен несколько раз. Границы Пруссии, установленные Венским конгрессом, неблагоприятны для здоровой государственной жизни. Не речами, не постановлениями большинства решаются великие вопросы времени — это было большой ошибкой 1848 и 1849 годов, — а железом и кровью»[57]. Однако сказанное Бисмарком было воспринято через призму уже сложившегося имиджа: и депутаты, и общественность услышали только что-то про железо и кровь, и эти слова вызвали всеобщее возмущение.

В 1863 г. внутренняя ситуация в Пруссии продолжала оставаться весьма острой. Новые выборы в нижнюю палату ландтага еще больше усилили либералов. Многие в окружении короля практически открыто выступали против Бисмарка. Последний, хватаясь за любую возможность укрепить собственные позиции, даже пошел на контакт с одним из лидеров зарождавшейся германской социал-демократии — Фердинандом Лассалем. В конце концов, либералы были их общим противником. Неизвестно, чем закончился бы их диалог, если бы не внезапная ранняя гибель Лассаля.

Внешнеполитические успехи, в свою очередь, заставляли себя ждать. Вспыхнувшее в 1863 г. восстание в Царстве Польском вновь поставило Берлин в положение между молотом и наковальней. Великобритания, Франция и Австрия произвели совместный демарш в Петербурге, требуя уступок повстанцам. Одновременно дипломаты трех держав оказывали давление на Берлин с целью добиться прусской поддержки. Бисмарк понимал, что ссориться с Россией по польскому вопросу для Пруссии крайне невыгодно. В феврале 1863 г. в Петербурге была подписана «Конвенция Альвенслебена» — соглашение, в соответствии с которым российские и прусские войска оказывали друг другу помощь в борьбе с повстанцами в приграничных районах. Конвенция вызвала бурю возмущения у германских либералов, а также в столицах других великих держав. Впоследствии неоднократно утверждалось, что этот дипломатический ход обеспечил Бисмарку бесконечную признательность и верную дружбу России. Однако подобные заявления следует признать преувеличенными, учитывая, что пруссаки отказались от более тесного союза и Горчаков весьма скептически относился к маневрам Берлина. Более того, под давлением западных держав и прусского общественного мнения Бисмарк предпринимал попытки всячески выхолостить заключенное соглашение. Только подавление восстания положило конец этим проблемам.

Одновременно главе прусского государства пришлось выкручиваться из еще одной весьма опасной ситуации. Как уже говорилось выше, утратив сферу влияния в Италии, австрийцы решили укрепить свои позиции на северном направлении. В 1862–1863 гг. официальная Вена выступила с рядом предложений по реформированию Германского Союза. Суть этих предложений заключалась в том, чтобы усилить политическую интеграцию германских государств и одновременно сделать Австрию их однозначным лидером. Одновременно в Вене предприняли попытку прорваться в состав Таможенного союза, поставив тем самым крест на прусской гегемонии в сфере экономической интеграции германских государств. Бисмарку стоило больших трудов сорвать реализацию этих проектов.

В последние годы вопрос о том, мог ли Германский Союз стать основой для жизнеспособного интеграционного проекта в политической сфере, вновь оказался в фокусе внимания историков. Австрийские предложения находили поддержку как у правительств многих малых и средних германских государств, так и у значительной части немецкого национального движения. В конце концов, это аморфное образование было единственной структурой, объединявшей всех немцев, и расширить его функции означало сделать шаг в сторону воплощения немецкой национальной идеи. В условиях внутриполитического кризиса прусскому руководству было особенно сложно упорно придерживаться избранной еще в 1850 г. линии на отказ от любого реформирования Германского Союза, не дававшего Берлину однозначных преимуществ. События начала 1860-х гг. сделали прусскую монархию значительно менее популярной в германских государствах; о «моральных завоеваниях» можно было забыть.

Выходом из тупика для прусской внешней политики стал шлезвиг-гольштейнский кризис, начавшийся в конце 1863 г. Два северных германских герцогства, Шлезвиг и Гольштейн, на протяжении многих веков находились под скипетром датского короля, но одновременно считались самостоятельными государственными образованиями. В эпоху национальных государств такая ситуация уже не выглядела нормальной, и датчане предпринимали неоднократные попытки полностью включить герцогства в состав своей страны. Один конфликт по этому поводу уже разразился в 1848–1849 гг. и был урегулирован коллективными усилиями великих держав; его итогом стало сохранение статус-кво. Теперь история повторялась: в ноябре 1863 г. была принята новая датская конституция, согласно которой Шлезвиг становился частью Дании. Это было прямым нарушением Лондонского протокола 1852 г. и вызвало бурю возмущения в германских государствах, где произошедшее рассматривали как захват немецкой территории чужеземцами. Германский Союз выступил с официальным протестом.

Когда датчане отказались вернуться к прежнему положению, Пруссия и Австрия в начале 1864 г. совместно открыли против них боевые действия. В роли основного двигателя в данном случае выступал Берлин. В Вене испытывали меньший энтузиазм по поводу вооруженного конфликта с Данией, но выбор был невелик. Австрийские дипломаты понимали, что предоставить Пруссии действовать в одиночку либо вовсе сорвать операцию значит нанести серьезный ущерб своему авторитету в глазах германской общественности и фактически отказаться от претензий на лидерство.

Россия и Великобритания попытались выступить в роли посредников, однако механизмы «Европейского концерта» вновь не сработали. Несмотря на то что после первых австро-прусских побед было заключено перемирие и созвана конференция в Лондоне, добиться компромисса не удалось. Позиция Берлина и Вены была безупречной с правовой точки зрения: они выступали в роли защитников существующих международных соглашений. Датчане, в свою очередь, не соглашались идти ни на какие уступки. После провала конференции и окончания срока перемирия боевые действия возобновились. В итоге 20 июля датчане вынуждены были признать свое поражение и уступить оба герцогства державам-победительницам.

На повестку дня встал вопрос о будущем Шлезвига и Гольштейна. Бисмарк категорически отверг проект создания нового независимого государства в составе Германского Союза — у него были все основания предполагать, что оно станет сателлитом Австрии. В 1865 г. в Гаштейне удалось достичь соглашения о временном компромиссе: отныне Шлезвиг находился под управлением Пруссии, Гольштейн — Австрии. Однако проблема северных герцогств не была снята этим с повестки дня.

Бисмарк справедливо считал Австрию основной преградой на пути к усилению прусского влияния в Германии. Несмотря на то что он старался держать открытыми все пути и допускал возможность компромисса, во второй половине 1865 г. у него созрело четкое убеждение в необходимости вооруженного столкновения. Однако для победы необходимо было не только военное превосходство, но и соответствующее дипломатическое обеспечение. В октябре 1865 г. Бисмарк встретился с французским императором в Биаррице. Наполеон III видел в Пруссии потенциального союзника и совершенно не возражал против столкновения двух великих германских держав. Симпатии Петербурга также были скорее на стороне Пруссии. Впрочем, в европейских столицах рассчитывали, что австро-прусская война примет затяжной характер и у великих держав будет возможность повлиять на ее исход в своих интересах.

В феврале 1866 г. в Берлине было принято окончательное решение — воевать. После недолгих переговоров в начале апреля был заключен военный союз с Италией. Сразу же после этого на рассмотрение государств Германского Союза Бисмарком было внесено предложение о создании общегерманского парламента, который комплектовался бы на основе всеобщего равного избирательного права. Мало кто ожидал такого от ярого реакционера; один из берлинских сатирических журналов написал, что если министр-президент будет дальше продолжать в том же духе, то выпуск издания придется остановить, поскольку оно просто не сможет конкурировать с главой правительства в части юмора[58].

По существу прусское предложение было точно рассчитанной провокацией, и в Вене намерения Бисмарка поняли правильно. Австрийцы, в свою очередь, сообщили о передаче вопроса северных герцогств на рассмотрение Германского Союза. Бисмарк объявил это нарушением Гаштейнской конвенции, и прусские войска приступили к оккупации Гольштейна.

12 июня австро-прусские дипломатические отношения были разорваны. Несколько дней спустя начались боевые действия. На стороне Пруссии выступили лишь несколько малых северогерманских княжеств, а также Италия. Австрийцам удалось мобилизовать в свою поддержку большинство государств Германского Союза, в том числе все более или менее значимые — Баварию, Баден, Вюртемберг, Саксонию, Гессен и Ганновер. Правящие круги этих княжеств испытывали сильное недоверие к прусской политике и не желали подчиняться гегемонии Берлина. Здесь явно предпочитали сохранение прежнего статус-кво, в рамках которого у малых и средних государств была возможность играть на противоречиях двух «немецких держав», сохраняя свою независимость.

К удивлению многих европейских военных и дипломатов, пруссаки одержали быструю и убедительную победу. 3 июля при Садовой австрийская Северная армия была наголову разбита. Хотя возможности для сопротивления далеко не были исчерпаны, а итальянцев, как обычно, удалось разгромить, в Вене по внутриполитическим мотивам решили закончить кампанию. В Венгрии готова была вспыхнуть новая революция, а ставить на карту само существование империи Габсбургов не хотел никто.

Французы попытались выступить в роли посредников, но Бисмарку удалось искусным маневром удержать их в стороне от происходящего. Согласно условиям прелиминарного мира, подписанного в Никольсбурге 26 июля, Германский Союз ликвидировался, и Австрия фактически теряла какие-либо права в отношении других германских государств. Пруссия становилась гегемоном Германии, аннексировав территории ряда своих недавних противников (Ганновер, Нассау, Кургессен и Франкфурт-на-Майне), а также окончательно присоединив Шлезвиг-Гольштейн.

Усиление Пруссии вызвало негативную реакцию и в Париже, и в Петербурге. Проблема, однако, заключалась в том, что в рамках «Крымской системы» великие державы не были способны эффективно объединиться для сохранения существующего баланса. Попытка Наполеона III самостоятельно добиться компенсаций также завершилась неудачей.

Победа в войне с Австрией эффектно завершила и внутриполитический кризис в Пруссии. На выборах 3 июля противники Бисмарка потеряли большинство в нижней палате ландтага. В прусском либеральном движении произошел раскол. Правое крыло вышло из состава Прогрессистской партии и образовало новую, Национал-либеральную. Ее лидеры видели в Бисмарке человека, способного объединить Германию, и поэтому выступали в поддержку его политики. 3 сентября подавляющее большинство депутатов проголосовало за индемнитет — освобождение правительства от любой ответственности за управление страной без утвержденного бюджета. Фактически это означало конец «конституционного конфликта». Победа осталась за Бисмарком, который отныне мог опереться на большинство в парламенте.

Таким образом, прусскому руководству удалось добиться и внутри-, и внешнеполитической победы. Важным его помощником стала при этом пресловутая невидимая рука рынка. Экономический подъем усиливал позиции Пруссии в Центральной Европе, позволял правительству без особого напряжения выдерживать затянувшийся конфликт с парламентом и одновременно усиливать армию. Без промышленного и аграрного бума 1860-х гг. монархия Гогенцоллернов могла бы оказаться куда более ограниченной в своих возможностях как внутри страны, так и за ее пределами.

Осенью 1866 г. началась подготовительная работа по созданию к северу от Майна конфедерации германских государств, которая появилась на свет в начале 1867 г. «Господа, давайте работать быстро! — заявил Бисмарк 11 марта 1867 г. на заседании парламента, которому предстояло принять конституцию нового государственного образования. — Посадим, так сказать, Германию в седло. Скакать она сможет самостоятельно!»[59]

Северогерманский союз был создан под эгидой Пруссии. Один из южногерманских политиков остроумно назвал его «союзом собаки со своими блохами»[60]. Конституция, в основных чертах написанная Бисмарком, предусматривала сохранение за каждым из членов союза значительной автономии, которая, однако, не распространялась на такие критически важные области, как военная организация и внешняя политика. Они оставались в руках прусского короля, как и назначение главы союзного правительства — канцлера. Кроме того, создавался общесоюзный парламент — рейхстаг, избиравшийся на основе всеобщего, равного и тайного избирательного права.

Фактически Северогерманский союз стал прообразом будущего германского государства. За его пределами оставались лишь южная часть герцогства Гессен-Дармштадт (расположенное по обоим берегам реки Майн, оно входило в Северогерманский союз как бы наполовину), а также Бавария, Баден и Вюртемберг, с которыми, однако, были заключены секретные оборонительные и наступательные союзы. Кроме того, представители южногерманских государств вошли вместе с депутатами рейхстага Северогерманского союза в состав так называемого Таможенного парламента, созданного в рамках обновленного Таможенного союза.

Сразу же после принятия конституции началась бурная работа по «внутреннему обустройству» нового государственного образования. Было введено в действие единое коммерческое и уголовное законодательство, единая система мер и весов, законы о свободе передвижения, предпринимательской деятельности и создания общественных организаций. По словам Э. Кольба, «Северогерманский союз в кратчайшие сроки получил самое современное экономическое и социальное законодательство в тогдашней Европе»[61].

Историки по сегодняшний день спорят о том, рассчитывал ли Бисмарк на длительное существование Северогерманского союза или рассматривал его как недолговечную переходную форму на пути к германскому единству. С позиции послезнания легко выбрать второй вариант. На деле Бисмарк, будучи одаренным и опытным политиком, держал открытыми все пути. Он понимал, что создать новую могущественную державу можно будет только в очень благоприятной международной ситуации; такое развитие событий противоречило интересам практически всех великих держав, в первую очередь Австрии и Франции.

Первый дипломатический конфликт с Парижем развернулся уже в 1867 г. Камнем преткновения стало небольшое герцогство Люксембург, являвшееся собственностью голландского короля, но входившее до 1866 г. в Германский союз. Стремясь укрепить свой престиж во Франции, Наполеон III договорился о его покупке у голландского монарха; последний, однако, обусловил свое решение согласием Пруссии. Бисмарк дал на прямой запрос уклончивый ответ, одновременно спровоцировав парламентский запрос по люксембургской проблеме в рейхстаге.

Весной 1867 г. германская пресса взорвалась шквалом возмущения — немецкая земля будет отдана французам! В воздухе отчетливо запахло войной. За вооруженный конфликт выступали прусские военачальники, в первую очередь шеф Большого генерального штаба Гельмут фон Мольтке. «Я считаю эту войну неизбежной, — заявил последний одному из своих друзей. — Чем раньше мы выступим, тем лучше. Нынешний повод хорош. У него национальная основа, которую надо использовать»[62]. Однако Бисмарк выступил против обострения ситуации, и в мае 1867 г. люксембургский вопрос был урегулирован на конференции в Лондоне. Словно в лучшие годы существования «Европейского концерта», был достигнут компромисс: Люксембург был объявлен независимым и нейтральным государством. Франко-прусские отношения, однако, были основательно испорчены.

Не последнюю роль в позиции Бисмарка играли процессы, проходившие в южногерманских государствах. Здесь значительная часть как общества, так и политической элиты выступала против объединения в условиях прусской гегемонии. Сторонники сохранения независимости составляли большинство и в южногерманских парламентах. Свою роль играл и религиозный фактор: католики не желали становиться религиозным меньшинством в империи, возглавляемой протестантской Пруссией.

Правда, южногерманские государства были связаны с Пруссией практически нерасторжимыми узами экономической интеграции. При этом доминирование Берлина в экономической и финансовой сфере становилось с годами все более весомым, даже независимо от политических процессов. Так, к 1866 г. 70 % от находившихся в обращении в германских государствах бумажных денег составляли купюры Прусского банка[63]. Берлин постепенно вытеснял Франкфурт-на-Майне в качестве главного банковского центра региона. Однако идея постепенно превратить Таможенный парламент в общегерманский законодательный орган провалилась.

В начале 1870 г. Бисмарк категорически отверг идею принятия Бадена в Северогерманский союз. Казалось, окончательное объединение Германии отодвигается в неопределенное будущее. «У нас у всех в сердце национальное единство, но расчетливый политик должен сначала делать необходимое и только потом желательное, то есть сначала обустроить дом, а затем уже думать о его расширении. Если Германия осуществит свою национальную цель уже в XIX столетии, это будет нечто великое. А если это произойдет в течение десяти или даже пяти лет, это будет исключительное событие, нежданная милость Господа», — говорил Бисмарк одному из своих собеседников[64].

* * *

Двадцатилетнее правление Наполеона III оказалось едва ли не самым стабильным периодом богатой на потрясения истории Франции XIX в. В немалой степени это было обусловлено благоприятной экономической конъюнктурой, умело использованной правительством. В 1850–1860-е гг. Франция достигла самых высоких темпов экономического развития за все столетие. Вторая империя разительно отличалась от предшествующих режимов отсутствием катастрофической безработицы и постоянным расширением возможностей для повышения материального благосостояния, доступных если не всем, то многим. Несмотря на довольно высокую инфляцию, реальные доходы населения выросли на треть. В карманах французов завелись лишние деньги, о чем говорил рост числа сберегательных счетов и акционерных компаний. За эти же годы мелких собственников коммерческих и промышленных предприятий стало больше на четверть миллиона[65].

Поддержку, которую Наполеон III получал от различных слоев французского общества, однако, нельзя прямо объяснить экономической выгодой, которую они извлекали из его правления. Опорой императора было крестьянство. Именно голоса сельских округов раз за разом обеспечивали поддержку правительственных кандидатов на парламентских выборах и решений, выносившихся на референдумы. Однако Наполеон III за все свое правление так и не смог решить основных проблем крестьян, сделать их менее уязвимыми для экономических потрясений. Выгоду из роста цен на сельскохозяйственную продукцию смогли извлечь лишь собственники достаточно крупных наделов — около четверти всех крестьян[66].

Оппозиция наполеоновскому правлению сосредотачивалась в крупных городах и, прежде всего, в столице. Это могло показаться парадоксальным, учитывая то, что Наполеон III был весьма прогрессивно мыслящим монархом. Нужды рабочих и проблема обнищания населения городов занимали его внимание еще в бытность претендентом на власть. Его правление ознаменовалось несколькими важными инициативами в этой сфере. Государством были декретированы нерабочие и праздничные дни, пенсия по старости для госслужащих, создана сеть вспомоществования неимущим и, самое важное, — легализованы забастовки[67]. При этом в трудовых конфликтах французские власти нередко брали сторону рабочих. Это даже побуждало оппозицию обвинять правящий режим в том, что он сознательно использует стачки как инструмент воздействия на промышленных магнатов, составлявших опору французских либералов.

Основной формой «предприятий» были небольшие ремесленные мастерские, в которых и концентрировалось три четверти работников. Именно эта часть населения выражала наиболее острое недовольство. Знаменитые «рабочие» районы Парижа Бельвиль и Гренель, отправлявшие на скамьи Законодательного корпуса самых радикальных оппозиционеров, отличались тем, что заводов здесь как раз было очень мало. Жившие здесь люди гораздо чаще, чем фабричные рабочие, были коренными парижанами, вытесненными сюда масштабной реконструкцией центра столицы, произведенной префектом департамента Сена бароном Жоржем Османом. Их протест, таким образом, в большей степени был обусловлен социальными трудностями, нежели симпатией к республике. Новые фабричные пригороды столицы были вполне лояльны империи.

Тем не менее, Луи-Наполеону приходилось считаться с дефицитом легитимности его власти. В декабре 1848 г. он неожиданно победил на первых в истории Франции всеобщих президентских выборах. Почти всю свою жизнь новоизбранный президент провел в изгнании, однако умело обратил в свою пользу ностальгию по всему лучшему, что сохранила память французов о царствовании его дяди — Наполеона I. Вскоре он стал тяготиться ограничениями действовавшей конституции и 2 декабря 1851 г. весьма умело осуществил государственный переворот. В столкновениях с войсками на парижских бульварах погибло около сотни протестующих, самые опасные противники президента либо угодили в тюрьму, либо бежали за границу. Год спустя республиканская ширма была сорвана. Луи-Наполеон Бонапарт короновался под именем императора Наполеона III, и Франция во второй раз стала империей.

Только в конце 1850-х гг. в стране произошли послабления полицейского режима. Политическая амнистия 1859 г. позволила вернуться на родину ряду республиканцев. Шаг за шагом французам были возвращены основные политические свободы, а Парламенту — самостоятельное значение. Динамика результатов выборов в Законодательный корпус недвусмысленно свидетельствовала о росте недовольства в обществе. На выборах 1863 г. оппозиция утроила число поданных за нее голосов (1 млн 954 тыс.) по сравнению с выборами 1857 г., а в 1869 г. достигла результата в 3 млн 258 тыс.[68] Этот парадокс отчасти объяснялся той авторитарной манерой, в которой императором на практике реализовывались крупнейшие преобразования. Противоречивая политика Наполеона III в отношениях с католической церковью обращала против него весь без исключения спектр политических сил в стране. Проницательный французский историк Адриен Дансет справедливо указывал, что «либеральная империя» не укрепила основы режима, а скорее аккумулировала разом слабости как диктатуры, так и либерализма: она уже не вызывала прежнего трепета и повиновения, а либеральные послабления не вызвали у общества ответной благодарной готовности на патриотические жертвы[69].

Лагерь сторонников Империи с самого начала не был тем прибежищем посредственностей и авантюристов, каким его рисовали республиканские публицисты. Но во второй половине 1860-х гг. один за другим с политической сцены сошли такие яркие фигуры, как герцог Морни, А. Фульд, граф А. Валевский, маршал А. Ниэль. Самого Наполеона III нельзя было назвать человеком, совершенно лишенным харизмы, — успех его поездок по Франции опровергает это представление[70]. Но по мере ослабления активности монарха потребность в талантливых защитниках его политики становилась все более настоятельной, и таковых приходилось искать «слева». Все это обусловило то, что в январе 1870 г. император впервые пошел на формирование ответственного перед парламентом правительства во главе с либеральным политиком Эмилем Оливье.

Исходя из внутриполитической ситуации, едва ли можно категорически утверждать, что к концу 1860-х гг. Вторая империя неминуемо клонилась к краху. В рядах противников режима было очень мало сторонников радикальных действий. Однако участившиеся провалы дипломатии Второй империи грозили свести на нет все прежние достижения долгого царствования.

С момента своего прихода к власти во Франции Луи-Наполеон стремился разрушить унизительную для статуса великой державы систему Венских соглашений 1815 г., призванных обезопасить мир от возобновления французской экспансии. Исход Крымской войны приблизил императора французов к заветной цели. Поражение на долгие годы обрекло Россию на политику «сосредоточения сил». Австрия, не ставшая ни для одной из сторон конфликта ни надежным союзником, ни хотя бы открытым врагом, фактически оказалась в изоляции. До самого начала 1860-х гг. дипломатия Франции могла пожинать плоды разрушения прежней системы союзов, не встречая сколь-нибудь серьезного противодействия.

Первым успехом на этом пути стала война в союзе с Сардинским королевством против Австрии в 1859 г. В конечном счете, Франция получила желаемые территориальные приращения, но ход событий пошел не по сценарию Парижа. На волне общенационального подъема итальянцы изгнали иностранных правителей, и на карте Европы в 1861 г. появилось объединенное Итальянское королевство. Наполеон III умудрился немедленно испортить отношения с соседом, оставив французские войска в Риме для обеспечения независимости Папского государства.

Столь же непоследователен император французов был и в отношениях с Российской империей. Примирение вчерашних противников произошло очень быстро. Петербург горел желанием поскорей избавиться от унизительных пут Парижского трактата и потому мог выступить потенциальным союзником Парижа в его ревизионистских проектах. Однако Наполеон III не смог побороть искушение попытаться прийти к той же цели на антироссийской основе, воспользовавшись восстанием в Царстве Польском в 1863 г. Его требование смягчить политику в отношении восставших было расценено Александром II как вмешательство во внутренние дела России.

В начале 1860-х гг. на волне итальянских и польских событий император французов объявил «принцип национальностей» — синоним современного права наций на самоопределение — руководящей идеей своей внешней политики. Сделать это было тем проще, что Франция, в отличие от соседних многонациональных империй, не имела ни своего «польского», ни «венгерского», ни «ирландского» вопроса. Национальное самоопределение еще не было нормой международной политики, но активно продвигалось в качестве таковой французской дипломатией. Этот принцип служил настоящим тараном против ненавистных для племянника Наполеона границ 1815 г. Франция стремилась подать пример. Присоединение к ней Ниццы и Савойи со значительным итальянским населением было оформлено соответствующим референдумом в обеих провинциях. «Принцип национальностей» до некоторой степени связывал руки Парижу в открывшемся внезапно «германском вопросе». Бисмарк умело подыгрывал Наполеону III, согласившись в 1866 г. на проведение в будущем соответствующего голосования среди жителей присоединенного к Пруссии Шлезвига, — впоследствии это обещание так и не было выполнено.

На деле же Наполеон III питал пагубную слабость к закулисным сделкам, прямо противоречившим декларируемым благородным принципам. Император неустанно носился с идеей глобальной перекройки европейских границ, которая обеспечила бы Францию весомыми приращениями. Это серьезно подрывало доверие европейских кабинетов ко многим его инициативам. Именно этим объяснялось то, что благая попытка Наполеона III по итогам событий в Польше инициировать созыв общеевропейского конгресса для урегулирования противоречий между великими державами окончилась унизительным провалом[71].

Еще более сложной дипломатическую игру Парижа делало то, что Наполеон III стремился вершить на равных с Великобританией подлинно «мировую политику». Не было континента, с которым император французов не связывал бы продвижение французских интересов. Вплоть до середины 1860-х гг. французская дипломатия действовала исключительно напористо. После поражения Российской империи в Крымской войне Париж заметно укрепил свое влияние во все еще зависимых от Турции балканских княжествах: Сербии, Черногории, Молдавии и Валахии. В 1856–1860 гг., в ходе так называемой Второй Опиумной войны, французы совместно с англичанами нанесли поражение Китаю и навязали ему неравноправный договор. В эти же годы была открыта для французской торговли и Япония. Параллельно Франция шаг за шагом подчиняла своей власти небольшие государства Индокитая. К 1863 г. была захвачена южная часть Вьетнама (Кохинхина), а также навязан протекторат Камбодже. Всего же за время правления Наполеона III территория французской колониальной империи более чем утроилась, превысив 1 млн кв. км.

Итальянские события приковали также на какое-то время внимание Наполеона III к Средиземноморью. В ходе одной из встреч с британской королевской четой император выдвинул масштабный проект раздела африканских владений Османской империи. Он предусматривал передачу англичанам Египта в обмен на признание Марокко за Францией и Испанией, а Триполитании — за Сардинией. Лондон также был заметно встревожен активностью французской дипломатии в Египте, где при поддержке Наполеона III Фердинанд Лессепс вел строительство Суэцкого канала.

В 1860 г. Франция активно вмешалась в события в другой провинции Османской империи — Сирии. Сирийский кризис был вызван резней христиан-маронитов в Дамаске и Ливане, учиненной местными мусульманами-друзами. Жертвами межрелигиозных столкновений стали по меньшей мере 10 тыс. человек. По настоянию Наполеона III в провинцию на год был введен французский экспедиционный корпус. Активное вмешательство французской дипломатии было обусловлено давними экономическими интересами в этом регионе. Однако англичане подозревали Наполеона III в стремлении превратить пребывание французских войск из временного в постоянное. Эти опасения имели под собой почву. Среди фантастических планов Наполеона III был и проект создания независимого арабского государства со столицей в Багдаде и духовным центром в Мекке, которое должно было объединить Египет и Сирию под властью алжирского эмира Абд аль-Кадира[72].

Однако дальнейшего развития сирийский проект Наполеона III не получил, поскольку внимание императора надолго отвлекла Мексиканская экспедиция, начавшаяся в декабре 1861 г. с отправки в Веракрус испанских, французских и британских войск. Поводом стало прекращение платежей по мексиканским долгам. С этой интервенцией был связан очередной грандиозный замысел императора французов: воспользоваться Гражданской войной в США, дабы утвердить в Мексике монархию во главе с европейским принцем и открыть Центральную Америку для европейских экономических интересов[73]. Выбор на роль императора Мексики австрийского эрцгерцога Максимилиана, брата императора Франца-Иосифа, был призван, ко всему прочему, способствовать австро-французскому сближению. Итог экспедиции оказался печальным: французские войска после долгой кампании против повстанцев были вынуждены покинуть Мексику в начале 1867 г., а отказавшийся эвакуироваться вместе с ними Максимилиан был расстрелян республиканцами.

Однако главные интересы французской дипломатии все же были связаны с событиями в Европе. Присоединение в 1860 г. Ниццы и Савойи французами заставило германские государства всерьез опасаться новой перекройки карты Европы за свой счет. Во франко-германских отношениях разразился первый острый кризис, который заставил даже пруссаков и австрийцев на время забыть о давних распрях. По всей Германии росли антифранцузские настроения, погасить которые Парижу удалось лишь после личной встречи Наполеона III с прусским королем Вильгельмом в Компьене в октябре 1861 г.

В окружении императора неизменно соперничали две группировки, которую с большой долей условности можно назвать «консервативной» и «либеральной». С 1863 по 1866 г. за свою долю контроля над внешней политикой Франции боролись министр иностранных дел Друэн де Люис и государственный министр Эжен Руэр. Первый из названных был категорическим противником германского объединения и призывал к союзу с Веной. Второй считал такой курс излишне догматичным и лишающим Францию желанных территориальных приращений. Наполеон III тяготел ко второму варианту, однако при условии гарантий независимости южногерманских государств как противовеса Берлину[74].

В своей германской политике Наполеон III также активно задействовал экономические и финансовые рычаги. В 1860 г. он предложил Прусскому королевству заключить взаимовыгодный торговый договор, и после двух лет переговоров соглашение было подписано, став еще одним подспорьем для Бисмарка в дальнейшей борьбе за Германию с австрийцами. Усилиями последнего к 1865 г. положения франко-прусского торгового договора были распространены на весь Таможенный союз. Что касается Наполеона III, то он стремился завоевать симпатии немецких деловых кругов, рассчитывая на политические дивиденды[75]. В то же время в ноябре 1865 г. император санкционировал предоставление Вене займа в 90 млн гульденов, в которых австрийское правительство в тот момент отчаянно нуждалось. По справедливой оценке Е. Поттингер, Наполеоном III движило стремление не только поддержать равновесие между германскими государствами, но и держать «германский вопрос» открытым[76].

Взаимное понижение Францией и Пруссией таможенных тарифов дополнили двустороннее соглашение о судоходстве сроком на 12 лет и конвенция о защите авторских прав. Французская промышленность и торговля извлекли из этих соглашений значительные выгоды. Значимость франко-германских торговых связей в 1860-е гг. не следует недооценивать. Германские государства были крупными поставщиками сельскохозяйственной продукции и (саарского) угля. В свою очередь, французский экспорт в Германию за годы существования Второй империи вырос в пять раз. Сбыт крупнейшей французской отрасли, текстильной (более половины всех занятых в промышленности), был в значительной мере завязан на Германию. Торговый баланс практически неизменно держался в пользу Франции, а товарооборот между соседями рос, несмотря на политические кризисы[77]. Все это дополнительно побуждало Париж до последнего избегать открытого разрыва с Берлином.

В новом раунде внутригерманского соперничества Австрии и Пруссии, открывшемся в середине 1860-х гг., Франция была склонна поддерживать дипломатически последнюю как более слабую. Развитию франко-австрийских политических связей, ко всему, препятствовала поддержка Парижем итальянских притязаний на Венецию — в то время провинцию Австрийской империи. Расчеты Наполеона III опирались на мнение большинства французских дипломатов и военных[78]. Оглушительный успех Берлина в австро-прусской войне 1866 г. стал для Парижа неожиданностью. Осторожное посредничество между Берлином и Веной отвечало, словами бессменного главы Политического управления французского МИД Ипполита Деспре, «внутренним инстинктам» Наполеона III[79], и он предпочел воздержаться от вмешательства. Его генералы, к тому же, разошлись в оценках готовности армии к возможным немедленным действиям на Рейне.

Кризис также хорошо высветил воцарившийся хаос во французской дипломатии. В то время как Друэн де Люис выдвигал идеи создания из рейнских провинций независимого королевства в качестве буферного государства между Францией и Пруссией, французский посланник в Берлине Бенедетти с одобрения императора и в прямом тайном контакте с Руэром в обход МИД вступил в переговоры с Бисмарком о судьбе Бельгии и Люксембурга. Желаемых территориальных компенсаций в обмен на усиление соседа, однако, гарантировать не удалось.

Исход «германского кризиса» 1866 г. стал поворотной точкой для французской политики и началом заката самой Второй империи. Говоря словами Д. Шоуолтера, «действительно проигравшим в 1866 г. был Наполеон III»[80]. Как унизительное поражение французской дипломатии эти события были восприняты и современниками. Многоопытный французский дипломат Адольф де Буркнэ мрачно предсказывал: «Франция была первой державой в Европе. После Пражского договора она таковой больше не является. Только война вернет ей положение, которое она могла с равным успехом отстоять видимостью борьбы»[81]. Итоги австро-прусской войны заставили Париж кардинально пересмотреть свою политику и взять курс на союз с Австрией.

После 1866 г. «германский вопрос» затмил по своей значимости все остальные направления французской внешней политики, сковав ее инициативу. Основные усилия Парижа отныне оказались направлены на то, чтобы изолировать Пруссию в Европе и избежать любых кардинальных перемен на Балканах — такой была цена сближения с монархией Габсбургов. Уже в сентябре 1866 г. французский МИД известил своих представителей за рубежом, что «интересы Австрии и Франции ни в чем не расходятся»[82]. Во имя своих отношений с Австро-Венгрией и Великобританией Наполеон III не мог ничего предложить в удовлетворение российских интересов. В итоге, к лету 1867 г. русско-французское сотрудничество прежних лет окончательно сошло на нет, подтолкнув Петербург к сближению с Берлином.

Французская дипломатия своим жизненно важным интересом отныне считала сохранение независимости четырех южногерманских государств: Баварии, Вюртемберга, Бадена и Гессен-Дармштадта. Линия по реке Майн, отделявшая их от Северогерманского союза, стала последним рубежом, на котором Франция еще могла помешать появлению на своих границах равного по силам соседа. Однако многие проницательные политики во Франции называли эти надежды иллюзорными. Все меньше надежд оставалось и на то, что события будут развиваться по «итальянскому сценарию», который обеспечивал бы Париж желанными территориальными компенсациями. Официально император французов открещивался от концепции «естественной» восточной границы по Рейну. После 1866 г. стало ясно, что таковая может быть приобретена только в случае военного разгрома Пруссии. Последующие события показали, что войны Наполеон III страшился. Его внимание переключилось на соседний крошечный Люксембург и Бельгию.

С 1866 по 1869 гг. взаимоотношения Франции и Пруссии оставались напряженными. В январе 1868 г. французская компания Восточных железных дорог приобрела долгосрочное право на эксплуатацию крошечной железнодорожной сети Люксембурга. Это стало небольшой компенсацией Франции за проигрыш в «люксембургском вопросе» годом ранее. Девять месяцев спустя та же французская кампания попыталась выкупить две бельгийские частные железнодорожные кампании, оказавшиеся на грани банкротства. Сделка имела определенное стратегическое значение и поддерживалась французским правительством. Однако когда в начале 1869 г. переговоры вступили в решающую стадию, официальный Брюссель сделку заблокировал. В Париже немедленно — и безосновательно — заподозрили за всем этим происки Бисмарка. При британском посредничестве компромисс был найден, однако эпизод прекрасно характеризовал состояние умов в Париже. Слова генерала Дюкро выражали общее настроение: «Мы никак не можем искренне и всецело примириться с тем положением, в которое нас поставили грандиозные промахи 1866 года, и все так же не можем решиться на войну <…> Ступив один шаг вперед, мы затем делаем два шага назад»[83].

Французское общественное мнение также было значимым фактором, с которым приходилось считаться правительству. Основная масса французов, разумеется, была далека от возможности следить за перипетиями международной политики. Однако настроения нации в пользу мира не были секретом для правительства. Особенно ярко это проявилось в бурной реакции населения на попытки осуществления весьма радикальной военной реформы, речь о которой более подробно пойдет дальше. Суть закона сводилась к расширению категорий граждан, охваченных системой военной подготовки. Это не только вызвало стойкое убеждение крестьян, что новая система поголовно отнимает у них сыновей и грозит скорым разорением, но и разожгло опасения, что подобная реорганизация армии неизбежно предрекает скорую войну. Французские прокуроры завалили министра юстиции сообщениями, что любая война за пределами границ страны, включая войну против Германии, у населения непопулярна. Им вторили отчеты префектов департаментов[84].

В марте 1867 г. в стране развернулась целая кампания по сбору петиций против обсуждавшегося Парламентом военного закона, которая охватила 36 департаментов и собрала не менее 20 тыс. подписей. Протесты в равной мере охватили как известную своей приверженностью Бурбонам Бретань, так и прореспубликанский Дофинэ и бонапартистский Юг. Особенно сильны были опасения жителей пограничных с Германией областей. Петиция промышленников эльзасского Мюлуза — города, прославившегося впоследствии своими стойкими профранцузскими симпатиями, мрачно предсказывала: предоставить в распоряжение исполнительной власти 800-тысячную армию — значит бросить вызов, который «посеет беспокойство соседей и увеличит шансы на войну вопреки единодушному мнению страны, требующей и желающей лишь мира»[85]. Уверения в патриотической решимости защищать страну в случае вторжения и осуждение любых планов войны наступательной — таков был рефрен, повторявшийся в петициях по всей стране.

Тем не менее, Наполеон III деятельно готовился к возможному столкновению с восточным соседом. В сентябре-октябре 1869 г. император французов обменялся посланиями с австро-венгерским императором Францем-Иосифом и итальянским королем Виктором-Эммануилом II, смысл которых сводился к решимости поддержать друг друга в случае военного конфликта с какой-то иной державой. Вена стремилась улучшить свои дипломатические позиции в случае конфликта с Россией на Балканах, ситуация на которых в очередной раз обострилась. Париж взамен ждал взаимности в случае войны с Пруссией. Этот обмен письмами был далек от формального союза и не давал никаких гарантий поддержки. Наполеон III, однако, предпочитал тешить себя иллюзиями.

На французскую политику все сильней влиял еще один фактор: состояние здоровья Наполеона III. В конце 1860-х гг. все очевидцы отмечали резкие перемены в его привычках и образе жизни. Шестидесятилетний монарх выглядел старше своих лет, его флегматичность сменилась апатией. Причиной тому был камень в почках, однако ни нация, ни семья императора не были извещены обо всей тяжести болезни[86]. В августе-сентябре 1869 г. болезнь обострилась настолько, что император несколько раз терял сознание на публике, спровоцировав панику на Парижской бирже. Врачи снимали невыносимые боли венценосного пациента лошадиными дозами опиума и не решались на операцию, в то время очень рискованную. Болезнь императора ставила под угрозу возможность гладкой передачи власти его несовершеннолетнему сыну, а также вызвала оправданные опасения у потенциальных союзников Франции. По мере ослабления здоровья и падения активности монарха отсутствие отлаженного механизма выработки внешнеполитических решений сказывалось все сильней[87].

Император французов при этом был далек от того, чтобы прямо провоцировать Пруссию. Письма личного секретаря Наполеона III, верного корсиканца Франческини Пьетри — его неотступной «второй тени»[88], хорошо показывают царившие в окружении императора надежды на то, что ход германских дел может повернуться не в пользу Берлина и столкновения с ним можно будет избегнуть вовсе: «Этот час обязательно пробьет, и если мы будем искусны, если нам будет благоволить ряд счастливых обстоятельств, то наши опасения могут рассеяться. Но до того момента мы должны быть неустанно бдительны и неутомимо трудиться над тем, чтобы стать сильнее»[89].

До тех пор, пока Берлин уважал независимость южногерманских государств, Франция оставалась пассивна. Однако Наполеон III не мог допустить повторения ситуации 1866 г., нового дипломатического поражения и дальнейшего падения престижа династии. Это опасно приближало Францию к черте прямого конфликта со своим восточным соседом.

Глава 3

Самая известная в мире депеша

В начале 1870 г. ситуация в Европе казалась обманчиво спокойной. Во Франции к власти пришло новое либеральное правительство во главе с Эмилем Оливье, сосредоточившее все свое внимание на проведении реформ. Оливье не скрывал, что успех последних во многом зависел от спокойствия на французских границах. Новый министр иностранных дел Наполеон Дарю не считался бонапартистом, несмотря на то что он был сыном интенданта Великой армии и крестником самого императора Наполеона I[90]. Он вполне разделял мнение Наполеона III о том, что время уступок Пруссии прошло, но одновременно предпринял ряд примирительных жестов.

Одним из таких жестов было пригласить Берлин пойти на взаимное поэтапное сокращение ежегодного контингента призывников. В окружении императора по отношению к идее с самого начала питали скепсис, который, со своей стороны, спешил подкрепить из Берлина и французский военный атташе Штоффель[91]. Проект был откровенно невыгоден Пруссии и реализации не получил. Войдя в курс дел французского внешнеполитического ведомства, Дарю был поражен отсутствием сколь-нибудь четкого и последовательного курса. Открытие это быстро подтвердилось легкостью, с которой министр был отправлен в отставку.

В мае 1870 г. либеральные преобразования предшествовавших лет были вынесены Наполеоном III на одобрение нации и получили на состоявшемся референдуме поддержку более 7 млн французов. Ликуя, император сказал сыну, что тот в известном смысле «коронован». Даже непримиримые противники Второй империи говорили об упрочении положения династии[92]. Изводившая императора болезнь на какое-то время отступила, вселив в его сторонников надежду на то, что внутриполитический кризис благополучно преодолен. Многие республиканцы впоследствии выражали убеждение, что именно успех плебисцита побудил императора пуститься на военную авантюру[93].

Тогда же в кабинете Оливье произошли кадровые перестановки, оказавшие большое влияние на последующие события. Новым министром иностранных дел стал герцог Агенор де Грамон, кадровый дипломат, прежде на протяжении девяти лет занимавший пост французского посла в Вене. Грамон был известен как один из самых ярых поборников союза с Австро-Венгрией, что не сулило ничего хорошего для франко-прусских отношений. Став министром, Грамон вдобавок оказался посвящен императором в тайну секретных переговоров с Францем-Иосифом, что должно было самым негативным образом отразиться на настроениях импульсивного герцога.

Сам Грамон не рвался занять пост министра, слишком шаткий для того, чтобы обеспечить своему обладателю необходимое влияние[94]. Примечательно, что император воспротивился желанию Оливье самому занять пост министра иностранных дел, мотивируя это тем, что успех внутренних реформ нового правительства важней внешней политики. Не важно, кто займет пост на Кэ д’Орсэ, заявил Наполеон III, поскольку «мы решили ничего [во внешней политике] не предпринимать». По словам самого Оливье, он предложил должность министра иностранных дел Грамону, рассчитывая, что тот будет временной фигурой, которая уступит главе правительства свой пост, когда представится удобный случай[95]. Были ли в этой связи заверения Наполеона III в стремлении к миру с соседкой, торжественно им данные тогда, искренними? Внешняя политика императора французов, по оценке его же дипломатов, всегда отличалась тем, что имела «двойное дно», а официальные инструкции нередко противоречили сокровенным замыслам императора[96].

Как бы то ни было, политика примирительных жестов правительства продолжала пользоваться поддержкой парламентского большинства. Депутаты с завидным постоянством отказывали военному министерству в существенном увеличении расходов на подготовку мобильной гвардии в качестве резерва армии, модернизацию артиллерии и строительство новых укреплений. Более того, 30 июня 1870 г. Оливье провел подавляющим большинством голосов в Законодательном корпусе постановление о сокращении ежегодного контингента призывников на 10 тыс. человек: со 100 до 90 тыс. В течение пяти лет это должно было уменьшить французскую армию на 50 тыс. солдат.

Это решение шло вразрез с мнением самого императора, но в качестве триумфатора недавнего плебисцита он счел невозможным оказать давление на Парламент[97]. Всю первую половину года Наполеон III, по удачному выражению А. Гутмана, «пытался втиснуться в немного тесный для него костюм конституционного монарха»[98]. Сокращение военных расходов было популярно у французского избирателя и отвечало стремлениям оппозиции, резко усилившейся по итогам парламентских выборов 1869 г. Либералы и республиканцы были далеки от того, чтобы поощрять активность Наполеона III на международной арене, и их бюджетная политика была инструментом достижения этой цели. У. Серман отмечает, что большинство депутатов Законодательного корпуса глубоко заблуждались относительно современных военных реалий и подходили к проблеме безопасности страны исключительно с позиции «эмоций и бюджета»[99].

* * *

Между тем на периферии европейской дипломатии зрела проблема, которая летом 1870 г. неожиданно выдвинулась на первый план. В сентябре 1868 г. в Испании произошла очередная революция, по числу которых в XIX столетии эта страна могла соперничать со своей северной «латинской сестрой». Королеве Изабелле, представительнице испанской ветви Бурбонов, пришлось бежать вместе со своим несовершеннолетним сыном за границу. Дальние родственные узы с испанской супругой Наполеона III, императрицей Евгенией, обеспечили беглецам комфортное убежище в Париже. Это дало благовидный предлог французскому правительству принять самое живое участие в дальнейшей судьбе испанского престола. Между тем, оказавшиеся у власти в Мадриде военные во главе с генералом Хуаном Примом принялись подыскивать стране за границей нового правителя, что все еще было в порядке вещей в монархической Европе.

Европейские кабинеты успели обсудить и отбросить целый ряд претендентов. В их числе в марте 1869 г. впервые прозвучало и имя принца Леопольда, одного из отпрысков боковой ветви дома Гогенцоллернов. Леопольд Гогенцоллерн-Зигмаринген имел чин полковника прусской армии, был добрым католиком, женатым на португальской принцессе, в венах которого к тому же присутствовала кровь Богарнэ и Мюратов. Тремя годами ранее его младший брат Карл подобным же образом, с согласия Франции, очутился на румынском престоле. Поэтому испанцы были исполнены уверенности, что новая династическая комбинация не встретит возражений Наполеона III. Однако незадолго до этого новоиспеченный румынский король из дома Гогенцоллерн-Зигмарингенов успел резко испортить отношения с Францией. Это самым пагубным образом отразилось на позиции Парижа и в отношении его брата-претендента. Наполеон III объявил, что прусский принц на испанском престоле угрожает интересам Франции, и прусский король Вильгельм I в качестве главы дома Гогенцоллернов лишил инициативу испанцев, одобренную Бисмарком, своей поддержки. Не рвался в неспокойный Мадрид и сам принц Леопольд.

Однако «железный канцлер» продолжил рискованную игру на свой страх и риск. Его союзником стало честолюбие отца претендента, принца Карла Антона, согласившегося переубедить своего сына во имя германских интересов. Бисмарк полагал, что у него есть веские причины ослушаться недвусмысленно выраженного мнения своего монарха. С точки зрения интересов Пруссии, идея с выдвижением представителя рода Гогенцоллернов на испанский престол казалась ему беспроигрышной. В случае положительного исхода Берлин получал в Европе нового потенциального союзника. Если же Франция готова была начать из-за этого войну, рассуждал Бисмарк, то это было как раз тем вызовом, который мог объединить вокруг Берлина всех немцев. Сама по себе кандидатура Леопольда не вызывала сочувствующего отклика в других германских государствах, пока дело сводилось к удовлетворению династических интересов семьи Гогенцоллернов[100]. Только опрометчивые действия французского правительства могли превратить дело в вопрос защиты чести всей германской нации.

Исследователи по сегодняшний день спорят о том, стояло ли за действиями Бисмарка намерение спровоцировать военный конфликт с Францией. Сторонники одной точки зрения утверждают, что в конце 1860-х гг. союзный канцлер настроился на длительный эволюционный процесс присоединения южной Германии и не стремился к еще одному вооруженному конфликту, а основная ответственность за конфликт лежит на французах[101]. Представители другого течения заявляют, что к 1870 г. политика Бисмарка оказалась в тупике, выход из которого был возможен только через вооруженное столкновение[102]. «Железный канцлер» не любил доверять окружающим, а тем более бумаге, всю подоплеку своих комбинаций. Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что Бисмарк прекрасно знал о негативном отношении французских властей к кандидатуре «немецкого принца» и вполне сознательно шел на резкое обострение отношений с Парижем.

В феврале 1870 г. ему удалось склонить испанское правительство пригласить прусского принца на трон официально. Исключительное дипломатическое искусство Бисмарка заключалось в том, чтобы раз за разом побуждать все вовлеченные стороны двигаться в нужном ему направлении вопреки их собственным желаниям. Глава испанского правительства Прим вовсе не хотел ссориться с Францией и радовался любой новой проволочке в истории с кандидатурой Леопольда. Ему пришлось к ней вернуться только после провала идеи с приглашением на трон младшего сына итальянского короля. Прусскому министру-президенту постоянно приходилось находить все новые доводы и для артачившегося претендента. Наконец, не желал конфликта с Францией из-за «испанского вопроса» и прусский король Вильгельм I. В середине марта 1870 г. на своеобразном семейном совете тот, казалось, поставил во всей истории точку[103].

Бисмарк не собирался открыто бросить вызов Франции. По собственному признанию, многократно высказанному разным лицам, он не сомневался в невозможности длительных дружественных отношений между Францией и Пруссией. Однако он уверял, что стремился как можно долее отложить войну и поддерживать Наполеона III «в добром расположении духа». Его оценки степени неизбежности конфликта с Францией как необходимого этапа на пути германского объединения менялись всякий раз с изменением дипломатической конъюнктуры. Он вовсе не исключал другие альтернативы. Именно это побудило его отклонить в конце февраля 1870 г. предложение великого герцога Баденского о вступлении в Северогерманский союз.

Прусский министр-президент рассчитывал, что внутриполитические процессы во Франции обрекут ее на сдержанность на международной арене. Оливье не делал тайны из своего мнения, что время остановить возвышение Пруссии безвозвратно упущено[104]. Новые резкие шаги на пути германского объединения дискредитировали бы правительство Оливье, сохранение которого у власти казалось Бисмарку выгодным с точки зрения германских интересов. Назначение Грамона министром иностранных дел, однако, было воспринято в Берлине как сигнал ужесточения политики в отношении Пруссии.

Бисмарк принципиально допустил возможность осуществления «испанской диверсии» против Франции еще в марте 1870 г., за два месяца до назначения Грамона. В своей депеше прусскому посланнику в Петербурге он объяснил всю важность того, чтобы война с Францией не выглядела наступательной и «кабинетной». Он также обещал помощь России в случае ее конфликта с Францией и говорил о необходимости вызывающими действиями заставить последнюю объявить войну Пруссии. Среди этих самых провокационных действий министр-президент назвал «развертывание войск, национальные демонстрации в Германии и Италии, равно как наши отношения с Бельгией и даже с Испанией»[105].

Вполне вероятно, Бисмарк переоценивал судьбоносность произошедших перемен во Франции. Но руководитель прусской дипломатии был не из тех, кто колебался, однажды приняв решение. Он в третий раз запустил маховик интриги и пошел на сей раз до конца. Ему удалось на какое-то время успокоить мрачные предчувствия короля и убедить того дать зеленый свет кандидатуре Леопольда. Кроме того, он заручился недвусмысленным ручательством России удержать Австро-Венгрию от нападения на Пруссию в случае франко-германского конфликта.

Однако в этом конфликте агрессором должна была выглядеть Франция. Именно поэтому Бисмарк действовал через тайных эмиссаров и ближайших доверенных лиц, а не по традиционным дипломатическим каналам[106]. Выдвижение Леопольда на испанский престол подавалось им как чисто семейное дело Гогенцоллернов, к которому прусское правительство было непричастно. Министр-президент демонстративно удалился в свое имение в Варцин, не выпуская, впрочем, всех нитей из рук. Казалось, он предусмотрел решительно все. Однако, как это часто бывает, в ход истории вмешалась случайность.

21 июня испанский делегат Салазар известил шифрованной телеграммой Мадрид о том, что 26-го он привезет письменное согласие Леопольда на испанскую корону, которое незамедлительно должно было быть представлено на ратификацию Парламенту. Париж, таким образом, оказался бы перед свершившимся фактом. Ключевой аргумент Наполеона III, что испанский народ не примет кандидатуру немца, был бы выбит из его рук. Однако при расшифровке телеграммы сотрудник прусского посланника в Мадриде допустил роковую ошибку, и «26» (июня) превратилось в «9» (июля)[107]. Держать депутатов в раскаленном от жары Мадриде без дела не было никакого смысла, и Кортесы были распущены до осенней сессии. К моменту, когда ошибка выяснилась, испанская столица совершенно опустела. Созыв депутатов на внеочередную сессию был невозможен без объявления причины, и весь расчет на внезапность провалился.

На Кэ д’Орсэ не сразу осознали то, как далеко зашла интрига Бисмарка в Мадриде, чему способствовали и успокоительные депеши французского представителя в Испании. Посол Бенедетти даже получил разрешение отбыть в отпуск и успел покинуть Берлин. В этих условиях известие о кандидатуре Леопольда, пришедшее 2 июля, стало для Парижа громом среди ясного неба. Первая реакция герцога Грамона, как свидетельствовали его сотрудники, была вполне сдержанной и выдавала ожидание дипломатических переговоров с Берлином, а не обмена угрозами[108].

Однако на стремительное развитие ситуации влиял тот факт, что кортесы должны были вновь собраться для итогового решения о приглашении Леопольда на испанский престол 20 июля. Французское правительство оказалось в ситуации цейтнота. Свое воздействие на ужесточение его реакции оказала также шумиха в прессе и действия парламентской оппозиции, потребовавшей отчета о ситуации. Чтобы убедить нацию в том, что правительство находится на высоте положения, Грамон уже 6 июля составил и утвердил у императора жесткое заявление, в котором прямо значилось, что Франция не потерпит принца Леопольда на испанском престоле. В противном случае, заверил Грамон депутатов в Законодательном корпусе, «мы исполним свой долг без колебаний и малодушия»[109]. Эта фраза прозвучала как ультиматум и прямой вызов Берлину и вызвала ликование депутатов. Бисмарк, в свою очередь, воспринял ее как готовность к войне: «Грамон не смог бы вести себя столь безоглядно, если бы война не была решенным делом»[110].

Бенедетти был срочно отправлен в Эмс, где находился на отдыхе прусский король Вильгельм I. Усилия французской дипломатии увенчались успехом. 10 июля испанцы наконец отказались от кандидатуры немецкого принца. На следующий день и Карл Антон Гогенцоллерн отказался за своего сына (путешествовавшего где-то в горах) от притязаний на испанский престол. 12 июля во второй половине дня Оливье успел торжествующе сообщить Законодательному корпусу об отказе принца Карла Антона от имени сына.

Казалось, дипломатическая победа одержана и повода для продолжения кризиса больше нет. Однако противники главы правительства справа обвинили Оливье в наивности и тут же подняли вопрос о гарантиях со стороны Пруссии. Глава кабинета был вынужден признать, что Вильгельм I подобных гарантий не давал. Одновременно в том же духе обработке подвергся и Наполеон III со стороны своей властолюбивой супруги и ее ближайшего окружения. Питая и сам сомнения по поводу столь подозрительной уступчивости немцев, император с легкостью дал себя убедить в необходимости потребовать гарантий непосредственно от прусского короля[111].

Требование формальных гарантий от Вильгельма I, что Гогенцоллерны на веки вечные не будут искать для себя испанского престола, в глазах политической Европы стало откровенно провокационным шагом, загонявшим прусское правительство в угол. «Требования, выдвинутые императором французов, — справедливо указывал, в частности, российский вице-канцлер А. М. Горчаков, — трудно согласовать с миролюбивыми намерениями, заверения в которых были переданы нашему августейшему монарху»[112].

Оправдывая демарш французского правительства, Грамон указывал на всю расплывчатость отказа Леопольда. Он не давал Франции гарантий того, что принц не поставит всех перед свершившимся фактом[113]. Но все разумные доводы контрастировали с воинственностью тона французских политиков и прессы. Париж явственно добивался не приемлемого для обеих сторон компромисса, а как минимум дипломатической — а лучше военной — победы. Сколь бы ни была искусной дипломатическая игра Бисмарка, только сами французы сумели пустить по ветру все достигнутое к тому моменту. Не довольствуясь несомненным крупным политическим успехом, они перегнули палку в стремлении добиться большего.

Вильгельм I к этому моменту испытывал легкое раздражение по поводу домогательств французов, но не дал этого почувствовать Бенедетти. Король резонно заметил, что никто не может ни за что поручиться «на веки вечные». Он мог лишь повторить, что его правительство за кандидатурой Леопольда не стоит. Поскольку ему нечего было к этому добавить, он отверг просьбу Бенедетти о новой аудиенции перед своим отъездом. Это не помешало королю и дипломату тепло распрощаться на вокзале. Вильгельм I исходил из того, что дальнейшие переговоры продолжатся в Берлине. В этой связи он решил оперативно известить Бисмарка о состоявшейся встрече с Бенедетти. Вечером того же дня прусский министр-президент получил довольно подробный отчет, составленный со слов монарха сопровождавшим его в поездке советником прусского внешнеполитического ведомства Абекеном.

В своих «Мыслях и воспоминаниях» Бисмарк оставил в высшей степени драматичное описание вечера 13 июля[114]. «Железный канцлер» не смог удержаться от соблазна представить дело так, будто судьба германского единства решалась в тот миг, а Пруссия была на пороге унижения[115]. Поступая так, отставной политик, безусловно, хотел напомнить нации, чем она была ему обязана. Кроме того, драматичность момента должна была оправдать в глазах читателей то, что было проделано Бисмарком далее. По версии канцлера, воспользовавшись опрометчивым разрешением короля обнародовать текст телеграммы, он сократил ее настолько, что это изменило смысл сказанного. В новой редакции дело выглядело так, будто в ответ на требование Бенедетти отказаться на будущие времена от кандидатуры Гогенцоллерна на испанский престол тому попросту указали на дверь, причем сделано это было через дежурного адъютанта.

Уже к десяти вечера «отредактированный» прусским министром-президентом текст телеграммы, вошедшей в историю как «Эмcкая депеша», был распространен большим тиражом в Берлине в качестве бесплатного приложения к газете «Норддойче Цайтунг». Бисмарк также позаботился немедленно известить об «инциденте» иностранные правительства. Всего за несколько часов «Эмcкая депеша» облетела все европейские столицы, вызвав сенсацию.

Подлинник «Эмской депеши» так и не был найден в немецких архивах, что заставляет некоторых исследователей усомниться и в том, что дело обошлось невинной «редактурой» текста, как в том уверял германский канцлер. Еще в 1960-х гг. известный американский историк-международник У. Ленгер в своих работах пришел к заключению: «трудно отделаться от вывода, что рассказ Бисмарка о произведенном телеграммой из Эмса впечатлении является выдумкой от начала до конца»[116].

Многие современные германские историки, однако, склонны оправдывать Бисмарка в истории с Эмской депешей, расценивая ее как вполне легитимный ответ прусского правительства на французскую провокацию, имевший целью избежать угрозы дипломатического поражения. Известный специалист по дипломатической истории Э. Кольб возлагает основную вину на французское правительство, стремившееся к привилегированному положению в Европе. Он остается на этих позициях и в недавних своих работах: «он [Бисмарк] искалечил текст и жестче сформулировал последнее предложение, но Эмская депеша от этого не стала ни «фальшивкой», ни «провокацией войны», как вновь и вновь утверждается»[117]. Полностью поддерживая эту точку зрения, М. Онецайт пишет о том, что термин «фальсификация» вообще неприменим к данной ситуации: все подобного рода документы передавались в печать не в оригинале, а в отредактированном виде[118]. Д. Ветцель, в свою очередь, стремится занять промежуточную позицию. Критично относясь к свидетельствам прусского министра-президента, но полемизируя с Й. Беккером, он называет действия Бисмарка «спровоцированной оборонительной войной»[119].

Любопытно, что некоторые современные авторы вообще отказывают «Эмской депеше» в значении решающего эпизода июльского предвоенного кризиса. Признавая ее «искусной фальсификацией», Й. Беккер, тем не менее, придает ей исключительно второстепенное значение. По его мнению, к этому моменту война была неизбежна, с учетом настроя ключевых игроков с обеих сторон (Мольтке и Бисмарка в Берлине, Грамона и Лебёфа в Париже). Его аргументация строится на основе свидетельства историка Леопольда фон Ранке о том, что решение о войне было принято в Берлине за сутки до провокационного ультиматума Грамона. В ответ на уверение Мольтке в том, что «мы будем во всеоружии», прусский министр-президент ответил: «Если таково Ваше мнение, то приступайте». Если следовать этой версии, ключевым стал ужин у Бисмарка с Рооном, Мольтке и Эйленбургом 12 июля, а не ужин 13-го, столь драматично описанный в «Мыслях и воспоминаниях» канцлера[120]. С французской стороны мобилизационные меры фактически начались в обстановке секретности еще вечером 13 августа. Обнародование в прессе скандальной Эмской депеши лишь дало удобный повод правительству придать эти меры огласке и получить на них одобрение парламентариев[121]. Конечно, эти меры еще не имели необратимого характера и сами по себе еще не означали войну. Но они выдавали моральную готовность руководства двух стран к последнему шагу.

Собранный исследователями огромный массив исторических свидетельств по-прежнему оставляет широкое поле для интерпретаций и трактовок. Однако можно отметить, что к действиям Бисмарка весной-летом 1870 г. не подходит предложенная некоторыми исследователями концепция «балансирования на грани войны». Последняя предполагает, что канцлер должен был оставить противнику путь к отступлению, пусть и ценой дипломатического поражения. В реальности же он загонял Наполеона III в угол. Проблема заключалась в том, что в этом ему активно помогала французская дипломатия.

* * *

В Париже, между тем, «Эмскую депешу» прочли так, как этого Бисмарк и добивался — как прямой вызов и оскорбление. Утром 14 июля в присутствии Наполеона III собрался Совет министров, призванный решить вопрос войны или мира. После долгих дискуссий военный министр Лебёф поставил вопрос о призыве резервистов, что было равносильно объявлению войны. Не успели его коллеги одобрить это предложение, как им доставили депешу Бенедетти, излагавшую произошедшие накануне события в истинном свете. Герцог Грамон вновь выдвинул идею созыва международного конгресса по «испанскому вопросу». Наполеон III поручил министру иностранных дел подготовить соответствующую декларацию. Однако к вечеру под давлением супруги он вновь успел поменять свое мнение в пользу войны[122].

Наполеон III принял роковое решение, руководствуясь соображениями сохранения популярности династии и обеспечения гладкой передачи престола сыну. Молва приписывала Евгении слова «это моя война», от которых она впоследствии открещивалась. Однако нет никаких сомнений в том, что она этой войны желала. Фрейлина Мари де Гарэ свидетельствовала о настроениях при дворе в одном из писем: «Здесь все, начиная с императрицы, так сильно хотят войны, что избежать ее мне кажется невозможным»[123]. Впрочем, Евгения лишь разделяла убеждение большинства тех, кто находился вокруг Наполеона III, о неизбежности столкновения с Пруссией, к которому Франция, казалось, как никогда готова.

Однако именно императрица, как никто иной, выдвигала на первый план интересы династии. Как сформулировал современный французский историк Ив Брюле, Евгения «в большей мере была матерью Наполеона IV, нежели супругой Наполеона III»[124]. Как Евгения признавалась по прошествии многих лет в одной из бесед с М. Палеологом, «мы не стремились к войне; мы не искали к ней ни повода, ни предлога, но мы ее более не боялись»[125]. Действия Наполеона на протяжении всего скоротечного июльского кризиса, впрочем, не демонстрировали подобной решимости. Его явно не привлекала перспектива принять на себя ответственность за развязывание конфликта, что было в высшей степени характерно для него в подобных ситуациях и прежде[126].

В условиях кризиса все ключевые решения — включая злополучное требование гарантий — фактически принимались Наполеоном III и герцогом Грамоном. Даже глава правительства Оливье был извещен о содержании инструкций Бенедетти постфактум. Не принимал никакого участия в подготовке этого демарша и аппарат французского МИД, включая главу политического отдела Ипполита Деспре. По свидетельству последнего, с 5 по 15 июля Грамон метался между загородной императорской резиденцией в Сен-Клу, Парламентом и своим рабочим кабинетом на набережной Орсэ, а работа МИД свелась преимущественно к лихорадочной расшифровке и отправке срочных телеграмм[127]. Трезвый анализ ситуации оказался принесен в жертву скорости реакции. Наиболее явно это проявилось в связи с решающим заседанием совета министров 14 июля. Грамон не только не удосужился предварительно проверить, соответствует ли содержание Эмской депеши реальности, но и подлил масла в огонь, сообщив коллегам-министрам о намерении Бисмарка в качестве следующего шага выдвинуть французскому правительству новые требования.

Утром 15 июля правительство запросило у Законодательного корпуса выделения средств на проведение мобилизации. Небольшая группа оппозиционных депутатов во главе с Адольфом Тьером тщетно указывала на то, что мирные средства еще не исчерпаны, а повод для кровопролития слишком ничтожен. Тьер считал, что отсрочка решения даст время иностранным державам вмешаться в разворачивающийся кризис и оказать необходимое давление на Пруссию. В ответ Грамон запальчиво заявил, что любая отсрочка играет лишь на руку Пруссии, уже начавшей свои военные приготовления. Министр иностранных дел отказывался вести дальнейшие дипломатические переговоры, требовал объявить Пруссии войну и угрожал в противном случае незамедлительно подать в отставку[128]. Происходящее было поистине парадоксальным.

Под давлением депутатов главе правительства пришлось публично признать, что содержание Эмской депеши не соответствовало реальным событиям. Бенедетти не наносил прусскому королю оскорбления и сам, в свою очередь, не был оскорблен. Но Оливье, как и Грамон, делал акцент на широком обнародовании «Эмской депеши» прусским правительством как доказательстве устремления последнего к войне. В итоге, решение о военных кредитах было принято французскими парламентариями почти единогласно. Они не проявили, по меткому замечанию У. Сермана, мудрости «выступить против объявления войны, к которой они столь любезно отказались подготовиться, чтобы иметь возможность ее выиграть»[129].

Во Франции хватало и тех, кто выступал за разрешение кризиса дипломатическим путем. В частности, против войны выступал французский дипломатический корпус[130]. Вплоть до самого конца оставалась открытой альтернатива вынести франко-прусские разногласия на суд европейских держав. Париж вполне мог рассчитывать на сочувствие «Европейского концерта», поскольку в испанском вопросе Бисмарк действовал на свой страх и риск, не заручившись поддержкой других держав. Перевести все в плоскость юридической казуистики с большой долей вероятности означало разрядить «испанскую бомбу», столь искусно начиненную в Варцине. Однако целью Наполеона III к этому моменту, по всей видимости, была война, а не мир. Военный министр маршал Лебёф заверил императора, что, начав незамедлительно мобилизацию, французская армия получит решающее преимущество над противником.

Лебёф внес немалую лепту и в то, чтобы склонить к войне правительство и парламент. 15 июля он заверил специальную парламентскую комиссию в том, «что армия архиготова». В ответ на уточняющий вопрос он пояснил, что «даже если война продлится год, армии не придется покупать даже пуговицы на гетры [пехотинца]»[131]. Военный министр, функции которого в рамках системы Второй империи сводились к администрированию, имел в виду ровно то, что армия не будет иметь проблем с любого рода довольствием. Но очень скоро фраза о «готовности вплоть до последней пуговицы» стала восприниматься как свидетельство преступного легкомыслия, с которым император и правительство ввергло страну и народ в катастрофическую войну.

Впрочем, свидетельства начальника французского Генштаба генерала Луи Жарраса показывают, сколь противоречива была позиция даже самых проницательных и информированных французских военных. Это хорошо видно на примере уже покойного к тому моменту военного министра маршала Ниэля. С одной стороны, он открыто признавал отставание от Пруссии по целому ряду аспектов и необходимость реформ. С другой — он также полагал, что Франция уже фактически живет в ситуации «перемирия» с Пруссией и бесконечно откладывать решающее столкновение невозможно. Еще в 1868 г. Ниэль прямо заявлял императору, что армия к войне готова, но давал понять, что без союзников победа ей далеко не гарантирована, и дело теперь за дипломатами[132]. Все это должно заставлять историков избегать соблазна придавать какой-либо одной фигуре судьбоносный характер в контексте начавшегося кризиса.

Наполеон III, Грамон и Оливье впоследствии подчеркивали, что принимали свои решения под давлением общественных настроений[133]. Об этом прямо говорилось в обращении императора к депутатам Законодательного корпуса по случаю объявления войны: «Наши решения продиктовала нация в своем неодолимом и единодушном порыве»[134]. Ту же мысль он повторил при встрече с Вильгельмом I после своего пленения. Бисмарк впоследствии с удовольствием ухватится за этот тезис, оправдывая территориальные притязания к Франции: неизбывная воинственность французской нации требовала дать немцам средство обезопасить свои границы.

Многие биографы Наполеона III были солидарны с ним в том, что император лишь следовал за ясно выраженным на бульварах мнением народа. Однако трудно предполагать, что император мог быть настолько оторван от реальности. По мнению А. Гутмана, настроения «истинной Франции» Наполеон III, напротив, представлял себе лучше кого бы то ни было[135]. Отношения власти и общества были в лучшем случае «взаимной манипуляцией»[136], и то, что правительство если не прямо организовало, то всячески поощряло патриотические манифестации, не было секретом ни для кого из современников.

На деле из-за скоротечности предвоенного кризиса подавляющее большинство французов осознало всю опасность ситуации лишь за считанные дни до объявления войны. Знаменитые манифестации на улицах французской столицы с призывом «На Берлин!» насчитывали в эти дни лишь несколько тысяч участников[137], преимущественно молодежь, что едва ли говорило даже за весь Париж с его двухмиллионным населением. Европейские дипломаты, спешившие сообщить в свои столицы о настроениях во Франции, руководствовались статьями парижских газет и той картиной, что разворачивалась под балконами их резиденций.

Во французской провинции же вплоть до 13 июля царило почти полное неведение. Когда же война стала реальностью, мало кто выказал здесь воинственное воодушевление. Как подчеркивает С. Одуэн-Рузо, патриотические манифестации стали множиться лишь после того, как войска начали отправляться к границе. Население реагировало в точности так же, как на войну с Россией в 1854 г. и на войну с Австрией в 1859 г.[138] Антипрусские демонстрации на улицах Парижа могли помочь Наполеону III справиться со своей нерешительностью, но, разумеется, не диктовали императору образ действий.

Однако справедливо также и то, что голоса против войны были немногочисленны даже в рядах оппозиции. Многие республиканцы разделяли мнение о том, что «мы не можем допустить унижения и позволить уже и так слишком значительной державе расширить границы своей империи, укрепить свои силы и влияние в угоду своим чрезмерным амбициям»[139]. Молодой патриотично настроенный инженер Марсель Жозон писал 17 июля: «Я сожалею об этой войне, которая, как мне кажется, началась по личным мотивам Государя, абсолютно чуждым подлинной [защите] чести нашей страны. Тем не менее, я считаю, что перед лицом нависшей над Францией угрозы <…> все должны предать забвению ошибки правительства и предложить ему содействие в меру своих сил»[140]. Голосовал за предоставление правительству военных кредитов и лидер левых республиканцев Леон Гамбетта. Он желал Наполеону III победы, которая могла бы «смыть 2 декабря [дата переворота 1851 г. — прим. авт.] в водах Рейна», — победы, плоды которой, как он верил, пожнет будущая республика[141].

Вслед за голосованием о военных кредитах во французском парламенте оба противника начали активные военные приготовления. Еще 14 июля французская компания Восточных железных дорог адресовала призыв инженерам отправиться вместе с войсками в качестве добровольцев на театр предстоящих боевых действий, чтобы заняться разрушением и реконструкцией железнодорожных путей противника[142]. Утром 15 июля приказ о полномасштабной мобилизации был отдан и прусской армии, причем, по сведениям французского военного атташе, срок готовности для отдельных армейских корпусов был сокращен до 11 дней. Штоффель вполне точно предсказывал, что полновесные немецкие армии могут появиться на французской границе уже через 20 дней[143].

Предложения о посредничестве, выдвинутые Россией и Великобританией, своего действия уже не возымели. 19 июля 1870 г. Франция официально объявила Пруссии войну. Этот день был связан в памяти немцев с Освободительной войной 1813 г.: 19 июля 1870 г. исполнялось 60 лет со дня кончины матери прусского короля Вильгельма I — королевы Луизы, той самой, которая на коленях умоляла Наполеона I пощадить Пруссию после разгрома под Йеной в 1806 г. и из-за своей скорой смерти после резкого отказа Бонапарта стала почитаться в народных легендах как мученица и заступница. Неудивительно поэтому, что с объявлением войны племянником Наполеона Бонапарта ее сыну старые легенды получили новое рождение.

Глубоко символично, что 19 июля Вильгельм I посетил усыпальницу своих родителей в Шарлоттенбурге, и в тот же день по его решению была возрождена традиция награждения легендарным «Железным крестом», учрежденным 10 марта 1813 г. Фридрихом-Вильгельмом III, опять же в память о своей покойной супруге[144]. Все необходимые исторические параллели для пробуждения немецкого национального духа были проведены. Дальше свое слово должны были сказать пушки.

* * *

Мера ответственности каждого из участников июльского кризиса за возникновение войны навсегда останется предметом споров и интерпретаций. Важно избегать чрезмерного упрощения картины. Как и любой монарх, Наполеон III не мог не учитывать настроений своего двора, ближайшего окружения и министров. Однако исследователи спорят о степени влияния, которым обладали «элиты» при формировании внутренней и внешней политики Второй империи. Все они сходятся в том, что за спиной императора никогда не стоял «серый кардинал». Император был открыт чужому мнению, но никогда не давал понять, что намерен последовать выслушанному совету[145]. Важно, однако, отметить, что судьбоносные решения июля 1870 г. принимались им совместно с министрами. Трудно также спорить с тем, что инициатива развязывания кризиса с самого начала принадлежала прусскому министру-президенту. Но убеждение, что конфликт, рано или поздно, неизбежен, было в равной мере широко распространено как в Париже, так и в Берлине. Поэтому, говоря об ответственности за войну, можно в целом согласиться с У. Хелперином, писавшим: «Вину нельзя возлагать на какую-то одну сторону — только на обе»[146].

Глава 4

Две шпаги

«Признайся, парень: вами командовали переодетые французские офицеры! Самостоятельно вы не смогли бы добиться такого успеха!» — кричал австрийский офицер на одного из немногочисленных пленных пруссаков после поражения при Садовой. Эта фраза показалась наследнику прусского престола Фридриху Вильгельму настолько примечательной, что он поспешил зафиксировать ее в своем дневнике. «О большем комплименте мы и мечтать не могли», — добавил он уже от себя[147].

Нашим современникам прусская армия часто представляется совершенной, не знавшей себе равных военной машиной. Однако подобную репутацию она заработала себе только по итогам Войн за объединение. В 1860-е гг., как и в предшествующие десятилетия, лучшей армией Европы считалась французская. Над ней все еще сиял ореол Наполеоновских войн — четырем великим державам Европы пришлось тогда объединить свои силы, чтобы одолеть ее. В дальнейшем она почти не знала поражений: в 1850-е гг. были выиграны войны против России, Австрии и Китая, а продолжавшаяся с 1830 г. колониальная война в Алжире, хотя и растянулась на несколько десятилетий, клонилась к победному окончанию. Помимо всего прочего, Алжир стал прекрасной «кузницей кадров» для французского офицерского корпуса. Единственным темным пятнышком оказалась Мексиканская экспедиция 1860-х гг. — но там изначально действовал лишь ограниченный контингент, а вывод войск имел под собой скорее политические, нежели военные основания. «Вспомним отзывы тогдашних военных журналов о французской армии — как тогда все ей поклонялись, — писал несколько лет спустя российский офицер. — Все, что было сделано и принято в войсках Франции, считалось разумным и достойным полного подражания»[148].

Высокий профессионализм французской армии обеспечивался не в последнюю очередь способом ее комплектования. Каждый год на основе жребия из очередного контингента выбиралось необходимое число рекрутов, которые затем должны были прослужить под знаменами семь лет. Многие из них потом добровольно оставались в армии. Теоретически в жеребьевке участвовали все, но представители обеспеченных слоев населения могли откупиться от военной службы, наняв вместо себя «заместителя». Такая система позволяла, помимо всего прочего, обеспечить изоляцию армии от общества и превратить ее в надежную опору режима — задача, весьма актуальная для европейских монархов середины XIX в.

Офицерский корпус комплектовался двумя путями — из воспитанников офицерских школ и из унтер-офицеров; между двумя этими категориями существовали серьезные трения. При этом соотношение между двумя категориями делало французскую армию одной из самых «демократических»: к 1869 г. 61 % офицеров происходил из унтер-офицерской среды[149]. Служба в армии не считалась особенно почетной, и материальное положение младших офицеров вызывало постоянные жалобы. Зато во французской армии рядовой солдат действительно носил в ранце маршальский жезл — об этом красноречиво говорит история Франсуа Базена. Начав военную службу в 20-летнем возрасте в 1831 г., он сражался в Алжире, Крыму, Сардинии и Мексике и в 1864 г. стал маршалом Франции.

История Базена имела и свою обратную сторону: одним из самых высокопоставленных военачальников стал человек, по своему образованию и кругозору слабо подходивший на эту должность. Впрочем, Базен оставался во многом исключением из правил: французский генералитет, как и везде в Европе, составляли представители знати или обеспеченных слоев общества. Их продвижение по служебной лестнице чаще определяло происхождение и статус, чем личные способности. Уровень подготовки офицерских кадров вообще был ахиллесовой пятой французской армии: три четверти выходцев из низов имели лишь начальное образование, а ротами и батальонами командовали уже пожилые люди, проделавшие долгий путь от рядового до офицера[150].

Более 80 % французских генералов были выпускниками военных училищ (в том числе знаменитого училища Сен-Сир), но уровень полученного там образования, что с тревогой отмечали даже министерские комиссии, оставлял желать лучшего[151]. Программа Сен-Сира в то время основывалась больше на зазубривании регламентов и закалке характера, нежели на изучении стратегии. Сюда поступали представители обеспеченных слоев населения, в том числе французские аристократы; между ними и выходцами из солдат пролегала социальная пропасть.

Среди унтер-офицеров и рядовых, особенно старослужащих, были достаточно широко распространены пьянство и презрение к дисциплине. Мелкие нарушения устава считались добродетелью. Впрочем, как справедливо отмечает Д. Шоуолтер, считать это признаком низкого качества французских солдат нет никаких оснований; в конечном счете, такое же демонстративно пренебрежительное отношение к военной бюрократии и уставным условностям являлось визитной карточкой элитных спецподразделений в ХХ в[152].

В целом в середине XIX в. лица, ответственные за развитие вооруженных сил, предпочитали почивать на лаврах, не считая нужным что-то всерьез менять. Даже опыт Крымской кампании, во многих отношениях негативный, не повлек за собой масштабных реформ. В результате французская армия оказалась слабо подготовленной к начавшейся эпохе индустриальных войн. Организационные вопросы решались неудовлетворительно, и только быстрая победа над австрийцами позволила в 1859 г. скрыть от внимания общественности тот факт, что развертывание в Северной Италии являло собой печальную картину. Солдаты прибывали на театр военных действий без самого необходимого оснащения, система снабжения практически полностью отказала[153].

Наиболее проницательным представителям французского генералитета, как и самому императору, кампания 1859 г. продемонстрировала необходимость реформ. Но реорганизация неизбежно должна была оказаться сложной, дорогой и потому откладывалась. Парламент выступал против увеличения военных расходов. Фактически во Франции сложилась в этой сфере примерно та же ситуация, что и в Пруссии; однако на риск собственного «конституционного конфликта» император идти не хотел.

Подхлестнула процесс реформ лишь прусская победа над австрийцами в 1866 г., масштаб и скорость которой стали для французской военной и политической элиты настоящим шоком. Стало очевидно, что на восточной границе страны существует потенциальный противник, с которым необходимо считаться. Ключевым стал вопрос восполнения недостатка обученных резервов. Подсчеты французских военных показывали, что уже в 1866 г. одна Пруссия, без учета контингентов Северогерманского союза, могла выставить с учетом резервистов больше войск, чем сама Франция. Последняя в скоротечном конфликте реально могла рассчитывать лишь на 385 тыс. человек, а за вычетом контингентов, находившихся в то время в Мексике, Риме и Алжире, и вовсе на 250 тыс.[154]

По иронии судьбы, самый горячий поклонник прусской системы и, в частности, принципа всеобщей воинской повинности, находился на французском престоле. Наполеон III еще в бытность претендентом на власть в 1843 г. опубликовал в республиканской газете «Прогре дю Па-де-кале» серию статей, в которой обрушивался на существовавшую в стране систему официального откупа от военной службы и призывал обратить внимание на подготовку обученных резервов действующей армии. Обоснование было идеологическим: «Прусская организация — единственная, что подходит нашей демократической природе, нашим эгалитарным привычкам»[155]. Теперь же доводы стратегического порядка перевешивали все остальные.

Уже в августе 1866 г. генерал Кастельно по распоряжению Наполеона III подготовил проект введения обязательной военной службы. Однако против этого выступили сами генералы, включая военного министра маршала Рандона. Они не верили в военную ценность необстрелянных резервистов и предпочитали полагаться на небольшую, сплоченную и профессиональную армию. Министры указывали на финансовые издержки, опасались недовольства в стране и подрыва популярности режима. Внутриполитические и финансовые соображения оставляли лишь узкое пространство для возможных преобразований. В дальнейшем на каждом новом этапе обсуждения проект реформы все больше лишался своего прежнего революционного для французской военной системы значения[156].

С конца октября до начала декабря 1866 г. специально созванное императором совещание двух десятков военных и министров успело рассмотреть и отбросить шесть проектов военной реформы, включая императорский. К концу года работа комиссии фактически зашла в тупик. В декабре 1866 г. император опубликовал новый и менее радикальный проект, который, однако, ставил целью достичь численности французской армии в военное время в 1 млн 232 тыс. чел. Жеребьевка среди достигших призывного возраста должна была сохраниться: жребий отводил юношам призывного возраста либо службу на протяжении 6 лет, либо нахождение на этот же срок в резерве действующей армии и периодические военные сборы. По истечении 6 лет обе категории зачислялись в ряды мобильной гвардии — аналог прусского ландвера. Ее назначением должно было стать пополнение в случае войны гарнизонов крепостей и выполнение задач в тылу армии, включая поддержание общественного порядка.

Выход из тупика предложил маршал Адольф Ниэль, назначенный в январе 1867 г. военным министром. Надо отметить, что Ниэль не во всем поддерживал проекты императора и само его назначение было признанием готовности со стороны последнего на компромисс. Согласно проекту Ниэля, наряду с сохранением ядра профессиональной армии следовало воссоздать Национальную гвардию — всеобщее ополчение, впервые появившееся в эпоху Великой Французской революции. Она должна была состоять из двух половин: «мобильной» и «оседлой» (мы, как и большинство исследователей, будем называть их в дальнейшем для простоты мобильной и национальной гвардией соответственно). В ее состав входили все юноши призывного возраста ростом не менее 155 см, избежавшие военной службы. При помощи периодических учебных сборов они получали маломальскую боевую подготовку и в случае войны могли пополнить действующую армию. После обсуждения в Государственном совете проект Ниэля принял итоговые очертания: пять лет действительной службы и четыре года в резерве для вытянувших «плохие номера» и, соответственно, четыре года в резерве и пять лет в рядах мобильной гвардии для счастливчиков. Освобожденные от действительной службы и выкупившие себе замену также зачислялись в мобильную гвардию сроком на пять лет с ежегодными двухнедельными военными сборами[157].

Ниэлю, проявившему себя прекрасным оратором, пришлось терпеливо встретить целую лавину поправок депутатов Законодательного корпуса. И правые, и левые особенно критиковали идею превращения мобильной гвардии в «еще одну армию», говоря словами республиканца Эрнеста Пикара. Консерваторов отвращала сама идея слепо следовать примеру Пруссии, восприятие которой уже было окрашено большой долей предубеждения и неприязни. Умеренно настроенные либералы во главе с Адольфом Тьером критиковали закон как свидетельство попытки милитаризовать страну. Левые республиканцы же считали закон недостаточно демократичным, требовали всеобщей воинской повинности по примеру швейцарской милиции и сокращения срока службы[158]. Французских левых в массе своей нельзя было назвать чистой воды идеалистами и пацифистами. Они были безусловными противниками «кабинетных войн» и войн завоевательных, но всецело поддерживали мысль о том, что оборонительные войны справедливы. Пресса, в свою очередь, подвергла законопроект столь жесткой и далеко не всегда справедливой критике, что даже проправительственные депутаты боялись открыто высказаться в его поддержку[159].

В итоге новый военный закон был принят 15 января 1868 г. после 16 месяцев ожесточенных дебатов. Он изменился практически до неузнаваемости по сравнению с первоначальным замыслом императора, который по состоянию здоровья проявлял все меньше энергии в его защиту. Личный секретарь монарха, явственно выражая его мысли, горестно замечал по этому поводу в письме французскому военному атташе в Берлине: «В Пруссии, должно быть, получили ясное представление о силе нашего патриотического порыва»[160].

Теоретически новая система могла обеспечить Францию армией военного времени численностью более миллиона солдат. Но для этого нужно было время — закон должен был заработать в полную силу только к концу 1870-х гг. Пока же обученных резервов было слишком мало, а мобильная гвардия и вовсе по большей части существовала только на бумаге. Реализация нового военного закона была сопряжена с весьма болезненной процедурой записи в мобильную гвардию молодежи 1864–1866 гг. рождения, которая ранее уже прошла баллотировку и, вытащив «хороший номер», считала себя полностью свободной от военной службы. Подобная «запись в армию задним числом» прошла, к удивлению самих же властей, относительно спокойно. Число попросивших об освобождении от службы было значительно ниже планки в 10 %, с которой правительство было готово смириться. И все же новый военный закон дал удобный повод к активизации агитации политических противников Второй империи, что привело в марте 1868 г. к беспорядкам и арестам в двух десятках городов, включая Тулузу, Бордо, Ним и Марсель[161].

Хотя к лету полное спокойствие было восстановлено, подобный общественный отклик стал одной из причин, почему правительство сочло за благо не созывать и не отправлять на учения мобильную гвардию. Летом 1869 г. власти попытались созвать парижские батальоны мобильной гвардии для охраны общественного порядка в столице, но те сами оказались столь политизированы, что к этой практике больше не возвращались[162]. Мобильная гвардия, по меткой оценке одного исследователя, осталась «немногим больше, чем идеей»[163]. Свою лепту внесла и скоропостижная смерть Ниэля на операционном столе в 1869 г. Все попытки глубокой модернизации призывной системы, таким образом, провалились.

Преемник Ниэля, генерал Эдмон Лебёф, ставший весной 1870 г. маршалом, отличался меньшей энергией и большей долей неоправданного оптимизма. Прославился он, в первую очередь, своим уже упомянутым выше заявлением о том, что французская армия «архиготова». Лебёф сомневался в пользе мобильной гвардии и вполне сознательно замедлил реализацию закона 1868 г. Он также свернул деятельность созданной предшественником специальной железнодорожной комиссии из числа военных и гражданских лиц, призванной централизовать управление частными железнодорожными компаниями и военные перевозки с началом мобилизации[164].

Следует признать, что новому министру приходилось действовать в условиях сокращения военного бюджета. Лебёф в этой ситуации сосредоточился на менее резонансной реорганизации французского Генерального штаба и военного министерства, не имевшей немедленного благотворного эффекта. Он рассчитывал, что действующая армия будет насчитывать около 500 тысяч человек, из которых 300 тысяч смогут начать действовать в течение трех недель после начала кампании. В реальности эти надежды оказались иллюзорными.

Еще одной проблемой была организационная структура армии мирного времени. Территория Франции была разделена на семь командований (одно из них — Алжир), которые на бумаге обозначались как армейские корпуса, и 23 дивизии. Однако это были чисто административные единицы, которые ни в коей мере не соответствовали составу дивизий и корпусов в военное время. Главным мотивом их создания была забота об общественном порядке. Главы командований имели широкие полномочия и должны были регулярно информировать императора об общественных настроениях вверенных им регионов. Пост был очень престижным: ежегодное денежное содержание лишь немногим уступало министерскому[165].

Корпуса мирного времени сильно разнились по численности войск, им не были приданы на постоянной основе артиллерийские части. Генерал Трошю в своей нашумевшей анонимной книге «Французская армия в 1867 году» писал, что за исключением таких крупнейших городов, как Париж и Лион, а также Шалонского лагеря, где наличествующие войска скорее «соединены вместе, нежели организованы», солдаты и артиллерия были изолированы друг от друга и так распылены, что «это иногда приобретает характер величины бесконечной»[166]. Входившие в состав дивизий подразделения в лучшем случае собирались вместе один-два раза в году на маневрах. Единственным полноценным армейским корпусом можно было назвать только гвардию.

В случае военной кампании, таким образом, формирование армий было чистой воды импровизацией. Ни штабов, ни интендантских служб в мирное время у них не было. Единственным достоинством подобной системы была экономия средств: штаты мирного времени были существенно сокращены за счет вспомогательных служб. Трошю указывал также на дань «феодальной традиции»: времени, когда необходимость «иметь войска везде понемногу» отвечала задаче поддержания общественного порядка и экономического процветания гарнизонных городков [167]. Изъяны подобной устаревшей системы в современных условиях, когда все большую роль играла скорость мобилизации и развертывания, были вполне очевидны как императору, так и генералам. И Рандон, и Ниэль на посту военного министра готовили проекты создания постоянных дивизий и корпусов[168]. Подобная реорганизация приблизила бы французскую армию к прусской модели. Тем удивительнее, что эта реформа так и не была реализована.

Французская армия, впрочем, могла похвастаться своим вооружением. Сразу же после австро-прусской войны Наполеон III настоял на ее немедленном перевооружении новейшими скорострельными винтовками системы Шаспо. Это была первая винтовка во французской армии, заряжавшаяся с казенной, а не с дульной части, что позволяло пехотинцу перезаряжать свое оружие лежа. Французской военной промышленности предстояло в кратчайшие сроки освоить массовое производство этих винтовок, включая новое технологическое требование полной унификации и заменяемости деталей. Стандарты нового промышленного века были достигнуты лишь наполовину: детали с разных заводов подходили друг к другу плохо. Тем не менее, к лету 1870 г. силами нескольких крупных казенных военных заводов было произведено чуть более 1 млн Шаспо. Еще 350 тыс. винтовок более старых систем были переделаны в казнозарядные силами частных фирм[169]. Все вместе это с лихвой обеспечивало потребности армии в стрелковом оружии.

Винтовки Шаспо превосходили прусские игольчатые ружья системы Дрейзе и по скорострельности, и по эффективной дальности стрельбы (более чем в два раза). Так, прицельная дальность стрельбы винтовки Шаспо составляла 1200 метров, игольчатой винтовки — 600 метров[170]. Французская пехота получила в распоряжение действительно грозное и совершенное по меркам того времени оружие. Разумеется, оно не было лишено недостатков; к их числу относились сильная отдача (многие французские солдаты предпочитали в результате стрелять от бедра) и плохой прицел[171]. Вызывала вопросы и меткость французских солдат; впоследствии барон Зедделер, сопровождавшей в качестве российского военного наблюдателя прусскую армию, писал, что немцы «в отношении подготовки в стрелковом деле были выше французов <…> Масса французских войск стреляла плохо»[172].

В Пруссии сознавали свое отставание в области пехотного вооружения. Однако на масштабное перевооружение и пехоты, и артиллерии попросту не было средств. Поэтому преимущества французской винтовки старались преуменьшать. Альфред фон Вальдерзее, отправившийся в качестве военного атташе в Париж в начале 1870 г., получил от директора всеобщего военного департамента прусского военного министерства генерала Подбельского указание не беспокоить короля слишком благоприятными высказываниями о винтовке Шаспо: «Король после таких докладов устраивает нам трудные беседы, а мы все равно ничего не можем изменить <…> Кроме того, у Шаспо множество недостатков»[173].

В дальнейшем, уже в ходе войны, прусские командиры нередко вооружали трофейными французскими винтовками своих солдат. Нечто более или менее сопоставимое с винтовкой Шаспо имелось лишь у баварской армии в лице винтовки системы Вердера образца 1869 г. Благодаря своей скорострельности она получила прозвище «баварской молнии». Проблема заключалась лишь в том, что к началу войны «молниями» были вооружены лишь четыре егерских батальона; основным оружием баварской пехоты была винтовка Подевильса образца 1858 г., которую после австро-прусской войны спешно переделали из дульнозарядной в казнозарядную.

Еще одним французским «чудо-оружием» была митральеза. Издалека похожая на обычную пушку, эта система была, по сути, ранним прообразом пулемета. «Пучок» из двадцати пяти стволов малого калибра мог послать в сторону противника двести пуль в минуту. Митральезы были приняты на вооружение по личной инициативе Наполеона III — выпускника артиллерийского училища швейцарского Туна. Артиллерия того времени вела эффективный огонь против пехоты противника либо картечью на дистанции до 500 метров, либо шрапнельными снарядами c минимальной дистанцией поражения 1200 метров. Митральезы, по мысли императора французов, и были призваны заполнить образовавшуюся «слепую зону» на дистанциях 500–1400 метров. К лету 1870 г. французской промышленностью было изготовлено 190 штук. С началом боевых действий Рейнская армия располагала 28 батареями по 6 митральез каждая[174].

Достоинством митральез была относительная легкость перезаряжания, позволявшая вести огонь с убийственной скоростью. Однако не была решена проблема точности наведения и недостаточно широкого разброса пуль: всего 4–5 метров на малых дистанциях. Если на пути летящего «пучка» оказывался человек, его буквально разрывало на части, что производило неизгладимое впечатление на очевидцев. Однако эффективность огня против атаковавшей широким строем пехоты была невысока. Именно поэтому прусская армия, испытывавшая подобные конструкции, не стала принимать их на вооружение.

Митральезы были сразу же засекречены, что впоследствии не лучшим образом сказалось на их боевом применении. Из-за малого знакомства с ними в рядах самой французской армии оружие с огромным потенциалом применялось тактически неверно. Батареи митральез были приданы артиллерии и поначалу использовались для ведения контрбатарейного огня на максимальных дистанциях по артиллерии же противника. Прусская артиллерия в первых сражениях без особых сложностей будет подавлять рано обнаружившие себя и сами крайне уязвимые митральезы.

Вопреки устоявшемуся после войны мнению, используемые по назначению, то есть на средних дистанциях и против германской пехоты, митральезы оказались вполне эффективны. Они сыграли весьма заметную роль в целом ряде боев, например в отдельные эпизоды сражения при Гравелоте. Еще одним фактором было влияние новинки на моральный дух армии в начале войны. По свидетельству офицеров Рейнской армии, французские пехотинцы рядом с митральезами чувствовали себя в бою намного увереннее. Порой в бою было достаточно выдвинуть на помощь одну-единственную батарею митральез, чтобы удержать от паники целые подразделения[175].

Что же касается французской артиллерии, то здесь дела обстояли не лучшим образом: дульнозарядные бронзовые пушки значительно уступали по всем своим характеристикам казнозарядным стальным орудиям Круппа. Пожалуй, именно и только в этой сфере немецкое оружие наголову превосходило французское. Прусская полевая артиллерия была вооружена шестфунтовыми 90-миллиметровыми орудиями, конные батареи — четырехфунтовыми 80-миллиметровыми орудиями. Разрывные снаряды имели контактные взрыватели; шрапнельные боеприпасы к началу войны не вышли из стадии испытаний. Дальность стрельбы крупповских пушек приближалась к четырем километрам.

Французская полевая артиллерия была вооружена четырехфунтовыми пушками калибра 86,5 мм, в значительно меньшем количестве присутствовали 12-фунтовые 121-миллиметровые орудия. В отличие от прусских, французские снаряды были снабжены взрывателями дистанционного действия, срабатывавшими на дистанциях 1400–1600 или 2650–2950 метров. Имелись также шрапнельные боеприпасы. Дальность стрельбы французских четырехфунтовок составляла чуть более трех километров. Основная проблема, однако, заключалась в их более низкой точности. Преимущество крупповских орудий в этой сфере особенно ярко проявлялось на дистанциях от полутора до двух километров, на которых и разворачивалось большинство артиллерийских дуэлей в предстоявшей войне[176].

Отдельную заботу составляло плачевное состояние французского артиллерийского парка. По воспоминаниям генерала Тума, отвечавшего за материальную часть артиллерии, в январе 1867 г. военное министерство было не в состоянии оперативно обеспечить пушками даже один армейский корпус. Не лучшим образом обстояли дела и с крепостной артиллерией. Лафеты, пушки и снаряды самых разных калибров были хаотично разбросаны по стране, поскольку их перемещение обходилось слишком дорого. Современные нарезные пушки имелись только в Меце и Страсбурге. Военным министерством были предприняты попытки навести порядок в артиллерийском парке и ускорить его мобилизацию, однако к лету 1870 года, по оценке Тума, намеченное было реализовано лишь наполовину[177].

Серьезная проблема имелась также в области подготовки французских артиллеристов: их практически не учили взаимодействовать с другими родами войск, а также концентрировать огонь нескольких батарей на одном участке[178]. В дальнейшем именно способность пруссаков концентрировать на поле боя большие массы артиллерии и грамотно ими управлять станет одним из решающих факторов, определявших исход сражений. К 1870 г. насыщенность артиллерией в европейских армиях значительно выросла: в Пруссии она, например, составляла 3,5 орудия на тысячу солдат, в то время как в наполеоновской армии начала XIX в. аналогичный показатель равнялся 1,5[179]. Второй империей в июле-начале сентября было сформировано 206 батарей (1230 орудий), что давало примерную цифру в 4 орудия на 1000 солдат[180].

Слабым местом французской армии было состояние военно-медицинской службы. В течение 1850–1860-х гг. предпринимались попытки ее реформирования, создания новых центров подготовки военных медиков, расширения санитарной части. Это позволило существенно повысить квалификацию медицинского персонала, но, несмотря на все усилия, численность его было недостаточна. С 1852 по 1870 г. число врачей выросло с 1067 лишь до 1147, и многие вакансии оставались не заполнены. Сбор раненых на поле боя, как правило, осуществлялся людьми без малейшей квалификации: военными музыкантами и солдатами обоза. Санитарных повозок катастрофически не хватало, так что раненых вывозили обычно безо всякой заботы о гигиене и комфорте, на реквизированных крестьянских телегах и мулах[181].

* * *

Прусская армия, прошедшая через процесс реформирования в начале 1860-х годов, серьезно отличалась от французской. Всеобщая воинская повинность здесь изначально была реализована в более полной мере, а срок службы под ружьем составлял всего три года. После этого вчерашний солдат четыре года находился в резерве, а затем на пять лет зачислялся в ландвер, который превратился фактически в дополнительный резервный контингент. В ландвере числились и те, кто не попал в состав призывного контингента и не проходил военное обучение.

У обеспеченных слоев населения, как и во Франции, имелся способ «откупиться» от солдатской лямки, однако весьма оригинальным способом. Образованный молодой человек мог добровольно поступить в армию сроком на один год, полностью оплатить свое содержание и по истечении этого срока получить чин офицера ландвера, фактически выйдя в запас. Поскольку вооруженные силы пользовались большим престижем в прусском обществе, представители элиты и средних слоев охотно шли этим путем. Военная карьера была также выбором многих дворян. Прусский офицерский корпус сохранял социальную однородность, лица без приставки «фон» перед фамилией оставались в меньшинстве и редко добирались до высоких чинов.

Путь «от солдата до маршала» был и вовсе невообразим; для выходца из нижних чинов стать даже младшим офицером являлось несбыточной мечтой. Остававшиеся служить сверх срока обычно становились унтер-офицерами; в результате квалифицированный и профессиональный унтер-офицерский корпус был одним из козырей прусской армии.

Жесткая субординация была основой отношений между солдатами и офицерами в прусской армии. О французской «вольнице» немецкие рядовые могли только мечтать. Солдат был обязан подчиняться любому приказу офицера; за нарушением этого правила автоматически следовало строгое наказание. Как писал М. И. Драгомиров, «в отношениях с солдатом офицер резок, даже груб; случалось замечать иногда и ручную расправу, хотя весьма редко»[182]. Действительно, рукоприкладство постепенно уходило в прошлое. Однако в целом, как пишет Ф. Кюлих, «в обращении офицеров с солдатами все еще жива была пренебрежительная и совершенно унизительная манера родом из XVIII века»[183]. От солдат по-прежнему требовалось подчиняться, а не думать.

Здесь мы подходим к одному достаточно сложному вопросу. В качестве одной из причин побед прусского оружия многие авторы впоследствии называли поголовную грамотность солдат. Подразумевалось, что более образованный и развитый рядовой более умело и инициативно действовал в бою. «Обязательная народная школа придает также особый характер общей обязательной воинской повинности всей Германии, предоставляя ей возможность выставить в случае войны не орды гуннов и вандалов, у которых в сущности также существовала общая обязательная военная повинность, — а стройную армию, отлично организованную, в которой каждый сознательно и с пониманием дела исполняет возложенные на него обязанности» — писал М. Н. Анненков, лично присутствовавший в 1870 г. на театре военных действий[184].

Однако уже в то время данный тезис ставился под сомнение. М. Зиновьев, побывавший в Германии в начале 1870-х гг., писал: «Многие прусские рекруты, умеющие механически разбирать написанное и с трудом нарисовать несколько букв, а потому статистически отнесенные в разряд грамотных, не могут быть признаны таковыми»[185]. По его словам, «прусские офицеры далеко не считают своих рекрутов образованными» — истоки немецких побед следовало искать отнюдь не в благотворном влиянии народного образования[186]. Современные исследования подтверждают этот тезис. Действительно, в прусской армии грамотность солдат формально была практически поголовной; вопрос, однако, заключался в том, кого считать грамотным. Значительная часть рядовых могла, конечно, написать свое имя, но испытывала серьезные трудности с тем, чтобы черкнуть несколько строк родным на почтовой карточке. Вопрос о том, насколько инициативными были в бою прусские солдаты, еще будет затронут ниже.

Безусловно сильной стороной прусской армии являлся ее офицерский корпус. Как уже говорилось выше, он был достаточно однородным в социальном отношении — большинство составляли дворяне, и именно они формировали менталитет военной элиты. Важными составными частями этого менталитета были безусловное чувство долга, наступательный дух и самостоятельность. Чтобы стать офицером, необходимо было сдать специальный экзамен и пройти через процедуру выборов офицерами той части, где планировалось начать службу. Продвижение по службе осуществлялось достаточно равномерно. Уровень подготовки офицеров, высокий профессионализм и степень их самостоятельности неизменно вызывали восхищение у иностранных наблюдателей. Барон Зедделер писал: «Присутствуя при многих делах, рекогносцировках и объездах, мне неоднократно приходилось выслушивать различного рода донесения, и я всегда удивлялся, с какой ясностью, отчетливостью и умением оценивать свойство местности и взаимное положение сторон передавались донесения даже самыми молодыми офицерами»[187]. Прусские офицеры не боялись проявлять инициативу, тем более что на них возлагалась полная ответственность за подготовку и действия их подразделений. Легендарной стала фраза, сказанная одному из офицеров его вышестоящим начальником: «Король сделал Вас офицером, и Вы обязаны знать, когда не следует повиноваться приказам»[188].

В отличие от Франции, где в мирное время, по сути, не существовало на постоянной основе ни дивизий, ни корпусов, а в одном полку могли служить солдаты из разных концов страны, в Пруссии система комплектования носила территориальный характер. Территория государства была разделена на несколько корпусных округов (до 1866 г. их насчитывалось восемь); каждый корпус получал призывников из «своего» округа, что упрощало и ускоряло процесс мобилизации. Кроме того, поскольку в рамках одного подразделения служили земляки, это позволяло эффективно задействовать локальный патриотизм на поле боя. Только Гвардейский корпус комплектовался новобранцами со всей страны.

Армейский корпус имел ярко выраженную «бинарную» структуру. Его основными подразделениями были две пехотные дивизии по две бригады в каждой. В бригаде, в свою очередь, насчитывалось два пехотных полка. Все эти подразделения были благодаря территориальной системе комплектования жестко привязаны к конкретному корпусу. Впоследствии в германской армии откажутся от этой системы, перейдя к более гибкой структуре, в рамках которой в состав корпуса могло входить разное число дивизий в зависимости от стоящих перед ним задач. Причем сделано это будет во многом именно по опыту Франко-германской войны. Однако жесткая структура имела и свои преимущества — внутри корпуса возникала «спайка» подразделений.

В 1850–1860-е гг. была проделана большая работа по организации тыловых служб. До середины XIX в. соответствующие структуры в прусской армии мирного времени практически отсутствовали. Однако уже в 1856 г. в составе армейских корпусов были сформированы тыловые батальоны, включавшие в себя, помимо транспортных колонн, полевую пекарню и лазареты. В 1860 г. тыловые службы стали самостоятельным родом войск с собственным генеральным инспектором. Преобразования продолжались и в дальнейшем, делая систему еще более эффективной. Были сформированы пять железнодорожных батальонов, в задачи которых входило обеспечение бесперебойной эксплуатации железных дорог, в том числе на вражеской территории. В целом, однако, несмотря на значительную экспансию тыловых служб, их доля оставалась не очень большой — менее 10 % от общей численности армии к концу 1860-х гг.[189]

В 1867 г. прусская военная система была распространена на весь Северогерманский союз. Число армейских корпусов выросло до тринадцати — к существующим добавились три новых прусских, в которые входили также контингенты малых северогерманских государств, и один саксонский (двенадцатый). Кроме того, в состав северогерманской армии входила отдельная (25-я) гессенская дивизия. Для ускорения интеграции новых прусских провинций в военную структуру вновь создаваемые корпуса пополнялись полками из старых; это несколько размывало строго территориальную систему, однако не меняло ее принципиально. Численность северогерманской армии мирного времени превышала 300 тысяч человек, а в военное время приближалась к миллиону (в том числе более полумиллиона — полевая армия, остальное — гарнизоны, тыловые подразделения и резервы). В конце 1860-х гг. реформировать свои вооруженные силы в соответствии с прусскими стандартами начали и южногерманские государства.

Опыт войны 1866 г. был подвергнут в Пруссии тщательному анализу и осмыслению. Несмотря на быструю победу, недостатки были очевидны. Кавалерия использовалась неэффективно, в основном оставаясь в тылу наступавших армий. Артиллерия также показала себя не с лучшей стороны. Злые языки поговаривали, что, поскольку войну выиграла исключительно пехота, кавалерию и артиллерию можно было бы вообще не отправлять на театр военных действий. Система снабжения серьезно хромала, и только скоротечность кампании помешала существовавшим в этой области проблемам проявиться в полной мере.

В течение нескольких лет после войны были произведены серьезные преобразования. Наиболее впечатляющий прогресс был достигнут в области артиллерии и связан с именем генерал-инспектора этого рода войск Густава Эдуарда фон Хиндерзина. Хиндерзин принадлежит к числу незаслуженно забытых фигур, поскольку его роль непосредственно в боевых действиях была более чем скромной. Однако его, без сомнения, можно назвать одним из отцов побед 1870–1871 гг. Именно благодаря его энергичным действиям было проведено полное перевооружение на современные крупповские орудия. Кроме того, серьезные изменения были произведены в области организационной структуры и тактики применения артиллерии. В каждом армейском корпусе имелась артиллерийская бригада, состоявшая из полка полевой и полка крепостной артиллерии. Каждый полк полевой артиллерии состоял из четырех дивизионов, один из которых являлся конным. В каждом дивизионе имелись четыре батареи (в конном — три) по шесть орудий; таким образом, в общей сложности полк насчитывал 90 пушек. В военное время каждая из двух дивизий корпуса получала по одному артиллерийскому дивизиону, одна-две конные батареи передавались кавалерии; третий дивизион и оставшиеся конные батареи оставались в распоряжении командования корпуса в качестве «резервной артиллерии».

В 1867 г. был введен в действие новый артиллерийский устав, дополненный целым рядом других документов. Для улучшения боевой подготовки была создана специальная Школа артиллерийской стрельбы. Если раньше в ходу было понятие «резервной артиллерии», то теперь стали говорить о корпусной артиллерии[190]. Это отражало смену тактики: теперь задачей артиллеристов было двигаться в первых рядах и вступать в бой как можно раньше, поддерживая наступающую пехоту. На учениях отрабатывалось взаимодействие нескольких батарей, концентрировавших огонь на одной цели. Понятие «артиллерийская подготовка» еще не появилось, однако с самых первых сражений 1870 г. прусские артиллеристы демонстрировали агрессивность, нередко вступая в бой первыми, еще до подхода пехотных соединений; в этом заключалось разительное отличие от войны 1866 г.

Менее значительные преобразования были проведены в сфере кавалерии, хотя необходимость перемен была очевидной и здесь. Как писал впоследствии Г. Кунц, северогерманская кавалерия в 1870 г. находилась еще в «переходной стадии» — «недостатки прежнего применения понимали, но на место устаревшего еще не пришло ничего нового»[191]. Генерал-инспектором кавалерии был назначен в сентябре 1866 г. один из ведущих прусских военачальников принц Фридрих Карл. Кавалерия действующей армии была разделена на две категории. Первую составляла так называемая «дивизионная кавалерия» — в каждой пехотной дивизии имелся один кавалерийский полк. Вторую образовывали восемь кавалерийских дивизий. Две из них — гвардейская и саксонская — входили в состав соответствующих армейских корпусов. Остальные шесть должны были использоваться самостоятельно для решения широкого спектра задач — от разведки (именно здесь кавалерию постиг главный провал в 1866 г.) до участия в крупных сражениях. Предполагалось, что кавалерия должна действовать более активно и энергично, однако на практике для этого было сделано совершенно недостаточно. В Пруссии имелось четыре типа конных полков: кирасирские, уланские, гусарские и драгунские. При этом только легкая кавалерия (драгуны и гусары) имела на вооружении карабины системы Дрейзе; кирасиры и уланы вынуждены были довольствоваться холодным оружием и пистолетами, что в реальных боевых условиях оказалось совершенно недостаточным.

Основой северогерманской, да и любой другой тогдашней армии являлась пехота. Разница между различными видами пехоты, существовавшая в начале XIX в., ко второй половине столетия практически стерлась. Единственным исключением, пожалуй, являлись егеря; в каждом армейском корпусе имелся один егерский батальон, подчиненный непосредственно командованию корпуса. Егерей старались набирать, в первую очередь, из числа людей, умевших хорошо стрелять (в том числе «гражданских» егерей), и вооружали наиболее качественными винтовками. Сравнительно небольшую роль в северогерманской армии играли саперные подразделения. Их доля на 1870 г. составляла чуть более 2 % от общей численности вооруженных сил[192].

Опыт австро-прусской войны показал также полную неадекватность существовавшей системы военной медицины. Она попросту не справлялась с тем количеством раненых, которые оставались на полях крупных сражений. В 1867–1869 гг. в этой области были произведены серьезные преобразования: улучшилась ситуация с кадрами, были изданы новые санитарные инструкции (соблюдение которых находилось в сфере ответственности командиров), каждый солдат получил индивидуальный перевязочный пакет. Понимая, что в случае войны этого все равно окажется недостаточно, военное руководство активно взаимодействовало с профильными гражданскими организациями, в первую очередь с Красным крестом.

Изучением опыта войны 1866 г. занимался Большой генеральный штаб, шефом которого являлся Гельмут фон Мольтке. Существование генштаба современного типа было отличительной особенностью прусской военной организации, дававшей ей важное преимущество перед вооруженными силами других европейских государств. Впоследствии этот фактор (и личность самого Мольтке) будут часто выдвигать на первый план как главную причину прусских побед. Мольтке, возглавивший Большой генеральный штаб в 1857 г., смог значительно усилить позиции этого органа в системе военных институтов, обеспечив за ним монополию на стратегическое планирование и сделав не просто интеллектуальным центром, но и одним из главных руководящих органов прусской армии.

Большой генеральный штаб состоял из выпускников Королевской военной академии — учебного заведения, призванного формировать интеллектуальную элиту армии. К корпусу офицеров генерального штаба принадлежали также офицеры, служившие в штабах корпусов и дивизий (так называемый Войсковой генеральный штаб). Действовал принцип ротации, в соответствии с которым служба в Берлине чередовалась со штабной работой в войсках и командованием подразделениями. Это способствовало формированию единой по своим взглядам прослойки штабных офицеров, что серьезно облегчало руководство операциями в военное время.

В 1866 г. распоряжением короля Мольтке был назначен на период кампании главным военным советником монарха, имевшим право отдавать приказы от имени главнокомандующего. В определенной степени можно было говорить о фактическом руководстве ходом военных действий со стороны шефа Большого генерального штаба. Тем не менее, слово монарха оставалось последним.

После окончания кампании против Австрии именно генштаб занялся обобщением и анализом ее опыта. Уже в 1868 г. была выпущена официальная история войны, а на стол королю легла памятная записка «О выводах, полученных при изучении кампании 1866 года». В ней содержались предложения по изменению тактики действий всех родов войск, значительная часть которых была претворена в жизнь. В следующем году из-под пера Мольтке вышла «Инструкция для высших офицеров» — достаточно обширный документ, в котором были изложены основы оперативного искусства новой, индустриальной эпохи. Одной из главных проблем 1866 г. было непонимание многими прусскими военачальниками идей и планов главы Большого генерального штаба, и Мольтке стремился устранить этот недостаток.

После войны 1866 г. влияние и авторитет генштаба значительно выросли, однако вне его сферы влияния находились многие вопросы, в частности связанные с подготовкой и вооружением армии. Все это оставалось в ведении военного министерства. Полной независимостью в мирное время пользовались и командиры корпусов, непосредственно подчинявшиеся императору. Тем не менее, в конце 1860-х гг. уже никто не посягал на монополию Большого генерального штаба в сфере стратегического планирования.

* * *

Планы войны против Франции, как одного из наиболее вероятных противников, Мольтке разрабатывал еще в конце 1850-х гг. Тогда они носили в основном оборонительный характер. После кампании 1866 г. и образования Северогерманского союза вектор изменился — теперь численное превосходство и наличие развитой железнодорожной сети позволяло, с точки зрения Мольтке, планировать быстрые наступательные операции. Однако при этом ему пришлось учитывать ряд важных неизвестных.

Первой из этих неизвестных была позиция Австрии. В Берлине считали вполне вероятным, что в Вене захотят воспользоваться удобным моментом и взять реванш за недавнее поражение. В таком случае Мольтке предполагал сосредоточить на западе основные силы (10 корпусов), оставив против южной соседки лишь оборонительный заслон (3 корпуса)[193] — стратегия войны на два фронта, успешно прошедшая проверку в 1866 г.

Вторым неизвестным была позиция южногерманских государств. Несмотря на заключенные оборонительные и наступательные союзы и активное военное сотрудничество, уверенности в том, что Бавария, Баден и Вюртемберг выступят на стороне Северогерманского союза, не было. Рост антипрусских настроений к югу от Майна в конце 1860-х гг. не прошел незамеченным в Берлине. Мольтке называл заключенные с южногерманскими монархиями союзы «несовершенной формой взаимопомощи»[194] и был готов обойтись без их поддержки.

Третьим неизвестным были действия французской армии в начале войны. География ее развертывания была более или менее понятна. Как писал впоследствии Шлиффен, «в 1870 г. Мольтке точно указал место, где должна была сосредоточиться французская армия. Чтобы иметь эти сведения, он не обзаводился многочисленными шпионами и не подкупал крупными суммами высших должностных лиц. Для проникновения в эту государственную тайну он ограничился затратами, необходимыми для приобретения сносной железнодорожной карты»[195]. География железных дорог диктовала развертывание французской армии двумя группировками: в районе Меца и Страсбурга. Однако в силу упомянутых выше особенностей комплектования французская армия и в мирное время обладала высокой степенью боеготовности. Следовало считаться с тем, что французы могут попытаться нанести удар почти сразу после объявления войны, еще до завершения прусской мобилизации и развертывания, и разгромить передовые подразделения противника.

Мольтке предполагал осуществить развертывание западнее Рейна, в приграничных областях Пруссии, и иметь к концу третьей недели с момента начала мобилизации более 300 тысяч человек против 250 тысяч у французов. При этом в случае присоединения армий всех южногерманских государств первая цифра вырастала до 400 тысяч. Если французы начнут наступление на раннем этапе, развертывание следовало перенести на правый берег Рейна. Оба эти варианта оставались открытыми до самого начала кампании.

Окончательный план развертывания был составлен зимой 1868–1869 гг. Германская группировка на западе делилась на четыре части. Три армии концентрировались на левом берегу Рейна вдоль границы с Францией, два корпуса оставались в резерве. План действий был прост: если французы начнут наступление, следует встретить их превосходящими силами и нанести поражение. При этом развертывание может быть своевременно перенесено на правый берег Рейна; 2-я армия, усиленная резервами, встретит главный удар французов, две другие атакуют фланги и тыл противника. Если французы не решатся атаковать сразу, то после завершения концентрации к концу третьей недели войны следовало начать наступление с целью разгрома основных сил противника. Для переброски войск планировалось задействовать все шесть имевшихся железнодорожных линий.

Ход дальнейших действий Мольтке не планировал в подробностях, полагая, что любой план действует лишь до первого соприкосновения с противником. После сосредоточения сил следовало перейти в наступление. Ключевая идея была предельно проста — «найти главные силы противника и, найдя их, немедленно атаковать»[196].

В дальнейшем этот план подвергался лишь сравнительно небольшой доработке. Так, в мае 1870 г. Мольтке в письменном виде изложил свои идеи по поводу наступления. Его следовало вести в направлении на Париж, обходя сильную крепость Мец с юга и тем самым вынудив французов принять генеральное сражение как можно скорее. Германские армии должны были выйти к Мозелю на линии Люневиль — Понт-а Муссон. Заглядывать дальше, по мнению шефа Большого генерального штаба, просто не имело смысла[197].

До высокой степени совершенства было доведено планирование железнодорожных перевозок. Поскольку значительная часть северогерманских железных дорог находилась в частных руках, необходимо было создание координирующего органа; им стала Железнодорожная комиссия, в состав которой входили два офицера Большого генерального штаба и чиновник из министерства торговли. Кроме того, были созданы территориальные органы, отвечавшие за перевозки на определенных участках железнодорожной сети (к началу войны их насчитывалось тринадцать). План перевозок составлялся в железнодорожном отделении Большого генерального штаба; при этом для всех военных поездов была установлена единая скорость движения в 14 миль в час.[198] Южногерманские государства примкнули к этой системе летом 1869 г.

В отличие от Пруссии, во Франции не существовало самостоятельного института стратегического планирования. Французский генеральный штаб, сохранивший от времен Людовика XIV архаичное именование «Депо военного министерства», был, по сути, исполнительным органом, серьезно ограниченным в своих полномочиях и возможностях в сравнении с прусским визави. Его весьма энергичному начальнику генералу Луи Жаррасу пришлось, по сути, ограничиться сбором разведывательной информации о противнике и подготовкой карт будущего театра военных действий[199]. Военное министерство было целиком поглощено предстоящей реформой. Голоса отдельных французских офицеров, требовавших уделять больше внимания стратегическому планированию, не были услышаны. В результате ничего похожего на планы прусского Большого генерального штаба у французов не было, что позволило некоторым авторам говорить, что у французов в принципе не было плана операций[200].

На самом деле, это не вполне соответствует действительности. Вскоре после завершения австро-прусской войны генерал Фроссар написал меморандум, в котором предлагал в случае войны с Северогерманским союзом ограничиться оборонительными действиями. На основе этого меморандума в 1868 г. был составлен план, предусматривавший концентрацию французской армии в рамках трех группировок — в районе Страсбурга, Меца и Шалона. Первые две должны были отразить вторжение численно превосходящих германских войск, опираясь на сильные оборонительные рубежи, выбору которых Фроссар посвятил много времени и сил. Дальше предстояло действовать в зависимости от обстоятельств. Численность своей армии французы довольно оптимистично оценивали в полмиллиона человек[201].

Этим оборонительным по сути своей планам был, однако, брошен серьезный вызов, когда в начале 1870 г. перед Наполеоном III забрезжила перспектива союза с Австрией. В Вене настаивали на наступательных действиях французской армии, которая могла бы двинуться на соединение с австрийцами через территорию южногерманских государств. В феврале эрцгерцог Альбрехт, ненавидевший пруссаков, посетил Париж и лично представил французскому императору свой план: две стотысячные армии — австрийская и французская — синхронно вторгаются с разных сторон в южную Германию, вынуждают баварцев и вюртембержцев примкнуть к ним, после чего начинают победный марш на север, на Берлин.

Таким образом, начинать войну следовало с быстрой атаки. Надо сказать, что немцы, в свою очередь, предполагали такой вариант и едва ли не мечтали о нем: направив часть армии в наступление южнее Майна, французы не только ослабят свои силы на главном театре военных действий, но и попадут в стратегически безвыходную ситуацию.

В мае вопрос о наступательных действиях рассматривался в Тюильри на совещании узкого круга высокопоставленных французских военачальников. Генералы признали план слишком рискованным, справедливо указывая на то, что австрийские обещания могут серьезно разойтись с реальностью — хотя бы ввиду низкой скорости мобилизации австрийской армии[202]. Однако император не хотел полностью отказываться от наступательных замыслов. Наполеон III считал, что они в большей степени соответствуют духу французской армии и политической обстановке, чем оборонительные замыслы Фроссара. В итоге летом 1870 г. французская армия оказалась без единого плана боевых действий, зато с излишне оптимистичными расчетами относительно сроков концентрации на границе. Развертывание же прусской армии, по французским подсчетам, должно было занять не менее пяти недель.

Подводя итог, можно сказать, что французское командование оказалось в ситуации Буриданова осла, будучи не в силах выбрать между двумя вариантами, каждый из которых имел свои достоинства. География театра военных действий, меньшая численность армии и огневая мощь французских винтовок делали более выгодной оборонительную стратегию. Возможность быстро сконцентрировать армию на границе, а также внутри- и внешнеполитические соображения толкали к наступлению. В итоге в очередной раз подтвердились слова Мольтке — лучше иметь один плохой план, чем два хороших.

Важно отметить: начиная с 1866 г., французская армия целенаправленно готовилась к войне с Пруссией. Генерал Огюст Дюкро, назначенный командиром Страсбургской дивизии, был буквально одержим прусской угрозой и постоянно указывал на присутствие в регионе большого количества прусских шпионов[203]. Не оставаясь в долгу, он лично осуществлял разведку в рейнских провинциях соседнего королевства. В этом он был поддержан офицерами французского Генштаба, полтора десятка которых осуществили в 1867–1869 гг. целый ряд разведывательных миссий на территории Германии. Деятельность их не осталась незамеченной Берлином, и накануне войны из опасения дипломатических осложнений она была практически свернута[204].

Сильные стороны прусской армии и детали прусской военной организации были французскому руководству хорошо известны. Тезис о том, что в Париже никто не читал донесения военного атташе в Берлине Эжена Штоффеля, относясь к его предостережениям пренебрежительно, следует признать мифом. Донесения последнего о прусской армии, напротив, вызывали живейший интерес Наполеона III, лично ставившего перед военным атташе все новые вопросы для изучения. Служивший посредником в этой переписке личный секретарь императора Пьетри в августе 1868 г. уверял подполковника: «Кампания 1866 г. была очень полезна для нас, так как она заставила нас проникнуться высочайшим уважением к прусской армии, в отношении которой наши военные были настроены слишком легкомысленно»[205]. Хотя в Париже Штоффеля и считали главным «пруссофилом», преувеличивавшим достоинства прусской армии, его роль признавалась полезной. Из всех преимуществ прусской армии Штоффель особенно выделял прусский Генеральный штаб во главе с Мольтке, оценивая его как «первый во всей Европе»[206].

* * *

К каким выводам можно прийти, сравнивая «две шпаги»? Многие историки, изучавшие впоследствии кампанию 1870 г., указывали в первую очередь на недостатки французской армии и сильные стороны немцев. Это позволяло легко объяснить быстрые германские успехи. В реальности ситуация, конечно, выглядела куда сложнее.

Французская армия оставалась одной из лучших в Европе. Хороший уровень подготовки и высокий профессионализм ее солдат и унтер-офицеров, закаленный в боях и опытный офицерский корпус — все это составляло ее сильные стороны. Генералы французской армии имели, как правило, опыт нескольких кампаний. Винтовка системы Шаспо была одним из лучших образцов пехотного вооружения в Европе. Одним словом, французская армия являлась весьма сильным противником. Ее недостатки были связаны, в первую очередь, с отсутствием органа стратегического планирования, неадекватной системой материального снабжения и нехваткой обученных резервистов. Если эта армия терпела поражение, заменить ее было практически некем.

Северогерманская (в основе — прусская) армия была в определенной степени антиподом французской. Современная система комплектования позволяла ей добиться численного превосходства на поле боя и опираться на обученные резервы для восполнения потерь. Наличие органа стратегического планирования позволяло осуществлять мобилизацию и развертывание с четкостью часового механизма и упрощало руководство операциями. Стальные крупповские орудия принадлежали к числу лучших в мире. Однако пехотное вооружение — легендарные игольчатые винтовки — стремительно устаревало, на определенных дистанциях оставляя прусских солдат беззащитными перед огнем противника. А прославленная инициативность прусских офицеров имела и свою обратную сторону — многие командиры корпусов упорно придерживались устаревших представлений в тактической сфере и не считали нужным подчинять свои действия планам командования.

Одним словом, исход столкновения вовсе не казался предопределенным изначально. Какие именно достоинства и недостатки окажутся более весомыми, могла показать только война.

Глава 5

Дебют

Мобилизация как во Франции, так и в Северогерманском союзе началась практически одновременно — 15 июля, еще до официального объявления войны. Ход и результаты этого процесса, однако, оказались различны.

В отличие от Пруссии с ее четкой территориальной системой комплектования, во Франции происходило периодическое перемещение полков по территории страны. В результате к моменту объявления мобилизации гарнизоны большинства из них находилось на значительном расстоянии от полковых сборных пунктов, куда предстояло прибыть резервистам. Из сотни линейных полков лишь 36 находились на своих базах[207]. Для того чтобы мобилизация прошла нормально, полки должны были оставаться на месте и ждать прибытия резервистов со сборных пунктов. Только потом их можно было перебрасывать на театр военных действий. Французский военный министр Лебёф справедливо рассудил, что немцы не окажут своему противнику любезности подождать, пока эта громоздкая система сработает. Чтобы быстро сосредоточить армию на границе, нужно было осуществлять мобилизацию и развертывание одновременно. Полки, еще не завершившие комплектование, отправлялись в районы формирования корпусов, туда же должен был быть направлен и поток резервистов. Все это в отсутствие заблаговременной подготовки привело к предсказуемым проблемам на железных дорогах, где служащие к тому же получали противоречащие друг другу приказы от разных инстанций.

Ситуация осложнялась тем, что значительная часть армейского имущества хранилась на больших складах, откуда его еще предстояло направить в действующую армию. Для этого требовалось время, к тому же мобилизационная неразбериха мгновенно отразилась на системе снабжения. К примеру, было неясно, куда отправлять вооружение для резервистов — на сборные пункты, в гарнизоны полков, к которым они были приписаны, или в район сосредоточения действующей армии? Итогом стала нехватка во французской армии самых необходимых вещей. Хаос достиг таких масштабов, что прибывающие на театр военных действий командиры дивизий иногда не могли понять, где находятся их полки.

Как писал впоследствии один из крупнейших исследователей Франко-германской войны Майкл Говард, «ни недостатки стратегического планирования, ни некомпетентность французских командиров, ни численная слабость французской армии не дали немцам критического преимущества в начале войны. Это сделал хаос французской мобилизации»[208]. Лебёф оптимистично рассчитывал завершить мобилизацию и развертывание в течение двух недель и иметь на границе к 28 июля 385 тысяч солдат и офицеров. По факту в этот день — день прибытия французского императора в Мец — численность Рейнской армии едва превысила 200 тысяч. К 31 июля она возросла до 240 тысяч, однако часть подразделений находилась на значительном удалении от основной группировки и не могла принять немедленного участия в боевых действиях. К 6 августа, когда состоялись первые крупные сражения, только половина резервистов прибыла в свои части.

Далеко не все резервисты вообще стремились попасть на фронт; некоторые предпочитали отставать от своих частей, пьянствовать и даже попрошайничать. Пожилой страсбургский библиотекарь вспоминал: «Я был потрясен отсутствием энтузиазма у наших солдат; я очень хорошо помню, что в 1814 и 1815 годах, несмотря на всю тяжесть положения, раздавались радостные крики: «Да здравствует император!» Сейчас нет ничего подобного»[209]. Впрочем, представлять французское развертывание одним непрерывным кошмаром тоже было бы неправильно; дисциплина и опыт старых солдат, а также изрядная доля импровизации часто помогали исправить сложную ситуацию. Французские железные дороги, несмотря на все проблемы, в целом неплохо справились со своей задачей[210]. Фатальным для французов оказалось даже не развертывание армии, а прокрастинация высшего руководства, не представлявшего себе, что делать дальше.

В конце июля Рейнская армия состояла из восьми корпусов (Гвардейский и 1-й — 7-й) под общим командованием Наполеона III, начальником штаба и главным военным советником которого являлся Лебёф. Такое решение было принято 19 июля; в правящих кругах было распространено мнение о том, что император должен лично возглавить армию, как это подобает преемнику великого Бонапарта. По сути, армия состояла из трех группировок. Первая из них находилась в Эльзасе: 1-й, самый крупный (4 пехотные и 2 кавалерийские дивизии) армейский корпус под началом маршала Мак-Магона сосредотачивался в Страсбурге, 5-й (генерал Файи) — в Битше, а 7-й (генерал Дуэ) — в Юнинге. Вторая, в Лотарингии, была примерно такой же по размеру: 2-й (Фроссар), 4-й (генерал Ладмиро) и 3-й (маршал Базен) корпуса занимали более компактно Сент-Авольд, Тьонвиль и Мец. Гвардия под командованием генерала Бурбаки была направлена в Нанси, откуда должна была быть переброшена в Саар или Мец, в зависимости от обстоятельств. 6-й корпус формировался в Шалонском лагере в качестве резерва под началом маршала Канробера.

Подобное рассредоточение приблизительно 240 тыс. человек на 265-километровом фронте разрозненными группировками было явно невыгодным и носило временный характер, чтобы дать сформироваться полноценным корпусам, в мирное время как единое целое отсутствовавшим. Еще одним обстоятельством, пагубно влиявшим на штабное планирование, являлась неопределенность относительно того, будут ли у Франции в начинающейся войне союзники. Генерал Жаррас, ставший помощником начальника штаба армии — сначала Лебёфа, а затем маршала Базена, вспоминал, что ответы последнего на вопросы о союзниках «становились все менее и менее утвердительными вплоть до того дня, когда в Меце после сражения при Рейсхоффене он не сказал мне, наконец, что мы должны рассчитывать только на себя»[211].

Маршал Базен, командир 3-го армейского корпуса, должен был взять общее руководство передовой группировкой (2-й, 3-й, 4-й корпуса) в случае столкновения с противником, однако с самого начала распоряжался полученными браздами правления крайне вяло. 3-й армейский корпус в мирное время был расквартирован на территории Эльзаса, Лотарингии и Франш-Контэ, так что Базен как никто другой должен был быть подготовлен к приграничным сражениям с немцами. Базен, однако, согласился на назначение накануне войны в приграничный округ только в видах будущего командования армией и теперь, похоже, слегка дулся на императора, получив из его рук в начале войны единственный армейский корпус. Этим, по крайней мере, себе объясняли пассивность маршала некоторые его коллеги[212]. В реальности роковую роль играло то обстоятельство, что императорская главная квартира считала себя вправе отдавать приказы подчиненным Базена через голову маршала. При этом детализация в этих приказах достигала такого уровня, что практически не оставляла пространства для сколько-нибудь самостоятельных решений; порой главная квартира предписывала точные действия полков и даже батальонов[213]. Отсутствие четкого разграничения полномочий командных инстанций являлось бичом французской армии на протяжении практически всей войны.

Значительная часть французского генералитета при этом по достоинству оценивала противника и не ожидала легкой прогулки. Маршал Мак-Магон, в частности, еще в середине июля заявил генералу дю Бараю: «С германской армией стоит считаться: она только что победоносно окончила две кампании, которые подняли ее моральный дух. И затем ее солдаты обладают прекрасными качествами; они не имеют такого личного задора, как наши, но они дисциплинированы, терпеливы, полностью послушны своим офицерам и исполнят все, что от них захотят. Этих качеств также вполне достаточно, чтобы создать прекрасную армию»[214]. Схожими были оценки генерала Дюкро, полковника Штоффеля и других, имевших так или иначе возможность получить представление о прусской армии.

Настроение в войсках, тем не менее, было приподнятым — многие офицеры считали, что им предстоит успешное наступление и генеральное сражение на территории противника. Немало из них действительно не имело карт собственной территории, однако, как подчеркивал генерал Жаррас, это было проявлением их собственной халатности: в армии Второй империи офицеры были обязаны заранее самостоятельно приобретать карты Франции, доступные в свободной продаже по вполне демократичной цене. Если французская армия и была неплохо снабжена картами Германии, то только потому, что это было задачей военного министерства[215]. Впрочем, и с этими картами было не все ладно. Маршал Мак-Магон, во всяком случае, утверждал впоследствии, что его штабом были получены карты вражеской территории вплоть до самой границы с Россией, но только не левобережья Рейна, куда, собственно, предполагалось вот-вот наступать[216]. В результате французские офицеры импровизировали в меру своей находчивости: кто-то использовал школьные карты, кто-то реквизировал у местных властей кадастровые планы.

Несмотря на все сложности с мобилизацией, французское командование рассчитывало перенести боевые действия за пределы собственных границ: считалось, что прусская мобилизация и развертывание займут около 25 дней, и противнику было крайне желательно нанести удар до того, как он успеет сосредоточить превосходящие силы. Быстрых успехов ждали и в Париже — чтобы укрепить свой трон, императору нужно было одержать победу. Внутриполитические соображения с французской стороны будут не раз решающим образом определять ход военных действий.

По другую сторону границы мобилизационные мероприятия проходили не в пример более успешно. Существует легенда о том, что в самый разгар мобилизации один из офицеров застал Мольтке за чтением Вальтера Скотта. «А почему бы и нет? — спокойно ответил тот удивленному сотруднику. — Все готово, достаточно только потянуть за шнурок»[217]. Из уст в уста передавался рассказ о том, как во время конной прогулки в Тиргартене его окликнул один любопытный горожанин:

— Как идут дела, Ваше превосходительство?

— Хорошо.

— То есть Ваше превосходительство имеет в виду, что…

— Я имею в виду урожай. Картофелем я доволен, а вот озимые уродились не очень[218].

«При объявлении войны, — написал впоследствии сам шеф Большого генерального штаба, — понадобилась лишь подпись короля, чтобы все грандиозное движение начало свой безостановочный ход. Принятые меры не потребовали никаких изменений, нужно было выполнять только наперед обдуманное и подготовленное»[219]. Гражданские перевозки были остановлены, и по девяти линиям к западной границе двинулись военные эшелоны. Каждый из них состоял из 50 вагонов и перевозил одно подразделение. Для перевозки армейского корпуса требовалось почти сто эшелонов[220].

Правда, на деле все было не настолько гладко, как об этом часто писали впоследствии. Мольтке в последний момент решил перенести развертывание на Рейн, опасаясь быстрого удара со стороны французов. 23 июля соответствующий приказ был отправлен командованию 2-й армии[221]. Шеф генерального штаба, по своей привычке, готовился к худшему из возможных вариантов; масштаб проблем на французской стороне не был ему известен в полной мере. В результате от Рейна к границе корпуса выдвигались походным порядком, что вызвало задержку по времени и определенную неразбериху в районах выгрузки (опять же, значительно меньшую, чем на французской стороне). Корпусам 2-й армии пришлось совершать форсированные марши; в условиях сильной жары это приводило к значительному числу отставших, несколько солдат погибло, получив солнечный удар. «Жара невыносима» — писал своей жене майор фон Кречман из штаба III корпуса[222]. Тем не менее, в общем и целом уроки 1866 г. оказались неплохо усвоены, и масштабных проблем удалось избежать.

В целом настроения немцев в первые дни войны были далеки от безграничного оптимизма. Зная определенные недостатки французской армии, к ней все же относились как к серьезному противнику. Вполне допускалось, что война начнется с ряда поражений и только большими усилиями удастся привести ее к благополучному завершению. «Условия сейчас другие, тяжелее, чем в 1866 году», — заявил прусский король своим офицерам[223]. Один из офицеров Большого генерального штаба ответил на вопрос знакомого о перспективах войны: «Вот увидите, мы справимся с ними; к сожалению, это будет стоить нам большой крови»[224].

Некоторые вопросы вызывала позиция южногерманских государств. Несмотря на наличие оборонительных и наступательных союзов, связывавших их с Пруссией, в Берлине существовали определенные опасения, а в Париже — надежды на их нейтралитет. Тем не менее, уже к моменту официального объявления войны стало понятно, что германские государства выступят в данном случае единым фронтом. Когда французский посланник в Гессене явился 17 июля к главе правительства Рейнгардту фон Дальвигу, известному своей враждебностью к Пруссии, тот мог лишь развести руками: Гессен не обладает необходимой свободой действий, к тому же французы действовали так грубо и неумело, что умудрились пробудить национальные чувства даже у тех, кто ненавидит пруссаков[225]. По свидетельству Вальдерзее, особенно болезненно было воспринято в Париже вступление в войну Баварии[226].

Войска Северогерманского союза — и присоединившиеся к ним южногерманские контингенты — были сосредоточены в рамках трех армий, развернутых на пространстве протяженностью 150 километров по фронту и 80 километров в глубину. Три прусских корпуса (I, II и VI) были временно оставлены на востоке страны на случай враждебных действий со стороны Вены; распоряжение об их переброске на театр военных действий было отдано в первых числах августа. 1-я армия под командованием генерала фон Штайнмеца (VII, VIII армейские корпуса и две кавалерийские дивизии, позднее также I корпус — 75 тыс. пехоты, 10 тыс. кавалерии, 270 орудий) была сконцентрирована к юго-востоку от Трира. 2-я, дислоцированная к югу от Майнца, находилась под командованием принца Фридриха Карла и была самой мощной (гвардейский, III, IV, IX, X, XII корпуса, две кавалерийские дивизии, позднее II корпус — 181 тыс. пехоты, 23 тыс. кавалерии, 630 орудий). 3-я армия прусского кронпринца Фридриха Вильгельма, сконцентрированная в районе Ландау, уступала ей ненамного (V, XI, I баварский, II баварский корпуса, две отдельные пехотные (баденская и вюртембергская) и две кавалерийские дивизии, позднее к ним добавился VI корпус — 153 тыс. пехоты, 20 тыс. кавалерии, 576 орудий)[227]. Окончательное сосредоточение должно было быть осуществлено на территории Рейнской области Пруссии и баварского Пфальца, граничивших с Францией.

Полная численность была достигнута только в начале августа, однако уже в последних числах июля в составе трех немецких армий находились 300 тысяч человек. Отдельная группировка, ядром которой являлась 17-я пехотная дивизия, была оставлена у побережья Северного моря. Немцы справедливо опасались десантной операции противника — господство французского флота на море было неоспоримым, и планы высадки на севере Германии всерьез рассматривались в Париже.

КАРТА 1. Развертывание германской и французской армии в конце июля 1870 г.

Источник: Иссерсон Г. С. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933. С. 150.

Выбор командующих армиями определялся не в последнюю очередь политическими соображениями. Так, наследник прусского престола был единственным приемлемым вариантом для южногерманских монархов, передававших под его руководство свои контингенты. Сам Фридрих Вильгельм был не слишком доволен своим назначением, считая баденские, баварские и вюртембергские дивизии слишком ненадежными. Он предпочел бы командовать доброй прусской пехотой. «Мне неоднократно выражали сочувствие, — писал он в своем дневнике, — в связи с тем, что мне выпал жребий командовать южными немцами — не слишком надежной армией»[228]. Снисходительное отношение к союзникам сохранится у пруссаков на протяжении всей войны.

Назначение принца Фридриха Карла, известного как «красный принц», командующим одной из армий даже не обсуждалось. После того как он успешно выступал в аналогичной роли в войне 1866 г., любая альтернатива выглядела бы незаслуженной опалой. Правда, уже тогда сложилась репутация принца как весьма осторожного командующего, которого постоянно сравнивали (иногда в лестном ключе, иногда в качестве острой критики) со знаменитым римским полководцем Фабием Кунктатором, известным своей медлительностью.

Штайнмец в той же кампании 1866 г. приобрел репутацию «Находского льва», самого успешного и энергичного из командующих корпусами. Вильгельм I всегда питал слабость к офицерам, безудержно и храбро рвавшимся в бой; насколько рациональным был этот порыв, интересовало короля намного меньше. В преклонном возрасте характер Штайнмеца, и без того непростой, испортился еще больше, а успех окончательно вскружил ему голову; он не признавал никаких авторитетов и не собирался никому подчиняться.

К этому следует добавить, что все три командующих армиями находились друг с другом не в лучших отношениях. Отношения с Мольтке у Фридриха Карла и Штайнмеца также складывались не лучшим образом. Единственным из командующих армиями, в общении с которым у шефа Большого генерального штаба не было никаких проблем, являлся прусский кронпринц. Однако это сполна компенсировалось трениями, существовавшими у Мольтке с начальником штаба 3-й армии Блументалем. Блументаль в явной форме страдал комплексом недооцененного и вечно обиженного человека, считал себя великим стратегом и еще с 1864 г. относился к шефу Большого генерального штаба со смесью зависти и пренебрежения, считая, что Мольтке присваивает себе его заслуги и ворует его славу. Это, впрочем, не отменяет того факта, что Блументаль был отличным профессионалом и во многом разделял взгляды шефа Большого генерального штаба, что и позволяло им более или менее сносно взаимодействовать на протяжении всей кампании[229]. Одним словом, высший командный состав германской армии в июле 1870 г. менее всего напоминал сплоченную команду.

Несколько лучше дела обстояли непосредственно в «мозговом центре» германской армии — Большом генеральном штабе. Здесь Мольтке мог самостоятельно принимать кадровые решения и создал вполне работоспособный коллектив, насчитывавший 13 офицеров. Заместителем Мольтке являлся генерал-квартирмейстер Т. фон Подбельски. Были сформированы три «мобильных» отделения. Начальником первого — оперативного — стал подполковник П. Бронзарт фон Шеллендорф, в его сферу ответственности входило непосредственное ведение операций. Второе, информационное отделение, возглавляемое подполковником Ю. Верди дю Вернуа, отвечало за сбор и анализ информации о противнике и ведение переговоров. Железнодорожное отделение возглавлял подполковник К. фон Бранденштейн, ответственный за коммуникации сражающейся армии. Эти три сравнительно молодых офицера (ни одному из них еще не исполнилось и сорока) дружили еще с середины 1850-х гг.[230] Один из них впоследствии вспоминал: «В штабе генерала Мольтке за все полгода кампании ни разу не возникало даже малейших разногласий. Штаб состоял из круга друзей»[231]. Эта картина, безусловно, идеализирована. Однако на фоне постоянных усобиц в других командных инстанциях Большой генеральный штаб действительно выглядел едва ли не оазисом гармонии.

План Мольтке был прост: три армии должны одновременно начать наступление и, встретив противника, охватить его с флангов. Согласно расчетам главы Большого генерального штаба, это должно было произойти еще к востоку от Мозеля. Численное превосходство делало этот замысел вполне выполнимым. 31 июля прусская главная квартира во главе с королем отправилась на театр военных действий. Ее состав была обширным: помимо военных, туда входило политическое руководство, а также представители германских правящих династий и высшей знати со своими свитами. Все они требовали достойного снабжения, а также хотели быть в курсе всех событий. Количество «военных туристов», как их презрительно называли офицеры генерального штаба, превосходило все разумные пределы и создавало порой весьма ощутимые затруднения, раздражая военных. Как писал Вальдерзее, главная квартира «угрожает принять такой размер, что ее невозможно будет ни перемещать, ни расквартировать»[232]. Мольтке среди своих называл свиту «кишкой», которую лучше бы скорее оторвать[233]. Особое недовольство вызвал у многих тот факт, что военный министр Роон отправился на театр военных действий — его должностные обязанности было гораздо целесообразнее исполнять, находясь в Берлине. Однако здесь, как и в случае с назначением командных кадров, соображения военной целесообразности были вынуждены отступить на второй план. Похожая ситуация создавалась и вокруг других командных инстанций. Так, прусский кронпринц был вынужден разделить главную квартиру 3-й армии на два эшелона, чтобы она не разрослась до неприличных размеров.

В Майнц германская главная квартира прибыла 2 августа, после 37-часового путешествия по железной дороге. В процессе не обошлось без конфликтов: один из чиновников придворного ведомства организовал размещение высокопоставленных особ в вагонах, полностью противоречившее распоряжениям Бранденштейна и ущемлявшее военных. Только с некоторым трудом офицерам генерального штаба удалось восстановить статус-кво[234]. Впоследствии им еще не раз приходилось вступать в столкновения с придворными, заботившимися о комфорте и удобстве своих сюзеренов и совершенно игнорировавшими потребности армии.

Тем временем события стали разворачиваться своим чередом.

* * *

Уже в конце июля кавалерия обеих сторон начала прощупывать силы противника. Впрочем, эти действия не отличались активностью. Более того, кавалерия часто была попросту не готова к задачам, которые перед ней ставили. Так, подразделение прусского 7-го уланского полка, получившее в ночь на 21 июля приказ произвести разрушения на французской железнодорожной линии Саргёмин — Агно, сначала двое суток плутало на вражеской территории, а потом, найдя-таки железную дорогу, ограничилось снятием нескольких рельсов и организацией импровизированной баррикады. К выполнению задач подобного рода бравых улан никто не готовил, поэтому ни соответствующих специалистов, ни технических средств у них попросту не было[235].

Еще более примечательная история произошла с графом Фердинандом фон Цеппелином (впоследствии прославившимся благодаря своим гигантским дирижаблям). 24 июля он с группой кавалеристов отправился в разведывательный рейд по территории противника. Собрав ценную информацию, граф вместе со своими спутниками не нашел ничего лучшего, как остановиться на обед в таверне одной из французских деревушек. Местные жители немедленно отправили гонца в ближайший городок, и вскоре эскадрон французских конных егерей нарушил мирную трапезу немцев. Спастись удалось только графу, все его товарищи были убиты или попали в плен[236].

С французской стороны также были предприняты усилия по прояснению намерений противника. 16 июля военный министр телеграфировал генералу Фроссару, командующему передовым 2-м армейским корпусом: «Пусть основная масса ваших войск не идет дальше Сент-Авольда, но проводите разведку вплоть до самой границы <…> в особенности, организуйте шпионаж, я выделяю вам соответствующие денежные средства; вы — глаза армии»[237]. Лучшие офицеры французского Генштаба, в предвоенные годы специально изучавшие Германию, вошли под началом полковника Леваля в состав штаба армии маршала Базена. Основными источниками информации являлись выдвинутые вперед кавалерийские части и созванные в Эльзасе батальоны мобильной гвардии, местное население и платные агенты, пытавшиеся собирать сведения на вражеской территории[238].

Подполковник Фэ, занимавшийся разведкой в составе Рейнской армии, однако, отмечал, что «в искусстве шпионажа мы были крайне неискушенны», и, имея в конце июля сведения о концентрации войск противника в отдельных городах, «нам не удалось раскрыть точный состав прусских армий и предугадать их планы»[239]. В начале августа сведения французской разведки оставались весьма неполны, ограничивались точным местоположением отдельных армейских корпусов и лишь предположениями о дальнейших маневрах трех вражеских армий. Описание условий работы штаба Базена в гостинице «Европа» в Меце, оставленное Фэем, было весьма красноречивым: «Я никогда не забуду беспорядок и возбуждение, царившие в небольшом зале, предназначенном принимать, с возрастающей горячностью, тридцать офицеров, которым было поручено передавать армии импульс командования <…> Лестницы, залы и двор гостиницы были абсолютно открыты для публики, и мы, жили, таким образом, в окружении иностранцев и журналистов, чье соседство явно не способствовало секрету операций»[240].

В результате по обе стороны границы господствовала полная неопределенность в отношении планов и действий противника. «Собственно, о враге нет никаких известий» — записал Блументаль в дневнике вечером 24 июля[241]. К концу месяца германское командование неплохо представляло себе дислокацию противника, но находилось в полном неведении о его намерениях. Одно из предположений подтвердилось — французы действительно, не дожидаясь окончания мобилизации, выдвинули корпуса к границе. Это оказало определенное воздействие на развертывание германских сил[242]. Прусские генералы напряженно ждали быстрой атаки французов. То, что она не состоялась, вызвало немалое удивление. «Благодаря французскому бездействию германская армия изготовилась к бою, — писал 1 августа прусский кронпринц. — Кто бы мог этого ожидать?»[243] «Ожиданий всякого рода было много; но неожиданностей вышло еще более, — писал Г. А. Леер по горячим следам событий. — Прежде всего армия стороны, объявившей войну, не трогалась с места; все ожидали быстрого, решительного наступления со стороны французов <…> а между тем армия, от которой ожидали быстрого налета, в роде Наполеоновского, не подавала ни малейших признаков жизни»[244].

Передовые части 2-го французского корпуса подошли к границе в районе Шпихерна еще 21 июля, однако получили приказ ничего не предпринимать до дальнейших указаний. Совещание французского генералитета, устроенное после прибытия 28 июля Наполеона III в Мец, поразило присутствовавших своей бессодержательностью. Причина тому, скорее всего, крылась в том, что мобилизация затянулась, и армия не достигла полного состава. Даже с учетом нонкомбатантов численность восьми армейских корпусов не достигала и 300 тыс. человек. Генерал Жаррас предложил ввести в состав корпусов мобильную гвардию, но его предложение было отвергнуто императором как противоречащее военному законодательству[245]. С учетом последовавших вскоре сражений идея в любом случае уже безнадежно запоздала.

30 июля Лебёф, наконец, отдал приказ выдвинуть и другие корпуса ближе к границе. Начавшиеся на следующий день марши не отличались блестящей организацией. Подразделениям были указаны лишь общие цели, их маршруты часто пересекались между собой, вызывая многочасовые задержки. Выступившей было гвардии вскоре пришлось возвращаться обратно. Как свидетельствовал подполковник Фэ, на начальном этапе войны «приказы и отмены приказов следовали один за другим, без конца вступая в противоречия между собой, так что армейские корпуса истощали свои силы в бесцельных маршах, изматывались и дезорганизовывались еще до встречи с противником»[246]. Здесь, вероятно, не было большого преувеличения, если вспомнить о стоявшей жаре и том, что в полной выкладке французский пехотинец нес на себе 30 килограммов различного снаряжения, включая полотнище палатки. Груз особенно значительный для французских солдат того времени, не отличавшихся могучим телосложением: рост 80 % призывников не превышал 170 см, больше половины из них были ниже 165 см.[247]

Система снабжения продолжала оставаться неадекватной, и с самых первых дней командиры были вынуждены выбирать маршруты движения и позиции своих подразделений исходя из возможности прокормить солдат за счет местных жителей. 2 августа император приказал пересечь германскую границу и наступать на Саарбрюккен. Этот приказ был продиктован чисто политическими соображениями — нужно было предпринять хоть что-нибудь, чтобы успокоить возбужденную общественность. В наступлении приняли участие части трех армейских корпусов (2-го, 3-го и 5-го). С немецкой стороны город оборонял лишь слабый заслон из трех батальонов пехоты и четырех эскадронов конницы, которые после короткого, но упорного сопротивления отступили за реку Саар. Французы заняли господствующие высоты и на этом остановились. Возможности продолжать наступление не было, однако в парижских газетах немедленно появились новости о грандиозной победе.

Тем временем Мольтке торопил командующих с движением вперед. 31 июля германские армии образовывали нечто вроде подковы, упиравшейся двумя концами во французскую границу. На правом фланге два корпуса 1-й армии выдвинулись далеко вперед; 2-я армия, выгрузившаяся на Рейне, значительно отставала от них. Ей не только предстояло проделать более долгий путь; маршевая дисциплина находилась местами на не слишком высоком уровне. Как вспоминал впоследствии принц Крафт цу Гогенлоэ-Ингельфинген, командовавший гвардейской артиллерией, частям приходилось постоянно напоминать, что двигаться следует по правой стороне дороги, а располагаться на отдых так, чтобы не мешать прохождению других частей[248]. Шеф генерального штаба также торопил с выступлением части 3-й армии, которым предстояло прикрыть левый фланг германской группировки и охватить главные силы французов с юга. Основываясь на имевшихся к тому моменту данных, Мольтке предполагал, что противник сосредоточит свои силы на рубеже реки Саар, где и произойдет генеральное сражение.

Однако в последний день июля Фридрих Вильгельм сообщил, что концентрация его армии завершится только 3 августа. Мольтке уже был готов отправить в ответ резкую телеграмму, однако намечавшийся конфликт удалось погасить в зародыше. В штаб кронпринца поехал Верди, который смог уладить дело. Первым днем наступления 3-й армии было назначено 4 августа, Фридрих Вильгельм согласился начать движение, не дожидаясь окончательной концентрации сил.

Именно здесь, на юго-восточной оконечности театра военных действий, произошло первое серьезное сражение Франко-германской войны. Сразу же после того, как передовые части 3-й армии пересекли границу, они возле городка Вейсенбург (фр. Висамбур) наткнулись на части 2-й пехотной дивизии французского 1-го корпуса маршала Мак-Магона. Маршал по ряду причин (не последней из которых была необходимость добывать продовольствие у местных жителей в условиях коллапса системы снабжения) рассредоточил подразделения корпуса на большом пространстве. В результате 2-я дивизия, выдвинувшаяся к тому же вопреки его приказам[249], слишком далеко вперед, осталась без всякой поддержки под ударом двух немецких корпусов: V и II баварского.

Хуже того: когда в половине девятого утра немцы открыли артиллерийский огонь по французам, последние были застигнуты врасплох. Попытка держать оборону на высотах позади города оказалась обречена на провал ввиду неравенства сил. Последнее стало еще более очевидным, когда на правом фланге французов появились подразделения XI корпуса. Командир дивизии Абель Дуэ, понимая опасность окружения, отдал приказ об отступлении, но тут же был убит шрапнелью. В результате возникла задержка, которая самым фатальным образом сказалась на судьбе его подчиненных. Часть дивизии была окружена и вынуждена сдаться, другие подразделения отступали в полном беспорядке. Общие потери французов превысили две тысячи человек. Немцы, впрочем, тоже допустили серьезный промах: 4-я кавалерийская дивизия не прибыла вовремя к месту сражения, в итоге преследование отходящего противника организовано не было. Более того, в штабе 3-й армии даже не знали, в каком направлении отошли французы.

КАРТА 2. Сражение при Вейсенбурге (Висамбуре) 4 августа 1870 г.

Источник: Мольтке. История германо-французской войны 1870–1871 гг. Схемы. М., 1937.

Французское командование после Саарбрюккена не могло определиться с дальнейшими действиями. По мере поступления новой информации возникали и вновь отбрасывались самые различные оборонительные и наступательные планы. Впрочем, все проекты решительного наступления разбивались о сообщения интендантов: как только французская армия пересечет Саар, ей будет нечем питаться. В конечном счете было принято решение в пользу обороны — выстроенные вдоль границы корпуса должны были создать заслон, способный отразить германскую атаку с любого направления. Это был едва ли не худший план из возможных.

Тем временем были получены сообщения о сражении при Вейсенбурге. Политические мотивы требовали срочно смыть позор первого поражения, военные реалии не позволяли энергично атаковать противника. Поэтому принятые меры были направлены в первую очередь на то, чтобы избежать повторения подобных ситуаций. 5 августа Рейнская армия была фактически разделена на две группировки: южную под командованием Мак-Магона, которому помимо 1-го были подчинены 5-й и 7-й корпуса, и северную под командованием маршала Базена, командира 3-го корпуса, получившего в распоряжение дополнительно 2-й и 4-й. При этом формально единая Рейнская армия продолжала существовать, и командовал ею по-прежнему император, который также сохранил в своем прямом подчинении Гвардейский корпус. Наполеон III оставался в Меце вместе с Базеном, и было неясно, где заканчиваются полномочия одного и начинаются права другого. Все это не упрощало, а еще больше запутывало организационную структуру верховного командования французской армии.

Фигуры новых командующих достаточно важны для того, чтобы познакомиться с ними поподробнее. Блистательная карьера Базена уже упоминалась выше; маршал был участником практически всех кампаний, в которых участвовала Франция после Наполеоновских войн. Он сражался в Алжире, принимал участие в войне против карлистов в Испании, участвовал в осаде и штурме Севастополя, сыграл важную роль в сражениях при Мадженте и Сольферино в 1859 г. Вершиной его военной карьеры стало командование французскими экспедиционными силами в Мексике. Историки до сих пор спорят о том, как Базен относился к режиму Наполеона III; одни считают его верным слугой императора, другие — чуть ли не тайным оппозиционером. В любом случае, все сходятся в том, что его способностей хватало для командования соединением не больше армейского корпуса; он был храбрым солдатом, неплохим тактиком, однако не обладал навыками и талантами стратега.

Мак-Магон, в противоположность Базену, был выпускником знаменитого училища Сен-Сир и много времени прослужил на штабных должностях. Тем не менее, и он не упустил случая снискать себе лавры. Помимо службы в Африке (через которую прошел в той или иной степени практически весь высший командный состав французской армии), Мак-Магон отличился в Крыму при штурме Малахова кургана и сыграл решающую роль в сражении при Мадженте (за что получил титул герцога Маджента). Честолюбивый, не лишенный таланта, убежденный легитимист, он в 1870 году вынужден был постоянно учитывать в своих действиях политические соображения и поэтому не мог проявить себя в полной мере.

Мак-Магон рассчитывал сосредоточить находившиеся в его распоряжении силы, дождаться немцев на подготовленной позиции, разгромить их в обороне и затем перейти в наступление. Однако на это требовалось время — 7-й корпус находился слишком далеко на юге, а 5-й — на севере, к тому же командир последнего, генерал де Файи, двигался медленно, опасаясь проникновения немцев в брешь между двумя французскими группировками. С разведкой у французов дело обстояло не лучше, чем у немцев; более того, они в принципе не собирались использовать крупные кавалерийские соединения для решения разведывательных задач. Мак-Магон был уверен, что битва состоится не ранее 7 августа. Той же точки зрения придерживался и прусский кронпринц. Однако оба они просчитались.

5 августа 4-я прусская кавалерийская дивизия, наконец-то приступившая к выполнению своих непосредственных обязанностей, смогла примерно определить местонахождение противника. Французы занимали сильную позицию в районе городка Вёрт; их пехота и артиллерия расположились на высотах позади заболоченной долины, по которой протекала речка Зауэрбах. Атакующим подразделениям предстояло наступать вверх по крутому склону, по большей части лишенному укрытий. Впрочем, командование 3-й армии и не планировало немедленно атаковать французов. Фридрих Вильгельм и его начальник штаба Блументаль собирались предоставить 6 августа своим солдатам день отдыха, после чего совершить фланговый маневр и охватить силы противника, о которых имели довольно смутное представление.

А дальше случилось то, чего не ожидали военачальники ни одной из сторон: 6 августа в районе Вёрта развернулась жестокая битва, которую они не только не планировали, но и категорически не хотели. «Совершенно необычным в истории было явление, чтобы полководцы не желали вести бой и, тем не менее, он шел», — писал впоследствии отечественный военный теоретик Г. Иссерсон[250]. Ранним утром 6 августа передовые части V корпуса генерала Кирхбаха провели разведку боем, в ходе которой у прусских офицеров сложилось впечатление, что противник отступает. Более масштабная атака на французские позиции развеяла это заблуждение и не увенчалась успехом, и бой на этом участке постепенно затих. Одновременно французы на другом участке фронта провели свою рекогносцировку и наткнулись на части XI корпуса. Шум сражения привлек внимание командования II баварского корпуса, которое получило приказ атаковать противника с фланга, если начнется бой. Баварцы атаковали французов справа от позиций V корпуса. Обнаружив, что на обоих флангах кипит сражение, в половине десятого утра части Кирхбаха возобновили атаки.

КАРТА 3. Сражение при Вёрте 6 августа 1870 г.

Источник: Мольтке. История германо-французской войны 1870–1871 гг. Схемы. М., 1937.

В распоряжении Мак-Магона 6 августа имелось около 48 тысяч человек, ядро которых составлял его собственный 1-й корпус. На южном фланге французов находились части 7-го корпуса, подход сил 5-го корпуса ожидался с севера. Изначально Мак-Магон планировал измотать противника в оборонительном бою, а после подхода помощи немедленно контратаковать. Маршал оценивал противостоящие ему силы немцев примерно в 55 тысяч. В действительности численность участвовавших в бою немецких войск была почти в два раза выше, их превосходство в артиллерии было еще больше[251]. Узнав затем, что в течение дня к нему в лучшем случае успеет подойти только одна дивизия, Мак-Магон решил ограничиться обороной. В полдень маршал наконец был извещен штабом армии, что перед ним вся армия прусского кронпринца, но он счел занятые позиции сильными и не спешил с приказом об отходе, вопреки советам своих адъютантов[252].

На первых порах французам удавалось удерживать позиции — местность благоприятствовала им, а превосходство винтовок системы Шаспо позволяло буквально выкашивать пехоту противника. Помогли Мак-Магону и действия германского командования: в 9 часов утра прусский кронпринц отдал распоряжение прекратить бой и не допускать его возобновления. Этот приказ был получен в половине одиннадцатого одновременно командиром II баварского корпуса генералом Хартманном и командиром V корпуса генералом Кирхбахом. Баварец (к слову, принимавший участие еще в сражении при Ватерлоо) дисциплинированно выполнил приказ, в то время как прусский генерал попросту проигнорировал его, считая устаревшим и не соответствующим обстановке. Подобного рода неповиновение, впрочем, считалось нормой в прусской армии, где инициативе командиров придавали большое значение. Она даже поощрялась — разумеется, если результат оправдывал нарушение дисциплины. Когда Фридрих Вильгельм в час дня прибыл на поле боя, ему не оставалось ничего иного, кроме как одобрить действия Кирхбаха и приказать баварцам возобновить атаку.

Тем временем на немецком левом крыле XI корпус продвигался вперед, тесня находившиеся здесь части 7-го корпуса. Попытка французов остановить противника мощной атакой кавалерийской бригады Мишеля привела только к массовой гибели кирасиров под пулями прусской пехоты. Кавалеристы не только не были способны нанести противнику какой-либо ущерб, но оказались даже не в состоянии добраться до него. Огонь скорострельных винтовок стремительно вытеснял конницу с поля сражения индустриальной эпохи. К двум часам дня правый фланг Мак-Магона был фактически разгромлен. Маршал пытался вдохновить солдат собственным примером, с исключительным хладнокровием управляя боем под огнем противника и лично пытаясь останавливать бегущих. Его начальник штаба генерал Кольсон был сражен наповал в двух метрах от командующего. После того как под Мак-Магоном была убита лошадь, свите удалось наконец заставить его перестать рисковать собой понапрасну[253].

По приказу кронпринца I баварский корпус фон дер Танна должен был вступить в бой между V и II баварским корпусами, а вюртембергская дивизия — поддержать наступление XI корпуса. Общий замысел командования 3-й армии заключался теперь в том, чтобы взять французов в клещи. Однако баварцы на этом этапе проявили нерасторопность, которая впоследствии даже дала повод обвинить их в нелояльности. Фридрих Вильгельм всячески подгонял союзников, и баварский военный атташе имел с кронпринцем весьма неприятный разговор. «Скажите, что кронпринц Пруссии повелевает им именем их короля наконец нормально атаковать и отбросить противника; повсюду наши части победоносно наступают, только они топчутся перед врагом!» — горячился Фридрих Вильгельм[254]. Судя по всему, проблема была все-таки не в сознательном стремлении переложить тяготы сражения на плечи пруссаков, а в более низком уровне подготовки баварских дивизий по сравнению с прусскими.

Тем не менее, после двух часов дня давление баварцев на французском левом фланге стало ощутимым. Спасая свою группировку от полного разгрома, Мак-Магон сознательно жертвовал кавалерией, совершавшей самоубийственные атаки, и артиллерией, продолжавшей вести огонь по наступавшей пехоте до последнего, не оставляя себе возможности для отхода. Прибывшая в четыре часа дня пехотная дивизия из состава 5-го корпуса могла только прикрыть отступление своих товарищей, которое к тому времени приобрело всеобщий характер. Час спустя немцы заняли Фрошвилье, где до этого находился командный пункт Мак-Магона.

И вновь преследование отступавшего противника не было организовано. Хотя отход французов напоминал местами паническое бегство, немцы не воспользовались благоприятной ситуацией. Частично в этом было виновато перемешивание германских подразделений на поле боя, частично истощение после тяжелого и хаотичного сражения, частично — плохо подходившая для действий кавалерии гористая местность. Однако и без этого немцами при Вёрте (французы будут впоследствии говорить о сражении при Фрошвилье) была одержана блестящая победа. Германские потери составили 11 тысяч солдат и офицеров, французские — чуть менее 11 тысяч убитыми и ранеными (в числе погибших три генерала и семь полковников), еще 6 тысяч попали в плен. Около 4 тысяч «отсутствующих» были рассеяны противником, но сумели укрыться в Страсбурге[255].

К числу главных героев дня принадлежала прусская артиллерия, которая двигалась в передовых порядках пехоты и вела по противнику убийственный огонь; уроки 1866 г. в этом отношении оказались выученными. Несмотря на всю храбрость французской пехоты, она была бессильна против огня вражеских орудий, которые были способны быстро подавить французскую артиллерию, после чего переключиться на другие цели. Кроме того, большую роль сыграло численное превосходство — во второй половине дня у кронпринца под рукой было вдвое больше солдат, чем у Мак-Магона. «Вёрт — это историческая победа, — ликовал прусский кронпринц, — впервые с 1815 года французы побеждены в открытом бою»[256].

Успех немцев, впрочем, не позволял закрыть глаза на упущенные возможности. «Взглянув поближе на обстановку Вертского боя, увидим, что дорого купленный успех немцев вовсе не соответствовал очень значительному превосходству их сил и понесенным ими жертвам, а произошло это именно от отсутствия своевременного общего управления армией», — писал впоследствии К. М. Войде[257]. Действительно, стихийное начало сражения и полное отсутствие координации действий немецких корпусов на первом его этапе превратили Верт в кладбище упущенных возможностей. Вместо запланированного флангового обхода ключевую роль играли фронтальные атаки на сильную позицию, сопровождавшиеся соответствующими потерями.

Разгромленная французская группировка начала отступление на юго-запад, по дороге, уводившей ее все дальше от Меца и остальных корпусов Рейнской армии. 4-я кавалерийская дивизия, установившая было 7 августа контакт с отходящим противником, на следующий день вновь потеряла его. Между тем, на северном участке театра военных действий разыгрывались не менее драматичные события.

* * *

Наступление 1-й и 2-й армий на запад началось в первые дни августа. Если бы ситуация развивалась в соответствии с планами Мольтке, корпуса под командованием принца Фридриха Карла атаковали бы группировку Базена с фронта, а армия Штайнмеца обошла бы ее с фланга. Проблема, однако, заключалась в личности командующего 1-й армии. Штайнмец, как уже говорилось выше, был генералом старой закалки и не привык повиноваться штабным авторитетам, а тщеславия и уверенности в себе ему было не занимать. Теперь ему было 74 года, и он ясно осознавал, что началась его последняя кампания. План Мольтке был ему не слишком понятен; ему казалось, что его хотят лишить возможности снискать новые лавры, отведя сугубо второстепенную роль. На это бравый старик пойти не мог.

Вместо того чтобы дождаться подхода 2-й армии к реке Саар и затем наступать на запад, Штайнмец двинул свои корпуса на юг, на Саарбрюккен, прямо на врага. В результате 1-я армия оказалась на пути движения 2-й; более того, два корпуса Штайнмеца должны были встретиться с французами там, где последние были сильнее всего. Если бы старый генерал намеренно стремился потерпеть поражение, он вряд ли смог бы действовать лучше. Мольтке был вне себя, но изменить ничего не мог — информация приходила в главную квартиру с большим опозданием, и отданные приказы часто уже не соответствовали ситуации. Фридрих Карл также был взбешен настолько, что приказал командиру своего авангарда просто сбросить с дороги находящиеся на его пути части 1-й армии[258]. К счастью, до боя между двумя прусскими армиями на глазах изумленных французов дело все же не дошло.

6 августа передовые части 1-й армии начали переправу через реку Саар, мосты через которую французы даже не потрудились взорвать. За рекой немцы наткнулись на 2-й корпус генерала Фроссара, занимавший оборону на сильной позиции на высотах в районе Шпихерна. 2-й корпус относился к числу лучших в Императорской армии. Он был составлен из войск Шалонского лагеря, поддерживавших в мирное время наряду с гвардией самый высокий уровень подготовки, и отличался потому более высокой «спайкой» подразделений. В качестве корпуса «повышенной боеготовности» он первым выдвигался к границе[259]. Шарль Фроссар находился на одной из тех позиций, которые выбрал и рекомендовал в качестве особенно удачных несколько лет назад в ходе рекогносцировки приграничных районов Франции. Завязался бой, который впоследствии назвали «самой незапланированной, нежеланной и неуправляемой битвой всей войны»[260].

В распоряжении французов находилось около 24 тысяч солдат. Изначально планировалось, что 2-й корпус будет отходить на соединение с другими частями Рейнской армии. Однако после начала немецкой атаки Фроссар решил осуществлять упорную оборону, тем более что в непосредственной близости от него находились 3-й и 4-й корпуса, на помощь которых он с самого начала рассчитывал[261]. В свою очередь, командир прусской 14-й дивизии Камеке, части которого первыми прошли Саарбрюккен, не стал долго раздумывать и атаковал французские позиции. Почти что для проформы Камеке отправил запрос командиру VII корпуса генералу Застрову. Застров не принадлежал к числу наиболее блестящих прусских генералов и попросту разрешил Камеке делать то, что тот считает нужным.

КАРТА 4. Сражение при Шпихерне 6 августа 1870 г.

Источник: Мольтке. История германо-французской войны 1870–1871 гг. Схемы. М., 1937.

Первые атаки VII корпуса пруссаков были отражены. Там, где немцам удавалось продвинуться вперед, французы отбрасывали их контрударами. Застров бросил в бой 13-ю дивизию, но и это не изменило ситуацию всерьез. VII корпус спасло твердо усвоенное немцами правило маршировать на шум боя, даже если у них не имелось соответствующего приказа. После полудня на поле сражения стали появляться части VIII корпуса, а затем и передовые подразделения III корпуса из состава 2-й армии. Тем не менее, они вступали в бой разрозненно и не смогли добиться серьезных успехов. Единое руководство сражением с германской стороны практически отсутствовало, пока его явочным порядком не взял на себя командир III корпуса генерал Альвенслебен. После трех часов дня немцам удалось ввести в бой значительные силы артиллерии, превосходство которой становилось все более ощутимым. К пяти часам вечера им удалось выбить французов с передовых позиций, однако главная линия обороны противника все еще оставалась неприступной.

Если бы на помощь Фроссару подошли подкрепления, неизвестно, каким оказался бы итог дня. Как он подчеркивал в своем отчете о бое при Шпихерне (во французской традиции — при Форбаше), «до четырех часов дня преимущество было на нашей стороне» и в случае подхода подкреплений можно было рассчитывать на блестящий успех[262]. Однако Базен не спешил поддержать коллегу; он опасался, что в районе Шпихерна действует лишь часть германских сил и еще один удар будет нанесен на участке 3-го корпуса. Кроме того, он полагал, что 2-й корпус будет отступать, и видел свою задачу в том, чтобы прикрыть его отход, а не двигаться ему на помощь.

Тем временем солнце клонилось к закату, Фроссар бросил в бой все свои резервы, а появление частей немецкой 13-й дивизии на левом фланге заставило его опасаться окружения. С наступлением темноты французы начали отход, который осуществлялся организованно и без серьезных помех со стороны противника. Противнику не было оставлено ни единого орудия. Германские потери составили около 5 тысяч человек, французские — около 2 тысяч убитыми и ранеными и столько же пленными[263].

Как справедливо отмечал К. М. Войде, «бездействие французских начальников спасло пруссаков от неминуемого поражения»[264]. Если бы части 3-го корпуса своевременно подошли на поле боя и действовали активно, авангарды 1-й и 2-й немецких армий потерпели бы весьма чувствительное поражение. Победа при Шпихерне, впрочем, не имела для немцев большого стратегического смысла; нельзя, однако, недооценивать влияние очередного поражения на настроение в Париже и в императорской главной квартире.

После сражений при Вёрте и Шпихерне Наполеоном III было принято решение об эвакуации на левый берег Мозеля. Генералы убеждали его дать сражение на хорошей позиции под Мерси-ле-О и не оставлять Лотарингию без боя, но император считал невозможным сражаться, имея за спиной реку[265]. Резервный 6-й корпус под началом маршала Канробера был срочно вызван из Шалонского лагеря в Мец, но в неполном составе из-за спешки и проблем с логистикой.

* * *

Итог дебюта был не слишком вдохновляющим для обеих сторон. Маневр Штайнмеца полностью перечеркнул надежды Мольтке на генеральное сражение в непосредственной близости от границы. Поражения при Шпихерне удалось избежать только благодаря инертности французского руководства. Победы в приграничных сражениях достигались за счет серьезного численного превосходства и сопровождались весьма значительными потерями. Однако ситуация с французской стороны выглядела еще печальнее: ни одна из имевшихся возможностей нанести немцам ощутимый урон реализована не была. Французская армия оказалась рассечена на две группы, по сути изолированные друг от друга. Надежды на помощь со стороны потенциальных союзников рухнули. И, что было хуже всего, и без того непрочный политический фундамент, на котором была основана власть Бонапарта, после первых поражений угрожающе зашатался.

Приграничные сражения продемонстрировали ряд примечательных черт начавшейся войны. Во-первых, французская пехота не уступала по своему качеству немецкой. Победы доставались немцам в значительной степени за счет численного превосходства. Здесь самым фатальным образом сказывалось отсутствие у французов сколько-нибудь внятной стратегии. По сути, Наполеон III и его военный министр с самого начала передали инициативу в руки противника и в основном реагировали на действия немцев. Постоянно менявшаяся структура высшего командования и неясность его намерений приводили к тому, что командиры корпусов и дивизий смутно представляли себе свои задачи и либо пытались действовать по собственному усмотрению, либо пассивно ждали приказов. В результате отдельные французские корпуса терпели поражения поодиночке, не получая помощи от соседей. Стало очевидно и то, что во французской армии из рук вон плохо организованы марши крупных соединений, что приводило к постоянным задержкам и хаосу на дорогах.

Однако у и немцев не все было гладко. Прусскую систему, в которой каждому командиру предоставлялась высокая степень самостоятельности, впоследствии было принято восхвалять. На деле же, наряду с несомненными преимуществами, у нее была и оборотная сторона — нижестоящие военачальники нередко ломали планы верховного командования, действуя по собственному усмотрению. Правило «маршировать на шум боя» позволяло немцам сосредотачивать на поле сражения превосходящие силы, однако в результате соединения нередко вступали в бой разрозненно, без какого-либо единого плана, что значительно снижало их эффективность. Вскоре после Вёрта прусский кронпринц настоятельно потребовал от офицеров своей армии, командующих авангардами, больше не атаковать противника с ходу, а дожидаться развертывания главных сил[266]. Впрочем, стремление прусских солдат с ходу атаковать противника объяснялось не столько их боевым задором, сколько техническими моментами. Благодаря особенностям ведения боя французами огонь их винтовок на дальних дистанциях оказывался более убийственным, чем на ближних; это, а также малая дальность стрельбы игольчатых ружей буквально вынуждало прусских солдат искать скорейшего сближения с противником.

Контроль со стороны германского верховного командования осложнялся и тем обстоятельством, что Мольтке и его штаб находились сравнительно далеко от полей сражений. 7 августа главная квартира переместилась из Майнца в Хомбург, а 9-го — в Саарбрюккен; однако лишь несколько дней спустя верховное командование приблизилось к армиям на расстояние, позволявшее ему оперативно вмешиваться в боевые действия. До этого, несмотря на наличие телеграфной связи, скорость передачи информации оставляла желать лучшего, и поступавшие от Мольтке приказы часто устаревали. В пылу боя командные инстанции часто забывали докладывать о происходящем «наверх». Новость о сражении при Саарбрюккене 2 августа была получена в главной квартире благодаря тому, что один из телеграфистов Франкфурта-на-Майне решил непринужденно поболтать со своим саарбрюккенским коллегой; полученная в ходе этого частного разговора информация показалась ему настолько важной, что он поспешил передать ее военным. Донесений из 1-й армии, части которой участвовали в бою, в генеральном штабе так и не дождались[267]. 8 августа Мольтке был вынужден в достаточно жесткой форме напомнить штабам армий о необходимости оперативно докладывать о происходящем.

Верди рассказывал впоследствии о том, как среди ночи поступило донесение о сражении у Вёрта. Начальники отделений в ночных рубашках, захватив топографические карты, отправились к генерал-квартирмейстеру фон Подбельски, а затем вместе с ним — к Мольтке, который благополучно спал. «Когда мы вошли в спальню, зрелище, явившееся взору пробуждающегося, оказалось весьма своеобразным. Поднимаясь с кровати, он, видимо, сначала не мог понять, во сне все происходит или наяву. Впрочем, и вошедшим высокий тонкий силуэт в ночной одежде напоминал привидение, (…) когда ясный лунный свет сконцентрировался на его голове классической формы. В таком положении и в таких костюмах был сделан доклад»[268]. Вновь старая история — поздравления с победой, со всеми распоряжениями согласен, и даны хорошие советы, которые давно уже выполнены», — раздраженно писал в своем дневнике 8 августа начальник штаба 3-й армии Блументаль, получив очередное (и уже успевшее устареть) послание от Мольтке[269].

Серьезной проблемой для обеих сторон оставалась разведка. Военачальники имели в лучшем случае весьма приблизительное представление о местонахождении противника; зачастую не было и этого. Кавалерия откровенно не справлялась с разведывательными задачами; после сражения контакт с противником каждый раз терялся, и в штабах снова не знали, где его искать. Достаточно сказать, что одним из важнейших источников информации о действиях вражеской армии являлись газеты нейтральных стран (в первую очередь английские и бельгийские). Так, отступавших после поражения при Шпихерне солдат Фроссара практически не преследовали; немцы знали лишь, что французы, похоже, отошли куда-то в район Меца. Для самих французов появление немцев на поле боя всегда оказывалось неожиданностью; организовать сколько-нибудь внятную систему форпостов им не удавалось на протяжении всей кампании.

Не лучшим образом показала себя и система медицинского обеспечения. Уже 8 августа прусский кронпринц с тревогой отмечал в своем дневнике: «Раненых так много, что персонала для ухода за ними не хватает, несмотря на то что число врачей-добровольцев и сестер милосердия растет с каждым днем»[270]. Справедливо полагая, что штатные структуры просто не справятся со своевременной эвакуацией раненых и уходом за ними после крупных сражений, немцы широко привлекли добровольцев — в первую очередь орден иоаннитов, а также так называемых «добровольных санитаров», задачей которых была транспортировка раненых. Общая численность этих добровольцев составляла около 7 тысяч человек[271].

Однако как первые, так и вторые сразу же стали вызывать серьезные нарекания. «На деятельность рыцарей-иоаннитов, как и на добровольных санитаров, слышно очень много жалоб», — записал прусский кронпринц в своем дневнике[272]. Руководство иоаннитов, к которому принадлежали многие титулованные особы, заботилось в первую очередь о собственном комфорте. Среди «добровольных санитаров» оказалось множество бездельников, искавших острых ощущений. Некоторые из них обирали не только убитых, но и раненых[273]. Среди солдат «добровольные санитары» получили прозвище «универсальных наследников»[274]. «На оживленных улицах я встретил множество штатских с красным крестом на белой нарукавной повязке; это были в большинстве своем молодые люди, которые бесцельно слонялись <…> и не проявляли никаких признаков того, что они могут и вообще хотят что-либо совершить в рамках добровольно избранного ими ухода за ранеными», — писал впоследствии командир II корпуса генерал Франзецки[275]. Подобными ядовитыми сентенциями наполнены мемуары участников войны. Проблема заключалась еще и в том, что знаком Красного креста широко злоупотребляли — его носили лица, никакого отношения к медицинским службам не имевшие, а иногда и просто мародеры. Не брезговали таким прикрытием и ушлые торговцы, пытавшиеся провернуть выгодное дельце на театре военных действий. «Встречались факты, свидетельствующие о явном злоупотреблении доверием, — писал в своем отчете российский профессор Шмидт, командированный в Германию для изучения военно-санитарной части. — Привожу один из многих. В Нанси задержан был купец, продававший под фирмой красного креста плохие бременские сигары по дорогой цене. Для виду у него было несколько ящиков гипса, с которыми он являлся к этапным начальникам для вытребования реквизиционных подвод»[276].

С французской стороны дело обстояло проще — по той простой причине, что поле боя оставалось за немцами, и французские раненые становились проблемой для противника. Тем не менее, эффективность французской санитарной службы оказалась еще ниже, чем немецкой. В отличие от германской стороны, французы не позаботились об организации системы добровольных санитаров из числа гражданских лиц, хотя и довольно активно сотрудничали с «Красным крестом». Многие раненые выбирались в тыл самостоятельно. С 7 августа Нанси наводнен ранеными после сражения при Вёрте: «Печальная процессия продолжалась в течение трех дней. Улицы города заполонили тюркосы, зуавы, пехотинцы; все брели поодиночке, наудачу, куда глаза глядят»[277].

Во всех городах на северо-востоке Франции наблюдалась одна и та же картина: паника с получением известий об отступлении армии, многочисленные беженцы из городов, на смену которым под защиту крепостных стен устремлялись окрестные крестьяне со своими стадами и пожитками. Вместе с последними солдатами Восточные железные дороги эвакуировали сотню локомотивов и большинство вагонов. По распоряжению военных был разрушен телеграф, оставив столицу Лотарингии без связи с внешним миром. Сами пограничные крепости: Фальсбур (Пфальцбург), Туль, Тьонвиль, Мец — в большинстве своем к осаде были готовы плохо, несмотря на все отчаянные усилия их комендантов. Из-за недостатка солдат приведением в порядок крепостных валов и установкой на свои позиции пушек нередко занимались местные жители.

В первых августовских сражениях проявилась еще одна любопытная особенность Франко-германской войны. С одной стороны, командиры с обеих сторон стремились свято чтить обычаи и традиции, вести себя рыцарственно и даже куртуазно по отношению к своим противникам. С другой, очевидным было нараставшее ожесточение по отношению к врагам.

После сражения при Вейсенбурге пленные французские офицеры вежливо приветствовали прусского кронпринца, который, в свою очередь, выразил восхищение храбростью французов[278]. После Вёрта Фридрих Вильгельм утешал пленного кирасирского полковника и даже узнал его адрес, чтобы сообщить его семье, что с ним все в порядке[279]. Гораздо меньше человеколюбия демонстрировали немцы при встрече с французскими колониальными солдатами («тюркосами»): их обвиняли в убийстве раненых и всевозможных недостойных обманных трюках и старались не брать в плен. Командующий Х армейским корпусом генерал Войтс-Ретц писал жене, что цветных неплохо бы отправить в зоопарки на потеху публике[280]. Гражданских, взявших в руки оружие, сразу же расстреливали. Первые упоминания о том, что местные жители стреляют в немецких солдат, появились еще на второй неделе августа. «Из деревень и лесов время от времени стреляют по нашим пикетам, но безуспешно, — писал Войтс-Ретц 11 августа. — Этих мародеров трудно найти, но первый же схваченный будет сразу расстрелян. Старый Блюхер сжигал такие деревни и, говорят, приказывал бросать виновных крестьян в огонь»[281]. Масштабная партизанская война — как и ответное сжигание деревень — начнется совсем скоро. В последующие месяцы контраст между «куртуазностью» и террором будет только нарастать.

Глава 6

Москва — Иерусалим

Первые поражения не нанесли фатального урона французской армии. Куда более тяжелыми были их как внешне-, так и внутриполитические последствия. Во-первых, потенциальные союзники Франции еще больше укрепились в стремлении придерживаться нейтралитета. Это позволило пруссакам в первых числах августа начать переброску на театр военных действий трех оставленных в резерве корпусов.

Во-вторых, в Париже сводки с театра боевых действий вызвали бурю возмущения. 9 августа пало министерство Оливье; новым главой правительства стал генерал де Монтобан, получивший в 1860 г. титул графа Паликао за свои военные успехи в войне против Китая. Было провозглашено принятие экстренных мер, включавших в себя призыв под знамена 450 тысяч человек и немедленное формирование 12-го и 13-го корпусов. Планы десантной операции были сданы в архив, морская пехота направлялась на усиление сухопутной армии.

В Меце известия о поражениях 6 августа были получены в тот момент, когда император планировал сосредоточить силы и стремительно обрушиться на одну из германских армий. Услышав неприятные новости, тяжело больной Наполеон III впал в депрессию и фактически переложил ответственность на своих командиров, совершенно не готовых к тому, чтобы принять подобный груз. Штаб армии не мог в полной мере стать центром решений, он попросту не имел полной картины: значительная часть важнейшей информации, ряд донесений командиров и разного рода секретных агентов по-прежнему шли в обход него к императору. Многие распоряжения и доклады отдавались и принимались последним устно и никак не фиксировались[282]. В критический момент наверху возник «вакуум власти», имевший фатальные последствия. Командиры корпусов не понимали, от кого они должны ждать приказов — от Базена или от Наполеона III.

Было очевидно, что армию необходимо сконцентрировать; однако движение корпусов Мак-Магона напрямую к Мецу, перед носом у наступавших немцев, было слишком рискованным. Более реалистично выглядело отступление обеих армий на запад, в район Шалона — однако с политической точки зрения этот отход был чреват новыми потрясениями в столице. Поэтому император отменил уже принятое решение об отступлении из Меца, что привело к новой неразберихе. В результате поспешного отхода к 9 августа четыре корпуса левого крыла французской армии оказались сосредоточены в районе Меца, представлявшего собой сильную крепость, окруженную кольцом фортов и располагавшую большими запасами. Сюда же из района Шалона был переброшен 6-й корпус. Для этих сил Мец играл роль своеобразного магнита: сильная крепость предоставляла надежное убежище, а сосредоточенные в ней большие запасы военного имущества при отступлении пришлось бы оставить.

Германское командование также должно было принять новые решения. Еще 4 августа Мольтке предполагал, что французы займут жесткую оборону на рубеже реки Саар[283]. Теперь он считал, что противник попытается объединить свои силы для решающего сражения в глубине французской территории, в районе Сарребура[284]. Вскоре, однако, выяснилось, что это не соответствует действительности; более вероятным стал казаться отход противника за Мозель.

Однако организовать немедленное наступление не получилось. Сначала следовало завершить развертывание 1-й и 2-й армий на рубеже Саара — задача, на решение которой ушло несколько дней. Только 9 августа Мольтке отдал приказ германским армиям о возобновлении наступления. 3-я армия должна была двигаться на запад, в направлении Нанси, преследуя части Мак-Магона. 1-я и 2-я армии должны были двинуться в южном направлении и установить контакт с 3-й армией; следовало не допускать дальнейшего пересечения их маршрутов[285].

Однако добиться строгого исполнения приказов было непростой задачей, учитывая, что Штайнмец демонстрировал все меньше желания прислушиваться к Мольтке. Шеф Большого генерального штаба вынужден был неоднократно напоминать командующему 1-й армией о необходимости своевременно докладывать о своих действиях. «Я боюсь, старый Штайнмец не останется надолго на своем посту, — писал генерал-интендант армии Штош в дневнике 11 августа. — Вчера я прискакал в Фёльклинген, потому что он хотел поговорить со мной. Его там не было, и никто не знал, где он. На него все жалуются, что он не слушает никого, уклоняется от общения с вышестоящими инстанциями и хочет все делать в соответствии с тем, что подсказывает ему своенравное старческое слабоумие. Начальник его штаба Шперлинг из-за этого в таком отчаянии, что боится не выдержать подобного положения дел чисто физически»[286]. В тот же день Мольтке устроил Штайнмецу в письменном виде настоящую выволочку, в резкой форме потребовав оперативно докладывать о своих действиях и прекратить наконец использование дорог, предназначенных для 2-й армии[287].

«Дорога от Саарбрюккена до окрестностей Меца, — писал Кречман, — представляла нам свидетельство поспешного отступления деморализованной армии. Повсюду укрепления, в стенах домов сделаны амбразуры — есть намерение сражаться, но ни одной реальной попытки не сделано. (…) Мы каждый день ждали сражения и все время обманывались в своих ожиданиях»[288]. 11 августа прусские разведывательные дозоры смогли наконец приблизительно установить местонахождение армии Базена, корпуса которой стояли вдоль реки Нид восточнее Меца. Фридрих Карл увидел перспективу решающего сражения на этом рубеже и отправил Мольтке послание, предлагая сковать левый фланг противника силами 1-й армии, а корпусами 2-й армии охватить правый фланг и тем самым повторить победу при Садовой.

Мольтке не разделял точку зрения «красного принца» и не особенно рассчитывал на крупное сражение, но на всякий случай приказал 1-й и 2-й армии сблизиться[289]. В результате, как писал Шлиффен, «марши немцев 11 и 12 августа были бесполезны»[290]. Впрочем, эти ошибки вполне объяснимы: разгадать планы противника было непросто, учитывая, что они сами по себе менялись как в калейдоскопе. Трудно было предположить, что французы перебрасывают 6-й корпус из Шалона в Мец лишь для того, чтобы тут же отправить его в обратный путь на запад!

12 августа Наполеон III назначил Базена командующим Рейнской армией. Сам император решил заняться созданием новой мощной группировки в районе Шалона. Тем не менее, новому командующему отнюдь не была предоставлена полная свобода действий. Во-первых, его начальником штаба был против воли маршала назначен генерал Жаррас, которого Базен в дальнейшем практически полностью игнорировал[291]. Во-вторых, сам император продолжал активно вмешиваться в происходящее, подрывая позиции только что назначенного главнокомандующего. Это позволяет многим утверждать, что само назначение Базена было для монарха лишь средством откреститься от ответственности за непопулярные действия. Все основные решения принимались в треугольнике между Наполеоном III, Базеном и Парижем, где императрица Евгения вместе с генералом Паликао все больше влияли на происходящее. Все в армии понимали, что императору следовало бы вернуться в Париж и не сковывать своим присутствием нового командующего. Окружение императора, однако, внушало ему, что без лавров победителя его в столице встретит революция. Политические соображения оказывали все большее влияние на военные решения.

КАРТА 5. Наступление немецких армий к Мозелю после сражений 6 августа.

Источник: Иссерсон Г.С. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933. С. 180.

Получив из Парижа информацию об угрозе обхода своего левого фланга и опасаясь быть отрезанным со стороны Вердена, 13 августа Наполеон III заявил Базену о необходимости отступить из Меца[292]. Командующий послушно отдал приказ о подготовке переправы на левый (западный) берег Мозеля. Как и в предшествующие недели, французское командование продемонстрировало неспособность организовать быстрый и упорядоченный марш своих подразделений. Утром 14 августа улицы Меца и дороги из города, отведенные исключительно для движения войск, оказались намертво забиты повозками, возничие которых стремились скорее выбраться из крепости, предвидя ее блокаду. Генерал Барай вспоминал, что его кавалерийская дивизия потратила четыре часа, чтобы пробиться сквозь эту массу на свою позицию в шести километрах от города[293].

Жаррас признавал, что приказ Базена был заведомо невыполним: даже если бы все предписанное было исполнено в строжайшем порядке, движение огромного обоза должно было занять не менее двух дней. Дабы прекратить воцарившуюся сумятицу, Базен отдал распоряжение расформировать обоз, раздав часть припасов войскам, а остальное бросив по пути[294]. Ситуацию усугубляли колонны беженцев к западу от города. Тем временем приближение немцев оставляло Базену все меньше шансов отступить без помех со стороны противника.

Сведения о возможном отходе французов были получены Мольтке еще 12 августа. Надежды на генеральное сражение к востоку от Мозеля рассеялись окончательно. Основной задачей немцев стало не дать противнику спокойно отступить на запад и соединиться с группировкой Мак-Магона. 12 августа 1-я армия получила приказ остановиться к востоку от Меца и наблюдать за врагом, 2-я — подойти к Мозелю южнее Меца. Кавалерия обеих армий должна была пересечь реку и выйти на коммуникации французов. При этом в случае атаки противника на позиции одной из армий другая должна была прийти ей на помощь. 3-й армии предстояло двигаться к линии Нанси — Люневиль[295].

Однако французы не собирались атаковать. Более того, поведение Базена и его подчиненных в последующие дни отличалось удивительной пассивностью. Они последовательно упускали все открывавшиеся для них «окна возможностей» в виде локального численного превосходства над противником. Именно это во многом помогло немцам, несмотря на ряд ошибок, добиться успеха в серии сражений, произошедших в середине августа в районе Меца. «Наш противник ведет войну довольно безмозгло», — писал жене Войтс-Ретц, с изумлением обнаружив, что стратегически важный городок Понт-а-Муссон не занят противником, а переправы через Мозель южнее Меца не разрушены и не обороняются французами[296].

Задача немцев, впрочем, осложнялась тем, что намерения противника оставались неясны. Рейнская армия могла как начать отступление к Маасу, так и (маловероятно, но все же) атаковать восточнее Меца. Именно поэтому в приказе от 13 августа 2-й армии предписывалось двигаться к переправам через Мозель южнее Меца, но одновременно разместить два корпуса так, чтобы они могли в любой момент поддержать 1-ю армию[297]. Главная квартира, находившаяся теперь в непосредственной близости от подразделений 1-й и 2-й армий, начала время от времени брать на себя управление корпусами, отправляя им приказы напрямую через головы командующих армиями. Это напоминало порочную практику французов, однако своеволие Штайнмеца убедило Мольтке в необходимости нарушить свой же собственный принцип — не вмешиваться в дела подчиненных инстанций, предоставляя им свободу действий для решения поставленных задач.

* * *

Три последовательных сражения, состоявшихся в середине августа в районе Меца, правильнее рассматривать в качестве элементов единой операции, целью которой являлся разгром Рейнской армии. Тесную связь между этими эпизодами отмечали уже современники: «14, 16 и 18 августа образуют единое целое», — писал Верди дю Вернуа[298].

Сосредоточенные под командованием Базена пять французских корпусов насчитывали в общей сложности около 175 тысяч человек: 16 пехотных, 6 кавалерийских дивизий и более 500 орудий[299]. Немцы численно превосходили противника примерно в полтора раза, однако их корпуса были рассредоточены на большем пространстве; к тому же Базен мог опереться на форты Меца с их тяжелой артиллерией.

Мец в 1870 г. был, пожалуй, самой мощной крепостью у восточных границ Франции. После австро-прусской войны началось строительство новых укреплений, которые соответствовали всем современным требованиям. В частности, Мец был окружен ожерельем внешних фортов. Артиллерия самого мощного из них (к западу от города), Сен-Кентена, позволяла контролировать долину Мозеля вплоть до городка Ар. Впрочем, на начало войны половина фортов была далека от завершения: форт Сен-Прива представлял собой, по сути, лишь холм земли, валы форта Кэлё не были замкнуты — туда еще подвозили по узкоколейке стройматериалы. В процессе лихорадочной подготовки фортов к обороне выяснилось, что часть строительных бригад составлена из прусских, как сказали бы сейчас, «гастарбайтеров». Их пришлось срочно выслать в Германию, заменив окрестными крестьянами[300]. Немецкое командование, однако, было не в курсе всей плачевности ситуации.

Именно мощь крепости сыграла с французами злую шутку; она словно притягивала к себе полевую армию, предоставляя сравнительно надежное убежище. Между тем основной задачей французского командующего было без помех отойти на запад, а основной задачей Мольтке — помешать ему это сделать и нанести как можно более тяжелое поражение.

События Мецской операции, как это нередко бывало в той войне, начали разворачиваться вне зависимости от воли обоих командующих. 14 августа передовые подразделения 1-й армии увидели, что противник готовится к отходу за Мозель. Пока в штабах осмысливали происходящее, командир 26-й пехотной бригады VII корпуса генерал-майор фон дер Гольц принял самостоятельное решение атаковать французов, чтобы сковать их боем и помешать упорядоченному отступлению. Поставив в известность командира своей и соседней дивизии, он в половине четвертого пополудни направил своих солдат в атаку. Удар пришелся по позициям 3-го французского корпуса, который готовился к отходу. Ввиду явного неравенства сил, продвижение немцев оказалось небольшим и сопровождалось тяжелыми потерями. Однако на поле боя уже спешили подкрепления, а справа от VII в наступление перешел I армейский корпус. Сражение при Коломбэ-Нуйи (или, как его называют французы, при Борни) началось.

КАРТА 6. Боевые действия в районе Меца 14–16 августа 1870 г.

Источник: Иссерсон Г. С. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933. С. 189.

Поставленный перед свершившимся фактом, Штайнмец немедленно отдал приказ прервать столкновение и отойти. Однако к тому моменту это уже невозможно было осуществить без серьезных потерь. Положение немцев оставалось опасным: если бы в этот момент Базен отдал приказ о нанесении контрудара, 1-я армия, скорее всего, потерпела бы тактическое поражение. Однако французы предпочитали обороняться и продолжать отход. Только вечером части 4-го корпуса, прервавшего переправу и поспешившего на помощь товарищам, нанесли небольшой контрудар, целью которого, однако, было лишь отбросить назойливых немцев. К восьми часам вечера сражение начало стихать и окончательно завершилось с наступлением темноты. Подошедшие части VIII армейского корпуса уже не успели принять в нем участие.

Итоги битвы оказались достаточно неоднозначными. Поле боя осталось за немцами, однако можно ли было назвать их победителями? Достаточно упомянуть один факт: поздно вечером командиры I и VII корпусов, не сговариваясь, попросту отказались выполнять приказ Штайнмеца об отходе на исходные позиции — они хотели сохранить то единственное, что говорило об их успехе. В действительности шанса нанести серьезный урон 3-му корпусу не было; преследовать противника ввиду близости фортов Меца с их тяжелой артиллерией и вовсе было невозможно. Германские потери составили 5 тысяч человек против 3,5 тысяч у французов.

Впоследствии не раз говорилось о том, что 14 августа частям 1-й армии удалось задержать отход французов, тем самым заложив основу для последующих успехов. Такова была озвученная постфактум оценка Жарраса[301], и она оказала весомое влияние на исследователей. Подобные утверждения звучат по сей день — так, по мнению Майкла Говарда, «Базен потерял двенадцать жизненно необходимых для отступления из Меца часов»[302]. На самом деле, вопрос остается спорным, и подобные заявления следует воспринимать с изрядной долей скепсиса. Безобразная организация отхода в любом случае сыграла здесь куда более весомую роль, чем все усилия фон дер Гольца и его товарищей. «Фактически сражение не вызвало задержку, — писали еще в самом начале ХХ в. немецкие военные историки, — поскольку заторы на дорогах не позволили бы участвовавшим в нем войскам быстрее переправиться на другой берег»[303]. Более того: по мнению некоторых современных исследователей, жертвами задержки оказались в первую очередь сами немцы, с запозданием приступившие к переброске сил 1-й армии через Мозель[304].

В то же время сражение при Коломбэ-Нуйи имело одно важное последствие. Мольтке окончательно понял, что противник даже не думает о наступательных действиях. В 11 часов утра 15 августа он отправил Фридриху Карлу телеграмму следующего содержания: «Французы отброшены в Мец и, вероятно, уже отходят на Верден. Все три корпуса правого крыла армии с этого момента находятся в полном распоряжении ее командования»[305]. Это означало, что 2-я армия должна сосредоточиться на своей основной задаче — создании максимальных помех отходу противника на запад — не оглядываясь на 1-ю армию. Вечером того же дня 1-й армии было приказано оставить восточнее Меца один корпус, а два других переправить через Мозель южнее города[306].

С французской стороны на итоги сражения при Борни смотрели оптимистично и считали его победой. Наполеон III даже поздравил Базена с успехом: «Вы разрушили [их] чары», имея в виду ореол непобедимости, который уже начинал возникать вокруг прусской армии. Однако, как справедливо заметил генерал Барай, «Борни было победой, но победой бесполезной, победой вредной, победой, не получившей никакого развития, поскольку немедленно началось отступление»[307]. Рано утром 16 августа император отправился в Шалон, напоследок заявив командующему Рейнской армией, что он должен как можно скорее двигаться на запад и ни в коем случае не рисковать армией. По крайней мере, второй завет Базен выполнил до конца.

Действия Рейнской армии продолжали оставаться весьма неспешными. Только в 10 часов утра 15 августа Базен отдал приказ об отходе на Верден. В соответствии с ним, одна дивизия 2-го корпуса оставалась в Меце. Остальные части должны были двигаться по двум дорогам (северной и южной). Пока одни подразделения, постоянно останавливаясь, ползли на запад, другие все никак не могли выпутаться из заторов на улицах Меца. Вся процессия в итоге растянулась на 20 километров. Как обычно, в полном беспорядке находились обозы. Базен получил сведения о присутствии германской кавалерии на своих коммуникациях и сдерживал движение авангардов, боясь, что его корпуса окажутся разгромленными по частям. Он по каким-то причинам упорно не верил показаниям захваченных его кавалерией пленных, которые утверждали, что вся немецкая армия перешла Мозель у Новеана, и считал, что на его пути один-единственный корпус пруссаков численностью 20 тыс. человек, который не сможет ему помешать[308]. Многочасовые остановки впоследствии дали основания для версии о том, что командующий Рейнской армией совершил осознанное предательство, позволив немцам запереть его армию в Меце.

На деле причина заключалась в том, что Базен совершенно не подходил по своим качествам для той роли, которая была ему предназначена. Ему не хватало ни решимости, ни умения руководить крупными соединениями. Служившие под его началом в Мексике офицеры вполне ясно себе это представляли, однако до поры до времени помалкивали. Говорят, что командир 4-го корпуса генерал Ладмиро, узнав о назначении Базена, воскликнул: «Мы пропали!»[309], за что впоследствии приобрел славу провидца. Личностный фактор в эти дни сыграл пусть не решающую, но весьма заметную роль в судьбе Рейнской армии. Генерал Барай отмечал и другую проблему: «Во всей армии, возможно, не было и одной хорошей карты окрестностей Меца». Имевшиеся карты Лотарингии безнадежно устарели, и в результате «целые дивизии опаздывали на поле боя», поскольку плутали где-то по соседству[310].

У немцев тоже хватало сложностей. Мольтке по-прежнему не знал, где находятся основные силы противника. Традиционно высоко оценивая французскую армию, он полагал, что Базен сможет достаточно быстро отойти к Маасу и западнее Меца удастся перехватить только арьергард Рейнской армии. Еще более пессимистично был настроен «красный принц». Командующий 2-й армией подозревал, что французы уже вовсю движутся к Вердену. Он не надеялся перехватить хоть сколько-нибудь крупные силы Рейнской армии западнее Меца. Поэтому он направил основную часть своих сил в западном направлении, к реке Маас, в качестве параллельного преследования. Только два корпуса — III и Х — были направлены на северо-запад, чтобы нанести удар арьергардам противника. В ночь с 15 на 16 августа враждебные армии стояли на Мозеле практически плечом к плечу, обратив фронт на запад. Ситуация напоминала известный анекдот про полицейского, который опередил убегающего вора на два квартала, и заставила немецкое командование пережить в ближайшие дни немало весьма тревожных часов.

Закономерно возникает вопрос о том, чем в это время занималась германская кавалерия, которая еще несколько дней назад получила приказ переправиться через Мозель и провести разведку боем западнее Меца. Однако все переправы к северу от города оказались разрушены, и конница 1-й армии осталась под этим предлогом на восточном берегу. Южнее Меца дела обстояли несколько лучше; 5-я кавалерийская дивизия генерала Рейнбабена переправилась через реку, и 15 августа ее командующий отдал бригаде Редерна приказ провести разведку в направлении дороги Мец — Верден. Германские гусары успели обнаружить отсутствие на дороге значимых колонн противника, после чего в районе деревни Резонвилль столкнулись с французскими кавалеристами из дивизии Фортона. Произошла стычка, которая могла бы перерасти в крупное кавалерийское сражение, поскольку с обеих сторон к Резонвиллю начали подходить подкрепления. Однако генерал Рейнбабен, считая, что силы противника слишком велики, приказал прервать бой и не предпринимать попыток продвинуться дальше. Действуй он более активно, немцы наверняка наткнулись бы на основные силы Рейнской армии и предоставили бы верховному командованию ценную информацию. Но Рейнбабен, как изящно выразился впоследствии один из немецких военных историков, «не был ни Зедлицем, ни Цитеном»[311] — и командование продолжало считать, что в районе Резонвилля находится в лучшем случае сильный арьергард французов. Определенную помеху кавалерии создавали сильные туманы, наблюдавшиеся в этом районе в середине августа[312].

В действительности утром 16 августа основные силы Рейнской армии находились немного западнее Меца. 2-й и 6-й корпуса разбили лагерь в районе Резонвилль, находившемся на дороге Мец — Верден. К востоку от них, в районе Гравелотта, находился Гвардейский корпус. 3-й корпус остановился севернее, в районе Верневилля, в то время как 4-й корпус еще продолжал выходить из Меца. Базен планировал, сосредоточив свои силы, продолжить движение во второй половине дня.

Авангардом Рейнской армии являлась упомянутая выше кавалерийская дивизия Фортона, отдыхавшая к западу от Резонвилля в районе деревни Верневилль. Французские кавалеристы, как и их германские коллеги, потерпели полное фиаско в вопросах разведки. Поэтому вполне справедливо, что именно на них в 9 часов утра обрушился удар подошедшего с юго-запада III прусского корпуса, грянувший словно гром среди ясного неба. Сражение при Вионвилль — Марс-ла-Тур началось.

* * *

III корпус, которым командовал генерал Густав фон Альвенслебен, неофициально считался лучшим в прусской армии. И все же, атаковав французов, он ввязался в весьма опасную игру. На помощь ему в ближайшие часы мог прийти лишь один корпус, подход еще одного мог ожидаться в течение дня. Противостояла же Альвенслебену вся Рейнская армия. Впрочем, этого генерал не знал, предполагая, что наткнулся на крупный, но все же арьергард противника, который необходимо отрезать от основных сил. Численность французов, на основании донесений Рейнбабена, оптимистически оценивалась в 20 тысяч человек.

Поэтому III корпус смело атаковал части 2-го французского корпуса. Немецкая артиллерия заняла позиции на господствующей высоте в районе Флавиньи и поддерживала огнем наступление пехоты. Именно германские артиллеристы стали героями этого дня, образовав становой хребет германского боевого порядка и нанося противнику существенный урон. В течение дня они выпустили в общей сложности 22 тысячи снарядов. К счастью, достаточно скоро к орудиям III корпуса смогли присоединиться батареи Х корпуса, опередившие пехоту. К вечеру с немецкой стороны в сражении участвовали уже 210 орудий[313].

Тем временем прусская пехота вскоре начала сталкиваться с возрастающим сопротивлением врага. Части 2-го корпуса переходили в локальные контратаки, а вскоре справа от него в бой вступили подразделения 6-го корпуса. К одиннадцати часам утра немецкое продвижение полностью остановилось. Альвенслебен, бросивший в бой практически все имевшиеся у него силы, начал понимать, что столкнулся не с арьергардом, а со всей французской армией. В этой ситуации единственный шанс избежать поражения заключался в том, чтобы убедить противника: его атакует не один-единственный корпус, а вся армия Фридриха Карла. Альвенслебену, неожиданно для самого себя схватившему быка за рога, нужно было любой ценой не ослаблять хватку.

Однако эта задача легко могла оказаться непосильной — к полю боя приближались еще три французских корпуса. Если бы Базен отдал приказ о решительном наступлении, пруссаки оказались бы попросту раздавлены, а дорога на Верден, которую перекрыл Альвенслебен, свободна. Однако маршал был слишком осторожен. Он не представлял себе силы противостоящей ему немецкой группировки и опасался внезапного удара немцев по своему левому флангу. Больше всего Базен боялся быть отрезанным от Меца и разгромленным в чистом поле. Поэтому вместо решительного наступления французы ограничивались отдельными контрударами. Свою роль, как ни парадоксально, сыграло и прекрасное вооружение французской пехоты: дальнобойные винтовки лучше всего показывали себя в обороне, и это привело к формированию во французской армии своего рода «оборонительного менталитета», не поощрявшего переход в наступление. ««Шаспо», несмотря на превосходство над нашими игольчатыми, — писал впоследствии генерал Войтс-Рец, — были нашими союзниками, поскольку заставили французов отказаться от любого наступления, соответствующего их натуре, чтобы использовать преимущества своего оружия. Они ограничились чистой обороной, что предоставляло нам свободу маневра»[314].

КАРТА 7. Сражение при Марс-ла-Туре 16 августа 1870 г.

Источник: Battles of the Nineteenth Century. Vol. 1. L., 1890. P. 346.

Базен развил бурную деятельность, совершенно не соответствовавшую по своему содержанию его должности: находясь на левом фланге, он отдавал распоряжения отдельным батальонам и батареям, при этом уделяя явно недостаточно внимания событиям на правом фланге, где 3-й корпус Лебёфа и 4-й корпус генерала Ладмиро приближались к открытому левому флангу немцев. В какой-то момент, оказавшись слишком близко к немецким позициям, Базен едва не был захвачен в плен атаковавшими прусскими гусарами бригады Редерна. Такое внимание маршала левому флангу было продиктовано его главной заботой — сосредоточить здесь достаточно сил, чтобы не быть отрезанным от Меца.

Силы французских контрударов, впрочем, вполне хватило бы для того, чтобы разгромить изолированный прусский корпус. К часу дня в бой были вовлечены все прусские части, пехотных резервов не осталось. Когда артиллерия 6-го корпуса маршала Канробера начала крошить левый фланг Альвенслебена, тот вынужден был бросить в бой свой последний резерв — кавалерию. В два часа дня Рейнбабен направил в атаку бригаду Бредова; ее задачей было атаковать и принудить к молчанию французские батареи.

Немецкие кирасиры и уланы под прикрытием густого дыма, грамотно используя складки местности, смогли подойти к вражеским пушкам на достаточно близкое расстояние для того, чтобы их самоубийственная атака увенчалась успехом. Опрокинув пехотное прикрытие, кавалеристы прорвались на позиции французских батарей и заставили их замолчать, прежде чем были отброшены назад превосходящими силами врага. Впоследствии «смертельная скачка Брёдова» станет одним из самых воспетых подвигов германской армии в этой войне. Апологеты кавалерии будут на ее примере доказывать, что конницу рано списывать со счетов как ударную силу на поле боя. В действительности успех Бредова (купленный ценой потери половины участников атаки) был исключением, но не правилом. Подавляющее большинство попыток конницы атаковать пехоту, вооруженную скорострельными винтовками, оканчивалось бесславной гибелью лихих всадников.

Атака бригады Бредова дала III корпусу короткую передышку. В три часа дня 3-й и 4-й корпуса начали согласованное наступление на юг, на линию Марс-ла-Тур — Вионвиль, на открытый левый фланг немцев. Отразивший натиск кавалеристов Брёдова генерал Сиссэ настаивал на немедленной контратаке, которая позволила бы отбить Марс-ля-Тур и открыть путь на Верден. Генерал Ладмиро, однако, к огромному разочарованию Сиссэ и его людей, отказался отдать соответствующий приказ. Он полагал, что имеет перед собой превосходящие силы противника[315]. И Лебёф, и Ладмиро были уверены, что перед ними вся 2-я армия, и они в любой момент могут получить мощный удар. Французы действовали медленно и осторожно, хотя встречали только минимальное сопротивление. Действия французских корпусных командиров 16 августа показывают, что проблема Рейнской армии была не только в Базене; нехватка инициативы, пассивность, избыточная осторожность были характерны практически для всего высшего командного состава французской армии.

Однако этого времени хватило для того, чтобы на поле сражения, в район деревни Марс-ла-Тур, начали прибывать части Х корпуса. Начальник штаба корпуса, будущий преемник Бисмарка на посту канцлера Германской империи, Лео фон Каприви еще утром установил контакт с Альвенслебеном и прилагал максимальные усилия для того, чтобы обеспечить ему скорейшую поддержку. Правило «маршировать на шум боя» блестяще оправдало себя и в этом случае.

В половине четвертого на левом фланге отчаянно сражавшегося III корпуса появилась 20-я пехотная дивизия. Это было как нельзя кстати — подошедший 4-й корпус французов пытался охватить этот фланг, и остановить его Альвенслебену было просто нечем. Прибывшая вскоре вторая дивизия Х корпуса (19-я пехотная) попыталась с ходу атаковать то, что было сочтено правым французским флангом; ее 38-я бригада была, однако, отброшена противником. Винтовки Шаспо в очередной раз доказали свое превосходство — большинство пруссаков даже не смогли выйти на дистанцию эффективного огня, когда батальоны бригады, потерявшие практически всех офицеров убитыми и ранеными, начали беспорядочно отступать. Чтобы задержать противника, в атаку был брошен 1-й гвардейский драгунский полк; когда командир кавалерийской бригады заявил, что мероприятие представляется ему самоубийственным, Войтс-Рец ответил: «Если полк задержит врага хотя бы на десять минут и погибнет в полном составе, он выполнит свою задачу и свой долг»[316]. Командиру Х корпуса ситуация представлялась настолько отчаянной, что в какой-то момент он начал уничтожать документы, готовясь к неизбежному отходу.

Как и в случае со «смертельной скачкой Бредова», драгунам под прикрытием дыма удалось опрокинуть первые ряды вражеской пехоты и задержать противника, но при этом они понесли огромные потери — треть солдат и почти всех офицеров. В рядах кавалеристов находились оба сына Отто фон Бисмарка, Герберт и Билл; тем же вечером глава правительства получил известие о том, что один из них убит, а другой тяжело, возможно, смертельно ранен. Бисмарк немедленно ринулся на поле боя. К счастью для него, слухи оказались ложными: старший сын был ранен серьезно, но не смертельно, под младшим убило лошадь, но сам он при этом не получил ни царапины. Меньше повезло военному министру Роону, любимый сын которого погиб две недели спустя при Седане. В ту эпоху дети высокопоставленных политиков и генералов все еще участвовали в сражениях, рискуя жизнью наравне с другими солдатами.

В сражениях вокруг Меца свою кровавую жатву собрали и митральезы, наконец оправдав хотя бы отчасти те надежды, которые на них возлагали в начале кампании. Атаки немецкой пехоты и кавалерии встречали все более искусное противодействие «пулевых пушек», как их тогда называли французы. Участники боев оставили многочисленные свидетельства убийственности их огня на тех участках, где противник, в силу ряда причин, атаковал узким фронтом. «Митральезы собрали богатый урожай, — писал капитан Серме, — я даже нахожу, что слишком богатый, поскольку пехота теперь все время жалуется, если рядом с ней не идут митральезы». «Без этого оружия нынешняя кампания была бы такой же короткой, что и против Австрии», — писал домой один из немецких офицеров[317].

Но вернемся на поле боя 16 августа. От полного разгрома 19-ю дивизию и весь левый фланг немцев спасло только то, что французы не решились преследовать отступающих, предполагая, что за этой первой волной последует вторая, более мощная. Они не могли представить себе, что 38-я бригада очертя голову бросилась в бой, не имея позади никаких резервов. В целом на этом этапе кампании как у французских, так и у немецких генералов наблюдалась склонность судить противника по себе. Немцы ждали, что французы будут действовать стремительно и инициативно, а также поступать наиболее целесообразным способом. Французы, в свою очередь, ожидали от противника осторожности и тщательного сосредоточения сил; это заставляло их видеть в каждой прусской атаке признак численного превосходства противника. Эти заблуждения в конечном счете дорого обошлись обеим сторонам — однако французы в итоге заплатили куда более высокую цену.

На часах была половина шестого вечера, и продержаться до наступления темноты осталось совсем недолго. Однако попытки обойти фланг противника не прекращались, и ближе к вечеру к западу от сражавшейся пехоты развернулось кавалерийское сражение, которое стало крупнейшим за всю войну, однако не завершилось решающей победой ни одной из сторон.

Фридрих Карл узнал о действиях III корпуса в полдень и сначала полагал, что речь идет о сравнительно незначительном арьергардном сражении. Однако уже спустя короткое время, осознав масштаб происходящего на основе новых донесений, он отправился на поле боя. Оценив обстановку, принц предпринял экстренные меры для того, чтобы стянуть к окрестностям Вионвилля все доступные части. Приказ спешно двигаться сюда получил не только IX корпус, но и находившийся относительно недалеко VIII корпус из состава 1-й армии. Их передовые подразделения стали прибывать на правый фланг немцев уже в шестом часу вечера. Фридрих Карл был уверен, что сражение при условии подхода подкреплений может завершиться разгромом французов.

В семь часов вечера «красный принц» потребовал еще раз перейти в атаку. Учитывая, что силы подчиненных ему частей были на исходе, это было спорное решение. Генерал Войтс-Рец даже заявил, что его солдаты не в состоянии выполнить приказ[318]. Естественно, сколько-нибудь серьезного продвижения вперед у атакующих не получилось, тактическая ценность атаки была равна нулю; довольно спорным является также вопрос о моральном воздействии на противника. Как бы то ни было, Базен еще больше укрепился во мнении, что ведет бой со всеми силами 2-й армии.

С наступлением сумерек битва начала затихать. Только на правом фланге немцев яростная артиллерийская дуэль продолжалась до наступления ночи. Как водится, обе стороны заявили о своей победе. Базен в своем послании в Париж заявил, что все немецкие атаки были успешно отражены и французы ни на шаг не отступили с занимаемых позиций. Его мнение, в общем-то, разделялось в тот момент всей армией. Фатальные последствия осторожности маршала еще не были очевидны, все рассчитывали на продолжение наступления на следующий день.

Это было чистой правдой; проблема, однако, заключалась в том, что объектом сражения являлись не французские позиции, а дорога на Верден, которую перекрыл Альвенслебен. Чтобы победить, французам необходимо было очистить от противника критически важную коммуникацию. Однако именно этого Базену сделать не удалось. В сражении он постоянно имел существенный численный перевес: в полдень 35 тыс. немцев противостояли 50 тыс. французов, в четыре часа дня соотношение сил стало 60 тыс. против 80 тыс., к вечеру — 90 тыс. против 140 тыс. Треть французской армии так и не была задействована[319]. Потери двух сторон были примерно одинаковыми — 16 тысяч немцев против 17 тысяч французов. «Самой кровавой битвой войны» назвал впоследствии это сражение Мольтке[320].

Благодаря умелым действиям Альвенслебена и мужеству его солдат удалось добиться значимого результата — перекрыть Рейнской армии путь на запад. Базен еще не был полностью окружен; однако его положение резко ухудшилось. Обладай маршал достаточной энергией и полководческим талантом, исход дня мог бы сложиться иначе. «Шестнадцать немецких корпусов вторглись во Францию, — писал впоследствии Альфред фон Шлиффен, один из преемников Мольтке на посту шефа Большого генерального штаба, — десять настигли неприятельскую армию и заставили ее остановиться, семь могут атаковать в первой линии, два будут вести решительный бой… Если бы хоть эти два корпуса действовали единодушно!»[321]

По словам одного современного исследователя, «исход войны, а вместе с ним и будущее Европы, был решен 16 августа 1870 г. при Марс-ла-Туре»[322]. Однако для столь громких заявлений вряд ли есть основания: сражение сыграло важную, но не решающую роль в той войне. Впоследствии историки часто будут говорить о том, что, если бы Базен энергично атаковал немцев, это привело бы к разгрому III и Х корпусов и радикально изменило бы ход войны. «Казалось, что обычно столь суровый и жестоко требовательный бог войны на этот раз сам бросил победный венец к ногам французского главнокомандующего; последнему оставалось протянуть только руку», — писал К. М. Войде[323].

Поражение немцев было вполне возможно, однако из него вовсе не следовало кардинальное изменение хода всей кампании. Ни летом 1866 г., ни в августовской кампании 1870 г. не было ни единого случая, чтобы армейский корпус одной из сторон был полностью уничтожен на поле сражения (исключая редкий случай полного окружения). Так, 2-й корпус Фроссара после боя и отступления 6 августа принял на себя первый удар немцев 16 августа и будет, тем не менее, успешно держать оборону в следующем сражении 18 августа. Вряд ли стоит оценивать боеспособность прусских корпусов ниже, чем французских или австрийских. III и Х корпуса, даже потерпев поражение, вскоре вновь смогли бы принять участие в бою — однако уже при поддержке всей массы 2-й армии. С французской стороны победа привела бы, безусловно, к подъему боевого духа — но не маршевой дисциплины. Движение Рейнской армии на запад и дальше сопровождалось бы постоянными задержками и хаосом; и вряд ли немцы упустили бы возможность настичь Базена и навязать ему сражение в условиях куда более выгодного для них соотношения сил.

* * *

Однако оставим увлекательные альтернативы и вернемся на равнину к западу от Меца. Поздним вечером 16 августа вопрос для командующих обеих сторон заключался в том, что делать дальше. После некоторых колебаний Базен принял решение не возобновлять сражение на следующее утро, а отойти к Мецу. Одной из причин была полученная маршалом информация о нехватке у солдат продовольствия и боеприпасов; исправить это можно было, лишь обратившись к крепостным складам. В частности, командующий артиллерией генерал Солей ошибочно информировал Базена о том, что армия истратила от трети до половины всех снарядов, и предложил послать в Мец за пополнением: отступления всей армии он, конечно, не предлагал. Только впоследствии выяснилось, что острого дефицита в реальности не существовало: армия сохранила три четверти снарядов, почти 16 млн патронов (истратив за день лишь 1 млн), продовольствия хватало на пять дней[324]. Кроме того, многие подразделения перемешались, и возникла необходимость произвести перегруппировку. Базен по-прежнему не знал, насколько крупные силы находились перед ним, и скептически оценивал возможность успешного прорыва.

До сих пор продолжаются споры о том, какое соображение лежало в основе дальнейших действий маршала. Еще в ходе войны его обвинили в предательстве, в том, что он целенаправленно позволил запереть себя в Меце, чтобы впоследствии во главе боеспособной армии сыграть решающую роль в охваченной политическим хаосом Франции. После войны над Базеном состоялся громкий судебный процесс. Однако, судя по всему, правы те, кто говорит о непригодности маршала для занятой им высокой должности. Одно дело — командовать отдельным, пусть даже крупным, соединением; совершенно другое — чувствовать, что на тебе лежит ответственность за армию и страну в целом. Очевидно, Базен трезво представлял себе реальное соотношение сил и больше всего боялся полного разгрома своей армии. Последнее наставление императора — не рисковать армией — имело для него ключевое значение. Именно поэтому он так опасался, что немцы отрежут его от Меца и тем самым лишат сравнительно безопасного убежища[325]. Главной задачей французского маршала было теперь избежать поражения; главной задачей противостоявших ему германских генералов — победить. Забегая вперед, можно сказать, что обе стороны парадоксальным образом достигли своей цели.

Отход французских войск на высоты западнее от Меца оказался медленным и не слишком упорядоченным. Командование Рейнской армии в своем приказе указало только конечные точки назначения каждого из корпусов, не распределив между ними пути отхода. Это привело к многочисленным заторам и пересечениям маршрутов частей. Некоторую часть имущества при отходе пришлось бросить, были оставлены и многие раненые. Дисциплина во многих подразделениях оставляла желать лучшего. Однако в конечном итоге вечером 17 августа подчиненные Базену корпуса заняли сильную оборонительную позицию фронтом на запад. Ее южный фланг практически упирался в Мозель в районе деревни Розерьелль. Дальше она проходила через Монтиньи, Аманвилье и Сен-Прива и заканчивалась у деревни Ронкур на севере. Французские позиции проходили через фермы, по причудливому стечению обстоятельств называвшиеся в честь сражений Наполеоновских войн (Москва, Лейпциг и Маренго); еще одна ферма носила название Иерусалим (это заставило одного немецкого офицера пошутить, что он не прихватил с собой карту Палестины).

Местность благоприятствовала французам: они располагались на высотах, перед которыми расстилалось открытое пространство. Самым сильным был левый фланг, состоявший из 2-го и 3-го корпусов. Именно здесь, на юге, Базен ждал удара основных сил немцев. Здесь он сосредоточил резерв (гвардию) и расположил свой командный пункт. В центре позиции находился 4-й корпус, а на правом фланге — 6-й. Из всех французских корпусов именно последний находился в наихудшем состоянии; его солдаты не успели окопаться, ввиду отсутствия шанцевого инструмента, а правый (северный) фланг по сути повисал в воздухе. Однако маршал считал это не самой серьезной проблемой — ведь немцы должны были атаковать с юго-запада.

Кажется удивительным, но даже в этих условиях, когда противник отошел всего на несколько километров, германская разведка не смогла предоставить точные сведения о его позиции и намерениях. Отдельные кавалерийские патрули, высланные в северном направлении, предоставили только обрывочную и противоречивую информацию, из которой при желании можно было сделать какой угодно вывод. Утром, когда король в сопровождении Мольтке прибыл на высоту в районе Флавиньи, было ясно лишь одно: французы не стали продолжать сражение и отошли в направлении Меца. Дальнейшие их намерения оказались покрыты мраком. Вполне вероятным выглядел вариант, при котором Базен предпримет попытку уйти из крепости на северо-запад, через Бри, а наблюдаемые в районе восточнее Гравелотта части — всего лишь арьергард, занявший фланговую позицию. Именно такой точки зрения до последнего придерживался принц Фридрих Карл. Хаотичные перемещения отходящих французских частей еще больше запутывали ситуацию.

Первая половина дня прошла на немецкой стороне в тревожном ожидании новых французских атак. Только к полудню стало ясно, что активных наступательных действий со стороны противника ждать не приходится. Мольтке в этой ситуации хотел бы начать наступление — и, учитывая, насколько беспорядочным был отход французов, сомневаться в успехе не пришлось бы. Однако проблема заключалась в том, что III и Х корпуса были истощены вчерашним сражением, а остальные еще только подходили к полю боя после долгих маршей. В связи с этим более рациональным выглядел вариант начать сражение на следующий день, после сосредоточения сил.

В это время на высотах в районе Флавиньи произошла анекдотичная история, нашедшая свое отражение практически во всех мемуарах присутствовавших немецких военачальниках. Пока король и генералы с тревогой ждали новостей о французах, вокруг еще работали похоронные команды, убиравшие тела погибших во вчерашнем бою. Солнце палило нещадно, и некоторые представители главной квартиры, практически не спавшие ночь, решили подремать. Среди них был и российский военный уполномоченный В. П. Голенищев-Кутузов. Когда генерал заснул мертвым сном, одна из похоронных команд подошла к нему и, приняв из-за зеленого мундира за убитого французского егеря, решила предать земле. Кутузов проснулся только тогда, когда саперы уже стали копать могилу рядом с его телом[326].

Ближе к двум часам дня Мольтке отдал приказы на завтрашний день, которые отличались гибкостью и должны были позволить адекватно отреагировать на любые действия французов. 2-я армия должна была двигаться на север, будучи готова повернуть на восток; 1-й армии следовало прикрывать ее правый, обращенный к Мецу, фланг. Мольтке категорически запретил Штайнмецу проводить разведку боем, опасаясь, что седой сорвиголова втянет своих солдат в еще одно сражение с превосходящим противником, который наконец-то сможет воспользоваться моментом и разбить пару германских корпусов до подхода основных сил. Для верности шеф Большого генерального штаба даже изъял из подчинения Штайнмеца VIII армейский корпус Гебена (К. Берри называет этого генерала «самым способным из соратников Мольтке»[327]). Естественно, что это, наряду с пассивностью кавалерии 2-й армии, не способствовало прояснению ситуации.

Вопрос о том, почему командование 2-й армии не организовало разведку, до сих пор остается открытым. Попытка Теренса Зубера возложить ответственность за этот провал на Мольтке[328] неубедительна; речь в данном случае идет целиком и полностью об упущении со стороны Фридриха Карла. Единственные рациональные объяснения могут заключаться в том, что «красный принц» опасался завязки сражения в нежелательный момент, а силы кавалерии после битвы 16 августа были сильно истощены. Однако, вероятнее всего, речь идет именно об упущении.

Отдав приказ на 18 августа, король и его верный паладин в середине дня покинули Флавиньи и отправились в расположение главной квартиры — Понт-а-Муссон, находившейся достаточно далеко от поля сражения. Это решение в дальнейшем не раз подвергалось критике, как и тот факт, что Мольтке не попытался лично встретиться ни с Штайнмецем, ни с Фридрихом Карлом, хотя все три военачальника находились на одном сравнительно небольшом пятачке. По мнению Фрица Хёнига, тщательно изучавшего эти события четверть века спустя, причиной была «напряженность в отношениях трех главных действующих лиц. Отношения между принцем Фридрихом Карлом и Штайнмецем были таковы, что было благоразумнее не допускать их личной встречи. Отношения между Мольтке и Штайнмецем, а также между Мольтке и Фридрихом Карлом были не намного лучше»[329]. Ранний отъезд короля и Мольтке с поля будущего боя Хёниг объяснял в первую очередь их преклонным возрастом, не позволявшим им переночевать в полевых условиях. Если бы во главе германской армии стоял более молодой и энергичный военачальник, возможно, удалось бы выяснить позиции французов и нанести им быстрый удар еще вечером 17 августа, пока они не успели закрепиться на новых позициях. Оппоненты Хёнига указывали на то, что Мольтке покинул Флавиньи только тогда, когда стало ясно, что французы в этот день не начнут сражение, и отдал все необходимые приказы.

* * *

Когда утреннее солнце осветило 18 августа окрестности Меца, и немцы, и французы имели лишь весьма смутные представления о противнике. Тем не менее, стоит подчеркнуть, что германская сторона смогла едва ли не в первый раз сосредоточить до начала сражения превосходящие силы. Если в пяти французских корпусах насчитывалось чуть более 120 тысяч человек при 520 орудиях, то восемь немецких корпусов включали в себя почти 190 тысяч человек при 730 орудиях[330]. Мольтке стремился избежать преждевременного контакта с противником и придать предстоящему сражению подготовленный и управляемый характер. Ни то, ни другое ему так и не удалось сделать полностью.

Напротив французского левого фланга находился VII корпус, оставшийся в распоряжении Штайнмеца. Севернее занимал позиции VIII корпус, статус которого в течение дня оставался неясным. 2-я армия рано утром двигалась на север уступом вправо. Фридрих Карл решил совершить рокировку корпусов: гвардия, до этого двигавшаяся на крайнем левом фланге, должна была занять место в центре, а саксонцы, соответственно, переместиться из центра на левый фланг. Доводы командира гвардейского корпуса, доказывавшего, что это приведет к потере нескольких драгоценных часов, остались неуслышанными. «Красный принц» упрямо твердил, что хочет иметь в центре надежные и проверенные части[331]. В итоге гвардейцы вынуждены были ждать около трех часов, пока саксонские части освободят дорогу. На правом фланге двигался IX корпус; ему никто не мешал, однако, поскольку он должен был находиться юго-восточнее гвардейцев, его движение искусственно притормаживали. III и Х корпуса, потрепанные накануне, было решено разместить во второй линии. Подход II корпуса ожидался в течение дня.

Утром король со свитой и Мольтке вновь прибыли в район Флавиньи. Ситуация поначалу оставалась неясной; в какой-то момент казалось, что французы все-таки отходят на север. Разведка вновь была организована из рук вон плохо; перед фронтом 2-й армии находилась только 12-я кавалерийская дивизия, отчаянно пытавшаяся найти французов на севере и уделявшая явно недостаточно внимания району Меца. Соответственно, сведений поступало мало, и их достоверность оставляла желать лучшего. Так, в одной из деревень часть оставленных там французских раненых при приближении немцев собралась на окраине, чтобы поглазеть на противника; германские кавалеристы приняли их издалека за сильный пехотный гарнизон. Подобные ошибки, неизбежные на войне, еще больше затемняли происходящее.

В половине девятого шеф Большого генерального штаба отправил к Фридриху Карлу Верди дю Вернуа со словами: «Генерал Мольтке полагает, что главные силы противника находятся перед Мецем, их позиции простираются примерно до Аманвилье»[332]. Отсутствие новостей от саксонской кавалерии постепенно убеждало «красного принца» в том, что на севере противника искать не стоит. Он все еще полагал, что Рейнская армия отходит на север — однако теперь считал, что догнать ушедшие вражеские подразделения не получится[333].

Только к десяти часам утра стало очевидно, что в районе Меца находится как минимум значительная часть Рейнской армии, занявшая оборонительные позиции. В германском руководстве существовали различные точки зрения по поводу дальнейших действий: так, военный министр Роон горячо доказывал, что начинать сражение вообще не стоит, поскольку главная задача уже достигнута — пути отхода Рейнской армии перерезаны[334]. Мольтке, однако, придерживался иной точки зрения, и именно она возобладала.

КАРТА 8. Развертывание немецких корпусов перед сражением при Сен-Прива 18 августа 1870 г.

Источник: Иссерсон Г.С. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933. С. 194.

В половине одиннадцатого Мольтке направил Фридриху Карлу приказ повернуть на восток. 1-я и 2-я армии должны были атаковать синхронно, при этом 2-й армии предписывалось охватить правый фланг противника у Монтиньи, а 1-й — левый фланг противника в долине Мозеля[335]. Битва, вошедшая в историю как сражение при Гравелот — Сен-Прива, началась.

Выполняя полученный приказ, Фридрих Карл отдал своим корпусам распоряжение двигаться на восток и северо-восток, поворачивая фронт армии подобно часовой стрелке. Ни он, ни Мольтке еще не знали, что правый фланг противника простирается гораздо дальше, чем они предполагали, и что Монтиньи находится почти в центре французской позиции. Первые сообщения о том, что противник находится у Сен-Прива, стали поступать ближе к полудню, и сначала им не особенно поверили; считалось, что там находится лишь небольшой дозор.

В течение следующих часов Мольтке пытался не допустить преждевременного вступления в бой ближайших к противнику корпусов. Однако эти усилия оказались тщетными. IX корпус получил приказ двигаться в направлении Монтиньи и не вступать в серьезный бой без приказа. Генерал Манштейн, командовавший этим корпусом, принадлежал к тому типу прусских офицеров, который за последние сто лет стал одним из «штампов» массового кинематографа. Строгий, требовательный, лишенный чувства юмора, он не пользовался любовью своих подчиненных; его в лучшем случае уважали и боялись. Поскольку IX корпус еще не имел шанса покрыть себя славой в бою, Манштейн опасался, что ему так и не удастся проявить себя. Генерал был уверен, что французы отходят на север, и, увидев вражеские палатки, воскликнул: «Поглядите, они еще не ушли!»[336] Больше всего Манштейн боялся, что противник успеет бежать, и приказал немедленно открыть артиллерийский огонь.

Находившийся в районе Монтиньи французский 4-й корпус действительно не принял никаких мер для строительства полевых укреплений и заблаговременного развертывания на позициях. Однако отходить он вовсе не собирался. Выстрелы немецких орудий вызвали эффект камня, брошенного в осиное гнездо; довольно быстро Манштейн обнаружил, что две его дивизии находятся в полукольце, образованном четырьмя французскими — тремя дивизиями 4-го и одной правофланговой дивизией 3-го корпуса. Огонь дальнобойных французских винтовок буквально выкашивал немецких артиллеристов и спешившую им на помощь пехоту. Впрочем, на первых порах Манштейн не особенно волновался, рассчитывая на скорый подход гвардейцев.

Узнав о том, что IX корпус вступил в бой, Фридрих Карл действительно приказал Гвардейскому корпусу двинуться за ним следом и оказать ему непосредственную поддержку. Однако гвардейцы к тому моменту уже поняли, что крупные силы — как минимум одна дивизия — французов находятся в районе Сен-Прива; выполнить приказ командования армии означало открыть брешь между своими частями и саксонцами. В этой ситуации командир Гвардейского корпуса принц Август Вюртембергский не стал выполнять полученный приказ, а продолжил развертывание к северу от позиций IX корпуса, отправив соответствующее донесение командующему армией. Только часть гвардейцев, преимущественно артиллерия, поддержала соседей на их левом фланге.

Постепенно начиная понимать, насколько далеко простираются французские позиции, Фридрих Карл постарался со своей стороны не начинать фронтальной атаки до тех пор, пока XII (саксонский) корпус не обойдет их с севера. Однако вывести из боя IX корпус было уже невозможно; дивизии Манштейна, уткнувшиеся в самый центр французской обороны, продолжали истекать кровью. К северу от них гвардейская артиллерия начала дуэль с французскими батареями в районе Аманвилье — и немцы постепенно брали верх. В половине третьего передовые части французов были выбиты из деревни Сен-Мари-о-Шен, находившейся западнее Сен-Прива и севернее позиций гвардейской артиллерии. Командиры XII и Гвардейского корпусов, в свою очередь, договорились о координации своих действий. Теперь оставалось ждать, пока саксонцы завершат обходной маневр и сомнут правый фланг французской линии.

Тем временем в сражение вступили части 1-й армии. Штаймец все утро сгорал от нетерпения — как и Манштейн, передвижения на французской стороне он принял за подготовку отхода и боялся упустить противника. Однако в соответствии с приказом VIII и VII корпуса должны были атаковать не раньше, чем вступит в бой 2-я армия. Незадолго до полудня части 1-й армии услышали шум боя с севера. Штайнмец решил, что общее сражение началось; VII и VIII корпуса вскоре также открыли огонь по противнику. Попытка главного командования остановить этот процесс запоздала; приказ ждать части 1-й армии получили около часа дня, когда артиллерия уже начала обстрел французских позиций, а пехота VIII корпуса двинулась в атаку[337].

Ситуация оказалась крайне неприятной. Скоординированное наступление на французские позиции не удалось, вместо фланговых обходов налицо была довольно разрозненная лобовая атака на сильного противника, занимавшего превосходные оборонительные позиции. Фактически с немецкой стороны битва распалась на две части: сражение 1-й армии при Гравелоте на юге и 2-й армии при Сен-Прива на севере. Части VII и VIII корпусов атаковали самую мощную группировку противника, расположившуюся на высотах вокруг нескольких превращенных в опорные пункты ферм. Немецкой пехоте предстояло пересечь глубокую лощину, поросшую лесом, по дну которой протекал ручей. Долину пересекала одна-единственная дорога, шедшая из Гравелота в Мец. Сначала наступление развивалось успешно: полторы сотни немецких орудий заставили замолчать французскую артиллерию и нанесли серьезный ущерб вражеской пехоте. Поэтому германским солдатам удалось достаточно быстро, к трем часам дня, захватить передовой пункт неприятеля — ферму Сен-Юбер.

Решив, что его бойцы ворвались на главную линию обороны противника, и, более того, что французы отходят, Штайнмец приказал двинуть вперед кавалерию и артиллерию. Его подчиненные оценивали ситуацию более реально. Командир артиллерии VII корпуса Циммерман фактически объявил «итальянскую забастовку», отдав своим подчиненным указание тянуть время[338]. Вслед за 1-й кавалерийской дивизией в лощину отправились только четыре батареи.

КАРТА 9. Начало сражения при Гравелот — Сен-Прива 18 августа 1870 г.

Источник: Иссерсон Г. С. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933. С. 197.

И действительно, части 2-го и 3-го корпусов вовсе не собирались отступать. Продвигавшихся по все той же единственной дороге немцев встретил губительный огонь. Из четырех батарей, добравшихся до Сен-Юбера, три были выведены из строя практически сразу же, и лишь одна каким-то чудом продержалась до вечера. Кавалеристы, не успев толком развернуться для атаки, вынуждены были отступать; их отход вызвал хаос на дороге. Части двух корпусов перемешались, из-за огромных потерь в офицерском составе управление было практически потеряно. Если бы Базен в этот момент бросил вперед свои силы, 1-я армия могла бы потерпеть весьма серьезное поражение.

Однако маршал продолжал упорствовать в ошибочных оценках ситуации. Разместив свою ставку в форте Плапвиль на левом фланге, он на протяжении всего сражения оставался слишком далеко от места решающих событий. Связь с командующими корпусов через ординарцев оказалась неэффективна: приказы ожидаемо отставали от развития ситуации. Поначалу Базен вообще был склонен не придавать большого значения бою за Сен-Прива: «Это стычка аванпостов», — бросил он присутствующим[339]. Когда же истинный масштаб происходящего стал очевиден, вызвав необходимость в перегруппировке, маршал продолжал осторожничать. Он опасался, что как только его солдаты покинут свои неприступные позиции, враг нанесет удар свежими силами. Его главной заботой оставалось не быть отрезанным от Меца, и он даже продумывал отход на позиции, расположенные еще ближе к крепости. Именно поэтому маршал в течение всего дня оставался позади левого фланга и держал здесь же свой главный резерв — гвардию. Происходившим на правом фланге он практически не интересовался и вообще вел себя весьма пассивно.

Поэтому французы ограничились локальными контрударами против 1-й армии. Базена беспокоила ситуация на крайнем левом фланге, юго-восточнее Сен-Юбера, где несколько немецких батальонов смогли закрепиться в каменоломнях Розерье. Однако германское командование не узнало об этом успехе до глубокого вечера. Более того, все внимание Штайнмеца было сосредоточено на атаке вражеского фронта; идея атаковать крайний левый фланг противника и взять под обстрел путь отхода французов в Мец, похоже, не приходила ему в голову. К пяти часам вечера положение в окрестностях Сен-Юбера было критическим; все силы двух корпусов были брошены в бой, не достигнув решающего успеха. Несмотря на все усилия, взять обороняемую французами Москву немцы так и не смогли. Потери 1-й армии достигли 4300 человек; 2-й корпус Фроссара потерял немногим более 600[340].

Отчасти это объяснялось умелыми действиями командира 2-го корпуса. Выпускник Парижского политехнического института по курсу военно-инженерных наук, Фроссар отдал распоряжение своим людям укрываться от артиллерийского огня в траншеях и естественных складках местности, чем, вероятно, сохранил немало жизней. Тем не менее, генерал отмечал, что никогда прежде превосходство немецкой артиллерии — не только количественное, но и качественное — не ощущалось так отчетливо, как 18 августа: робким вступлением немцы искусно заставляли французские батареи себя обнаружить, после чего вполне успешно подавляли превосходящим огнем[341].

Неправильно оценив обстановку, Штайнмец не только организовал «преследование» противника, но и сообщил о достигнутом успехе в главную квартиру армии. Король и его свита немедленно выдвинулись вперед и в результате оказались практически на поле боя. Здесь они стали свидетелями не слишком вдохновляющей картины отхода 1-й кавалерийской дивизии, к которому присоединились отбившиеся от своих частей солдаты и тыловые части и который местами угрожал перерасти в паническое бегство.

Тем временем на левом фланге продолжалось напряженное ожидание успеха обходного маневра саксонцев. Однако около шести часов вечера принц Август Вюрттембергский, командовавший Гвардейским корпусом, отдал приказ атаковать. Причины этого решения до конца неясны. То ли он решил, что французы собираются ударить во фланг соседа справа (IX корпус), то ли подумал, что саксонцы уже приблизились к Сен-Прива (об этом свидетельствовало замеченное им движение французских солдат с севера). В любом случае день клонился к вечеру, и это действовало на нервы германским генералам; кроме того, силу группировки французов в Сен-Прива явно недооценивали. В итоге ошибка была совершена, несмотря на протесты командира 1-й гвардейской дивизии генерал-майора фон Папе. Атака оказалась кровопролитной; гвардейцев, наступавших по открытой местности, буквально выкашивал огонь винтовок Шаспо защитников деревни и митральез бригады Голдберга из состава соседнего 4-го корпуса. Развернув у Аманвилье по приказу генерала Сиссэ свой фронт вправо, они получили возможность расстреливать вражеские колонны в ряд, как в тире[342]. Свой вклад, по-видимому, внесла и мощная батарея из шестидесяти 4-фунтовых полевых пушек, развернутая в тылу Сен-Прива. В течение получаса гвардейский корпус потерял 2400 человек убитыми, 5500 ранеными и 200 пропавшими без вести[343].

Это наступление оказалось неожиданностью и для гвардейской артиллерии; только увидев атакующих пехотинцев, они начали массированный обстрел Сен-Прива. Несмотря на мужество и упорство германских солдат, взять деревню им не удалось. Остатки наступавших полков залегли в нескольких сотнях метров от французских позиций, будучи не в состоянии продвинуться дальше. Контрудар французов, впрочем, был отражен огнем гвардейской артиллерии и нескольких батарей находившегося в резерве Х корпуса. Выдвинувшись вперед, гвардейская артиллерия смогла также взять под обстрел дорогу, которая вела к Сен-Прива с юго-востока и по которой могли прибыть французские подкрепления[344].

Однако атака гвардейцев имела и положительные последствия: когда в седьмом часу вечера XII корпус наконец нанес удар по крайнему правому флангу французов в районе Ронкура, остановить его командиру 6-го корпуса маршалу Канроберу было попросту нечем. Он изначально имел под рукой всего 26 тыс. солдат и 76 орудий, да и то уцелевшая к семи вечера часть артиллерии корпуса полностью исчерпала свой боезапас. Вдобавок корпус Канробера не имел ни одной батареи митральез, которые замечательно подходили для местности и характера разворачивающегося боя. Канробер своевременно отправил Базену призыв о помощи; но командующий колебался, все еще видя основную угрозу на левом фланге. Вся обещанная помощь свелась к двум артиллерийским батареям и нескольким ящикам со снарядами[345]. В итоге к семи часам вечера Ронкур оказался в руках саксонцев.

Гораздо более ожесточенная борьба развернулось за Сен-Прива, за который французские подразделения продолжали отчаянно цепляться даже после того, как немецкая артиллерия, развернувшись широким полукольцом, сосредоточила на деревне опустошающий огонь. В конечном счете около восьми часов вечера в сгущающихся сумерках концентрической атакой гвардейцев и саксонцев Сен-Прива был взят. Дело дошло до рукопашной на улицах, в которой соперники с переменным успехом оспаривали каждый дом[346]. Бой шел также между могильных плит кладбища Сен-Прива, став сюжетом одной из самых известных картин замечательного художника-баталиста Альфонса де Невиля. Наконец уцелевшие защитники отступили в полном беспорядке. Попытка французской кавалерии задержать немцев завершилась предсказуемо — бесполезной массовой гибелью людей и лошадей. Германская артиллерия заняла позиции у Сен-Прива и вела огонь по всему, что пыталось двигаться к югу и юго-востоку от нее.

Правый фланг французов рухнул. Гвардейцы из корпуса Бурбаки, наконец-то направленные на помощь Канроберу, появились слишком поздно и вынуждены были отступать вместе с остатками 6-го корпуса. Отход увлек за собой и части 4-го корпуса. Тем не менее, артиллерийский резерв гвардии своим беглым огнем смог заставить противника отказаться от преследования. С наступлением ночи Базен вынужден был признать свое поражение.

Тем временем на фронте 1-й армии события по-прежнему развивались не лучшим для немцев образом. Несмотря на то что король и Мольтке переместились в Гравелот позади правого фланга, повлиять на ход боя шефу Большого генерального штаба не удалось. Впрочем, он считал, что судьбу сражения решат действия 2-й армии, и с нетерпением ожидал новостей от Фридриха Карла. Впоследствии Мольтке будут критиковать за то, что в этот момент он не находился на ключевом левом фланге. На деле решение переместиться от Флавиньи ближе к Штайнмецу было правильным: у 2-й армии были выше шансы победить, но именно на фронте 1-й армии существовал риск серьезного поражения. C Фридрихом Карлом поддерживалась связь — при его штабе находился Бранденштайн, кроме того, Мольтке дважды в течение дня отправлял к нему Верди[347].

С легендарным спокойствием Мольтке контрастировала нараставшая нервозность короля. «Почему они не продвигаются вперед?» — спросил монарх своего паладина. «Они героически сражаются за ваше величество!» — ответил Мольтке. «Это я и сам знаю», — буркнул король[348]. В этот момент французы нанесли еще один контрудар по передовым подразделениям VII и VIII корпусов. Хотя в целом атака была отбита, местами среди немецких солдат возникла паника. Подразделения перемешались, многие солдаты отбились от своих частей и остались без командиров. «Французская артиллерия открыла сильный огонь, — писал в своем дневнике Бронзарт, — который затронул также королевскую свиту, где несколько человек получили ранения. Несколько повозок с боеприпасами начали быстро отступать по шоссе, за ними последовали отбившиеся от своих частей пехотинцы, рядом с нами кавалерийская дивизия тоже отошла назад, а вместе с ней и главная квартира. Это был не слишком счастливый момент»[349]. Находившиеся рядом с королем офицеры уже продумывали пути отхода.

Когда в семь часов вечера к полю боя подошел II армейский корпус, Вильгельм I приказал бросить его в бой. Решение было явной ошибкой, и шеф Большого генерального штаба возражал против него. Но старый монарх закусил удила; главнокомандующим здесь был он. Мольтке дал выход своим эмоциям, направившись ближе к полю сражения, чтобы лучше увидеть складывающуюся обстановку. Из этого события впоследствии родилась легенда, что он лично повел в атаку II корпус.

«Было бы правильнее, если бы находившийся тут начальник Генерального штаба воспрепятствовал этому наступлению в столь поздний час. Совершенно нетронутая отборная часть могла быть весьма желанной на следующий день, а в этот же вечер она одна едва ли могла произвести решительный переворот», — написал Мольтке впоследствии[350]. II корпус подошел бы к полю боя значительно позднее, если бы не усилия его командира, генерала фон Франзецки, который хотел любой ценой поучаствовать в сражении.

Вечерняя атака II корпуса могла бы войти в военную историю как эталон бессмысленности. Мало того, что его частям так и не удалось продвинуться дальше Сен-Юбера; они еще и оказались вовлечены в перестрелку с находившимися здесь перемешавшимися подразделениями 1-й армии. Перед французами вновь открылась блестящая возможность нанести врагу чувствительный удар. Однако они опять проявили осторожность; подход II корпуса, заметный издали, был принят за появление мифической «резервной армии прусского короля». В конце концов, перед ними была поставлена оборонительная задача, и ни один французский командир не рискнул проявить инициативу. «Такая армия не заслуживала победы», — жестко, но справедливо отмечал Майкл Говард[351].

«Дружественный огонь» удалось быстро остановить, однако с наступлением ночи перед позициями левого фланга французов скопилась неуправляемая масса прусской пехоты, неспособная к каким-либо действиям. Только под покровом темноты части трех корпусов удалось отвести к Гравелоту и перегруппировать.

Король вместе со своей свитой находился в районе Резонвилля, когда на поле боя опустилась ночь. После увиденной паники настроение у монарха и его спутников было мрачным, тем более что никакой информацией они не владели; Мольтке находился ближе к полю боя, в Гравелоте. Когда на окраине Резонвилля появился Бронзарт, кто-то из окружения короля воскликнул: «Благодарение Господу! Там — офицер Генерального штаба!»[352]

Через некоторое время в Резонвилль прибыл и Мольтке со своими подчиненными. Как вспоминал впоследствии Верди, как раз в этот момент один офицер высокого ранга (вероятно, это был Роон) доказывал королю, что на следующий день следует занять оборону и ожидать французской атаки. «Тогда я не знаю, почему мы вообще атаковали сегодня!» — не выдержал Верди. В назревавший конфликт мгновенно вмешался Мольтке, заявив королю: «Ваше величество должны просто отдать приказ о возобновлении атаки в том случае, если завтра утром противник окажется за пределами Меца»[353].

Еще не зная о развитии ситуации на северном фланге, шеф Большого генерального штаба, тем не менее, настаивал на необходимости продолжить сражение на следующий день. Однако это уже не понадобилось; утром 19 августа французская армия отступила под защиту укреплений Меца. Сражение было проиграно, и о возобновлении активных действий в ближайшие несколько дней не приходилось и думать. Поле боя осталось за немцами.

Эта победа была куплена дорогой ценой: германские потери составили более 20 тысяч человек против 13 тысяч у французов. «Я больше не спрашиваю о судьбе своих знакомых, — писал домой Верди дю Вернуа, — потому что постоянно слышу в ответ, что они убиты или ранены»[354]. Практически теми же словами прусский король писал в Берлин своей супруге: «Я боюсь спрашивать о потерях и называть имена, поскольку среди них слишком много знакомых, тела которых часто еще не найдены»[355].

Особенно велики были потери младшего и среднего командного состава — двигаясь в первых рядах, офицеры часто погибали или получали тяжелые ранения. Нередко целые батальоны оказывались без единого офицера, после чего, как правило, уже не могли действовать эффективно. Учитывая, что в Пруссии большое значение придавали однородному социальному составу офицерского корпуса, его пополнение превратилось для военного министерства в хроническую головную боль до самого окончания войны. «Я отношусь с полным признанием к храбрым атакам пехоты, для которой до сих пор ни одна задача не казалась слишком трудной, — писал Мольтке от имени Вильгельма в приказе от 19 августа. — Но я ожидаю от разума офицеров, что им удастся в будущем достигать таких же успехов с меньшими жертвами посредством искусного использования местности, основательной подготовки наступления и применения соответствующих строев»[356]. Даже с учетом общего численного превосходства германских армий молодецкие атаки на сильную оборону противника стали обходиться слишком дорого. «Наша прекрасная, храбрая армия! Еще несколько таких побед, и ее не будет», — писал домой один из участников сражения[357].

Битва при Гравелот — Сен-Прива стала одним из самых масштабных сражений XIX в. «Я сражался при Кениггреце, — вспоминал один из ее участников, — но по сравнению с битвой при Гравелоте это была небольшая стычка»[358].

Знаменита эта битва не в последнюю очередь острыми дискуссиями среди военных и историков, пытавшихся осмыслить полученный опыт. В последующие десятилетия в спорах вокруг этого сражения пролилось, пожалуй, больше чернил, чем было пролито крови на поле брани. Каноническая версия утверждала, что битва была проведена немцами образцово — части центра и правого фланга сковывали французов, давая левому флангу возможность обойти противника и нанести ему смертельный удар. Авторы, смотревшие на вещи более реалистично, указывали на провал тактической разведки, серьезную несогласованность в действиях корпусов и ошибки Штайнмеца, из-за которого 1-я армия фактически проиграла свою часть боя. Критики Мольтке утверждали, что именно он стал причиной многих проблем, полностью утратив управление сражением, и только ошибки Базена спасли германскую армию от разгрома. Героем дня в этом случае называли командующего 2-й армией, действия которого и обеспечили финальную победу. «Весь успех операции в Меце следует связать с именем Фридриха Карла», — писал популярный в свое время публицист Карл Блейбтрой в предисловии к своей истории Франко-германской войны[359].

Безусловно, с германской стороны на самых разных уровнях были допущены весьма серьезные ошибки. Однако это не является чем-то из ряда вон выдающимся. Как правило, в битве побеждает не тот, кто не делает ошибок, а тот, кто делает их в меньшем количестве, чем противник. С позиций послезнания, располагая полной информацией о силах, действиях и планах обеих сторон, легко указывать военачальникам на их промахи и обсуждать упущенные возможности. При этом так просто забыть о том, что на поле боя все выглядит иначе, позиции и планы противника окутывает «туман войны», кусочки информации (верной и не очень) складываются в противоречивую мозаику, десятки неожиданностей подстерегают на каждом шагу. Свою победу немцы одержали благодаря общему замыслу Мольтке, включавшему в себя охват правого фланга французов, и своему численному превосходству, позволившему этот замысел реализовать и заставлявшему Базена проявлять излишнюю осторожность. «Я вновь научился тому, что на поле боя невозможно быть слишком сильным», — сказал шеф Большого генерального штаба своим подчиненным после битвы[360].

Фридрих Карл, конечно, сыграл в этом сражении важную роль — но он был далеко не единственным героем дня. Более того, на протяжении 16–18 августа «красный принц» сделал немало для того, чтобы немцы потерпели поражение. Именно он направил корпуса своей армии к Маасу, не позаботившись о том, чтобы перекрыть дорогу Мец-Верден достаточными силами, и создав угрозу разгрома III и Х корпусов; именно он 17 августа не пошевелил пальцем для того, чтобы провести разведку в достаточном объеме и определить позиции противника; благодаря его распоряжению о «рокировке» XII и Гвардейский корпуса потеряли 18 августа несколько часов, меняясь местами в боевом порядке армии и рискуя благодаря этому вовсе не вступить в бой до заката; наконец, он несет немалую ответственность за нескординированные действия своей армии при Сен-Прива, стоившие гвардейцам большой крови.

Битву при Гравелоте — Сен-Прива можно назвать кладбищем упущенных возможностей. Если бы Базен вовремя усилил свой правый фланг и нанес мощный контрудар в подходящий момент на левом фланге, 1-я армия потерпела бы поражение, а 2-я не добилась бы успеха. Разумеется, шансов наголову разгромить немцев у Рейнской армии не было. На следующий день в бой могли бы пойти III и Х корпуса, в пределах досягаемости были IV корпус и правофланговые части 3-й армии. Однако тот же результат (оттеснение Базена в Мец) стоил бы немцам куда большей крови и усилий, а Мак-Магон получил бы более длительную передышку.

Более грандиозное зрелище представляют собой упущенные возможности с немецкой стороны. Достаточно допустить, что верховное командование утром 18 августа располагало бы информацией о реальной протяженности французского фронта. В этом случае 2-я армия в первой половине дня не плутала бы в «тумане войны», а форсированным маршем двигалась навстречу правому флангу неприятеля. Даже если бы скоординированного вступления корпусов в бой добиться все равно не удалось, даже если бы Штайнмец совершил все свои ошибки, потери немцев (особенно гвардии) все равно были бы существенно меньше, а Сен-Прива был бы взят как минимум на пару часов раньше, чем в действительности. Бой бы не прекратился в связи с наступлением темноты, и саксонцы и гвардейцы продолжали бы сворачивать фронт французов и выходить им в тыл. Насколько серьезным бы в этом случае оказалось поражение Рейнской армии, трудно даже себе представить.

Как уже говорилось выше, результат был в значительной степени парадоксальным: обе стороны добились своих целей. Немцы одержали трудную победу и не позволили Рейнской армии отойти вглубь страны; французы избежали разгрома и в полном порядке отступили под защиту крепостных стен. Здесь они будут оставаться больше двух месяцев, сковывая половину немецкой полевой армии. В конечном счете это была не самая плохая услуга, какую Базен мог оказать Франции. Маршал с самого начала сражения 18 августа предполагал отход своей армии к Мецу; Шлиффену это дало впоследствии повод утверждать, что немцы лишь вынудили противника начать уже запланированный отход на несколько часов раньше[361]. Однако вопрос был не только в самом факте отвода войск, но и в том, как и в каком состоянии французы его осуществят; поражение на несколько критически важных дней вывело армию Базена из игры, лишив ее возможности действовать активно.

Впоследствии сражение 18 августа прославляли как едва ли не решающую победу немцев в этой войне[362]. Так, Д. Стоун пишет, что бои в районе Меца «определили конечный исход войны»[363]. Современники смотрели на вещи несколько иначе. «Наш успех заключался просто в том, что мы оттеснили противника, — писал Гогенлоэ-Ингельфинген. — Число пленных было незначительным, ни орудий, ни знамен мы не захватили, при этом на поле боя осталось на 10 тысяч больше немцев, чем французов. «Еще две такие победы, сир, и у Вас больше не будет армии». Эти знаменитые слова Даву, которые он сказал Наполеону после Смоленского сражения, приходили теперь на ум каждому»[364]. Потери германской армии за первые две недели кампании составляли более 50 тысяч человек[365].

Победа немцев в войне вовсе не была гарантирована; французская армия была разделена пополам, однако и ее противники были вынуждены сделать то же самое. Д. Шоуолтер не случайно назвал итоги сражения 18 августа «оперативным тупиком»[366]. В результате операции 14–18 августа немцы ценой больших потерь и напряжения сил добились не разгрома вражеской армии, а лишь ее блокирования; хотя и потрясенная серией поражений, она сохранила боеспособность и продолжала оставаться сильной фигурой на шахматной доске кампании.

В то же время парадоксальным образом именно эта неполная победа немцев в Мецской операции стала предпосылкой для их блистательного успеха при Седане. Если бы Рейнская армия была разгромлена наголову, уничтожена и рассеяна, Мак-Магон имел бы полную свободу действий. Запертый же в Меце, Базен помимо своей воли и неожиданно для противника сыграл роль «живца» для остальной части французской армии. Однако это была уже другая история. Мецская операция завершилась.

Глава 7

Канны XIX века

Пока западнее Меца гремели тяжелые и кровопролитные бои, в районе Шалона лихорадочно формировалась новая французская армия. Ее основу составляли три корпуса Мак-Магона, к которым добавился еще один — 12-й, — наспех собранный из морской пехоты и войск с испанской границы[367]. Планы десантной операции на германском побережье окончательно канули в Лету. Изначально командиром 12-го корпуса планировали назначить генерала Трошю; однако затем было принято решение о том, что ему лучше доверить пост генерал-губернатора Парижа. Трошю считался достаточно популярным у оппозиции и в народе и достаточно жестким и лояльным династии для того, чтобы подавить возможную революцию. 12-й корпус получил генерал Лебрен.

Развитая железнодорожная сеть облегчила быструю переброску отходивших с запада корпусов Мак-Магона в Шалон, хотя часть сил пришлось отправить через Париж. «Результат работы французских железных дорог в эти дни следует охарактеризовать как выдающийся», — признавали впоследствии немецкие военные[368]. Свою роль сыграли и форсированные марши — правда, весьма негативно повлиявшие на состояние отступающих войск. Пьянство и грабежи становились среди французских солдат весьма распространенным явлением. «Это как отступление из России, только без снега», — охарактеризовал один свидетель тех событий состояние корпусов, прибывших в Шалон[369].

За несколько дней потрепанные части, однако, удалось привести в относительный порядок. Наличие в Шалоне больших военных складов также существенно упрощало процесс. Точная численность собранных к 21 августа войск заставляет историков разойтись в оценках. Значительная часть резервных соединений догнала Шалонскую армию в течение недели, и, согласно подсчетам С. Одуэна-Рузо, к концу августа численность армии достигла внушительных 124 тысяч человек при 400 орудиях и 76 митральезах[370].

Впрочем, существенные проблемы все же присутствовали. Моральное состояние солдат, в большинстве своем отступавших от самой границы, было не лучшим. Попытка пополнить армию мобильными гвардейцами и вовсе провалилась — прибывшие 18 батальонов продемонстрировали настолько полное отсутствие дисциплины и выучки, что их сочли за благо отправить обратно в Париж. Становилось все более очевидно, что у Франции попросту нет обученных резервов, которые могли бы возместить потери. Однако главный вопрос на данный момент заключался в том, как использовать имеющуюся группировку.

17 августа в Шалоне состоялось совещание, в котором, помимо императора, принимали участие его кузен, маршал Мак-Магон и генерал Трошю. Как с политической, так и с военной точки зрения наиболее разумным представлялся отход к Парижу. Присутствие армии в городе помогло бы задавить возможный бунт в зародыше. В свою очередь, французская столица, превращенная за последние десятилетия в самую крупную и мощную крепость в мире, являлась для противника неприступной твердыней, а для своих войск — идеальной базой для операций. Рейнская армия. о поражении которой пока еще ничего не было известно, должна была не позволить пруссакам установить полную блокаду города. Этот план, за который горячо ратовал Трошю[371], был в конечном счете принят.

Однако находившиеся в столице императрица и министры горячо возражали против подобного образа действий. «Император не должен возвращаться в Париж», — заявила Евгения генералу Трошю 18 августа. Той же точки зрения придерживался и Паликао[372]. По их мнению, возвращение императора в столицу в контексте поражений привело бы к немедленному падению династии.

Еще больше усложняла ситуацию неясность с тем, кто из двух командующих должен принять на себя инициативу. Формально Мак-Магон оказался подчинен командующему Рейнской армии Базену. Наполеон III указал, что маршал должен руководствоваться инструкциями либо из Парижа, либо напрямую из Меца, и самоустранился. Как впоследствии в ходе парламентского расследования дипломатично подтвердил сам командующий Шалонской армии, «на протяжении всей операции император ни разу не высказался против моих распоряжений относительно движения войск»[373]. 18-го утром Базен успел телеграфировать Мак-Магону, что в своем положении считает невозможным давать указания, и посоветовал обратиться к военному министру: «Я боюсь дать вам ложное направление», — но не сообщил ничего о собственных действиях[374].

С 19 августа все коммуникации были перерезаны и связь между Базеном и Мак-Магоном могла осуществляться только при помощи гонцов, которым предстояло преодолеть завесу германских патрулей. Наполеон III, болезнь которого обострилась, пребывал в депрессии и колебаниях. Мак-Магону предстояло самостоятельно принимать судьбоносное решение, полагаясь на разведку. Он продолжал исходить из того, что Базен продолжает свой прорыв в сторону Вердена. В течение 19 августа императору поступил отчет Базена об итогах битвы при Гравелот — Сен-Прива. В нем маршал подчеркивал, что остался на своих позициях, умолчав о приказе отступать обратно в крепость.

Местность в районе Шалона не благоприятствовала успешному оборонительному сражению. Уничтожив склады (не слишком качественно, так что значительная доля запасов несколько дней спустя досталась немцам), 21 августа армия Мак-Магона выступила на Реймс. Фактически это была отсрочка, оставлявшая на некоторое время открытыми оба пути: Мак-Магону приходилось учитывать и угрожающе стремительное продвижение армии прусского кронпринца. У обоих вариантов были свои недостатки, но хуже всего, как обычно, было бы бездействие. Тем временем в Париже императрица и министры пришли к однозначному выводу: если Базен не будет спасен, революция неизбежна. Цена не имела значения. В Реймс был отправлен президент французского Сената Эжен Руэр. Мак-Магон, однако, не считал свою армию способной выполнить задачу; ему даже удалось убедить Руэра в своей правоте: если к 23-му он не будет иметь известий от Базена, Шалонская армия отступит к столице[375].

Наконец, 22 августа командующий Шалонской армией получил весть от Базена. Командующий Рейнской армией сообщал, что намерен идти на прорыв в северо-западном направлении, через Монмеди или, возможно, Седан. Это послание сыграло роковую роль; 23 августа армия Мак-Магона двинулась на восток. Впрочем, кабинет министров и без того продолжал единодушно настаивать на этом варианте, телеграфируя Мак-Магону, что «отсутствие помощи Базену будет иметь самые плачевные последствия в Париже»[376]. Правительство сообщало, что для обороны Парижа собирается новая армия и в присутствии Шалонской армии в столице, таким образом, нет никакой необходимости.

20 августа, однако, Базен отправил с лазутчиками еще одну телеграмму, существенно отличавшуюся по смыслу от той, что была им отправлена накануне. Он сообщал: «Я принужден занять позицию близ Меца, чтобы дать отдых солдатам и пополнить запасы продовольствия и боеприпасов. Противник постоянно сосредотачивает вокруг нас все новые силы, и очень вероятно, что для соединения с Вами я двинусь вдоль линии крепостей на севере; я предупрежу вас о своем марше, если, впрочем, я смогу предпринять его без риска потерять армию»[377]. Базен отправил три экземпляра этой депеши: императору, военному министру и Мак-Магону. Первые двое ее получили 21 августа и не придали (или не захотели придать) ей большого значения, а маршал, которому она в первую очередь предназначалась, — нет. Между тем, в своих неопубликованных мемуарах Мак-Магон подчеркивал: «Эта депеша имела капитальное значение <…> Она, скорее всего, побудила бы меня либо в тот же миг, либо чуть позднее, на берегах Мёз, отказаться от продвижения к Мецу и повернуть на Париж»[378].

Парламентская комиссия так и не смогла по горячим следам после войны раскрыть тайну недоставленной телеграммы от 20 августа. Все допрошенные адъютанты Мак-Магона уверяли, что в глаза не видели этой депеши. Следствие склонилось к мысли, что адресованный Мак-Магону экземпляр телеграммы был перехвачен по указанию из Парижа полковником Эженом Штоффелем, бывшим военным атташе в Берлине, вошедшим в штаб Шалонской армии. Тот повел себя загадочно: на процессе он отказался давать показания по этому поводу, за что был приговорен к двум месяцам тюрьмы, а после смерти Наполеона III опубликовал целую брошюру о злополучной депеше, где заверял в своей полной невиновности[379].

Целью Шалонской армии были переправы через Мёз (Маас) в районе городка Стенэ. Наполеон III находился в ее рядах — скорее в качестве багажа, чем полководца и правителя. Замысел заключался в том, чтобы обойти с севера группировку кронпринца, движущуюся на Париж, и соединиться с прорывающимся из Меца Базеном, после чего совместно обрушиться на армию Фридриха Карла. Для успеха была необходима хорошая координация действий с Рейнской армией, слепота германской разведки и недостаточная энергия германских командующих. «Это было бы выполнимо, если бы французские массы могли двигаться быстрее наших, а мы сами оказались бы невнимательны», — писал Верди[380].

По крайней мере в том, что касается разведки, у французов были определенные шансы. Немцы традиционно потеряли контакт с противником и имели весьма смутные представления о его местонахождении, силах и планах. Настоятельные требования Мольтке выдвинуть кавалерию вперед имели лишь ограниченный эффект. Только 20 августа германские патрули появились неподалеку от Шалона.

К этому моменту 3-я армия уже достигла Мааса. Ее продвижение вперед намеренно сдерживалось, чтобы разрыв с 1-й и 2-й армией не оказался слишком большим. 8 августа она начала движение на широком фронте на запад через Вогезы, попутно захватывая или блокируя небольшие французские крепости. 10 августа баденской дивизии было приказано осаждать Страсбург — тем самым она фактически вышла из состава 3-й армии. Контакт со 2-й армией поддерживался при помощи IV корпуса, который находился к югу от основных сил Фридриха Карла. «Наша армия, — вспоминал Ю. Хартманн, — вынуждена была частью по плохим дорогам, разными колоннами, не имевшими контакта друг с другом, проходить через горы, которые можно было бы эффективно оборонять небольшими силами»[381]. Однако попыток помешать продвижению войск кронпринца французы не предпринимали.

12 августа главная квартира поставила перед 3-й армией задачу выйти на линию Нанси — Люневиль[382]. К 15 августа эта цель была достигнута, после чего наступление было вновь остановлено до окончания Мецской операции. Только 20 августа началась переправа передовых частей 3-й армии через Маас. К своему удивлению, немцы обнаружили, что противник не произвел серьезных разрушений на их пути; даже железнодорожные туннели в Вогезах не были взорваны. Излишне оптимистичный Мак-Магон заявил, что они вскоре понадобятся для наступления[383].

Утром 19 августа, убедившись, что французы отступили в Мец, Мольтке отдал новые приказы. 1-я и 2-я армия должны были блокировать Базена, не позволяя ему прорваться из Меца. При этом общее командование данной группировкой было поручено Фридриху Карлу. Шеф Большого генерального штаба тем самым убивал двух зайцев. Во-первых, он подчинил своевольного Штайнмеца принцу, который терпеть его не мог. «20 августа <…> Сцена между принцем и генералом Штайнмецем», — лаконично отметил генерал фон Франзецки в своих воспоминаниях[384]. Неофициально Мольтке дал Фридриху Карлу полномочия избавиться от старого вояки: «При первом же случае неповиновения отстраните его от командования и доложите королю, что Вы вынуждены были это сделать»[385]. Принц реализует данный ему карт-бланш менее чем через месяц, и Штайнмец отправится в полупочетную-полупозорную отставку на пост генерал-губернатора провинции Позен. Во-вторых, осада Меца поручалась человеку, которому Мольтке мог доверять, но с которым у него имелись определенные трения. Фридрих Карл получал важную самостоятельную задачу, но подальше от основного театра военных действий.

Из состава 2-й армии были выведены XII, Гвардейский и IV корпус, а также 5-я и 6-я кавалерийские дивизии. Вместе они образовали новую армейскую группу под командованием кронпринца Саксонии, которая впоследствии получила название Маасской армии (для простоты мы, как и большинство авторов, в дальнейшем будем называть ее именно так). Этой группе предстояло вместе с 3-й армией продвигаться вглубь Франции; ее целью были корпуса Мак-Магона и французская столица. Одновременно был отдан приказ о переброске на театр военных действий основной массы войск, находившихся ранее на побережье Северного моря в ожидании французского десанта[386].

КАРТА 10. Начальная фаза Седанской операции.

Источник: Иссерсон Г.С. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933. С. 210.

21 августа верховное командование отдало приказ о наступлении Третьей и Маасской армий на Шалон[387]. Движение армий на запад возобновилось 23 августа. Находившиеся на пути германских войск крепости Туль и Верден были блокированы. С ходу захватить их не удалось, что было особенно неприятным в случае с Тулем, контролировавшим жизненно важную железнодорожную линию. В целом на этом этапе войны железнодорожный транспорт давал преимущество французам. Опираясь на развитую сеть центральной части страны, они могли осуществлять быстрый маневр крупными соединениями и при правильной организации дела не должны были испытывать проблем со снабжением. Немцы же вынуждены были наступать со скоростью пехотинца, все дальше удаляясь от окончания линий, находившихся под их контролем.

24 августа Мольтке получил информацию о том, что противник отошел к Реймсу. В чем заключался замысел французов? Отвлечь германскую армию от столицы? Занять удобную фланговую позицию? Или помочь Базену? Последний вариант казался не слишком вероятным, тем не менее Мольтке приказал Фридриху Карлу ни при каких обстоятельствах не допустить прорыва Рейнской армии на запад.

К утру 25 августа были получены первые известия о том, что Мак-Магон планирует двигаться на выручку своему товарищу. Тем не менее, Мольтке не спешил менять свои планы. Повернуть на север значило направить армии через труднопроходимый Аргонский лес. Возможно, французы этого и добиваются, чтобы задержать немецкое наступление на Париж? В 11 часов утра обеим армиям был отдан приказ подготовиться к повороту на северо-запад, в направлении Реймса.

К вечеру, однако, информации о движении армии Мак-Магона на северо-восток становилось все больше. «Парни слишком глупы, пришло время их наказать!» — воскликнул шеф Генерального штаба, которого донесения застали за вечерним вистом[388]. Впрочем, основным источником информации все еще оставалась пресса. Однозначных подтверждений от кавалерии пока не поступало. Тем не менее, командующие обеими армиями были немедленно оповещены о предстоящем «повороте вправо», а Генеральный штаб приступил к разработке подробных распоряжений. В одиннадцать часов вечера кронпринцу Саксонии был направлен приказ, который гласил: «Поступившая информация указывает на вероятность того, что маршал Мак-Магон решил попытаться деблокировать окруженную в Меце главную армию противника»[389]. В этом случае Маасская армия должна была быть сосредоточена в районе своего нынешнего правого фланга; ее командующий должен был принять это решение самостоятельно, проведя необходимую разведку. Чтобы облегчить ему процесс принятия решений, Мольтке любезно отправил к нему Верди.

Только 26 августа германская кавалерия смогла «нащупать» армию Мак-Магона и подтвердить, что французы движутся на выручку Базену. Этот день один из участников кампании впоследствии назвал «одним из самых важных за всю войну»[390]. В течение 26 августа приказы о «повороте направо» были отправлены не только обеим армиям, но и отдельным корпусам, входившим в их состав. Как и в ходе Мецской операции, Мольтке для ускорения процесса и во избежание вредной самодеятельности организовал «ручное управление» корпусами через голову командующих армиями. Маршруты движения всех корпусов были разработаны в главной квартире.

Маасской армии предстояло двинуться навстречу Мак-Магону и запереть переправы через Маас. Фридрих Карл должен был направить ей на помощь два корпуса на случай, если французы попытаются разгромить кронпринца Саксонии превосходящими силами; соответствующая телеграмма была отправлена ему поздно вечером 26 августа[391]. При необходимости «красному принцу» разрешалось полностью оголить восточный берег Мозеля, но не допустить прорыва Базена навстречу Мак-Магону. Два корпуса — II и III — были направлены на северо-запад уже на следующий день.

Главная задача 3-й армии заключалась в том, чтобы как можно быстрее следовать за Маасской. В первую очередь это касалось двух находившихся на правом крыле баварских корпусов. За ними следовали остальные три корпуса и вюртембергская дивизия 3-й армии. Проблема, однако, заключалась в том, что эти подразделения могли использовать для движения на север всего одну дорогу, что неизбежно приводило к задержкам. В конечном счете VI корпус, располагавшийся дальше всего к югу, было решено задействовать для прикрытия дальнего левого фланга германской группировки.

27 августа германские корпуса вытянулись в длинную линию, юго-западный конец которой находился в районе Витри, а северо-восточный — возле Стене на Маасе. Общая ее протяженность составляла почти сто километров. Перед этой линией находилась завеса из шести кавалерийских дивизий, четыре из которых вплотную приблизились к армии Мак-Магона. Четыре французских корпуса в этот момент находились в районе северо-восточнее Вузьера; от реки Маас Шалонскую армию отделяло не более 30 километров. По расчетам Н. П. Михневича, если бы Мак-Магон быстро двигался к своей цели, 27 августа он мог бы пересечь Маас и тем самым опередить немцев[392].

* * *

Само по себе наступление Мак-Магона на восток не было безнадежным предприятием. В отличие от французов, немцы не могли опираться на развитую сеть железных дорог. Предписанный Мольтке маневр мог быть выполнен только ценой больших усилий. «Подумать только, — писал Верди, — четверть миллиона человек, которые стоят фронтом на запад на протяжении 14 миль, вынуждены внезапно произвести четыре-пять маршей и повернуть вокруг своего крайне правого крыла фронтом на север»[393].

Дело было даже не в том, что войскам приходилось двигаться по немногочисленным дорогам в лесистой местности, и не в постоянных дождях, которые значительно ухудшали качество этих дорог. Проблема заключалась в том, что «поворот вправо» оказался настоящим кошмаром для немецких тыловых служб.

Эта сторона войны часто не находит достойного освещения в популярной литературе и не учитывается многочисленными любителями военной истории. Действительно, движение верениц обозов по своей зрелищности и драматизму значительно уступает лихим кавалерийским атакам или беспощадному огню артиллерии на поле боя. Между тем налаженная система снабжения определяет успех как наступательных, так и оборонительных операций. Многие из тех, кто берется за анализ войн прошлого, забывают об этом, рассуждая так, словно боевые подразделения носили с собой бесконечные запасы продовольствия и боеприпасов. В реальности это, конечно же, было не так.

Со стороны немецких войск звучали частые жалобы на нехватку продовольствия, особенно хлеба. Питаться приходилось во многом за счет реквизиций. Генерал-интендант Штош впоследствии вспоминал: «Я потерпел бы позорный провал, если бы мы не двигались по столь богатой стране, в которой мы обнаружили созревший урожай. Без этого было бы невозможно снабжать армию во время ее марша вправо к Седану»[394]. Еще сложнее обстояло дело с боеприпасами, которые по понятным причинам невозможно было добыть за счет реквизиций. Тень «снарядного голода» нависла над стремительно двигавшимися на север немецкими частями[395].

Тем временем Базен также искал выход из сложившейся ситуации. Примерно представляя себе группировку сил противника, он понимал, что попытка пробиться на запад бесперспективна. Более серьезные шансы на успех мог иметь прорыв на север по правому, восточному берегу Мозеля. В случае удачи можно было добраться до крепости Тьонвиль, переправиться через реку и встретиться с Мак-Магоном. Прорыв был намечен на 26 августа, однако затем признан слишком рискованным и отменен. Среди причин отмены были отвратительная погода, затруднявшая марши, а также тот факт, что немцы смогли своевременно обнаружить концентрацию сил французов. Это было важным преимуществом Фридриха Карла: лежавший в долине Мозеля город был перед ним как на ладони, и все масштабные передвижения Рейнской армии были хорошо заметны.

На созванном Базеном военном совете 26 августа тон обсуждения задал командующий артиллерией Рейнской армии генерал Солей, указавший, что припасов армии хватит только на одно крупное сражение. Он допустил начало скорых мирных переговоров с Пруссией, в условиях чего оставлять окончательно Лотарингию противнику было нельзя. Поэтому он наиболее горячо ратовал за то, чтобы остаться в Меце, неспособном, как он полагал, долго продержаться без армии. Мнение Солея поддержали Фроссар, Канробер и Ладмиро. Подчиненные Базена вдобавок заявили ему, что боевой дух армии не выдержит еще одного проигранного сражения, а незавершенные форты крепости не смогут оказать серьезной артиллерийской поддержки прорыву. Маршал Лебёф осторожно выразил опасение относительно тающих запасов продовольствия, но собравшимися единогласно было решено, что, пока не установлено, где находится Шалонская армия, двигаться с места совершенно бессмысленно[396].

Ситуация изменилась три дня спустя, когда от Мак-Магона было получено послание о том, что он движется на помощь Базену. Теперь риск выглядел вполне оправданным, и 30 августа подготовка к прорыву началась. Прорыв намечалось осуществить на север, в направлении Тьонвиля, по восточному берегу Мозеля, где немецкая группировка была слабее.

Как и в прошлый раз, массовая переброска французских войск на правый берег Мозеля была замечена с немецких позиций. Фридрихом Карлом были приняты определенные меры, усиливавшие группировку на вероятном направлении главного удара противника. Однако принц все же выделил недостаточные силы, несмотря на то что два отправленных к Маасу несколько дней назад корпуса уже вернулись в состав его армии (приказ об этом был отдан Мольтке вечером 27 августа).

31 августа началось сосредоточение французских войск на правом берегу Мааса. Происходило оно настолько медленно, что после полудня немцы решили, что противник атакует только на следующий день. Однако около четырех часов дня французы все же начали наступление на север, на позиции находившихся здесь I корпуса и 3-й резервной дивизии. Базену удалось добиться двукратного численного превосходства над противостоявшими ему прусскими дивизиями; при этом возможности быстро исправить ситуацию у немцев не было[397]. Атакующие французские корпуса смогли потеснить противника по фронту и охватить его позицию с фланга. Однако Базен вновь не проявил должной решимости и так и не бросил в бой все свои резервы. В результате с наступлением ночи атака прекратилась.

Битва, получившая название сражения при Нуасвиле, продолжилась утром следующего дня. К этому моменту немцы подтянули сюда дополнительные силы из состава IX и Х корпусов и начали переходить в контратаки. В середине дня французы прервали бой и отошли на исходные позиции.

Впоследствии Фридриха Карла критиковали за этот день с двух прямо противоположных позиций. Одни указывали на то, что он принял недостаточно эффективные контрмеры и фактически создал условия для разгрома немецкой группировки на правом берегу Мозеля. Другие, наоборот, считали, что принц должен был дать Базену «зеленый свет»; если бы французы покинули Мец, разгромить их в чистом поле не составило бы труда и с Рейнской армией было бы покончено гораздо раньше. «Обе стороны, словно сговорившись, действуют каждая наперекор стратегической обстановке, во вред себе и в пользу противника, — писал К. М. Войде. — Стоило только немцам не препятствовать движению Базена к Тионвиллю, чтобы покончить с ним в ближайшие дни»[398].

Сложно сказать, как выглядела ситуация с точки зрения Фридриха Карла. Перед ним была поставлена задача не выпускать французов из крепости, и он ее выполнил. Однако с позиций сегодняшнего дня можно с уверенностью говорить об одном: даже если бы Базен 31 августа проявил всю возможную энергию и осуществил прорыв на север, он уже не смог бы соединиться с Мак-Магоном. Для этого было уже слишком поздно.

Маневр Мак-Магона тем временем осуществлялся в худших французских традициях этой войны. Помимо плохой маршевой дисциплины, фатальное влияние на скорость движения войск оказывала парализованная система снабжения, которая заставляла выбирать путь через те населенные пункты, где имелись склады и возможность пополнить запасы продовольствия. Кормить сравнительно плотно сконцентрированную армию за счет реквизиций было невозможно. 24 августа Мак-Магону пришлось повернуть на север, к Ретелю, чтобы не отдаляться от спасительной железнодорожной линии.

В результате шанс быстрым ударом нанести поражение Маасской армии, пока 3-я армия была еще на значительном удалении, оказался безвозвратно упущен. Базен перестал подавать признаки жизни, что заставляло командующего Шалонской армии зримо колебаться. Он часто менял свои приказы, забирая все больше к востоку, оставляя для себя возможность ускользнуть к Парижу. Армия, оставаясь в неведении относительно мотивов постоянной смены направления, начинала нервничать. Мак-Магон чувствовал, что направляется прямиком в ловушку; 26 августа он отправил в Мец послание, в котором заявлял, что не сможет двинуться вперед, пока не узнает планов Базена. Наладить связь с Рейнской армией, однако, так толком и не удалось. В этот же день на правом фланге Шалонской армии появились крупные силы германской кавалерии, которые заставили французов опасаться мощной атаки и задержали их движение.

27 августа Мак-Магон наконец направил в Париж донесение, в котором настаивал на отходе на север, к Мезьеру, откуда еще можно было взять курс на Париж. За пять дней маршей Шалонская армия продвинулась только на 60 км и уже была порядком измотана, моральный дух войск сильно упал. В течение дня глава правительства Паликао отправил маршалу три послания, которые тот трактовал последовательно как совет, приглашение и приказ. Суть сводилась к тому, что отмена операции невозможна. Последняя депеша гласила: «От имени Совета министров и Тайного совета я требую от Вас оказать помощь Базену, воспользовавшись тридцатью часами преимущества, которые у Вас есть перед прусским кронпринцем». Штаб Мак-Магона умолял его обратиться к императору за поддержкой. Однако маршал отказался: «Это приказ. Они хотят, чтобы мы сломали себе хребет. Что ж, мы сделаем это c радостью»[399]. Подготовленные приказы о повороте на север были отменены.

28 августа армия Мак-Магона продолжила медленное движение на восток. Всю неделю с момента отправления из Реймса шли дожди, затруднив продвижение. За весь день ей удалось преодолеть лишь около 10 километров[400]. Германская кавалерия практически повсеместно установила контакт с ней. Конница наконец-то стала успешно справляться со своей главной задачей в этой войне — поставлять командованию оперативную и точную информацию о противнике. Вершиной ее успехов стал захват 29 августа французского штабного офицера с приказами для 5-го корпуса; захваченные документы представляли полную картину движения Шалонской армии. В противоположность этому французская кавалерия не проявляла практически никакой активности, а Мак-Магон не располагал сколько-нибудь надежными сведениями о местонахождении и намерениях противника. Достаточно сказать, что он не имел ни малейшего представления о существовании Маасской армии, считая, что ему противостоит только группировка под командованием прусского кронпринца[401].

Вечером 28 августа французы обнаружили, что переправа через Маас у Стенэ удерживается немцами. На следующий день Мак-Магон повернул на север, к Музону, рассчитывая пересечь реку там. Его корпуса подходили все ближе к бельгийской границе, опасность быть прижатыми к ней возрастала. Тем не менее, другого пути к Мецу у них уже не было. Здесь трюк с исчезающими депешами Базена повторился. 27 августа тот направил очередное туманное (и слишком оптимистичное) описание своего положения: «Мои коммуникации перерезаны, но слабо. Мы можем прорваться, когда захотим. Мы ждем вас»[402]. Однако Мак-Магон не получил этого послания. Мэр Музона утверждал впоследствии, что вручил текст маршалу лично, причем последний был в халате и домашних туфлях. Маршал заявил под присягой, что в жизни не имел подобного одеяния… Само повторение коллизии заставляло задуматься о компетентности соответствующих служб штаба армии[403].

В немецкой главной квартире в эти дни существовали два опасения. Первое заключалось в том, что французы успеют нанести превосходящими силами удар по Маасской армии до подхода корпусов кронпринца. Именно поэтому 29 августа частям Маасской армии было приказано занять оборону, пока не будет установлен контакт с баварцами на левом фланге. Еще в большей степени Мольтке опасался, что французы вовремя осознают бессмысленность своей затеи и отойдут на северо-запад. Поэтому германские корпуса наступали по возможности широким фронтом, стремясь не упустить противника из ловушки, в которую он сам себя загнал. Были приняты все меры, чтобы ускорить движение левого крыла 3-й армии, которое пока отставало. Полностью разгадать намерения противника германское командование не могло по той простой причине, что эти намерения постоянно менялись. Это нервировало немецких генералов[404]. Еще сильнее нервничал Вильгельм I; как писал в своем дневнике Бронзарт: «Ему все кажется слишком медленным, и в пылу он забывает о том, что реальное сражение разворачивается не так быстро, как это происходит во время маневров»[405].

29 августа состоялось первое небольшое столкновение между пехотой 5-го французского корпуса и саксонцами. Не получив приказов Мак-Магона из-за перехвата немцами штабного офицера, который должен был их доставить, командир 5-го корпуса генерал Файи продолжал двигаться к Стенэ. После боя французы отошли к Бомону, где утром следующего дня их врасплох застиг на привале авангард IV корпуса. Внезапность была полной; снаряды крупповских пушек начали рваться среди палаток и котлов, в которых готовился горячий обед. Необходимо отметить, что Файи получил от местной жительницы своевременное предупреждение о приближении врага, однако попросту отмахнулся от него, заявив: «Мадам, это просто невозможно»[406]. В свою очередь, Мак-Магон отказывался поначалу верить, что Файи ослушался его личного предупреждения об опасности нахождения в Бомоне и прямого приказа покинуть город до 9 утра: «Уже 11 утра. В Бомоне уже два часа как никого не должно быть»[407]. Файи впоследствии оправдывался усталостью солдат.

После короткого замешательства французская пехота вновь продемонстрировала свой высокий профессионализм. Пруссаки получили достойный отпор, и впоследствии исследователи долго спорили о том, не лучше ли было немцам пренебречь моментом внезапности и сосредоточить силы перед атакой. Только когда на поле боя подошли части I баварского и Гвардейского корпусов, французы стали в полном порядке отступать. Файи запросил о помощи командующего и ее получил. Кирасиры полковника Контенсона повторили судьбу своих предшественников, жертвуя собой ради того, чтобы ослабить натиск противника и позволить пехоте отойти. К вечеру немцы подошли к переправе через Маас у Музона.

Бой 5-го корпуса наблюдало командование 7-го корпуса, находившегося западнее Бомона. Однако генерал Дуэ принял решение, демонстрировавшее всю степень различия между французским и прусским генералитетом: он попросту продолжил выполнять приказ любой ценой переправиться через Маас и двинулся на север. Лишь одна из его пехотных бригад, заблудившись, вышла в район сражения и оказала помощь 5-му корпусу. Ближе к вечеру в бой включились также части 12-го корпуса, располагавшегося в районе Музона.

По мнению ряда историков, в этот день немцами была упущена возможность разгромить поодиночке 5-й и 7-й французские корпуса и, таким образом, поставить финальную точку в судьбе группировки Мак-Магона. Однако для этого было необходимо обладать всей полнотой информации о враге — ситуация, редко встречающаяся на войне, где полководцы порой не имеют надежных сведений об успехах собственных войск. При Бомоне французы показали себя достойными соперниками, о чем свидетельствует соотношение потерь — 3500 человек убитыми и ранеными с немецкой стороны против 5000 у французов, к которым надо добавить около двух тысяч пленных[408]. Однако немцы отмечали, что боевые качества солдат Шомонской армии ниже, чем у их товарищей из корпусов Базена[409]. Моральное значение сражения при Бомоне оказалось, как это было уже не раз, существенно больше материальных потерь. По словам Н. П. Михневича, этот бой «был каплею, переполнившей чашу страданий французской армии»[410].

В любом случае, 30 августа коридор между Маасской армией и бельгийской границей превратился в бутылочное горлышко. Дальнейшее движение на восток было бессмысленным. Мак-Магон отдал приказ об отходе на север, на высоты к старой, утратившей всякое военное значение крепости Седан, расположенной на правом берегу Мааса неподалеку от бельгийской границы. Здесь можно было пополнить запасы продовольствия и боеприпасов. Сюда же направлялся со стороны Парижа вновь сформированный 13-й корпус.

Возобновить движение 31 августа оказалось невозможным; французские солдаты должны были отдохнуть и перегруппироваться. Мак-Магон надеялся, что ему удастся отойти на Мезьер по новой, недавно построенной дороге вдоль бельгийской границы, о которой противник еще не знал. Однако в этом он ошибался: на немецких штабных картах дорога была обозначена. Стальной капкан стремительно захлопывался. «Завтра противник не даст Вам времени», — мрачно и, как выяснилось позднее, пророчески предупредил маршала командир 7-го корпуса генерал Дуэ[411]. Возможность спасти армию, приняв энергичные меры в этот день, остается предметом дискуссий. В любом случае реализована она не была.

Поздно вечером 30 августа Мольтке отдал приказ: «Продолжить продвижение, повсеместно энергично атаковать противника и заставить его сгрудиться на как можно более узком пространстве между Маасом и бельгийской границей»[412]. Если французы уйдут через границу, то их необходимо преследовать, пока они не сложат оружие. Этот приказ о наступлении оставался в силе до самого конца сражения при Седане; каких-либо серьезных изменений он не потребовал.

31 августа саксонцы и гвардейцы переправились через Маас на правом фланге германского «капкана», окончательно отрезав французам путь на восток. Донесение о том, что Кариньян занят крупными силами французов, оказалось ложным; более того, в городе гвардейцы смогли захватить эшелон с продовольствием, которого всему корпусу хватило на восемь дней[413]. «Теперь они у нас в ловушке», — заявил Мольтке, потирая руки[414]. Вечером солдаты I баварского корпуса захватили виадук через Маас к югу от Седана; однако попытка овладеть расположенной рядом деревушкой Базейль успехом не увенчалась.

Мольтке всячески торопил движение левофланговых корпусов, опасаясь, что противник все-таки ускользнет из ловушки. К концу дня 31 августа передовые части 3-й армии вышли к Маасу западнее Седана у Доншери, где нашли переправу через реку невредимой. Французы собирались взорвать ее; однако машинист поезда, на котором ехала подрывная команда, запаниковал при виде первых разрывов германских снарядов. Высадив саперов, он отправился дальше, не дав им возможности выгрузить взрывчатку. Французское командование при этом находилось в полной уверенности, что мост уничтожен.

Под покровом темноты подразделения V и XI корпусов пересекли Маас и перерезали дорогу Седан — Мезьер. Сопровождавшая их вюртембергская дивизия вступила в бой с частями 13-го корпуса под командованием генерала Винуа, который концентрировал свои силы в Мезьере и собирался прийти на помощь Шалонской армии. Теперь Мак-Магону оставалось лишь одно: сражаться. Наполеон III в этот день обратился к своим солдатам с воззванием, в котором признавал, что «успех пока не увенчал ваши усилия», однако заявлял, что «нет оснований падать духом; мы не позволили противнику прорваться к столице, и вся Франция поднимается, чтобы изгнать чужаков»[415].

КАРТА 11. Окружение французской армии под Седаном. 31 августа — 1 сентября 1871 года.

Источник: Иссерсон Г.С. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933. С. 213.

Сам Мак-Магон не разделял пессимизма некоторых своих подчиненных. Он по-прежнему считал, что ему противостоит лишь одна германская армия численностью 60–70 тысяч человек, и громко заявлял о своем намерении сбросить немцев в Маас. «Нам остается лишь сделать все, что от нас зависит, прежде чем мы погибнем», — грустно прокомментировал эти взгляды генерал Дуэ[416]. «Мы сидим в ночном горшке, и завтра они начнут гадить на нас», — не слишком эстетично, но очень образно высказался один из его сослуживцев[417].

Четыре французских корпуса оказались сосредоточены в окруженной горными хребтами долине к северо-востоку от крепости Седан на правом берегу Мааса. Сам Маас удалось запрудить, тем самым обеспечив себе определенную безопасность на юго-западном направлении. Юго-восточнее Седана, в районе деревушки Базейль, занимал позиции 12-й корпус. К северу от него фронтом на восток стоял 1-й корпус; его левое крыло опиралось на лес Гарен. Северный фронт от леса Гарен на востоке до Мааса на западе удерживали части 7-го корпуса; здесь же находился кавалерийский резерв. 5-й корпус оставался в резерве под командованием генерала Вимпффена. Последний до начала войны находился в Алжире и прибыл в армию всего пару дней назад; он сменил генерала Файи, которого в Париже сочли недостаточно компетентным. Вимпффен не очень хорошо владел ситуацией, жаждал прославиться и считал, что армии требуется всего лишь твердая рука для того, чтобы добиться победы.

* * *

Битва при Седане началась рано утром 1 сентября, когда наступавшие с юго-востока вдоль правого берега Мааса части I баварского корпуса вступили в бой с французской морской пехотой из 12-го корпуса у Базейля. Морские пехотинцы были, пожалуй, лучшими из всех солдат Мак-Магона, и поэтому баварцы столкнулись с ожесточенным сопротивлением. Особенное озлобление у немцев вызвал тот факт, что к французским солдатам присоединились жители деревушки. Гражданских с оружием в руках баварцы не брали в плен, а просто расстреливали на месте. Тем не менее, существенно продвинуться вперед им не удавалось.

Тем временем справа от баварцев вступили в бой саксонцы. Постепенно им удалось потеснить противостоящие им части 1-го корпуса Дюкро. Здесь же, к востоку от Седана, был ранним утром ранен осколком в ногу Мак-Магон, пожелавший лично увидеть обстановку. Рана оказалась настолько серьезной, что маршал вынужден был передать командование генералу Дюкро, которого считал наиболее компетентным из своих подчиненных. Редко когда в истории ранение бывало столь счастливым; благодаря нему Мак-Магон не был запятнан позором капитуляции и уже спустя три года смог в качестве «сильного человека» стать президентом Французской республики.

Дюкро был неплохой кандидатурой — если не считать того, что новый командующий не знал ни планов Мак-Магона, ни положения противника. Не знал он и о том, что немцы переправились через Маас у Доншери, и полагал, что армию еще не поздно спасти, отступив на Мезьер, и отдал соответствующие распоряжения. Отходу воспротивился командир 12-го корпуса Лебрен, морские пехотинцы которого успешно сдерживали натиск баварцев. В 9 часов утра Дюкро отдал ему прямой приказ: отступать.

Однако полчаса спустя Лебрен получил прямо противоположный приказ от генерала Вимпффена. Дело в том, что из столицы Вимпффен привез с собой письмо за подписью Паликао, которое в случае выхода из строя Мак-Магона давало ему право взять командование армией на себя. Ни Мак-Магон, ни Дюкро не знали об этом письме. Возникшая в результате путаница не стала основной причиной гибели французской армии (она и без того была обречена), но дополнительно упростила немцам задачу.

Вимпффен считал, что отступление — самый верный путь к разгрому. «Нам нужно не отступление, а победа!» — заявил он[418]. 12-му корпусу было приказано вернуться на только что оставленные позиции и обещана помощь силами 7-го корпуса. Поставленная им задача заключалась в том, чтобы прорваться в направлении Кариньяна. «Мой генерал, Вы будете счастливы, если сможете отступить этим вечером», — отреагировал на неожиданную новость Дюкро, настаивавший на том, что именно его план является единственно правильным[419]. Задним числом легко представить решение Вимпффена как абсолютно ошибочное и роковое; на деле генерал знал, что путь на Мезьер уже перерезан немцами, и не считал возможным одновременно оторваться от наседающего с востока врага и успешно пробиться на запад.

Действительно, на западе части 3-й армии, переправившись через Маас еще до рассвета, к половине восьмого вышли на дорогу Седан — Мезьер и повернули на восток. Узкое дефиле у Сен-Манжа они, к своему удивлению, нашли совершенно свободным от противника. Пока французские генералы спорили о старшинстве и полномочиях, подразделения V и XI корпусов медленно, но верно осуществили развертывание против фронта 7-го корпуса и перешли в наступление. Попытка задержать их крупными силами конницы закончилась вполне предсказуемым кровавым фиаско. Лишь сравнительно небольшое число всадников смогло уйти на север, где часть из них перешла бельгийскую границу, а часть смогла добраться до Мезьера.

Потом ловушка захлопнулась окончательно. Ближе к полудню солдаты V корпуса к северу от Седана увидели впереди кавалеристов в прусских униформах. Это был авангард гвардейцев, подходивших с востока. Наступая справа от саксонцев, они безжалостно крушили левый фланг 1-го корпуса Дюкро. Со своей стороны, примерно в это же время Гогенлоэ-Ингельфинген увидел в зрительную трубу части 3-й армии. «Что за басню Вы мне тут рассказываете?» — отреагировал на его доклад командир гвардейского корпуса, однако вскоре смог лично убедиться в правоте своего подчиненного[420].

В это же время баварцы в одиннадцатом часу утра наконец выбили французов из Базейля и продолжили наступление на северо-запад, в сторону деревушки Балан. Лишь несколько разрозненных групп продолжали сопротивление; один из этих эпизодов спустя три года изобразил в своей знаменитой картине «Последние патроны» французский художник Альфонс де Невилль. Разъяренные потерями, баварские солдаты подожгли Базейль; погибло и несколько совершенно невинных жителей деревни. В ряде случаев только вмешательство офицеров позволило предотвратить расправу над пленными[421].

Французы были полностью окружены. Дальнейшие события представляли собой лишь агонию Шалонской армии. Германские корпуса медленно сдавливали ее со всех сторон, артиллерия практически насквозь простреливала окруженное пространство. Французы еще пытались контратаковать, но это были, по сути, жесты отчаяния. Во второй половине дня стало резко увеличиваться число пленных, взятых германскими войсками. Только в лесу Гаренн, в северной части «котла», части 1-й гвардейской дивизии смогли к четырем часам дня захватить около пяти тысяч французов[422].Общее же число пленных, взятых гвардейцами в этот день, приближалось к 13 тысячам[423].

Вимпффен все еще носился с идеей прорыва всеми силами на восток, в направлении Кариньяна. Он предложил Наполеону III лично возглавить прорыв — солдаты «сочтут за честь проложить ему путь через немецкие войска»[424]. Но химерический характер этого плана был понятен находившемуся в Седане императору, ответившему, что не хочет приносить в жертву несколько тысяч солдат ради своего спасения. Собранные по приказу Вимпффена силы насчитывали едва ли больше 6 тысяч человек. Атака началась в два часа дня; французы смогли несколько потеснить баварцев в районе Балана, но на большее они были уже неспособны. Тем временем на помощь баварцам стали подходить части IV корпуса.

Тогда же, около двух часов дня, под огнем 144 орудий V и XI корпусов начала рушиться оборона 7-го корпуса. Его правый фланг вместе с левым флангом 1-го корпуса начал беспорядочный отход через лес Гаренн в направлении Седана; левый фланг также терпел поражение. В качестве последнего средства в бой была брошена резервная кавалерийская дивизия Маргеритта. Немцы восхищались красотой и смелостью французских атак, одновременно выкашивая кавалеристов плотным огнем артиллерии и пехоты. Лишь немногим удавалось добраться до прусских боевых порядков, и нанести какой-либо вред противнику они были бессильны. «Ах, вот это храбрецы!» — воскликнул наблюдавший происходящее издалека прусский король. Менее романтичный генерал Шеридан — американский военный наблюдатель при германской главной квартире — заявил, что он никогда не видел ничего более глупого[425]. К трем часам дня пруссаки подошли к Седану с северо-запада.

Наполеон III из окна видел толпы израненных и деморализованных французских солдат, неуправляемым потоком отступавших в крепость. К трем часам дня он понял необходимость капитуляции. По его приказу над стенами Седана был поднят белый флаг.

Прусский король вместе с Бисмарком и Мольтке наблюдал за происходящим с высот в районе Френуа, к юго-западу от Седана. Поле боя лежало перед ними как на ладони. Артиллерия II баварского корпуса, оставшегося на левом берегу Мааса, вела огонь по старой крепости. «Я поздравляю ваше величество с одной из величайших побед этого века!» — торжественно заявил шеф Большого генерального штаба Вильгельму I, увидев белый флаг над ее стенами[426].

Узнав о намерении императора капитулировать, Вимпффен пришел в ярость. Он все еще не собирался признавать себя и всю французскую армию побежденными. Белый флаг был убран, однако спустя некоторое время по приказу Наполеона III поднят вновь. Вимпффен к этому моменту вынужден был признать всю безнадежность ситуации. Сражение понемногу начало затихать.

Увидев белый флаг над крепостью, прусские парламентеры во главе с Бронзартом отправились в Седан. Обратно они привезли с собой письмо императора, который заявлял, что вручает Вильгельму I свою шпагу, а также исчерпывающее представление о хаосе, царившем в крепости[427]. В ответном письме прусский король назначил ответственным за переговоры Мольтке.

Вечером для переговоров прибыл Вимпффен в сопровождении генерала Кастельно из свиты Наполеона III. Командующий Шалонской армией стремился всячески ускользнуть от неприятной обязанности, заявляя, что находился в должности менее одного дня и не может нести ответственность за произошедшее. «Сегодня утром вы взяли на себя командование, когда видели в этом почет и выгоду, — безжалостно заявил ему Дюкро. — Теперь вы не можете от него отказаться. Вы один должны вынести позор капитуляции»[428].

В Доншери французов встретили Мольтке и Бисмарк. Они поставили противнику весьма жесткие требования: армия сдается в плен со всем оружием и амуницией. Вимпффен попробовал торговаться, изображал готовность продолжить сражение на рассвете, стремясь добиться лучших условий. Но Мольтке был непреклонен: он понимал, что французы загнали себя в безвыходную ситуацию. «В четыре часа утра я прикажу открыть огонь», — заявил он, после чего коротко обрисовал оппонентам всю безнадежность их положения[429]. Вимпффену было предложено осмотреть германские позиции и лично убедиться в том, что прорвать их не получится. Тогда французский генерал попытался использовать политические аргументы: великодушие немцев позволит заложить основу для прочного мира между двумя народами. На это Бисмарк ядовито ответил, что при традиционной французской политической нестабильности рассчитывать на то, что чувство благодарности будет хоть сколько-нибудь длительным, не приходится. Кастельно заявил, что император вручил прусскому королю свою шпагу в надежде на рыцарственное отношение. «Железный канцлер» задал вопрос о том, «чья шпага это была — шпага Франции или императора»[430]. Кастельно ответил, что речь шла о капитуляции лично императора, после чего Бисмарк заявил, что в таком случае нет никаких оснований менять предъявленные условия.

В конечном счете французам удалось добиться лишь одного, и то благодаря вмешательству Бисмарка: продлить перемирие до девяти часов утра. Следующую попытку смягчить участь осажденных предпринял Наполеон III, ранним утром 2 сентября отправившийся к прусскому королю. Однако Бисмарк твердо решил не допускать встречи монархов до тех пор, пока не будет достигнут весомый результат. В ходе беседы двух государственных мужей быстро выяснилось, что император считает себя пленником, который не вправе вести какие-либо переговоры от имени Франции. После этого Бисмарк утратил к нему всякий интерес.

«Я нашел его в бедной крестьянской хижине около наших форпостов сидящим в полной униформе на деревянном стуле в ожидании встречи с королем, — писал Мольтке домой об этих событиях. — Он был спокоен и полностью покорился своей судьбе. Вскоре после этого наши условия капитуляции были без дальнейших проволочек подписаны несчастным Вимпффеном. <…> На следующее утро под проливным дождем долгая вереница повозок под эскортом эскадрона гусар двигалась по шоссе <…> Граф Бисмарк наблюдал за ней с одной стороны улицы, я — с другой, пленный император поприветствовал нас, и отрезок мировой истории ушел в прошлое»[431].

Встреча двух монархов все же состоялась позднее там же, в Доншери. Наполеон III вновь отказался вести какие-либо переговоры о мире, заявив, что это — прерогатива правительства в Париже. Он выразил восхищение германской артиллерией и дисциплиной немецких солдат, а также предположил, что противостоящей ему армией командовал принц Фридрих Карл. Узнав от прусского короля, что «красный принц» по-прежнему блокирует Мец, Наполеон III был поражен — по всей видимости, он рассчитывал, что ради победы при Седане немцам пришлось отказаться от окружения Рейнской армии[432].

Итак, в одиннадцать часов утра 2 сентября капитуляция была подписана. В полдень, собрав вокруг себя свиту и высшее военное руководство — в общей сложности около двухсот человек, — Вильгельм I торжественно объявил о свершившемся. «Теперь вы можете представить себе величие исторического события, свидетелями которого мы стали», — провозгласил монарх[433]. Вильгельм I заявил, что дело еще не доведено до конца, но произошедшее позволит еще больше сплотить все союзные германские государства.

Впрочем, не у всех были силы ликовать. Форсированные марши и тяжелое сражение вымотали солдат и офицеров, настоятельно нуждавшихся в отдыхе. «Известие о большом успехе не произвело в этом кругу большого впечатления, — вспоминал Гогенлоэ-Ингельфинген. — Все слишком устали и были заняты тем, что нужно было сделать непосредственно»[434]. Местами присутствовала и определенного сорта ревность: Блументаль, как всегда, считал, что его заслуги и заслуги 3-й армии в целом сильно недооценены[435].

Британский военный корреспондент Г. Расселл, посетивший 2 сентября поле боя, писал в свокем дневнике: «Я на протяжении многих лет наблюдал сражения, но еще не видел ничего подобного, не наблюдал смерть в столь ужасающих ее проявлениях. На лицах мертвых было выражение ужаса — духовной и физической агонии <…> Оторванные ладони висели на деревьях; ноги и ступни лежали вдали от тел, частью которых они когда-то были. Сильнее всего в моей памяти отпечатался мертвый улан, павший на хребте возле Флуэн. Его голова лежала на свекольном клубне, а колени были рядом с подбородком. Глаза его были широко раскрыты, и казалось, что он с любопытством рассматривает оторванную голову тюркоса или зуава, лежавшую у него на коленях с высунутым и прикушенным языком»[436]. Эти картины меньше всего напоминали ту войну, которая обычно представала на полотнах батальной живописи.

* * *

Наполеон III отправился со всем надлежащим комфортом в замок Вильгельмсхёе поблизости от Касселя. Путь его пролегал через Бельгию. Впоследствии возникла версия о том, что Бисмарк устроил это специально в надежде на побег императора; такой побег повышал бы шансы на сохранение династии, что было необходимо для скорейшего заключения мирного договора. Как бы то ни было, Наполеон честно выполнил все свои обещания и благополучно прибыл к месту назначения.

Его солдаты в ожидании отправки в Германию были размещены в импровизированном лагере военнопленных на полуострове Иж, страдая от отсутствия крова и нехватки еды. Лишь офицерам, которые согласились дать честное слово не поднимать оружие против Германии, было позволено отправиться восвояси. Многие воспользовались этим правом — еще одним наследием галантного века, которое вскоре исчезнет без следа. В общей сложности около пятисот из них, включая генерала Дюкро, впоследствии вступили в ряды республиканских армий, оправдывая свой поступок тем, что честное слово давалось еще при «старом режиме» и в силу его падения аннулировалось вместе с присягой императору[437].

Потери французов в сражении при Седане до капитуляции составили 16 тысяч человек убитыми и ранеными и 21 тысячу пленными. Вместе с Вимпффеном в плен сдались 85 тысяч солдат и офицеров. Только около трех тысяч человек смогли добраться до Бельгии[438]. По некоторым данным, от 8 до 11 тысяч французских солдат смогли разными путями добраться до Мезьера и продолжить войну[439]. Не исключено, что реальная цифра французских потерь была несколько ниже заявленной немцами, которые вполне могли посчитать раненых 1 сентября еще раз в числе пленных, взятых 2 сентября. В любом случае, радикально картина от этого не меняется.

Германские потери составляли около 9 тысяч солдат и офицеров. Эта сравнительно невысокая цена объяснялась изменениями в тактике пехоты, последовавшими после кровавых сражений середины августа. Теперь, во-первых, перед началом атаки осуществлялась артиллерийская подготовка, и солдаты в большинстве случаев ждали, пока превосходные крупповские орудия проложат им путь. Во-вторых, пехота атаковала развернутым строем, отказавшись от плотных колонн и используя складки местности. В первую очередь эту тактику усвоили те корпуса, которые уже прошли через кровопускание в районе Меца; в сражении при Бомоне потери саксонцев были на порядок меньше, чем у IV корпуса, для которого этот бой являлся первым.

Седанская операция завершилась блестящим успехом. «Действия немцев в дни 30, 31 августа и 1 сентября безупречны», — писал Н. П. Михневич[440]. Результат этих действий был потрясающим — по итогам всего лишь одного месяца активных боевых действий половина французской армии была разгромлена и взята в плен, а другая половина — заперта в блокированной крепости. Поражение Мак-Магона при Седане кардинально изменило стратегическую ситуацию Базена. Из магнита, приковывавшего к себе и тем самым исключавшего из активных боевых действий половину германской полевой армии, корпуса в Меце превратились в обреченных, капитуляция которых являлась лишь вопросом времени. Ведь у Франции уже не осталось крупной и боеспособной полевой армии, которая могла бы прийти им на выручку или хотя бы воспользоваться временной неподвижностью 1-й и 2-й немецких армий.

Достаточно любопытным представляется вопрос о том, что произошло бы, если бы Мак-Магону удалось быстро пройти мимо фланга немецких армий и приблизиться к Мецу. Число возможных вариантов дальнейшего развития ситуации стремится к бесконечности; оно простирается от разгрома по частям отдельных германских группировок до капитуляции соединившихся Рейнской и Шалонской армии, загнанных в северо-восточный угол французской территории где-нибудь в районе Тьонвиля. Этот последний вариант представляется с учетом предшествующих событий едва ли не наиболее вероятным.

К началу сентября война была по большому счету выиграна немцами. Столь быстрого и ошеломляющего результата не ждал, пожалуй, никто в Европе. «Начавшаяся война будет долгой», — писал австро-венгерский император Франц-Иосиф 3 августа[441]. Даже те, кто был уверен в германской победе, не могли и подумать о том, что она будет столь стремительной и полной. «Дело не пойдет так легко и быстро, как в Богемии», — писал генерал Войтс-Рец жене в последний день июля[442]. Успехи ошеломили и самих немцев. «Кто бы мог поверить, что столь высоко превозносимую французскую армию удастся так быстро победить! — писал граф Гатцфельдт. — Они не одержали ни одной победы, даже ни одного успеха! Если бы кто-нибудь предсказал подобное, ему бы не поверили»[443]. Еще более откровенно высказался прусский кронпринц: «Наши беспримерно быстрые и масштабные успехи, сколь бы радостными они ни были, почти пугают меня»[444].

Августовская кампания 1870 г. подняла авторитет германской армии на недосягаемую высоту. Легенда о безупречной и непобедимой прусской военной машине родилась в 1866 г. при Кёниггреце, однако приобрела свой окончательный вид после Седана. Если немцы смогли за шесть недель буквально стереть с лица земли лучшую армию Европы, то что уж говорить обо всех остальных! Седан стал также личным триумфом Мольтке: его замысел был полностью реализован, а противник потерпел сокрушительное и абсолютное поражение. По словам немецких исследователей, «это был единственный случай, когда его [Мольтке] оперативное и тактическое руководство увенчалось триумфом»[445].

Между тем, как мы уже могли убедиться, вопрос о причинах стремительных побед немцев выглядит куда менее банальным, если знать неприглядную правду, скрывавшуюся за фасадом блестящей легенды. Подбор высших командных кадров диктовался отнюдь не только военной целесообразностью и оказался достаточно неудачным; прусское военное руководство раздирали скрытые, а порой и явные конфликты. Прусская пехота была вооружена гораздо хуже, чем ее противник, а ее тактика в наступлении неизбежно приводила к высоким потерям, особенно среди офицерского состава. Относительные потери офицеров были в 2,5 раза выше, чем рядовых[446].

Огромные потери в офицерах были тем более неприятны, что солдаты, оставшиеся без командиров, часто просто отступали с поля боя. «У нас больше не было офицеров, которые говорили бы, что нам делать», — вспоминает Гогенлоэ-Ингельфинген слова солдат роты, отступившей без приказа[447]. По словам современного исследователя Франка Кюлиха, «простой солдат должен был быть шестеренкой в армейской машине и функционировать без воли и размышлений. Собственная инициатива от простых солдат не требовалась. В результате они получались дисциплинированными и послушными, но часто неспособными к самостоятельным действиям»[448]. Разумеется, существуют и противоположные примеры, которые позволяют О. Хазельхорсту утверждать, что «даже те роты и батальоны, в которых погибали все офицеры, оставались боеспособными»[449]. В любом случае, прославленная немецкая инициатива, о которой вскоре стали слагать легенды, была ярко выражена в первую очередь у офицеров, но и здесь она имела свою оборотную сторону. Не раз и не два командиры подразделений своими решениями ломали планы вышестоящего руководства, проводили нескоординированные атаки, заканчивавшиеся тяжелыми потерями.

Собственно, только численное превосходство позволяло немцам выдерживать высокий уровень потерь; в большинстве августовских сражений французы терпели поражение, столкнувшись на поле боя с превосходящими силами противника. Однако сложности с восполнением этих потерь возникли довольно быстро. Уже в сентябре запас обученных резервистов был практически исчерпан. Хотя в Пруссии было запрещено направлять на фронт рекрутов, не прошедших трехмесячной подготовки, в реальности эти сроки часто ощутимо сокращались; в Баварии иногда ограничивались лишь двумя или тремя неделями[450]. Численность пехотных батальонов значительно снизилась; к примеру, в V корпусе она составляла в среднем на 4 августа 935 человек, на 1 сентября — всего 640[451].

К этому добавлялся еще ряд существенных недостатков. Недостаточно энергичная разведка приводила к тому, что немецким командующим часто было неизвестно местоположение противника, даже находившегося на расстоянии считанных километров от их войск (как это было 18 августа). Это приводило к множеству ошибочных решений как на тактическом, так и на стратегическом уровне. Преследование после успешно выигранных сражений практически не осуществлялось, что лишало немецкие войска значительной части плодов победы. К этому добавлялось множество других недостатков: от многочисленных «военных туристов», создававших дополнительную нагрузку на перенапряженную систему снабжения, до системы медицинской помощи, явно не справлявшейся с потоком раненых после крупных сражений.

Последнюю проблему не удалось полностью решить до самого конца войны. Ситуация, когда солдат, получивший ранение в крупном сражении, оставался на поле боя три дня, была широко распространенной; естественно, за это время многие просто умирали. Шансы выжить существенно возрастали, если раненому быстро оказывалась первая помощь — его хотя бы перевязывали. Однако даже эвакуация в полевой лазарет еще не означала спасения. Несмотря на все предпринимаемые усилия, врачей явно не хватало; после битвы при Гравелотте — Сен-Прива на одного медика приходилось в среднем 780 раненых, нуждавшихся в помощи[452]. При этом теоретически один врач приходился на 290 солдат и офицеров. Ситуация была гораздо лучше, чем во французской армии, где соответствующая пропорция составляла 1:740[453].

В переполненных лазаретах часто не было возможности соблюдать элементарные правила гигиены, не говоря уж об антисептиках. Несмотря на то что германские врачи едва ли не первыми в мире начали широко применять антисептические методы Листера, это не улучшало ситуацию кардинально. В результате даже сравнительно легкие ранения часто приводили к смерти в результате инфекции. Лазареты являлись питательной средой и для эпидемических заболеваний. В отличие от 1920-х гг., улицы немецких городов в 1870-е не были заполнены калеками и инвалидами; практически все, кто мог пополнить их ряды, попросту погибали. По разным оценкам, смертность среди раненых составляла от 10[454] до 25 процентов[455]. Опять же, германская армия в данном случае отличалась от французской в лучшую сторону — как пишет Д. Шоуолтер, «лучшим шансом на выживание для французского раненого было попасть в руки немцев»[456]. Смертность в результате ампутаций, произведенных французскими врачами, составляла около 75 %. Нельзя не отметить и того факта, что уровень небоевых потерь, связанных в первую очередь с болезнями, в германской армии серьезно снизился по сравнению с прошлыми кампаниями.

Однако, как уже говорилось выше, на войне побеждает не тот, кто лишен недостатков, а тот, у кого их в конечном счете оказывается меньше. К примеру, ситуация с потерями офицеров была у французов не лучше, чем у их противника. При Вейсембурге французские войска потеряли 23 % от своего состава и 29 % своих офицеров; при Форбахе (Шпихерне) разрыв еще больше: 14 % и 30 % соответственно. Генералы не уступали своим подчиненным. С 4 августа по 2 сентября из 158 генералов и маршалов Рейнской армии 16 было убито и 45 ранено — 38,6 %[457]. Генералы Второй империи не отличались, в массе своей, высокой компетентностью, но в храбрости им было отказать нельзя. Базену и Мак-Магону доводилось в отдельные эпизоды сражений лично обнажать шпагу и вести колонны в атаку.

О многочисленных проблемах французской армии уже не раз упоминалось; фундамент катастрофы был заложен еще в процессе мобилизации и развертывания. Фатальное влияние на конечный результат оказали, однако, два фактора. Первый — это неупорядоченная система руководства армией, отсутствие сколько-нибудь внятной стратегии, оборонительный менталитет и фатальная безынициативность французского генералитета. Второй — необходимость руководствоваться не военными, а политическими соображениями. Прусский король имел не только и не столько лучшую армию, сколько гораздо более прочный тыл, нежели французский император. Перед Вильгельмом I не стоял вопрос сохранения династии, у него не было необходимости сообразовывать движение своих армий с требованиями общественного мнения. И армия, и население были психологически готовы к возможным поражениям.

В 1896 г. немецкий майор Герман Кунц опубликовал книгу под названием «Мог ли маршал Базен спасти Францию?» В ней он пришел к выводу: если бы в последних числах августа Рейнская армия совершила из Меца прорыв на юг и спасла хотя бы половину своих солдат за Луарой, а Шалонская армия вместо своего самоубийственного марша на восток отошла к французской столице, «война неизбежно приняла бы совершенно иной оборот, чем это произошло в действительности»[458]. Генерал дю Барай, после войны ставший военным министром французской Третьей республики, в свою очередь, считал, что военная кампания 1870 г. не приобрела бы характер катастрофы, если бы Мак-Магона и Базена можно было просто поменять местами. Учитывая упрямство Мак-Магона, не единожды им проявленное, можно было ожидать, что он никогда бы не позволил запереть себя в Меце: «он получал бы и возвращал удары» и «Рейнская армия могла нанести противнику такой же урон, что и понести сама, если не больший». В свою очередь, Базен, окажись он во главе Шалонской армии, не был бы столь безропотно послушен окрикам из столицы при молчаливой отрешенности императора, как служака Мак-Магон. Честолюбие и политические амбиции Базена, считал дю Барай, влекли бы маршала к Парижу, «чтобы стать там хозяином положения»[459].

Не углубляясь в сферу альтернативной истории, следует признать: именно качества французского высшего руководства и политическая обстановка в стране не позволили французам действовать существенно более оптимальным образом. Возможно, выиграть войну Вторая империя не смогла бы; но избежать столь быстрого и бесславного разгрома было вполне по силам французской армии. Как писал в своих мемуарах Шеридан, успехи немцев «во многом состоялись благодаря промахам французов, чьи глупые ошибки значительно сократили войну; впрочем, даже если бы она продолжилась дальше, итог, на мой взгляд, был бы тем же самым»[460].

Тем временем ожесточение сторон усиливалось. «Война теряет свой галантный характер», — отметил Гогенлоэ-Ингельфинген по поводу битвы при Седане[461]. Для рыцарских жестов на поле боя оставалось все меньше места. В тылу немцев в двадцатых числах августа начала разворачиваться серьезная партизанская война. Население к востоку от Мааса было настроено значительно враждебнее, чем в Эльзасе и Лотарингии. Уже 22 августа Мольтке выпустил приказ, в котором констатировал начало партизанской войны и лаконично постановил: «Поскольку франтиреры не являются солдатами, они по закону военного времени <…> караются смертной казнью»[462].

Серьезные вопросы вызывал и статус национальных гвардейцев. 25 августа в районе деревни Пассаван германская кавалерия атаковала батальон мобильной гвардии; офицеры были в мундирах, однако солдат отличали от штатских только кокарды. После короткого боя около тысячи французов сдались в плен. Уланы, потерявшие в схватке трех человек, в том числе одного любимого солдатами офицера, были в ярости, считая, что имеют дело со штатскими, взявшими в руки оружие. При эскортировании пленных через деревню Пассаван прозвучал выстрел. Существуют разные версии того, кто и почему открыл огонь[463]. В любом случае, пленные бросились врассыпную. Гусары из эскорта начали их преследовать. На беду несчастных французов, поблизости оказались гвардейские драгуны, понесшие большие потери 16 августа и жаждавшие мести. Разбегавшиеся мобильные гвардейцы показались им вполне подходящим объектом. В итоге 32 человека были убиты, почти сто ранены. Только вмешательство офицеров позволило остановить расправу над безоружными. 30 августа французское правительство категорически потребовало обращаться с национальными гвардейцами как с военнопленными, угрожая в противном случае отыграться на солдатах ландвера. Немецкая позиция заключалась в том, что военнослужащим может быть признан лишь тот, кого можно идентифицировать соответствующим образом на расстоянии; кокарда этому требованию явно не отвечала.

Карательные меры становились все более разнообразными. Неделю спустя прусский кронпринц записал в своем дневнике: «Мы вынуждены энергично конфисковывать оружие у населения. Повсеместно в наши патрули стреляют, большей частью трусливо, из засады. Нам не остается ничего иного, кроме как принимать контрмеры — поджигать дома, из которых стреляют, брать заложников или требовать контрибуции. Все это ужасно, но необходимо для того, чтобы избежать более масштабных несчастий»[464]. Начало партизанской войны было тревожным сигналом; однако надежда на скорый мир мешала к нему прислушаться.

Глава 8

Падение Бонапарта

Первые августовские поражения быстро наэлектризовали атмосферу в стране. Правительству пришлось вновь созвать Законодательный корпус, отправленный на каникулы с началом войны. Для сторонников Империи созыв парламента виделся свидетельством растерянности правительства. Близкий к императорской семье писатель Проспер Мериме мрачно предсказывал: «Здесь [в Париже] я не наблюдаю ничего, кроме беспорядка и глупости. Скоро должны собраться обе Палаты, — они очень помогут пруссакам <…> Я ожидаю через неделю провозглашения республики, а через две — появления пруссаков»[465].

Организация обороны и поиск новых решений перед лицом угрозы завоевания действительно в немалой степени были вопросами политическими. Депутаты-республиканцы немедленно перешли в наступление. Они безуспешно требовали создания парламентского Комитета обороны, что подспудно означало бы переход власти от правительства к Парламенту. 9 августа правительству Оливье пришлось уйти в отставку под градом обвинений в том, что оно ввергло Францию в войну неподготовленной. Из окон Бурбонского дворца депутаты могли видеть площадь Согласия, впервые с начала войны заполненную не ликующей, а враждебно настроенной толпой.

Новый кабинет под началом престарелого графа Паликао, занявшего также пост военного министра, был составлен почти исключительно из малоизвестных стране людей, лишенных всякого политического веса. Это вполне отвечало амбициям императрицы-регентши, желавшей, вопреки тексту конституции, получить полную свободу рук. При этом Евгения мудро отклонила совет экс-премьера Оливье превентивно арестовать лидеров республиканцев, опасаясь развязать тем самым «гражданскую войну под огнем неприятеля»[466]. Всеми силами желая избежать постоянного давления общественного мнения, новое правительство перевело обсуждение военных вопросов в формат парламентского секретного комитета, заседания которого проходили в закрытом режиме. Наиболее активную роль здесь играли представители оппозиции. Они требовали придать обороне общенациональный характер.

В защиту этого тезиса ораторы-республиканцы выдвинули целый ряд аргументов. Молодой адвокат Леон Гамбетта затронул самую болезненную тему: инертность правительства способна разрушить национальное единство. Говоря об оставляемых почти без боя Эльзасе и Лотарингии, он подчеркивал, что лишенное всяких средств борьбы население края, «наш авангард против наследного врага», не может не чувствовать себя преданным. «Столько храбрых людей там должно будет спросить себя, не лучше ли вновь обрести немецкое иго»[467], — заявил, перекрывая протестующие крики коллег, оратор. Депутат-эльзасец Пьер Ташар, только что вернувшийся из родного департамента, подтвердил, что его соотечественники там преисполнены патриотизма, но оставлены армией совершенно без оружия, включая национальную и мобильную гвардию Страсбурга, Нёф-Бризака и Бельфора. Он заявил: «…в Эльзасе царит одно лишь чувство <…> чувство глубокого уныния и чуть ли не разочарования — видеть себя брошенными правительством»[468].

Уже тогда, в последние недели августа, был высказан ряд идей, которые получат свое полное воплощение лишь с установлением республики. Одной из таких идей было децентрализовать военные усилия, предоставив соответствующие полномочия властям департаментов, муниципалитетов и сельских коммун. Привыкшая к совершенно иному ритму бюрократическая машина в столице попросту не справлялась с грузом свалившихся на нее задач, требовавших неотложного решения. Второй идеей, выдвинутой бретонцем Эмилем де Кератри, была организация партизанского движения, призванного замедлить продвижение неприятеля. Задача виделась тем более неотложной, ввиду плачевной ситуации, которая сложилась с вооружением и снаряжением мобильной гвардии. Правительство, однако, отвергало систему и лишь поддерживало единичные инициативы, подобные примеру Натаниэля Жонстона — крупного винного негоцианта из Бордо и ярого бонапартиста, сформировавшего за свой счет отряд из 500 добровольцев.

Отовсюду поступали все новые известия о том, что декрет о призыве под ружье всех бездетных мужчин от 25 до 35 лет реализуется плохо. Существенной проблемой оставалось то, что военный министр Паликао занимался потребностями исключительно регулярных сил. Обеспечение оружием и всем необходимым национальной гвардии входило в сферу компетенции министра внутренних дел Анри Шевро, который, разумеется, во всем зависел от содействия армии. Он оправдывался перед депутатами недостатком современных винтовок. Однако оппозиция видела в раздаче населению даже самого устаревшего оружия средство побороть панику, волна которой уже поднималась в приграничных департаментах[469] и грозила вскоре докатиться до столицы. Именно вопросу вооружения Парижа оказалось посвящено последнее заседание секретного комитета 26 августа, когда депутаты узнали о продвижении неприятеля к городу и реальности перспективы осады.

Реагируя на эту угрозу, оппозиция потребовала передать дело вооружения столицы в руки недавно назначенного военным губернатором Луи Трошю. Последний, однако, не пользовался доверием бонапартистов. После анонимной публикации своей нашумевшей книги «Французская армия в 1867 году», которая уже цитировалась выше, и вплоть до самой войны Трошю был отстранен от командования. Политическое кредо генерала Трошю было несколько неопределенным даже в традиционно богатом на оттенки французском политическом спектре. Было известно и о контактах генерала с оппозицией, объясняемых им желанием способствовать политическому «примирению»[470].

Левые, однако, все более открыто заявляли, что интересы династии и бонапартистской партии начинают вступать в противоречие с интересами обороны и всей нации. А это неизбежно подводило к мысли и о том, что нация должна вернуть в свои руки власть. Именно поэтому, согласившись на вооружение национальной гвардии, правительство не спешило открывать государственные арсеналы. Тем не менее, по данным МВД, ко 2 сентября национальным гвардейцам в 56 департаментах было выдано почти 481 тыс. ружей[471]. Несмотря на внушительность этой цифры, мера приобрела не столько военное, сколько политическое значение, являясь уступкой общественному мнению.

Власти продолжали внушать французам ложные надежды. Граф Паликао с парламентской трибуны сообщал, что необученная мобильная гвардия крепости Туль совершила вылазку и разгромила два полка прусской гвардии (что, разумеется, было вымыслом от начала до конца). Он также уверял депутатов, что правильная осада такой огромной крепости, как Париж, невозможна и что у неприятеля попросту нет столько солдат. Из этого вытекала вторая опасная иллюзия военного министра, заключавшаяся в том, что противник не сможет полностью прервать и коммуникации столицы: «из Парижа всегда можно будет отдать распоряжения по всей Франции»[472]. Ошибочность этих расчетов очень скоро подтвердится, заставляя французов быстро терять веру в успокоительные заверения.

Париж начал готовиться к возможному появлению неприятеля задолго до Седанской катастрофы. В городе приступили к формированию запасов продовольствия и приведению в порядок укреплений. Первые же неудачи французской армии заставили флот отказаться от предполагавшейся десантной операции на Балтике. Все назначенные в состав экспедиции войска и морская пехота были направлены в Париж и частично далее к главной армии. В Париж из крупнейших французских портов спешно прибывали для службы на батареях команды матросов (почти 15 тыс. человек) вместе со своими флотскими офицерами. Общее командование над ними взяли вице-адмирал К. де Ля Ронсьер ле Нури, контр-адмирал Ж.-М. Сессэ и контр-адмирал Л-П. Потюо. Морской министр Шарль Риго де Женуйи, деятельный участник Крымской войны, мечтал о повторении того, что было сделано русскими моряками в Севастополе[473].

Уже в последние августовские дни в столице начали принимать меры по спасению ее художественных ценностей. В Лувре вынимали из рам и упаковывали картины, чтобы вместе с прочими музейными сокровищами укрыть в подвалах дворца. Самые ценные холсты были загодя отправлены в Брест под защиту толстых стен тамошнего арсенала. Эдмон де Гонкур описывал один из этих транспортов на вокзале Монпарнас: «Я вижу семнадцать ящиков с упакованными в них лучшими венецианцами, „Антиопой“ и т. д. — картинами, навеки, казалось бы, прикрепленными к стенам Лувра; теперь же это просто багаж — ящики, оберегаемые от всяких случайностей в пути одной лишь надписью: „Обращаться осторожно!“»[474]. Чуть позднее аналогичные меры по спасению фондов были предприняты также в Императорской (ныне — Французской национальной) библиотеке.

Покидали Париж и его жители. В эти дни наплыв желающих уехать был столь велик, что железнодорожные компании ввели запрет на провоз багажа. В течение августа — начала сентября Париж покинуло не менее 100 тыс. человек, но взамен с северо-востока и из предместий прибыло порядка 200 тыс. беженцев[475]. Писательница Луиза Суонтон-Беллок была в числе тех, кто оставил свой дом, не дожидаясь появления пруссаков. «Наши попутчики говорят о политике. Они обвиняют императора в неудачах, которые уже предопределили дурной исход кампании. Ничего не было предусмотрено. В интендантстве царит полнейший беспорядок <…> Генералы или никуда не годятся, или в раздоре меж собой! Армия не укомплектована и не имеет хорошего руководства! Обвинения, справедливые и нет, сыплются одно за другим, все горячатся», — записала она в дневнике 29 августа[476].

Для всех хорошо информированных наблюдателей уже в середине августа было очевидно, что за очередным серьезным поражением французской армии неминуемо последует революция в Париже и свержение императорской власти. Российский военно-морской агент контр-адмирал И. Ф. Лихачев, которого война застала на своем посту в Париже, предупреждал Петербург, что «положение Франции самое критическое, и ее может спасти от дальнейших бед только немедленное заключение мира или же решительная победа»[477]. Оценке Лихачева вторил и российский поверенный в делах в Париже Г. Н. Окунев: «Возможно падение трона и установление республики даже без революции, выскажись лишь законодательный корпус»[478].

Вполне осознавала всю взрывоопасность ситуации в столице и императрица Евгения. Она была по-настоящему одержима угрозой революции и ежечасно напоминала о ней своему окружению. Фатальное решение запретить императору отступить с армией под стены Парижа она приняла фактически единолично, несмотря на колебания и осторожные возражения министров. Евгения подстегивала супруга резкими телеграммами: «Не вздумайте возвращаться, если не хотите развязать ужасную революцию. Скажут, что Вы бросили армию, потому что сбежали от опасности»[479]. Она не скрывала своего желания, чтобы император нашел смерть в бою в случае поражения[480]. Главной ее заботой было сохранить престиж династии и обеспечить престол для сына.

Евгения также позаботилась о том, чтобы загодя переправить в Лондон личные драгоценности и самые важные бумаги. В Тюильри целыми днями рвали на клочки и топили в ванных документы: в разгар лета дым из каминных труб мог выдать происходящее за окнами императорской резиденции[481]. Никаких известий о судьбе армий Мак-Магона и Базена не распространялось. Председатель городского суда Дижона Жюль Лелорен справедливо критиковал это решение: «Все это понятно в определенных пределах, но тут зашли слишком далеко <…> Из этого выйдет только то, что будут ставить под сомнение все, что ни захотело бы сказать правительство, и станут распускать бесчисленное число лживых слухов и тревожных известий, которые «Журналь офисьель» будет бессилен опровергнуть»[482].

По свидетельствам современников, Париж в августе оставался относительно спокойным. Толпы собирались лишь у ворот министерств в ожидании известий, которых правительство не сообщало, и безропотно рассеивались по требованию полиции. Парижане были преисполнены надежд на то, что долгожданная победа над пруссаками будет одержана. Выпущенный правительством с началом войны внутренний заем в 750 млн франков, названный по имени министра финансов «займом Мани», был покрыт в считанные недели. Это служило доказательством не только наличия свободных финансовых средств, но и оптимизма французов.

Тем больший резонанс вызвала пришедшая в столицу ближе к вечеру 3 сентября новость о том, что армия Мак-Магона капитулировала при Седане, сам Мак-Магон ранен, а император пленен. Пусть исчезновение императора со сцены многие и сочли благом, пленение целой армии повергло горожан в состояние шока. Профессор Коллеж де Франс Фердинанд Фуке писал невестке: «Я не сумею выразить тебе степень моего потрясения, я оглушен»[483]. «Кто опишет удрученные лица <…> густую толпу на углах улиц и вокруг мэрий, осажденные газетные киоски и тройное кольцо читающих газеты вокруг каждого газового рожка; сиротливый и убитый вид женщин, в одиночестве, без мужей, сидящих в помещениях за лавкой?» — мастерски схватывал общую картину Эдмон де Гонкур[484]. Апатия, однако, быстро сменилась гневом: уже ночью стихийно вспыхнули первые враждебные Империи манифестации и стычки с полицией на бульварах.

В Тюильри также царило смятение. Императрица поначалу отказывалась верить в точность полученных телеграмм. В особенности Евгению потрясло то, что ее муж сдался в плен: «Наполеон не капитулирует»[485], заявляла она, словно это что-то меняло в судьбах династии. Экстренно созванное заседание правительства, глав обеих палат парламента и префекта полиции было проникнуто заботой о сохранении власти. Среди министров мало кто верил в возможность того, чтобы страна продолжила сопротивление в сложившихся условиях. В итоге собравшиеся оказались перед альтернативой: либо ввести чрезвычайное положение и вручить полномочия «военного диктатора» графу Паликао, либо согласиться на формирование оппозиционного кабинета во главе с А. Тьером, революции также открыто страшившимся. Евгения не хотела брать на себя ответственность за возможное в случае реализации первого сценария кровопролитие и поручила начать переговоры о формировании нового кабинета[486].

Утром 4 сентября депутаты Законодательного корпуса собрались на экстренное заседание для определения состава нового правительства. Республиканская оппозиция потребовала ниспровержения власти Наполеона III. Однако она в неменьшей степени опасалась разгона Парламента и перехода столицы под власть улицы. Напротив Бурбонского дворца, в котором разгорались жаркие дебаты, на другом берегу Сены с утра стала собираться толпа парижан, подогретая рассказами о столкновениях с полицией накануне вечером. Стянутая к зданию конная жандармерия и регулярные войска особой решимости не демонстрировали, деморализованные последними известиями и вполне сочувствуя общим настроениям. Не желали в сложившейся ситуации неопределенности отдавать решительные приказы к разгону толпы и командиры, включая самого военного министра Паликао[487]. Что до военного губернатора столицы Трошю, то он прямо заявлял о невозможности рассчитывать на штыки против народа[488].

Поначалу субботний погожий день настраивал манифестантов на вполне миролюбивый лад. В толпе, как не без удивления отмечал генерал Трошю, было много женщин и детей. Однако к двум часам дня собравшихся, число которых оценивалось от 100 до 150 тыс. человек, начало охватывать нетерпение. Угрозы солдат применить оружие были действенны только первое время, а затем лишь способствовали озлоблению и решимости противостоявших им[489]. Толпа стала напирать, заставив снять первую линию оцепления на мосту Согласия. Стало ясно, что кавалерия уже не сможет рассеять столь плотную массу народа и попытка атаки лишь вызовет открытое восстание. Толпа прорвалась на набережную непосредственно перед зданием Парламента, путь к которому все еще преграждала цепочка войск.

За ограду перед зданием вместе с прибывающими журналистами и другими допущенными на заседание лицами, между тем, постоянно просачивались все новые любопытствующие. Воцарившейся сумятице сильно поспособствовали прибывшие к зданию отряды национальной гвардии из «буржуазных» кварталов. Несмотря на отсутствие формы и оружия, они были пропущены. В какой-то момент ворота попросту остались открытыми и массы парижан устремились внутрь, оттеснив выставленную стражу. «Двор, оба парка, все кулуары, все залы, — свидетельствовал республиканец Жюль Симон, — были наводнены народом. Люди стремглав бросились к лестницам, дрожавшим под тяжестью ног… Со всех сторон раздавались возгласы: „Долой империю! Долой Законодательный корпус! Да здравствует республика!“»[490]

Когда толпа отыскала наконец путь в зал заседаний, она обнаружила там не более двух десятков депутатов. Остальные парламентарии в тот момент дебатировали состав нового правительства, разойдясь по комиссиям. В воцарившемся хаосе депутатам-республиканцам удалось перехватить инициативу у довольно немногочисленных сторонников радикальных революционных действий и увлечь за собой толпу в городскую ратушу. Здесь они поспешили объявить Вторую империю низвергнутой, а себя — временным республиканским правительством «национальной обороны»[491].

Революция свершилась без единого выстрела, вызвав в столице взрыв энтузиазма. Дочь писательницы Суонтон-Беллок писала матери: «Смена власти свершилась словно во сне. Утро страна встретила полновластной империей, вечер — абсолютнейшей республикой <…> Я видела своими глазами, как регулярные войска бросали ружья в руки национальной гвардии и огромная толпа обнималась и плакала на бульварах»[492]. В тот же день императрица Евгения бежала в Лондон, где она должна была воссоединиться с сыном-наследником, отвергнув даже мысль об отречении.

Легкость, с которой «бархатная революция» 4 сентября увенчалась свержением Империи, почти сразу же породила среди бонапартистов мысль о заговоре, в который были втянуты республиканские депутаты, часть функционеров и военных (главным образом, генерал Трошю). Однако современные исследователи не склонны поддерживать эту версию. Поведение самих республиканских депутатов во главе с Жюлем Фавром и Леоном Гамбеттой ясно показывало желание получить власть не от восставших, а из рук Парламента, с соблюдением всех законных процедур. Хотя в толпе и присутствовали решительно настроенные сторонники революционера Огюста Бланки, они были слишком немногочисленны, чтобы направить ход событий, развивавшихся вполне спонтанно. Собранных для защиты Бурбонского дворца сил (более 5 тыс. солдат и жандармов), как показывал опыт предшествующих лет, было вполне достаточно. Однако, как подытоживает Фабьен Кардони, «Империя пала столь стремительно по большей части потому, что она уже была мертва в сердцах солдат, призванных ее защищать»[493].

* * *

Новое правительство было готово продолжить сопротивление в случае, если Пруссия и ее германские союзники не согласятся немедленно заключить почетный мир без территориальных приращений. Именно поэтому во главе должен был встать военный, способный организовать оборону столицы. Эту роль согласился взять на себя командующий парижского гарнизона генерал Трошю, не связанный тесно ни с одной из партий. В новом правительстве Трошю оставался первым среди равных, и все ключевые решения принимались большинством голосов. Портфель военного министра достался генералу Лефло, морского — адмиралу Фуришону.

Состав правительства не был однороден. В него вошли три поколения политиков: почтенные ветераны республиканского движения, игравшие активную роль еще в событиях революции 1848 г. (Александр Гле-Бизуэн и Адольф Кремьё), зрелые «умеренные» (Жюль Фавр, Жюль Симон, Эрнест Пикар) и молодое радикальное крыло (Леон Гамбетта, Жюль Ферри, Камиль Пельтан). Они весьма существенно расходились между собой по части представлений о том, как следует вести войну. Наиболее активную роль с самого начала приняли на себя вице-премьер и министр иностранных дел Фавр, а также министр внутренних дел Гамбетта.

Гамбетта на своем посту действовал особенно энергично, намереваясь осуществить серьезную чистку административного аппарата. Задача была тем более значима, поскольку должна была обеспечить устойчивость нового политического режима и, одновременно, активизировать военные усилия провинции. Не прошло и нескольких дней, как из столицы стали рассылаться новые префекты и супрефекты, облеченные доверием правительства. В условиях войны назначение префектов происходило в большой спешке, и это нередко приводило к казусам, когда некоторые кандидаты получали назначение в два департамента разом. Четыре департамента, напротив, получили сразу двух префектов, как это было в случае с департаментом Тарн, куда отправился инженер-железнодорожник Шарль де Фрейсине. Фрейсине, которому впоследствии суждено было стать одним из ближайших сотрудников Гамбетты, однако, повезло по пути на вокзал встретить своего друга, похваставшегося, что едет префектом в тот же департамент завтра…[494]

Во всех назначениях Гамбетта и его помощники отдавали предпочтение лично знакомым или рекомендованным друзьями и единомышленниками людям. Это обстоятельство способствовало тому, что больше половины префектур заняли юристы, журналисты и врачи, а в служебной переписке новых республиканских властей господствовал товарищеский тон. Гамбетте приходилось чаще убеждать, чем приказывать, проявляя гибкость, недюжинную выдержку и такт. Как отмечает Винсент Райт, «в этой республике приятелей, где все были знакомы между собой и где, несмотря на служебную иерархию, с ним часто были на „ты“ и не спешили повиноваться, префекты не стеснялись дать совет своему начальнику»[495]. Префект департамента Нижний Рейн Морис Энгельгард, например, требовал от Гамбетты оказать помощь Страсбургу и Мюлузу в следующих выражениях: «Так мы полностью предоставлены сами себе и вы думаете об одном лишь Париже? Я повторяю: подлинная оборона Парижа — в Эльзасе. Поспешите и ответьте, наконец»[496].

Впрочем, возможности министра внутренних дел по «республиканизации» административного аппарата были невелики и ограничивались лишь верхушкой — префектами и супрефектами. Выборные генеральные советы департаментов, составленные из местных влиятельных лиц — «нотаблей», — оставались неизменными и не всегда демонстрировали приверженность распоряжениям новых властей в Париже. К концу 1870 г. отношения между ними и Гамбеттой вступят в фазу открытого конфликта.

Был полностью обновлен и руководящий состав префектуры полиции, что, правда, скорее выпустило ситуацию в столице из рук правительства. У Парижа появился собственный мэр, ветеран революционного движения Этьен Араго. Временные мэры были назначены и в каждый из двадцати столичных округов. Один из самых беспокойных из них, Монмартр, был вверен молодому врачу Жоржу Клемансо, в будущем выдающемуся французскому политику и государственному деятелю[497].

Далеко идущие последствия имело также решение правительства национальной обороны остаться в Париже, несмотря на неминуемую блокаду. Многие современники и историки видели в этом роковой просчет. Шарль де Фрейсине справедливо указывал, что, оставшись в Париже, правительство фактически заранее приравняло падение города к капитуляции страны, «это заведомо подорвало сопротивление Франции и свело его к защите Парижа. Кроме того, это наложило свою фатальную печать на операции собранных в провинциях армий, оно принудило их вращаться вокруг освобождения столицы вместо того, чтобы развиваться в соответствии с законами стратегии»[498].

Гамбетта был солидарен со своим верным помощником и впоследствии утверждал, что с самого начала был за то, чтобы правительство в полном составе покинуло Париж. Стенограммы заседаний правительства его слова опровергают. Было единогласно решено, что глава правительства генерал Трошю непременно должен остаться в столице, дабы организовать ее оборону. Однако иллюзий своих предшественников министры не питали. Уже 9 сентября было принято решение о создании правительственного «филиала», призванного координировать военные усилия провинции в Туре — городе на Луаре примерно в двухстах километрах к юго-западу от Парижа. Два дня спустя туда отправился во главе соответствующей «Делегации» министр юстиции Кремьё.

Проблема, однако, заключалась в том, что больше никто из министров не хотел ехать, включая и самого Гамбетту[499]. В помощь Кремьё отправили Гле-Бизуэна (министр без портфеля, общий контроль) и адмирала Фуришона, получившего полномочия морского и военного министра в провинции. Образовавшийся триумвират заслуженных старцев энергией не блистал. Делегации катастрофически не хватало авторитета: власть правительства за пределами столицы, равно как и его способность к принуждению, оставалась иллюзорной. Гамбетта осознал всю фатальность ошибки лишь два месяца спустя.

Решение правительства разделить судьбу столицы имело несомненную патриотическую подоплеку и служило доказательством решимости защищать город до последнего. Но оно было продиктовано и тем, что именно в столице была сосредоточена политическая база правительства, составленного из депутатов-парижан. Республиканское правительство питало глубокое предубеждение в отношении французской провинции, два десятилетия служившей надежной опорой свергнутому режиму[500]. Другим политическим мотивом правительства было нейтрализовать активность левых экстремистских групп, которые с его отъездом получили ли бы бóльшую свободу для действий в городе, подобно тому как это происходило параллельно в Лионе и Марселе. Отъезд также оставлял бы столицу в руках генерала Трошю, который далеко не был республиканцем по своим убеждениям и полного доверия у коллег не вызывал[501]. Как справедливо заключает С. Одуэн-Рузо, решение правительства остаться в Париже было «результатом множества сложившихся воедино факторов, но от этого оно не стало меньшей стратегической ошибкой»[502].

Еще одной стратегической ошибкой, никем тогда не осознанной, было сосредоточение в Париже последних боеспособных сил, оставшихся у Франции после всех поражений. Как покажет практика последующих месяцев, они были намного нужней в провинции. Однако это стало результатом всеобщего согласия в сентябре: солдаты и офицеры рвались сражаться под Париж. Правительство с самого начала переоценивало военное значение столицы и недооценивало возможности провинции.

Впрочем, в первые сентябрьские дни здесь были сильны надежды на скорое заключение мира на не слишком унизительных условиях. Большинство министров правительства национальной обороны попросту не верило в возможность переломить военную ситуацию[503], в чем их, в общем-то, сложно было винить. Войны в Европе в середине XIX столетия были весьма скоротечны и ограничены по результатам. Они завершались с поражением основных военных сил одного из противников. Однако французы не были готовы согласиться на территориальные потери, и война 1870 г. пошла по иному сценарию.

В провинции многие, не успев отойти от шока седанской катастрофы, восприняли новость о провозглашении республики без малейшего удивления и энтузиазма. Как свидетельствовал один из современников, «Седан заставил все сердца оцепенеть»[504]. Основная масса простого народа была совершенно сбита с толку. Префект департамента Об сообщал 7 сентября о том, что «население не настроено против республики, но ему не хватает энергии и решимости. Господствующим чувством, как ни постыдно это констатировать, является желание мира любой ценой»[505]. Парадоксально, но одновременно с этим призыв под знамена новобранцев в том же департаменте шел гладко.

Назначенный новыми властями прокурором беспокойного Лиона тридцатилетний Луи Андриё вспоминал впоследствии, сколь безрадостным было в середине сентября путешествие из Парижа в Лион. На каждой станции вагоны штурмовали беженцы, спасавшиеся со всеми своими пожитками от приближавшихся немцев, заражая пассажиров паникой: «Мои глаза больше не отрывались от горизонта, где поминутно мерещились черные орлы и остроконечные каски»[506]. Однако в эти дни многочисленными были и проявления патриотизма. Немало находилось тех, кто, вывезя в безопасные уголки страны свои семьи, спешил вернуться в Париж, дабы предложить свои знания и энергию защитникам города[507].

Революция 4 сентября была враждебно встречена в сельских районах северных департаментов Франции и Нормандии, где крестьяне верили в то, что «император был предан богатыми и республиканцами»[508]. Муниципальные советы Камбрэ и Рубэ отказались провозглашать республику, в Дюнкерке на это пошли с неохотой, в Дуэ — лишь неделю спустя[509]. Провозглашение республики не было единодушно встречено и на юго-западе страны в Жиронде, где в ряде мест даже дошло до кровопролития. Однако в столице региона, Бордо, господствовали прореспубликанские настроения и действия правительства «национальной обороны» получили полное одобрение и поддержку.

Процессы поляризации общества начались еще до падения династии. Как свидетельствовал в последние дни августа контр-адмирал Лихачев, «в провинции обнаруживаются явления, совершенно напоминающие эпоху знаменитой Жакерии. Мужики не различают политических партий и во всех противниках Империи видят изменников Отечеству»[510]. Страх перед социальной революцией, однако, способствовал сплочению вокруг нового правительства даже самых консервативных сил. При этом в городах республиканские идеи находили растущую поддержку. Однако линии разлома не проходили строго по границам классов, между городом и деревней, Парижем и провинцией[511].

Общенациональную легитимность правительству «национальной обороны» — сугубо временному — могли дать скорейшие выборы в Национальное собрание. Однако их проведение постоянно откладывалось. В числе причин была тяжелая военная обстановка и нежелание разжигать партийную борьбу в разгар войны. Но главным было опасение, что без предварительной чистки административного аппарата и ослабления влияния местных элит сельские районы привычно отдадут голоса самым консервативным силам.

Новая власть выдвинула на первый план задачу обороны страны, а не сведение счетов со своими политическими противниками. Во всех департаментах новые префекты начинали с того, что учреждали комитеты обороны, в которые входили представители разных политических сил. В этом они следовали указанию Гамбетты: «Наша республика не приемлет политические распри и пустые раздоры <…> Делайте многое сами и постарайтесь в особенности привлечь содействие всех желающих»[512]. Это на первых порах обеспечило правительству кредит почти безусловной поддержки со стороны старого административного аппарата. Даже в отдаленных департаментах префекты-бонапартисты лояльно исполняли свой долг до прибытия назначенцев новых властей. «Ему доверяют, — констатировал префект департамента Шер, — поскольку оно называет себя правительством национальной обороны. Здесь все на стороне правительства. Готовы на любые жертвы, но ждут от него не циркуляров и прокламаций, а действий, действий и еще раз действий. Но за будущее никто не готов поручиться»[513].

Будущее политическое устройство Франции, действительно, не было предопределено даже после формального провозглашения республики. Правда, поражение при Седане сделало фигуру Наполеона III столь непопулярной, что сохранившие ему верность сторонники какое-то время не решались вести агитацию за возвращение императора на престол открыто. Дополнительно связали руки Наполеона III территориальные требования Пруссии. Находясь в плену в замке Вильгельмсгёэ, он писал: «…какое правительство может выдвигать такие требования и потом надеяться жить в сколь-нибудь дружеских отношениях с нацией, которая была столь оскорблена? Франция никогда не покорится подобному унижению»[514]. Единственным оплотом бонапартистов оставалась Корсика. Зато воспрянули духом сторонники других свергнутых династий.

Легитимисты надеялись на возвращение на трон Бурбонов. Их кандидат, граф Шамбор, проживавший в изгнании в Австрии, внезапно проявил горячий интерес к минеральным водам швейцарского Ивердона на самой границе с Францией. Какое-то время Шамбор был охвачен мыслью отправиться сражаться и даже написал прощальное письмо жене, слог которого был достоин античных классиков: «Я не питаю иллюзий, и я знаю, что там, куда я иду, меня, вероятно, ждет смерть»[515]. Но затем некоронованный Генрих V передумал и счел правильным, чтобы французский народ призвал его к себе сам. В начале октября претендент опубликовал манифест о готовности «послужить на благо Франции», называя себя единственным, кто способен добиться у Вильгельма I отказа от завоеваний. Претендент даже отправил прусскому королю послание, апеллировавшее к духу монархической солидарности, но усилиями Бисмарка на него был дан крайне уклончивый ответ[516].

Сразу же после свержения Бонапарта в Париже также неожиданно появились герцог Жуанвильский и герцог Шартрский (Омальский) — сыновья Луи-Филиппа Орлеанского, свергнутого революцией 1848 г. Первый из них безуспешно пытался получить под свое командование дивизию или корпус. Его брат сумел вступить в ряды действующей армии под именем Роберта де Лафорта. Что касается наследника престола от Орлеанской династии, тридцатитрехлетнего графа Парижского, то он был вынужден остаться в Лондоне. В этом правительство, безусловно, проявило государственную мудрость, ибо орлеанисты и легитимисты продолжили плести интриги и даже пытались договориться между собой об объединении усилий и выставлении единого кандидата[517].

Что касается левых республиканцев, то они вдохновлялись революционным примером 1793 г., увенчавшимся изгнанием интервентов с французской земли. Многие всерьез полагали, что провозглашение республики во Франции заставит немцев остановиться: те не осмелятся идти к Парижу, имея теперь против себя вооруженный народ. А если пруссаки и пренебрегут этой угрозой, то их ждет новое «поражение при Вальми». Правительство подыгрывало этим ожиданиям. Так, 21 сентября 1870 г. министр внутренних дел Гамбетта издал манифест, в котором напомнил французам о создании Первой французской республики 78 лет назад и об успешном изгнании ею со «священной земли родины» иностранных интервентов[518]. Жюль Ферри жаловался на запугивающий провинцию экстремизм крайне левых — новых «якобинцев» и социалистов, подобных «кастрюле, привязанной к хвосту республиканской партии», но Гамбетта философски говорил о невозможности «отрезать собственный хвост»[519].

Апелляция к временам Робеспьера, Дантона и Карно не была лишь пропагандой. Оказалось, что революционные образы прошлого обладают реальной мобилизационной силой. Революция 4 сентября воспринималась не просто как свержение одного политического режима и установление другого: в ней видели залог долгожданного перелома в войне и победы. Один парижанин выразил убеждение многих вокруг себя: «Теперь наше дело правое и справедливость на нашей стороне, невозможно, чтобы победа не осталась за нами»[520]. 6 сентября решением правительства численность парижской Национальной гвардии была увеличена на 90 тыс. человек, невзирая на возможные последствия для общественного порядка. Отклик парижан был столь массовым, что даже превзошел расчеты властей. К октябрю численность Национальной гвардии в городе достигла 340 тыс. человек при 280 тыс. винтовок и некотором количестве пушек, изготовленных по подписке.

С. Одуэн-Рузо характеризует обстановку сентября 1870 г. как второе «священное единение», пришедшее на смену всплеску патриотических и верноподданнических чувств середины июля[521]. Подобное внутриполитическое «перемирие» продлилось в Париже и на французском Юге лишь до конца сентября, когда крайне левые поспешили разорвать свои связи с правительством «национальной обороны». Поддержка правых консервативно настроенных сил, в целом, сохранилась вплоть до ноября, когда действия Гамбетты оттолкнули монархические провинциальные элиты. Окончательный разрыв, однако, произошел только 24 декабря 1870 г. — дата роспуска военным министром Генеральных советов департаментов, обвиненных в нежелании продолжать войну.

Пытаясь «приручить» провинцию, новые власти старательно избегали всего, что могло бы противопоставить республике церковь. Католическое духовенство встретило падение Второй империи без каких-либо сожалений. Относясь с подозрением к пришедшим к власти республиканцам, церковь выразила полную солидарность с мыслью, что национальная оборона стоит превыше всего. Епископ города Перпиньян, столицы исторической области Руссильон на самой границе с Испанией, в частности, обратился 10 сентября к пастве своего диоцеза со следующим призывом: «Когда родина в опасности, все — Кесарю: богатство, общественное положение, все, что может быть необходимым для ее спасения»[522]. К этому примешивалось и неприятие «еретиков»-пруссаков, от которых заранее ждали притеснений католической веры. Следуя примеру архиепископов Парижского и Реннского, по всей Франции для размещения французских солдат и раненых обеих армий были открыты двери принадлежащих церкви зданий. Значимым был вклад духовенства и в традиционное попечение об увечных и больных, военнопленных и сиротах.

Надо сказать, что в ходе войны многие приходские священники существенно подняли свой авторитет и влияние среди сограждан на оккупированных немцами территориях. После бегства гражданских властей они остались самой авторитетной силой, выступая в непривычной роли народных представителей и дипломатов. Особенно успешно французские кюре ладили с единоверцами-баварцами. Как они не без удовлетворения отмечали, церковные службы переживали невиданный наплыв слушателей[523]. Потрясения войны способствовали всплеску религиозных чувств французов.

Отдельную проблему для нового республиканского правительства составлял поиск взаимопонимания с генералами. Эти отношения с самого начала были окрашены взаимным недоверием. На протяжении всего существования Второй империи республиканцы были критиками профессиональной армии, слишком тесно связанной не с нацией, а с правящим режимом и часто поворачивавшей оружие против оппозиции. Именно это имел в виду Камиль Пельтан, когда называл армию «преторианцами»[524].

Кроме того, подавляющее большинство офицерского корпуса, присягавшего на верность не только конституции, но и лично императору, составляли убежденные монархисты. Пленение Наполеона III и угроза завоевания заставили многих из них отложить соображения политического порядка в сторону. Но это не избавляло от многочисленных конфликтов между назначенными Гамбеттой префектами-республиканцами и военными властями на местах. В Лионе генерал Мазюр отказался открыть арсеналы для вооружения новых батальонов национальной гвардии, сочтя их политически слишком «красными». Муниципальный совет Лиона в конце сентября жаловался: «Военные власти бессильны или неспособны что-либо сделать самостоятельно <…> и отказывают во всяком своем содействии»[525]. В начале октября Мазюр был отозван. Однако в ряде мест верх в этой борьбе за полномочия одерживали военные. В Лилле префект Ашиль Тестелен подал прошение об отставке, мотивируя это «подлинным заговором всех генералов, которые не желают ничего предпринимать»[526].

Впрочем, ни о каком заговоре генералов против Республики речи, конечно, не шло. Чаще их бездействие было следствием отсутствия необходимых в чрезвычайной ситуации качеств. Среди примерно 70 генералов, оставшихся в распоряжении новых властей, больше трети были людьми весьма преклонных лет, растерявшими в тыловых гарнизонах всякий боевой опыт и энергию. Это поставило перед правительством не только проблему призыва под знамена нескольких сотен тысяч новобранцев, но и поиска новых способных командиров.

Генералов отвращала не столько самозванная Республика, сколько сама концепция войны, которую собирались вести республиканцы. Гамбетта рассчитывал повторить успех северян в недавней Гражданской войне в США, создав с нуля массовую призывную армию. Однако формальный глава правительства Трошю полагал, что современное оружие в корне изменило характер войны в сравнении с опытом «поголовного вооружения» революционного 1793 г. Это объясняет и тот скепсис, с которым Трошю оценивал возможности собранных в провинциях новых армий. Генерал cоветовал Гамбетте использовать их для обороны городов и с самого начала не питал, похоже, больших надежд на деблокаду Парижа извне[527]. Даже предложивший Республике свои услуги генерал Бурбаки предостерегал правительство: «Сколь я уверен в солдатах, питающих страх и уважение по отношению к своим начальникам, <…> столь же я остерегаюсь сборищ людей, которые безо всякой дисциплины и преданности своим офицерам принуждены сражаться в чистом поле»[528]. Впрочем, никакой альтернативы по большому счету у правительства не оставалось.

* * *

С блокированием Парижа немецкими войсками остальная Франция была предоставлена сама себе, и казалось, что всякая попытка организовать борьбу будет обречена на провал. Связь с северными департаментами была практически потеряна. На западе страны республиканцам приходилось считаться с роялистами и настороженно принявшим революцию духовенством, сохранившим огромное влияние на крестьян. Крайне бурно разворачивалась политическая агитация на юге страны, в Провансе. Контроль над ситуацией со стороны центрального правительства здесь ослаб еще в течение августа 1870 г. С падением Второй империи в регионе воцарилась подлинная анархия.

Покончить с хаосом в Марселе был отправлен поэт и историк Альфонс Эскирос — убежденный республиканец, избранный от города депутатом Законодательного корпуса в 1869 г. Первой заботой Эскироса было отправить из города толпы вооруженных людей, но в Париже не видели от них большой пользы. Юг Франции был охвачен паническим ожиданием появления пруссаков, обстановка быстро накалялась. Не дождавшись от правительства национальной обороны руководящих указаний, республиканские группы в Марселе решили взять дело организации борьбы с противником в свои руки. 18 сентября ими было провозглашено создание «Лиги Юга» во главе с Центральным комитетом, сформированным из делегатов окрестных департаментов. Комитет с самого начала был расколот между двумя фракциями. Умеренные во главе с Эскиросом видели себя лишь лояльными помощниками правительства. Радикалы-максималисты агитировали за «параллельную войну» с врагом, в которой Юг был бы союзником Парижа, но не более того.

«Лига Юга» действовала в тесном контакте с муниципальными властями Марселя и сумела распространить свое влияние на четырнадцать департаментов в долине реки Роны на юго-востоке страны. Опираясь на местные республиканские клубы, масонские ложи и прессу, Лига смогла наладить четкую организацию. Однако сотрудничество с префектами и военными оставляло желать лучшего. Гамбетта приветствовал патриотизм марсельцев, однако с самого начала заподозрил их в сепаратистских тенденциях. К тому же пример южан оказался заразителен. 28 сентября в Тулузе возникла аналогичная «Лига Юго-Запада». В Безансоне провозгласили создание «Лиги Востока». Состав активных участников этих объединений был чрезвычайно пестрым: от умеренных республиканцев до социалистов и сторонников Интернационала. Куда более консервативную окраску имела «Лига Запада», возникшая на территории Бретани, в отличие от своих «сестер», по инициативе самих префектов[529].

Просчеты правительства и новые военные неудачи быстро политизировали и радикализовали программы этих Лиг. Их лидеры высказались в пользу новой конституции, административной децентрализации и муниципального самоуправления. Они расходились с Гамбеттой и в вопросах военной стратегии. Если правительство национальной обороны склонилось к ведению «классической» войны против немцев, в рамках которой добровольческие отряды и партизаны были призваны играть сугубо вспомогательную и подчиненную армии роль, то большинство лидеров Лиг требовало сделать войну «общенародной». Они не доверяли офицерам наполеоновской армии и не хотели сводить стратегию войны к деблокаде Парижа[530].

Неспокойно было и в соседнем Лионе. Здесь известие о Седанской катастрофе вызвало к жизни Комитет общественного спасения, поднявший над городской ратушей красный флаг уже утром 4 сентября, опережая революционные события в столице. Присланный сюда префектом профессор Поль-Арман Шальмель-Лакур, посвятивший свое красноречие и бойкое перо журналиста продвижению республиканских идей, был встречен лионцами в штыки. Местный Комитет продолжил держаться независимо и даже, в свою очередь, направил в Париж небольшую делегацию в качестве своеобразного дипломатического представительства[531]. На протяжении всего сентября положение префекта оставалось крайне шатким после проведенных муниципальных выборов. Двоевластие не помешало, однако, оборонительным работам вокруг Лиона и формированию отрядов национальной гвардии.

События во втором по величине городе Франции привлекли внимание революционеров-анархистов. В Лион из Швейцарии немедленно прибыл их неформальный лидер Михаил Бакунин, увидевший в хаосе франко-германской войны исторический шанс построения общества, освобожденного от пут государства. 26 сентября его сторонники провозгласили образование Революционной федерации коммун с радикальной программой переустройства всей страны. Не стали бакунисты медлить и с вооруженным выступлением.

Решение муниципального совета Лиона о снижении поденной оплаты рабочим национальных мастерских вывело 28 сентября на улицы города многотысячную демонстрацию. Революционно настроенные ораторы сумели направить всеобщее недовольство против отцов города. Митинг перед городской ратушей увенчался ее захватом и попыткой сформировать новое городское правительство[532]. Префект департамента Рона Шальмель-Лакур вместе с городским прокурором Луи Андриё оказались заблокированы в здании префектуры. Андриё не без юмора вспоминал, что воспользовался представившимся временем, чтобы составить постановления об аресте тех, кто его арестовал[533].

Бакунин убеждал товарищей действовать по-революционному решительно, но большая часть местных батальонов национальной гвардии осталась верна умеренным республиканцам. Как только законное руководство города объявило об отмене решения о снижении поденной оплаты, удовлетворенные рабочие стали расходиться по домам. Попытка восстания провалилась, и Бакунину пришлось спешно покинуть Францию, чудом избежав ареста и кровопролития[534]. Лионцы были готовы ревностно бороться за обретенную свободу самоуправления, но в массе своей прохладно реагировали на призывы к социальным и политическим экспериментам.

На юге, как и в столице, обострились также предубеждения против корсиканцев, ассоциировавшихся со свергнутым правителем. Многие корсиканцы оставались убежденными бонапартистами, что делало их объектом нападок в республиканской прессе. Они были широко представлены и в рядах ненавидимой парижанами полиции. Правительству национальной обороны приходилось официально опровергать стойкие слухи о массовых нападениях на корсиканцев в Париже, Лионе и Марселе. Несмотря на то что население Корсики сохранило полную лояльность Франции на протяжении войны, левые республиканцы, включая Жоржа Клемансо, весной 1871 г. будут призывать с трибуны Национального собрания избавиться от острова, а вместе с ним — и от корсиканских депутатов-бонапартистов[535].

Во всех этих событиях свою роль играли сильные региональные традиции и вся предыстория непростых отношений со столицей крупнейших французских региональных центров. Процесс превращения французов в единую нацию, безусловно, не был завершен. Сельские жители окраин, как это хорошо показал Юджин Вебер, по-прежнему ощущали себя сперва бретонцами, провансальцами или эльзасцами, а потом уже французами[536].

Однако было бы безусловно ошибочным представлять войну 1870 г. как войну одного Парижа, чуждую французской провинции и потому проигранную. Патриотический подъем сентябрьских дней был несомненным. В течение месяца в армию по всей стране поспешило записаться более 30 тыс. добровольцев. Призыв новых категорий способных носить оружие мужчин прошел удивительно гладко даже там, где Вторая империя еще в августе столкнулась с проблемой уклонения от службы. Мобильные гвардейцы требовали немедленно отправить их сражаться под стены столицы и грозили выйти из повиновения офицерам, взывавшим к здравому смыслу. На всех желающих не хватало оружия и боеприпасов[537].

В то же время призыв новобранцев 1870 г. осложнялся массовым перемещением населения. Из местечка Мо (департамент Сена-и-Марна) в сорока километрах от Парижа сообщали: «Население бежало почти до последнего человека, мы не соберем никого»[538].

Безусловно, картина разнилась от региона к региону. В Бретани, известной своими монархическими симпатиями и сопротивлением в годы Великой французской революции, всплеск энтузиазма охватил только города. Однако и намека на повторение картин столетней давности здесь также не обнаружилось. Самой типичной реакцией обширных сельских областей было относительное безразличие, надежды на то, что война не затянется, и отсутствие стремления отличиться, сопряженного с риском для себя. Один из современников с иронией констатировал: «В качестве преданных сынов Матери-Родины нашим первым побуждением становится записаться добровольцами, но вторым — посмотреть, делают ли то же самое наши соседи»[539]. Буквально теми же словами ситуацию описывал в конце сентября и житель Дижона: «Каждый говорит: «Я возьму в руки оружие и выступлю, если мой сосед возьмет оружие и пойдет. Почему я, а не он?» Вот в точности то, что говорят в деревне. В городах же ограничиваются мыслями: раз мы ждем оружия, почему нам его не дают?»[540]. Впрочем, следует учитывать нетерпение современников, ожидания которых изначально были сильно завышены.

Властями не было зафиксировано серьезного сопротивления мобилизации, хотя число попросивших об освобождении от службы было существенным. Число уклонистов и дезертиров оставалось незначительным вплоть до декабря, характер самого явления не грозил развалом или выходом из повиновения собранным в провинции батальонам национальной «мобилизованной» гвардии[541]. Из радужной картины окраин, проникнутых если не энтузиазмом, то чувством долга, выбивался только граничивший с Бельгией департамент Нор. Здесь число уклонистов от призыва в национальную гвардию было значительным с самого начала войны и, в силу отсутствия точных поименных списков военнообязанных, оценивалось от 3 до 6 тыс. на 26–27 тыс. призванных. Однако разгадка «антипатриотизма» Нора во многом крылась в несовершенстве статистики, учитывавшей слишком много «мертвых душ». Многие из внесенных в списки призывников на деле давным-давно переселились в соседнюю Бельгию ради заработков[542].

Важно отметить, что батальоны национальной гвардии вооружались и экипировались за счет коммун и департаментов. Последние, вдобавок, обеспечивали всем необходимым так называемые «маршевые роты», призванные действовать на территории «родных» департаментов. Необходимые средства изыскивались за счет займов под гарантии местного бюджета. Иногда это были очень значительные суммы, достигавшие сотен тысяч и даже миллионов франков. Размер расходов зависел, конечно, не столько от степени патриотического воодушевления, сколько от уровня развития территории и наличия способных администраторов. Главной проблемой оставалась координация этих усилий[543].

Филиал правительства в Туре справлялся с этой задачей лишь отчасти. Вплоть до 27 сентября, когда пруссаки перерезали телеграфное сообщение между Парижем и Туром, Делегация по большому счету была лишь органом передачи воли правительства по стране. Нельзя сказать, что все это время Делегация бездействовала. К началу октября она все же могла похвастаться ограниченными успехами: покончено наконец с паникой, восстановлена дисциплина имеющихся войск, начата реорганизация артиллерии под началом полковника Тума. Генерал Лефорт в качестве заместителя военного министра занялся созданием Луарской армии, ядро которой было сколочено в считанные дни на основе бригады морской пехоты, резервных французских частей из Алжира, беглецов из-под Седана и ополченцев[544].

Однако находившийся в Туре Шарль де Фрейсине свидетельствовал, что необходимость ускорить ход вещей, действовать в полном смысле революционно стала очевидна многим в Туре задолго до того, как это осознали в Париже. Окончательно отсеченная от столицы, Делегация теперь была обречена играть более самостоятельную роль и нуждалась в авторитетном лидере. В начале октября в Туре и вовсе разразился правительственный кризис: из-за накопившихся разногласий с коллегами адмирал Фуришон отказался дальше направлять ход военных дел, оставив за собой лишь портфель морского министра.

Ситуация изменилась после того, как 9 октября из столицы в Тур прибыл Леон Гамбетта, совершивший опасный перелет над прусскими позициями на воздушном шаре. Население импровизированной столицы свободной от немцев Франции встретило молодого политика восторженно. Всем казалось, что началась новая эра[545]. Объединив в своих руках посты военного министра и министра внутренних дел и заразив на какое-то время энтузиазмом даже политических противников, новоявленный «диктатор» действительно придал наконец необходимый импульс военным усилиям страны.

Глава 9

Рождение тотальной войны

Пока в Париже разворачивались драматические события, две немецкие армии неторопливо продвигались к французской столице. Казалось, конец войны наступил и у Франции нет иного выхода, кроме как просить мира. Тем не менее, боевые действия еще не были завершены, и 3 сентября Мольтке отдал подробный приказ о наступлении на Париж[546]. 4 сентября германские корпуса пришли в движение. Вскоре стало ясно, что эти меры вовсе не были излишними. Седанская операция завершила первую часть кампании, но война продолжалась. Более того, вскоре она приобрела совершенно иной характер — настолько, что некоторые исследователи предпочитают говорить о двух разных войнах в рамках одного вооруженного конфликта[547].

Однако пока что помешать немецкому наступлению было просто некому. 13-й корпус Винуа, которому посчастливилось не успеть в Седан, был переброшен в Париж для обороны города. Избежать сражения ему удалось лишь с определенным трудом. Судя по всему, значительную роль в этом сыграли утомление и эйфория от одержанной победы с германской стороны. Во всяком случае, преследование 13-го корпуса немцами велось не слишком умело и энергично, хотя VI корпус имел все шансы помешать противнику[548].

В германской главной квартире господствовали оптимистические настроения. Да, 6 сентября Фавр официально заявил, что Франция не готова ни на территориальные уступки, ни даже на снос крепостей. Тем не менее, было непонятно, как долго продержится новая власть и хватит ли у нее сил для того, чтобы придать своим громким фразам реальную основу. «Каждый в большей или меньшей степени чувствует, что поход завершен», — писал Мольтке одному из своих подчиненных[549]. «После Седана повсеместно полагали, что нам нужно просто поспешить в Париж, и там будет продиктован мир», — вспоминал впоследствии Верди[550].

5 сентября германское командование прибыло в Реймс, 14-го — в Шато-Тьерри. Немцы не встречали сопротивления; Верди назвал происходящее «увеселительной прогулкой»[551]. Единственным чрезвычайным происшествием стал взрыв в Лане 9 сентября. Когда цитадель уже капитулировала перед противником, один из солдат подорвал пороховой погреб. Погибло 42 немца, еще 72 получили ранения; число убитых и раненых французов было около 300[552].

15 сентября увидели свет приказы об окружении Парижа[553]. Маасской армии были назначены позиции на правом, северном берегу Сены, 3-й армии — на левом. Парировать их наступление французам было практически нечем. Генерал Дюкро — один из тех офицеров, которые попали в плен при Седане, но, нарушив данное немцам слово, продолжили воевать — прибыв в столицу, настаивал на том, чтобы дать бой германским авангардам. Однако под его командование был передан только вновь сформированный 14-й корпус, боевая ценность которого вызывала серьезные вопросы.

19 сентября в районе Шатийона к югу от Парижа эти части дали бой передовым частям V и II баварского корпусов. Исход был предсказуем; несмотря на энергию офицеров, добиться какого-либо успеха французам не удалось. Полк зуавов (элитные части, в нормальных условиях формировавшиеся из наиболее опытных солдат), попав под артиллерийский обстрел, попросту бежал с поля сражения. Другие подразделения оказались лишь немногим более стойкими. Баварцам удалось захватить передовое укрепление французов с находившимися на нем восемью тяжелыми орудиями; в германской армии оно получило название «баварского шанца»[554]. Здесь были обнаружены большие запасы продовольствия и военного имущества.

Маасская армия вообще не столкнулась с каким-либо сопротивлением врага. На пути немцев встречались лишь небольшие разрозненные группы солдат и искусственные преграды, созданные местными жителями. Некоторые из них носили довольно комичный характер; Бронзарт в своем дневнике пишет о баррикаде из артишоков[555]. Тем не менее, это были тревожные сигналы усиливающейся партизанской войны.

20 сентября авангарды двух армий встретились к западу от Парижа. Кольцо замкнулось, французская столица была отрезана от внешнего мира силами 150 тысяч немецких солдат. Подводный телеграфный кабель, проходивший по дну Сены, в конце сентября был обнаружен немцами; сперва они подключились к этой линии, но, поняв, что оперативно расшифровывать сообщения не могут, просто перерезали его. Жители осажденной столицы могли поддерживать связь со страной только при помощи почтовых голубей и воздушных шаров. И тех, и других немцы нередко перехватывали.

Мольтке не собирался устраивать штурм Парижа. Впоследствии будет высказываться точка зрения о том, что в сентябре немецкие войска могли бы с ходу ворваться во французскую столицу — ни ее укрепления, ни гарнизон не были в достаточной степени готовы к обороне. Однако германское командование решило не рисковать, имея на то веские причины. В городе находилось не менее 300 тысяч вооруженных людей; по данным А. Хорна, к моменту появления немецких войск в Париже имелось около 60 тысяч линейных солдат, 13 тысяч морских пехотинцев, более 100 тысяч мобильных и около 350 тысяч национальных гвардейцев — практически все взрослое мужское население города[556]. Конечно, подавляющее большинство защитников города составляли необученные и недисциплинированные мобильные и национальные гвардейцы. Они вряд ли смогли бы бросить вызов немцам в открытом бою, однако штурм парижских фортов, а затем уличные бои обернулись бы для атакующих масштабным кровопусканием с неопределенным исходом. Достаточно сказать, что в Париже имелось в общей сложности более двух с половиной тысяч орудий, в том числе тяжелых, у немецких армий — 620 единиц полевой артиллерии[557]. Французская столица являлась одной из сильнейших крепостей в Европе. Город окружала сплошная система укреплений, состоявшая из 93 бастионов, связанных друг с другом куртинами. Перед этой «городской стеной» на расстоянии примерно 2–4 км от нее были построены 16 мощных фортов, задача которых заключалась в том, чтобы удерживать противника на расстоянии. Построенные в 1840-е гг., они уже не вполне отвечали современным требованиям, но их штурм без соответствующей подготовки и осадного парка привел бы к весьма большим потерям.

Угроза прорыва осажденных с самого начала считалась некоторыми наблюдателями вполне реальной. Протяженность немецкого блокадного фронта составляла около 50 километров. Плотность осаждающих войск была, соответственно, невелика. «Единственным возможным оправданием подобной [немецкой] самонадеянности, — писал Г. Расселл, — может быть полная прострация, в которой оказалась французская армия и нация, либо абсолютное презрение к жителям Парижа»[558].

Мольтке планировал блокировать город и подождать, пока голод и внутренние неурядицы не принудят его население к сдаче. Считалось, что это ожидание будет не особенно долгим; немцы шутили, что Париж сдастся, как только столичные домохозяйки останутся без свежего молока[559]. Верди полагал, что устраивать полноценную блокаду вообще нет смысла — достаточно взять все дороги под контроль кавалерии, и город сдастся через 14 дней[560]. Бисмарк, в свою очередь, уже раздумывал над кандидатурой префекта Парижа после того, как французская столица капитулирует[561].

19 сентября германская главная квартира прибыла в Ферьер и расположилась во дворце знаменитого банкира барона Ротшильда. «Мы живем здесь, как в самые мирные времена», — писал Верди[562]. Сюда же приехал Жюль Фавр, надеявшийся добиться мира без аннексий и контрибуций. Для немцев, однако, вернуться домой с пустыми руками после блестящих побед казалось немыслимым; это было немногим лучше, чем поражение. С другой стороны, и новорожденное республиканское правительство не могло начать свою биографию с уступки французских земель врагу. Это было бы равносильно политическому самоубийству. В такой ситуации компромисс был практически исключен. Один из противников должен был силой вынудить другого уступить. Война продолжалась.

* * *

Хотя эйфория в немецких штабах еще не улетучилась окончательно, в реальности в конце сентября положение обеих сторон было далеко не идеальным. Германская армия была разделена на две большие группировки, одна из которых блокировала Мец, а вторая — Париж. Оставшиеся небольшие силы были нужны для охраны коммуникаций и блокады 14 французских крепостей, оставшихся в германском тылу.

Значительные трудности немцам создавала организация снабжения осаждавшей Париж группировки; с Германией ее связывали лишь две железные дороги, частично разрушенные, а частично блокированные французскими крепостями. Хотя, по словам германских военных, «не было ни единого часа, когда мы ощутили бы недостаток продовольствия»[563], растянутые коммуникации представляли собой серьезную проблему. Здесь снова на помощь пришел урожай; свободные от несения службы немецкие солдаты под Парижем и Мецем занимались его уборкой, ремонтируя и вводя в строй брошенную французскими крестьянами сельскохозяйственную технику. В результате рядом с линией фронта можно было увидеть практически идиллические картины сельской жизни. Впрочем, не всегда урожай был кстати: 13 сентября главное командование выпустило специальный приказ, категорически запрещавший немецким солдатам заходить в виноградники[564].

Лишь постепенно, по мере капитуляции крепостей в немецком тылу, положение со снабжением удалось улучшить. Довольно долго, однако, прусская полевая почта отказывалась принимать какие бы то ни было отправления, кроме писем.

На коммуникациях начиналась партизанская война — так называемые франтиреры создавали растущую угрозу. Отряды партизан нападали на германские обозы, громили небольшие отряды, взрывали мосты. Немцы вынуждены были принимать против них драконовские меры, включая уничтожение деревень, откуда велся огонь по немецким солдатам, и размещение заложников на поездах. Тем не менее, все, чего удалось добиться в течение последующих месяцев борьбы с партизанами, было хрупкое равновесие: немцы не могли покончить с франтирерами, а те, в свою очередь, не смогли всерьез помешать снабжению германских армий. Однако для этого к концу войны на охрану коммуникаций пришлось направить более 100 тысяч германских солдат и офицеров.

Положение французов оказалось не менее сложным. Профессиональная армия, способная на равных тягаться с немцами, канула в Лету. Все, чем располагала страна в сентябре — осколки прежних вооруженных сил: солдаты и офицеры, спасшиеся из-под Седана, контингенты, прибывавшие из Алжира и Папской области, и, наконец, четвертые батальоны полков, сформированные при мобилизации и не успевшие прибыть на театр военных действий. Однако у Франции было достаточно молодых мужчин, способных взять в руки винтовки, и не было серьезных проблем с вооружением. Французский флот по-прежнему господствовал на морях, и оружие всегда можно было в достаточных количествах получить из-за океана. У французов не имелось только одного: времени. Времени, необходимого для того, чтобы превратить молодых мужчин с винтовками в полноценную профессиональную армию.

Эта проблема так и не была решена до конца войны. В результате французам нередко удавалось добиться численного превосходства на поле боя, но по своей боеспособности их армии не могли даже приблизиться к немецким. Особенно не хватало профессиональных офицеров и технических специалистов. Организация маршей, снабжение, координация действий между различными подразделениями оставались в удручающем состоянии. Система снабжения также хромала, и, по словам отечественного исследователя, «французские войска в течение всей войны голодали, воюя в своем отечестве»[565].

Вторая фаза Франко-германской войны значительно отличалась от первой. Если августовская кампания велась в общем и целом в стиле ограниченных «кабинетных войн», то осенью битва начала приобретать тотальный характер. «Эта война стала войной на уничтожение», — писал один из германских дипломатов с театра военных действий в начале ноября[566]. Уже не две армии, а два народа вступили в ожесточенную схватку друг с другом. Историки будущего именно в этой кампании увидят предвестницу мировых войн ХХ века. Как пишут немецкие исследователи, в германо-французских отношениях она не имела прецедента: «Такой войны, в которой обе стороны задействовали бы все имевшиеся в их распоряжении ресурсы и отправили в бой громадные армии, еще не было»[567].

Ключевыми фигурами и воплощением движущих сил второй фазы конфликта были два человека. Первому из них исполнилось всего лишь тридцать два года, и звали его Леон Гамбетта. Гамбетта фактически возглавил параллельное правительство в Туре и на несколько месяцев стал самым могущественным человеком Франции. Он мечтал о том, чтобы повторить общенациональный подъем 1793 г., когда массовый призыв в революционную армию позволил изгнать интервентов, а затем и перейти в успешное наступление. Гамбетта с неукротимой энергией формировал и бросал в бой все новые и новые корпуса, требовал от генералов решительных действий, заклинал правительство в Париже сражаться до победы. Он был готов направить все силы Франции на борьбу с немцами, не считаясь с жертвами и потерями.

Человек, противостоявший ему, был вдвое старше, и его звали Гельмут фон Мольтке. Этой осенью ему исполнилось семьдесят лет — но даже не любивший его Фридрих Энгельс признавал, что «хотя генерал Мольтке и стар, но планы его, несомненно, проникнуты всей энергией молодости»[568]. Он не уступал своему оппоненту в готовности мобилизовать для победы все силы страны. Его не интересовали дипломатические соображения, которые высказывал Бисмарк. Он не оглядывался на общественное мнение, к которому был чувствителен король. Его раздражали причитания военного министра Роона, твердившего о невозможности призвать под знамена дополнительные контингенты. Мольтке требовал больше солдат и больше оружия и готов был гнать французов хоть до Пиренеев. Чем более полным будет поражение «наследственного врага», считал он, тем лучше.

Основной стратегической задачей французов являлась деблокада Парижа. Французская столица играла в стратегическом плане двоякую роль. С одной стороны, она приковала к себе практически всю германскую полевую армию, дав короткую передышку оставшейся части страны. В этом плане ее значение трудно переоценить. С другой стороны, необходимость разбить стальное кольцо германской блокады властно предписывала новым армиям, формируемым за пределами столицы, совершенно определенный образ действий. Хотели они того или нет, французские генералы вынуждены были наступать в направлении Парижа, причем не теряя времени, пока возможности города выдерживать блокаду не иссякли.

Однако пока за пределами города не была сформирована значимая группировка, рассчитывать приходилось только на силы гарнизона. Ядро последнего составляли 13-й и 14-й армейские корпуса, в значительной степени состоявшие из новобранцев. Тем не менее, это были наиболее боеспособные силы, имевшиеся в распоряжении Трошю. В первой половине осени французы лелеяли надежды на то, что немцы предпримут штурм Парижа. Однако, как уже говорилось выше, Мольтке не собирался оказывать своему противнику подобную услугу.

Вместо этого немцы активно готовились к тому, чтобы не допустить прорыва блокады. Вокруг города активно сооружались полевые укрепления. Особенную активность проявил командир 9-й пехотной дивизии генерал-майор фон Зандрарт. На своем участке он создал эшелонированную систему траншей и огневых точек, благодаря которой его дивизия получила шутливое прозвище «Организация по облагораживанию местности имени Зандрарта». Менее чем через полвека подобные линии полевых укреплений протянутся на сотни километров вдоль фронтов Первой мировой войны.

Находившиеся на немецких оборонительных позициях здания превращались в укрепленные пункты. Линия фронта проходила по районам, где до войны было много пригородных дворцов и вилл богатых парижан. Теперь некоторые из них были разрушены, другие заняты немецкими солдатами. Многие штабы с комфортом устраивались в покинутых домах; одним из любимых занятий германских солдат и офицеров был поиск винных погребов, которые владельцы вилл перед уходом, как правило, замуровывали. Время от времени немецкие подразделения менялись местами, и офицеры часто прихватывали с собой все необходимое им для комфорта. Предметы интерьера кочевали из одного дома в другой, и бывали случаи, когда вернувшийся после войны домовладелец обнаруживал, что его дом обставлен гораздо лучше, чем до войны.

Основной ущерб пригородная архитектура Парижа понесла не от расквартирований, а от огня артиллерии. Так, 13 октября орудия форта Мон-Валерьен обстреляли дворец Сен-Клу — любимую резиденцию Наполеона I. Французы считали, что немцы устроили там наблюдательный пост. В результате возникшего пожара дворец был полностью уничтожен, немецким солдатам удалось спасти лишь часть библиотеки. Ближе к концу осады та же участь постигла дворец Медон. Французская артиллерия практически ежедневно вела огонь с фортов по германским позициям. Потери немцев были невелики, однако со временем начал чувствоваться моральный эффект этих обстрелов — особенно с учетом того, что ответный огонь немцы открыть не могли, ввиду отсутствия тяжелой артиллерии[569].

Французы тоже не теряли времени, проводя активные оборонительные работы. Линия укреплений усиливалась, форты совершенствовались. Эти работы имели не только военное, но и психологическое значение: активная деятельность позволяла поддерживать боевой дух гаронизона.

Активно действовала разведка с обеих сторон. Парижские власти засылали агентов в немецкий тыл — учитывая сравнительно низкую плотность германских войск, на начальном этапе им часто сопутствовал успех. Немцы, в свою очередь, смогли организовать несколько каналов получения свежей французской прессы; инициатива при этом в большинстве случаев исходила от самих жителей города. «Однажды утром, — вспоминал Гогенлоэ-Ингельфинген, — мы нашли на тропинке свежие парижские газеты и листок, на котором доставивший их написал, что если он найдет ночью на этом месте двадцать франков, то с удовольствием продолжит этот обмен»[570]. Парижские газеты служили важным, хотя и не всегда надежным источником информации о настроениях в столице и действиях правительства «национальной обороны».

В начале октября германская главная квартира перебралась в Версаль, где уже находился штаб 3-й армии. Кронпринц и его подчиненные были не в восторге от столь близкого соседства, но поделать ничего не могли. Блументаль с обычным драматизмом записал в дневнике, что ему словно обрезали крылья[571]. Действительно, пребывание двух штабов в одном городе порождало определенные трения.

Жители Версаля встретили приход немцев достаточно спокойно. Некоторые из них даже предпочитали оккупантов, наводивших порядок, хаосу безвластия. Знаменитый на весь мир дворец был по большей части отдан под госпиталь. Многочисленные офицеры, политики и придворные были расквартированы по всему городу. «Жизнь здесь ужасно скучна», — писал Гатцфельдт жене[572]. Свой день он описывал так: «Встаю в один и тот же час, завтракаю, пишу, потом второй завтрак, снова пишу, пью чай, обедаю, ложусь в кровать; заверяю тебя, это отвратительно»[573].

Действительно, для тех, кто не занимался непосредственным руководством операциями, время тянулось медленно. Надежды на скорую капитуляцию Парижа или заключение мира постепенно таяли. «Я не вижу этому конца», — писал Гатцфельдт жене 7 ноября[574]. К числу немногих развлечений относились поездки на передовую, где можно было с высот полюбоваться осажденным Парижем, да редкие выезды на охоту. Многочисленная свита короля и других германских князей вообще маялась от безделья. Над «военными туристами» любил подшучивать Мольтке; так, однажды он напугал герцога Саксонии-Веймара рассказом об огромной французской пушке, снаряды которой способны долететь до Версаля[575].

Жизнь военных тоже постепенно вошла в размеренный ритм. К примеру, Верди вставал в семь часов утра, неспешно завтракал и вдвоем с сослуживцем, расквартированным вместе с ним, отправлялся на службу в дом, где размещались бюро генерального штаба. К пяти-шести часам вечера все дела оказывались сделаны, и офицеры собирались в большой комнате у камина. В половине седьмого они во главе с Мольтке отправлялись на ужин в отель, в большом обеденном зале которого собиралась вся главная квартира. После еды офицеры некоторое время отдыхали, улаживали текущие дела или играли со своим шефом в вист. «Домой» Верди приходил в районе одиннадцати часов вечера, если не случалось ничего чрезвычайного. В бюро генерального штаба на ночь оставался дежурный офицер[576]. Иногда только грохот тяжелых французских орудий напоминал о том, что идет война. Ежедневно в 10 часов утра Мольтке делал королю доклад о военной ситуации; кроме него, присутствовали Подбельски, Роон, Альбедилль и кронпринц, однако, как не уставал подчеркивать шеф Большого генерального штаба, исключительно в роли слушаталей[577].

Конечно, далеко не всегда жизнь осаждающих была монотонной. Французы вовсе не собирались оставаться пассивными. 30 сентября 13-й корпус провел разведку боем в южном направлении. Ее целью было не только попробовать на прочность германские позиции, но и успокоить парижан, требовавших активных действий, а также поддержать боевой дух солдат. Ирония судьбы заключалась в том, что Винуа атаковал позиции того самого VI корпуса, который упустил его после Седана. Командир корпуса генерал Тюмплинг считался одним из наименее талантливых во всей германской армии, и, возможно, поэтому корпус так и не принял участия в сколько-нибудь серьезных боевых столкновениях. Тем не менее, французская операция закончилась полным провалом.

Несколько более успешной оказалась вылазка 13 октября. Она тоже была произведена в южном направлении и по сути представляла собой разведку боем — Трошю подозревал, что значительная часть осаждающей армии была направлена на борьбу с новыми формированиями во французской провинции. В ходе атаки на позиции II баварского корпуса французам удалось взять около 200 пленных. Однако для немцев это были не более чем булавочные уколы, и проблем осажденного города они не решали.

В германских штабах с удовлетворением замечали признаки надвигающегося голода во французской столице. Все чаще на полях перед немецкими окопами появлялись жители Парижа, собиравшие картофель. Некоторых из них не останавливали даже предупредительные возгласы и выстрелы германских солдат. В Версале думали, что город падет самое позднее через несколько недель; считалось крайне маловероятным, что Париж продержится до конца года. Верди в начале октября полагал, что продовольствия в городе осталось примерно на месяц[578].

В середине октября, получив информацию о формировании новых корпусов к югу от Луары, Трошю разработал план более масштабной операции. 40 тысяч солдат должны были прорваться из Парижа на запад и создать ядро сил, которые могли бы в дальнейшем взаимодействовать с новыми армиями. 21 октября была проведена разведка боем; несмотря на то что продвинуться практически не удалось, французское командование осталось довольно ее результатами. Мобильные гвардейцы сражались вполне достойно и показали себя с лучшей стороны. Большая операция — «план Трошю» — была назначена на середину ноября.

Однако не прошло и недели, как под Парижем развернулись новые бои. В ночь на 27 октября небольшое французское подразделение под руководством генерала де Беллемара по собственной инициативе выбило передовое охранение пруссаков из деревушки Ле Бурже на северном фронте окружения. Командование обеих сторон расценило это как мелкую стычку, поскольку никакого стратегического значения Ле Бурже не имела. Но вернувшийся в Париж Беллемар на все лады трубил о большой победе, вызвав взрыв энтузиазма у жителей города. От командования он потребовал подкреплений, необходимых для дальнейшего наступления. Трошю не видел в этом смысла и ответил отказом. Возможно, на этом эпизод бы и завершился, если бы не кронпринц Саксонский, из соображений престижа решивший отбить Ле Бурже у врага.

Против этого решения возражал весь командный состав Гвардейского корпуса. Ле Бурже никогда не придавали большой ценности; само же командование армии приказало месяц назад разместить там только передовой дозор и не готовить деревню к серьезной обороне. Основные оборонительные позиции немцев ни в коей мере не пострадали в результате французской атаки — позади Ле Бурже находилась затопленная низина, на северном берегу которой располагались позиции гвардейской артиллерии. Генерал фон Данненберг, начальник штаба корпуса, вместе с командиром 1-й гвардейской дивизии генералом фон Папе отправился к кронпринцу Саксонскому, вооружившись этими аргументами. Описание дальнейших событий в мемуарах Гогенлоэ-Ингельфингена представляет собой прекрасную иллюстрацию менталитета германского офицерского корпуса, не требующую никаких комментариев.

«Начальник штаба кронпринца Саксонии, генерал фон Шлотхайм, был весьма эмоционален, как и Данненберг. Ссора между двумя горячими головами становилась все более жаркой, были произнесены весьма резкие слова. В конце концов Шлотхайм заявил, что у гвардейцев, видимо, пропало желание сражаться. Генералы фон Папе и фон Данненберг немедленно встали и заявили кронпринцу Альберту, что разговор окончен, гвардейцы должны доказать, что готовы сражаться, и обладание Ле Бурже стало делом чести Гвардейского корпуса». Теперь эту новость следовало передать командиру 2-й гвардейской дивизии генералу фон Будрицки, яростному противнику атаки. «Когда Будрицки услышал приказ о штурме Ле Бурже, он на повышенных тонах привел все возможные соображения и аргументы против этого. <…> Дождавшись, пока он выдохнется, я сказал, что командир корпуса считает так же, но командование Маасской армии высказало сомнения в желании гвардейцев сражаться. <…> Тогда маленький пожилой господин побледнел, так что его лицо стало одного цвета с седыми волосами и бородой, и сложил руки для короткой молитвы. <…> После этого он сказал: «Как будет угодно Господу. Доложите Его Высочеству командиру корпуса, что завтра в восемь часов утра раздастся первый пушечный выстрел, а в девять я буду в Ле Бурже»»[579].

Утром 30 октября после длительной артподготовки прусские гвардейцы пошли в атаку. Часть сил атаковала в обход деревни, чтобы окружить ее защитников, остальные нанесли фронтальный удар. Наступление большинства гвардейских подразделений было отлично организовано: солдаты наступали небольшими группами, используя все возможные укрытия и оказывая взаимную поддержку. В результате зону губительного огня винтовок Шаспо им удалось преодолеть без особых проблем[580]. Исключение составляли лишь батальоны, атаковавшие Ле Бурже с севера; ими командовали офицеры, только недавно вернувшиеся в строй после полученных при Сен-Прива ранений и не знавшие об изменении пехотной тактики. Атака ротными колоннами на этом участке вызвала вопль ужаса у офицеров штаба корпуса, наблюдавших за боем; именно здесь были понесены наибольшие потери[581]. В конечном счете гвардейцам удалось ворваться в Ле Бурже. Развернулись ожесточенные уличные бои, продолжавшиеся до полудня. В итоге немцы заняли деревню; спешившие на помощь французам подкрепления отошли под плотным огнем полевой артиллерии.

Французы потеряли 1200 человек только пленными. Потери гвардейцев выглядели значительно скромнее — около 500 человек, — однако это было больше, чем потерял весь Гвардейский корпус при Седане[582]. Тем не менее, по крайней мере с одной точки зрения эти потери были не напрасны. В Париже, где еще недавно царило шумное ликование, новость о поражении произвела эффект разорвавшейся бомбы. Беллемар публично обвинял в произошедшем Трошю, который отказал в необходимых подкреплениях. Благодаря поступившим одновременно новостям о капитуляции Меца ситуация в городе достигла точки кипения.

Восстание в Париже началось на следующий день. Части Национальной гвардии во главе с несколькими представителями парижских левых ворвались в зал заседаний правительства и объявили его низложенным. Однако на этом их энергия иссякла. Дюкро предпринял попытку подавить мятеж силой, но благодаря Ферри удалось обойтись без кровопролития. Мятежники, не поддержанные народной массой, добровольно сдали захваченные позиции. Революция в этот раз не состоялась.

* * *

Тем временем к востоку от Парижа происходили события, оказавшие критическое влияние на ход военных действий. В течение сентября немцы были заняты тем, что одну за другой брали французские крепости в своем тылу. 23 сентября пал Туль, вследствие чего открылась критически важная железнодорожная линия, шедшая в направлении французской столицы. Более крепким орешком оказался Страсбург. Гарнизон крепости составляли около 17 тысяч солдат, ядро которых образовывали части регулярной армии[583]. В состав осаждавшей Страсбург группировки генерала Вердера входила баденская дивизия, а также формирования прусского ландвера.

В конце августа, после того как гарнизон крепости отказался сдаться, немцы начали артиллерийский обстрел. Причина была проста: война, казалось, близится к скорому завершению, и обладание Страсбургом могло стать сильным козырем на мирных переговорах[584]. Обстрел имел опустошающие последствия: сгорели целые городские кварталы и ряд памятников архитектуры, включая знаменитую на всю Европу библиотеку, в которой хранились тысячи уникальных книг. Впоследствии этот эпизод широко использовался во французской пропаганде как пример «германского варварства». Немцы, в свою очередь, оправдывали свои действия тем, что французы обстреляли баденский городок Кель, находившийся на другом берегу Рейна.

Спустя несколько дней Вердер прекратил обстрел. Причиной этого решения был не внезапный приступ гуманности, а банальная нехватка боеприпасов. «Результат обстрела совершенно негативный, — ядовито записал Бронзарт в своем дневнике. — Растрата очень дорогих боеприпасов, <…> разрушение города, который мы хотим оставить себе и потому будем вынуждены восстанавливать, ненависть в сердцах жителей, которые безвинно и бессмысленно потеряли родных. Станет ли это уроком?»[585]

После этого начался штурм крепости по всем правилам осадного искусства Нового времени. 29 августа была заложена первая параллель, 17 сентября артиллерия проделала брешь в крепостной стене. 28 сентября город капитулировал. Часть сил после этого была переброшена к Парижу, а оставшиеся, объединенные в XIV армейский корпус, начали наступление в направлении верхнего течения Сены[586]. Их задачей было прикрытие с юга немецких коммуникаций.

Взятие Страсбурга стало значимой победой, однако главной проблемой для немцев оставался Мец. Здесь находилось в общей сложности пять армейских корпусов — более 150 тысяч солдат и офицеров профессиональной армии. После революции в Париже осажденные в Меце войска оказались в странном положении; они не поддерживали никаких контактов с новой властью, а Базен по-прежнему считал себя солдатом императора. Фактически Мец являлся осколком Второй империи, а окруженную армию рассчитывали использовать в своих интересах самые разные силы.

Что было делать в этой ситуации Базену? Перед маршалом, и без того не отличавшимся решительностью, встал непростой выбор. Он мог попробовать прорваться из города в южном направлении и выйти в подконтрольную Правительству национальной обороны часть Франции. Здесь его корпуса могли бы образовать боеспособное ядро новой армии. Сам по себе прорыв немецкой обороны был вполне реален; проблема, однако, заключалась в том, что последовало бы за ним. Маршевая дисциплина французов была хуже, чем у немцев; не существовало никаких сомнений в том, что Фридрих Карл смог бы в течение нескольких дней догнать Рейнскую армию и вынудить ее принять бой. На юг прорвались бы в лучшем случае остатки некогда мощной группировки. И, хуже того, германское командование смогло бы свободно распоряжаться войсками, до этого блокировавшими Мец. Некоторые германские военные — например, командир III корпуса Альвенслебен — предлагали специально выпустить Базена из Меца, чтобы разгромить его в открытом поле[587].

Пока Рейнская армия находилась в крепости, силы под командованием Фридриха Карла оставались прикованными к ней. Чем дольше продолжалась осада, тем сильнее ощущалась нехватка этих сил под Парижем. Тянуть время было не самой плохой стратегией для Базена в создавшейся ситуации. Как справедливо отмечает современный немецкий исследователь, «каждый день, в течение которого Рейнская армия продолжала держаться в Меце <…> был днем, выигранным для Парижа»[588]. Проблема заключалась в том, что эта игра не могла продолжаться бесконечно.

Маршал Базен до сих пор является одной из самых спорных фигур Франко-германской войны. После войны он предстал перед общественностью как один из главных виновников поражения. Дискуссии о том, мог ли маршал спасти свою страну, продолжались еще многие десятилетия. И сегодня некоторые историки продолжают говорить о том, что именно он являлся главным виновником поражения Франции в войне.

Разумеется, возлагать ответственность за все случившееся на одного человека было бы неправильно. Базен явно не соответствовал высокому посту, на который был назначен — и в этом его личная трагедия. В течение сентября он выжидал, не зная, как дальше будет развиваться ситуация. В свою очередь, немцы активно работали над строительством укреплений; уже 4 сентября генерал Войтс-Рец оптимистично писал жене: «Думаю, о прорыве главной французской армии не может быть и речи»[589]. Укрепления строили и французы — возможно, в большей степени для того, чтобы занять солдат делом и отвлечь их от мрачных мыслей.

Примерно той же цели — а также сбору запасов продовольствия, имевшихся в расположенных неподалеку селениях, — были подчинены вылазки, начавшиеся в двадцатых числах сентября. Они проходили примерно по одному сценарию: под прикрытием огня фортов пехота выдвигалась вперед и атаковала немецкие передовые позиции. За ней следовали повозки, предназначенные для продуктов. Вылазки в восточ- ном направлении состоялись 22 и 23 сентября. 27 сентября вылазка была направлена на юго-восток. Потери с каждым разом оказывались все серьезнее, а «добыча» — все меньше. В первых числах октября было предпринято несколько ночных вылазок для захвата германских форпостов.

В начале октября командованию Рейнской армии стало очевидно, что война и не думает завершаться, запасы продовольствия тают на глазах, а настроение войск неуклонно падает. Городские власти также стали проявлять недовольство; уже 24 сентября маршал принял их делегацию, настаивавшую на том, чтобы солдаты предприняли хоть что-нибудь.

Ни для немцев, ни для французов осада Меца не являлась легким делом. «Окопная война» показала себя с самой неприглядной стороны. Сентябрь принес с собой затяжные дожди. Вода заполняла траншеи и делала невыносимой жизнь немецких солдат, для размещения которых катастрофически не хватало укрытий. «Все солдаты сидят в болоте, на большинстве нет сухой нитки», — грустно констатировал Войтс-Рец[590]. Может показаться парадоксальным, но при этом немцы испытывали серьезный недостаток питьевой воды. «Ты не представляешь себе, какая здесь погода, — писал Кречман жене 9 сентября. — Канавки для стока воды превратились в бурлящие потоки; лошади с трудом вытаскивают ноги из глубокой глины. При этом холод такой, что хочется затопить печь»[591].

Хуже того; дожди размыли находившиеся неподалеку от германских позиций массовые захоронения солдат, павших в сражениях 16–18 августа. Это серьезно ухудшало и без того непростую санитарную обстановку. Попытки организовать перезахоронение полуразложившихся тел были успешными лишь частично; многие из отряженных на эту работу считали ее самым жутким, что им пришлось пережить за время войны[592]. «Воздух становится все более невыносимым», — писал Кречман в начале октября[593]. Поля сражений поливали раствором брома, но это лишь временно уменьшало зловоние[594].

Число случаев инфекционных заболеваний быстро росло; хотя о настоящей эпидемии говорить было рано, тенденция была весьма тревожной. К концу сентября в отдельных подразделениях из-за болезни выбыло до трети личного состава; в общей сложности за время осады инфекционными заболеваниями переболело около 50 тысяч немецких солдат и офицеров, более двух тысяч из них скончались[595]. «В лазаретах в Нанси было мало раненых, большинство составляли тифозные и дизентерические больные, — писал свидетель тех событий профессор Шмидт. — Результаты лечения, несмотря на хорошее содержание больных, были неутешительны, смертность была велика»[596].

Настроение солдат поднимали только многочисленные посылки из Германии, которые начиная с сентября пошли к Мецу непрерывным потоком. Еще с большим нетерпением солдаты и офицеры ждали письма от родных: «Мы собираемся в длинном помещении, которое освещают воткнутые в бутылки свечи. Почтальон передает мне свой мешок, в котором есть сокровища для всех. Все протискиваются поближе к нему, на лицах можно видеть всю гамму эмоций; художник нашел бы здесь богатый материал для зарисовок»[597].

Окруженные французы были лишены этого удовольствия; кроме того, находившиеся за пределами города части не меньше немцев страдали от непогоды. 6 октября Базен собрал командиров корпусов и предложил план прорыва на север, в направлении Тьонвиля. Однако на следующий день операцию отменили, ввиду своей полной стратегической бессмысленности. Вместо этого была предпринята большая вылазка за продовольствием на левом берегу Мозеля. Окончилась она безрезультатно — после первоначальных успехов, достигнутых гвардейскими частями, французам пришлось отступить на исходные позиции. Фактически это было последнее крупное боевое столкновение Рейнской армии.

Рационы солдат были сокращены, армейские лошади в возрастающем количестве шли на мясо. В лазаретах росло количество больных. К прусским линиям выходило все больше перебежчиков; Фридрих Карл в конечном счете запретил принимать их в большем количестве, чем это было необходимо для получения информации о происходившем в Меце[598]. Кроме того, немецким форпостам было строго приказано не позволять французам собирать картофель в пределах досягаемости германского огня.

Не в силах принять самостоятельное решение, Базен собирал одно совещание за другим. На повестке дня фактически стоял один вопрос: следует ли дать немцам еще одно, пусть и безнадежное, сражение? То, что надежд прорваться нет, было ясно всем. Вопрос был скорее в спасении чести, чем армии. В конечном счете 10 октября было принято компромиссное решение: начать с немцами переговоры, а в случае их провала идти на прорыв. 14 октября представитель Базена прибыл в Версаль. За этим с неодобрением наблюдал Фридрих Карл, считавший, что именно он должен вести переговоры о капитуляции; однако «красному принцу» пришлось подчиниться решению своего короля.

Базен, находившийся в практически безвыходной ситуации, попытался разыграть бонапартистскую карту, обещая направить Рейнскую армию на восстановление в стране порядка с последующим заключением мира. Бисмарк был готов рассмотреть такую возможность, однако его дипломатия в данном случае наткнулась на непреклонность Мольтке. Шеф Большого генерального штаба требовал капитуляции Базена; политические игры были ему не очень интересны. В итоге переговоры завершились провалом.

Ситуация с продовольствием в Меце тем временем стала критической. Это было очевидно и для немцев. «Похоже, приближается финальная катастрофа», — писал Войтс-Рец жене в середине октября[599]. Несколько дней спустя французы практически прекратили боевые действия по приказу своего командования. На военном совете 24 октября Базен еще раз предложил рассмотреть план прорыва. Однако практически все командиры корпусов высказались категорически против, считая это бессмысленным самоубийством.

Попытка добиться от немцев хоть каких-то уступок также провалилась; Фридрих Карл, чувствуя слабость противника, был непреклонен. 26 октября командование Рейнской армии приняло принципиальное решение о капитуляции. Три дня спустя ее солдаты капитулировали на тех же условиях, что и их товарищи под Седаном: они отправлялись в плен в Германию, офицерам было разрешено сохранить шпаги. Базен отказался от предложения немцев организовать почетную церемонию выхода войск из крепости с оружием; он не хотел показываться на глаза своим солдатам и после подписания капитуляции сразу же отправился к немцам[600]. Этот поступок окончательно поставил крест на его репутации.

Общее количество пленных составило 173 тысячи солдат и офицеров[601]. Бисмарк по этому поводу пошутил, что собирается арендовать у Горчакова на пару месяцев Сибирь — иначе куда девать такую толпу людей?[602] Нашлись, правда, и те, кто не пожелал сдаваться; около десятка офицеров и полусотни солдат с оружием в руках пошли в сторону немецких позиций, чтобы погибнуть или прорваться. Лишь одному из них удалось успешно добраться до своих[603].

Только после капитуляции Рейнской армии немцы поняли, насколько крупный приз им достался. Они также смогли убедиться в том, насколько катастрофической была ситуация в Меце. «Ты не представляешь, что вынесли французы, — писал Кречман жене. — На дороге массы мертвых лошадей; потом землянки, построенные из грязи, — там жили солдаты. На деревьях и виноградниках ни единого листочка — все сожрали лошади. Вот стоит жеребец, ноги вместе, шея вытянута; он не шевелится и внезапно падает — он умер от голода. Неподалеку мул, привязанный к своему уже мертвому товарищу. Повсюду оголодавшие, покрытые грязью фигуры — не верится, что это люди!»[604] Парижские газеты мрачно шутили, что армия Базена наконец-то смогла соединиться с армией Мак-Магона — в немецком плену[605]. Вскоре после этого, 9 ноября, пал Верден.

Ключевое значение этого события для обеих сторон заключалось в том, что почти 200-тысячная группировка под командованием Фридриха Карла высвободилась для ведения активных действий. Германское командование обрело новый сильный козырь, причем тогда, когда необходимость в нем стала особенно острой. За предшествующие два месяца ситуация к югу от Парижа начала принимать неприятный для немцев оборот. «Теперь у нас достаточно средств для того, чтобы нанести Франции тяжелейшие раны, если она будет упорствовать в безнадежном сопротивлении», — ликовал Мольтке[606]. На радостях король пожаловал своему сыну и «красному принцу» титул фельдмаршала, а главу Большого генерального штаба возвел в графское достоинство.

Капитуляция Меца также предоставила в распоряжение немцев большое количество оружия и прочего военного имущества. Пожалуй, наиболее ценным приобретением были винтовки Шаспо. Впервые они попали в руки немцев в большом количестве после Седана; в течение осени трофейное оружие все чаще стало находить себе применение на фронте. Прусские уланы получили кавалерийские карабины Шаспо; дивизиям Гвардейского корпуса под Парижем было в октябре выдано по тысяче трофейных винтовок для вооружения солдат на первой линии обороны[607]. Аналогичные меры приняло и командование 3-й армии[608].

* * *

Несмотря на крупный успех под Мецом, невозможно было закрывать глаза на тот факт, что вместо окончательной победы осень 1870 г. принесла немецкой армии серьезный кризис, пути выхода из которого были покрыты мраком. «Война закончена, все это — судороги, больших операций больше не будет», — опрометчиво заявил начальник генерального штаба 7 октября[609]. «Когда же наконец эта несчастная страна поймет, что она побеждена и ее положение ухудшается с каждым днем?» — возмущенно писал Мольтке 5 дней спустя[610]. «Даже самый способный ничего не может поделать с силой обстоятельств», — признавал он вскоре в одном из своих посланий[611].

Во Франции набирал обороты процесс создания новой армии. У республиканского правительства все же имелся определенный резерв обученных солдат. Еще в самом начале войны каждому полку было предписано создать на сборном пункте четвертый батальон, который должен был принимать в свой состав прибывающих резервистов; именно эти четвертые батальоны вместе с гарнизонами крепостей, другими осколками старой армии и моряками были задействованы в первую очередь. Офицеры императорской армии без всяких сомнений переходили на службу республике; некоторые из них даже считали возможным нарушить честное слово не принимать участия в войне, которое они давали, попав в плен к немцам.

В сентябре на Луаре, в районе Орлеана был сформирован 15-й армейский корпус. Он (как и следующий, 16-й) считался наиболее боеспособным из всех новых республиканских корпусов в связи с тем, что в его рядах была сравнительно высока доля подготовленных кадров. В начале октября подразделения 15-го корпуса перешли в наступление и смогли оттеснить на север германские кавалерийские заслоны. В Версале вынуждены были реагировать на появление нового противника. Для наступления на юг был выделен I баварский корпус фон дер Танна, которому придали 22-ю пехотную дивизию и три кавалерийских. Общая численность группировки, пришедшей в движение 9 октября, составляла почти 30 тысяч человек при 160 орудиях. Фон дер Танну была поставлена задача продвинуться до Орлеана и держать французов на безопасном расстоянии от Парижа.

Столкновение с частями 15-го корпуса произошло уже на следующий день у Артене, и его исход был вполне предсказуем. Только пассивность командования германских кавалерийских дивизий позволила французам избежать полного окружения и отступить. «Из всей 2-й кавалерийской дивизии атаковал только один полуэскадрон, и то по инициативе командира эскадрона», — возмущался впоследствии Кунц[612]. 11 октября баварцы заняли Орлеан, захватив сосредоточенные там большие запасы. Попытка командира 15-го корпуса генерала де Моттружа защищать город привела только к новым потерям. «Сплошные победы и никакого конца», — отреагировал Мольтке на это известие[613].

12 октября Мольтке направил в штаб 3-й армии приказ продолжить операции и нанести удар в направлении на Бурж, который являлся важным центром артиллерийского производства. По мнению шефа Большого генерального штаба, такой рейд будет лучшим способом помешать формированию новой армии южнее Луары[614]. Одновременно с востока на Бурж должны были наступать части генерала Вердера из Эльзаса. Однако фон дер Танн опасался удаляться от Парижа на столь большое расстояние, растянув коммуникации и никак не обеспечив свои фланги. «Генерал, к сожалению, не умеет правильно использовать свою победу, — записал в дневнике прусский кронпринц. — Он храбрый рубака, но все, что он должен сделать, ему нужно четко предписывать»[615].

Баварцы в прусской армии часто являлись предметом шуток, и нерасторопность фон дер Танна подкрепила существовавшие стереотипы. В главной квартире, например, рассказывали анекдот о том, как прусский офицер укорял француза в том, что его правительство отправило на войну диких арабов. «Ну, вы же взяли с собой баварцев», — якобы услышал он в ответ[616]. Для этих шуток, впрочем, имелись реальные основания — уровень подготовки баварских солдат был объективно ниже, они отличались более низкой дисциплиной и выдержкой.

Впрочем, нельзя не отметить, что германское верховное командование было склонно систематически недооценивать способности своего противника по мобилизации людских ресурсов и созданию новых армий. В Версале царила уверенность, что немцам противостоят лишь осколки былой императорской армии да слабо вооруженные толпы, не представляющие угрозы. На смену былой осторожности пришло пренебрежительное отношение, толкавшее Мольтке на составление весьма смелых и не вполне реалистичных планов наступления на юг.

Тем временем Гамбетта, прибывший в Тур, развернул бурную активность. Ответственным за формирование новых армий он 10 октября назначил своего ровесника Шарля де Фрейсине, который получил должность представителя военного министра и широкие полномочия. По его подсчетам, мобилизационный потенциал Франции составлял не менее двух миллионов человек[617]. По мнению многих историков, Фрейсине хорошо дополнял и уравновешивал своего шефа. Пьер Барраль, в частности, полагает, что новый военный министр, «человек импульсивный и полный идей, но не склонный к их кропотливому воплощению <…> нашел в своем делегате методичного и властного работника, наделенного разом знаниями инженера и дарованиями управленца»[618]. Если проводить аналогии с эпохой Великой Французской революции, то Гамбетта был воплощением бескомпромиссного патриотизма якобинцев, а Фрейсине — новым Лазарем Карно, «рациональным и прилежным организатором»[619]. В Туре почти все нужно было создавать с нуля: военное министерство поначалу не имело здесь ни архивов, ни карт. В этой ситуации новой администрации приходилось проявлять чудеса изобретательности.

Блестящий администратор, Фрейсине немедленно принял ряд мер по организации массовой армии. Планировалось выставить в поле в кратчайшие сроки 11 корпусов общей численностью 600 тыс. человек при 1400 орудиях. 12 октября был издан декрет о мобилизации национальной гвардии в провинциях; 2 ноября на военную службу были призваны все мужчины в возрасте от 21 до 40 лет, кроме непригодных по состоянию здоровья. Еще одним декретом правительство облегчило продвижение по службе способных и хорошо себя зарекомендовавших молодых людей — таким образом планировалось решить проблему нехватки офицерских кадров. В начале октября 1870 г. французская армия (вне Парижа) насчитывала 296 тысяч человек в линейных формированиях и 243 тысячи — в составе мобильной гвардии[620]. Конечно, в значительной степени это были необученные и плохо вооруженные люди, которых еще нельзя было бросить в бой; однако сам размах мобилизации впечатлял.

В том, что касалось военных дел, Гамбетта поначалу продолжил линию, намеченную уже его предшественником. В частности, 21 сентября адмиралом Фуришоном был составлен первый план обороны оставшихся под контролем правительства территорий. План предполагал активнее задействовать примерно 300 батальонов мобильной гвардии, которые оставались разбросанными по всей стране; 180 из них оценивались как наиболее боеспособные, призванные действовать в непосредственном соприкосновении с неприятелем. Особенно большим было число батальонов, перебрасываемых со всей страны во «фронтовые» департаменты Ньевр, Луаре, Верхняя Сона, Сона-и-Луара, Кот д’Ор, Вогезы, Юра, Рона, Нижняя Сена. Планами предусматривалось формирование двух линий развертывания этих сил — передовой и тыловой.

Большие усилия прилагались для того, чтобы поддержать и организовать действия франтирёров на северо-востоке страны. Среди них было немало иностранцев, симпатизировавших республике и прибывших во Францию для ее защиты. Самым знаменитым являлся герой войн за объединение Италии Джузеппе Гарибальди — кумир всех европейских «левых» того времени. Еще 6 сентября он предложил новому правительству свои услуги; приглашение было получено почти месяц спустя. 7 октября он высадился в Марселе и приступил к созданию Вогезской армии[621]. Немцы называли его кондотьером и ломали голову над тем, что делать с ним в случае его пленения.

Было увеличено производство вооружений и произведены закупки за рубежом. Последние, впрочем, далеко не всегда оказывались эффективными. Британцы и американцы были счастливы сбыть винтовки старых образцов, часто находившиеся в плохом состоянии. Так, из Соединенных Штатов прибыла большая партия «винчестеров», лежавших на складах со времен Гражданской войны и уже успевших покрыться ржавчиной. В общей сложности на вооружении французской армии к концу войны оказалось восемнадцать различных типов винтовок, что явно не облегчало организацию снабжения. Любопытно, что к концу войны у французов оказалось в небольшом количестве даже такое экзотическое для тогдашней Европы оружие, как пулемет Гатлинга[622].

11 октября Национальная гвардия была разделена на две части — «мобилизованную», солдаты которой присоединялись к действующей армии, и «оседлую», предназначенную только для обороны населенных пунктов. 14 октября был принят декрет, в соответствии с которым территория на сто километров от противника переводилась на военное положение — местные жители в случае вражеского наступления должны были оказывать немцам вооруженное сопротивление, сооружать препятствия на дорогах, угонять скот и уничтожать урожай, превращая территорию в «выжженную землю». Впрочем, это, как и другие подобные распоряжения, не вызывало энтузиазма у значительной части населения и местных властей. И по мере того, как война продолжалась, «пассивное сопротивление» радикальным мерам правительства возрастало.

Французское командование стремилось охватить кольцо войск противника вокруг Парижа собственным кольцом, заставив немцев обороняться со всех сторон разом. При этом оно не тешило себя иллюзией, что необученные и плохо вооруженные «мобили» смогут противостоять противнику на поле боя. Все эти батальоны должны были рассматриваться как «легкая пехота», призванные, словами Фуришона, «не столько сражаться, сколько тревожить врага»[623]. Они фактически должны были исполнить роль партизан: мешать реквизициям противника, совершать вылазки, нападать на конвои, перерезать пути сообщения, разрушать железные дороги и мосты и т. д. Делегация в Туре несколько наивно, как показали дальнейшие события, рассчитывала, что подобные действия получат полную поддержку местного населения.

Несмотря на красивые на бумаге цифры, этот ближайший резерв оказался поначалу не слишком полезен. Выучки собранным батальонам катастрофически не хватало. Множились свидетельства о плачевном состоянии выданных мобильным гвардейцам ружей и плохом качестве патронов. По свидетельству главного сержанта Куронэ из 4-го батальона мобильной гвардии, «с 20 августа по 24 сентября мы упражнялись в стрельбе только раз и истратили на это лишь по три патрона. Неудивительно, что в первом же бою, в котором мы были поддержаны нашими товарищами из Эпернона, выяснился тот печальный факт, что множество наших было ранено своими же», и «офицеры из опасения новых случайных потерь приказали прекратить огонь»[624]. Превращение «мобилей» в настоящих солдат требовало времени, которого катастрофически не хватало.

Тем не менее, к середине октября численность мобильной гвардии была доведена до 318 батальонов, которым были приданы 128 батарей артиллерии. На 13 сентября 198 батальонов были организованы в 66 полков под командованием подполковников. В течение последующего месяца создано еще 6 новых полков (итого 216 батальонов). Из этих 72 полков десять вошли в состав регулярной армии[625].

Собранные в городах батальоны национальной (оседлой) гвардии в лучшем случае были способны отпугивать немецкие конные патрули и небольшие отряды. Некоторые из них действовали довольно энергично. В частности, национальные гвардейцы Эр-и-Луары на территории «родного» департамента в течение всего сентября вступали в многочисленные мелкие стычки с фуражирами и разведывательными отрядами неприятеля и в процессе своих перемещений встречали самый теплый прием у населения. Однако с прибытием более или менее крупных подразделений прусской армии вооруженное сопротивление было прекращено. Появление неприятеля в Шартре обошлось без инцидентов и каких-либо ответных репрессий[626]. Тем не менее, даже подобные скромные результаты признавались удовлетворительными. Они, по крайней мере, должны были исключить повторение случая с Нанси, который был занят без боя и обложен контрибуцией отрядом прусских улан из 150 человек[627].

Унаследованные от Второй империи военные округа были сохранены и объединены в четыре больших региональных командования с центрами в Лилле (генерал Бурбаки), Ле-Мане (генерал Орель де Паладин), Бурже (генерал Поле) и Безансоне (генерал Камбриэль). Именно в этих центрах были сосредоточены усилия по формированию новых регулярных армий[628]. Бурбаки при этом отказался от верховного командования силами провинции. Его назначение в северные департаменты было продиктовано его же идеей развить наступление на Седан, где «находится огромное количество принадлежащей нам артиллерии»[629]. Делегация также предприняла в середине октября попытки сообщить Базену в Мец информацию о том, что в крепости Лонгви остались нетронутыми порядка 800 тыс. рационов, чтобы побудить его прорваться в этом направлении. Однако Базен, как известно, предпочел капитулировать, а Бурбаки был встречен в Лилле враждебно.

После рассмотрения «плана Трошю» Гамбетта сообщил Фавру 19 октября, что в Лионе, Безансоне, Бельфоре и на Западе Франции собрано более 200 тыс. человек. Но он откровенно признавался, что имеющиеся там «войска недостаточно стойки и не имеют хороших командиров», чтобы начать наступление[630]. Несмотря на громкие публичные заявления, Гамбетта с самого начала осознавал, что формируемые им силы могут сыграть в лучшем случае вспомогательную роль. Последние боеспособные войска, оставшиеся от армии Империи, были заперты в Париже. Воссоединение с ними, таким образом, было жизненно необходимым, дабы они могли составить ядро новой национальной армии. Гамбетта заявлял Фавру, что, «несмотря на воодушевление городов, сельские районы остаются неизменно очень пассивными». Но он верил, что ситуация изменится, когда «мы соберем армию». «Нужно со всей осмотрительностью и упорством вести с Пруссией войну на изматывание, и мы заставим ее признать, что, продолжая войну, она не увеличивает шансы на успех, а наоборот, рискует лишиться плодов своих побед», — писал Гамбетта[631].

Правительство продолжило объявленный с началом войны призыв рекрутов 1870 г. Однако его реализация с середины сентября отмечена рядом сложностей. Занятые противником департаменты поначалу остались не охвачены призывом. К середине октября было призвано лишь 120 тыс. человек, что было существенно меньше ожидаемого. 29 сентября призыв был распространен на всех несемейных от 21 до 40 лет, записанных в национальную гвардию. Наконец, 2 ноября запись в национальную гвардию была распространена и на женатых мужчин. Последние составили своего рода территориальные войска в тылу действующей армии, организованные властями департаментов в «легионы». На завершающем этапе войны некоторые из них даже приняли ограниченное участие в боевых действиях. Контингент «мобилизованной» гвардии насчитывал теоретически 578 тыс. человек, из которых в конечном счете 490 тыс. поступило под начало военных властей и еще 88 тыс. осталось в департаментах[632]. Однако учитывая, что возможности правительства по их военной подготовке, вооружению и обмундированию были крайне ограничены, реально можно было рассчитывать лишь на 260 тыс. из них[633].

Привлеченные ресурсы позволили на регулярной основе формировать все новые армейские корпуса. К концу октября самый боеспособный 15-й корпус насчитывал 60 тыс. человек и 128 орудий, 16-й — 35 тыс. человек и 120 орудий. В течение ноября были организованы 17-й, 18-й и 20-й корпуса и начато формирование 21-го и 22-го (последний — в северных департаментах Франции). Эти два корпуса наряду с 23-м были готовы к боевым действиям в течение декабря 1870 г. В январе к ним добавились 24-й и 25-й, а также начали свое формирование 19-й и 26-й. Каждый корпус состоял из трех пехотных дивизий и, в ряде случаев, одной кавалерийской дивизии. Все корпуса обеспечивались собственным артиллерийским резервом[634]. Стремительный рост числа формирований стал неразрешимой головной болью для воссозданной интендантской службы. Несмотря на все масштабные усилия, жалобы на недостаток и качество обмундирования и снаряжения неисчислимы. Мобилизация гражданских медиков и аптекарей обеспечила войска минимальным уровнем необходимой медицинской помощи. Организованные в тылу госпитали могли вместить до 100 тыс. пациентов[635].

Еще сложней было восполнить дефицит способных и опытных офицеров. Две меры Гамбетты особенно радикально ломали прежний порядок: декрет от 13 октября, отменявший прежний порядок чинопроизводства, и практика вмешательства гражданских лиц в механизм функционирования армии. Испытывая острую нехватку офицеров, французские власти, по примеру северян в Гражданской войне в США, приступили к широкой практике раздачи офицерских рангов на время войны, которые после ее окончания подлежали пересмотру. Несмотря на целый ряд удачных назначений, сформировать заново полноценный офицерский корпус оказалось невозможно. Даже в январе 1871 г. большинством бригад армии генерала Шанзи командовали полковники и даже майоры. Организация в департаментах лагерей подготовки новобранцев была возложена на гражданские власти; ширилась и практика назначения в армию облеченных личным доверием Гамбетты комиссаров. Так, в Нормандию комиссаром был отправлен инженер Сади Карно — будущий президент французской Третьей республики.

Назначение генералов стало прерогативой заместителя военного министра Фрейсине. Властная натура последнего, не склонного прислушиваться к доводам военных, оставляла свой отпечаток. Неудивительно, что многие французские генералы быстро прониклись враждебностью лично к Фрейсине и республиканским властям, имевшим склонность перекладывать ответственность за военные неудачи на командующих, а самих себя выставлять заложниками инициатив правительства в Париже[636]. Гамбетта и Фрейсине запрашивали мнение генералов при планировании операций, однако, как показывала практика, руководствовались им далеко не всегда. Подлинный генеральный штаб при военном министре создан не был. Фрейсине оправдывал это нехваткой кадров: все наиболее способные военачальники находились в войсках[637].

После войны генералы-монархисты, оказавшиеся на службе у Республики, не скупились на критику: генерал Орель называл Фрейсине «злым гением нашей родины», а генерал Мартен де Паллиер не менее ядовито клеймил новую военную администрацию целиком, «составленную из людей, несомненно, широкой подготовки, поскольку они не имели никакой подготовки специальной»[638]. Даже республиканец генерал Шанзи видел в Фрейсине прежде всего авторитарного человека, желавшего лишь навязать свою волю. Генерал Борель, начальник штаба Луарской армии, одним из немногих воздавал новой военной администрации должное как сделавшей все, «что только было в человеческих силах»[639].

Гамбетта был полон нетерпения и требовал скорейшего перехода к активным действиям. Военные терпеливо объясняли ему, что для превращения толп новобранцев в боеспособную армию нужно время. В начале октября французы предприняли попытку перерезать железную дорогу Страсбург — Париж, однако Вердер без труда отбросил их. 31 октября немцы заняли Дижон, 8 ноября — Безансон. От дальнейших поражений на этом участке французов спасало только отсутствие у немцев достаточных сил.

В течение октября во Франции возникли три ядра будущих армий — на северо-западе, в районе Амьена, в центре страны, к югу от Луары, и на востоке, в районе Лиона и Дижона. Германское командование следило за происходящим с возрастающей тревогой. «Конечно, все эти импровизированные «армии» не имеют внутреннего стержня, — писал Мольтке 20 октября командиру VIII армейского корпуса генералу фон Гебену. — И все же против них приходится направлять соединения, и мы вскоре будем вынуждены привлечь для этого силы с Мозеля <…> Было бы очень желательно, чтобы неминуемый скорый кризис в Меце произошел до этого»[640].

Внимание обеих сторон было приковано в это время к району Орлеана. 21 октября Гамбетта получил из Парижа информацию о том, что ситуация в столице все сложнее и что в следующем месяце Трошю планирует прорыв германской блокады. Было очевидно, что эта операция может увенчаться успехом только при поддержке извне. Поэтому и командующий вновь созданной Луарской армией генерал Орель на юге и генерал Бурбаки на севере получили категорический приказ наступать. Несколько легче пришлось командующему на востоке страны генералу Камбриэлю. Последний сумел объяснить Гамбетте, что «предпринимать с этими бандами серьезную операцию — значит отправиться навстречу разгрому. Если Вы рассчитываете на Восточную армию, <…> Вы должны дать ей время»[641]. Тем не менее, после захвата немцами Дижона Камбриэль был смещен, а его войска переброшены на Луару в распоряжение Ореля.

Орель, ставший в эти месяцы одним из главных действующих лиц, принадлежит к числу многочисленных трагических фигур этой войны. Это был заслуженный генерал, командовавший дивизией еще в Крымскую войну. Прекрасно понимая, насколько низкой является боеспособность формируемых корпусов, он находился под постоянным неослабевающим давлением со стороны Гамбетты и Фрейсине, требовавших от него решительных действий, обвинявших в измене и грозивших трибуналом. Когда выполнение их приказов приводило к закономерным провалам, вина, опять же, возлагалась на командующего Луарской армией.

КАРТА 12. Общая схема военных действий во Франции осенью 1870 года.

Источник: Иссерсон Г.С. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933. С. 232.

24 октября Фрейсине встретился с Орелем и потребовал от него начать наступление на Орлеан. О Париже речь пока не шла. Начало операции было назначено на 27 октября, однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что Луарская армия пока не готова. Гамбетта согласился на задержку и одновременно назначил командующим 16-м корпусом генерала Шанзи. Это было одно из самых удачных его кадровых решений.

К концу октября в распоряжении Ореля находились два корпуса — 15-й и 16-й — общей численностью около 70 тысяч человек. С немецкой стороны в районе Орлеана присутствовали лишь 20 тысяч баварцев фон дер Танна. 22-я пехотная дивизия вместе с кавалерией была направлена на северо-запад и 20 октября заняла Шартр. Примечательно, что городские власти сдали немцам город без боя в обмен на беспрепятственный отход гарнизона. Наступление на Шартр было, по сути, бесполезным «ударом по воздуху»; однако французам удалось ввести противника в заблуждение, убедив немецкое командование в том, что к юго-западу от Парижа присутствует достаточно крупная группировка. Тем самым они смогли заставить баварского генерала распылить свои и без того небольшие силы.

2 ноября верховное командование вновь приказало фон дер Танну «не пребывать в полной пассивности», а активными действиями разгромить противника[642]. В главной квартире считали, что французы не смогут сосредоточить на Луаре значительную по своим размерам группировку. Мольтке был уверен, что 2-й армии не будет никакой необходимости действовать в качестве целостного объединения; каждый из ее корпусов будет выполнять самостоятельную задачу[643].

Одновременно в Версале вспыхнул конфликт между верховным командованием и 3-й армией. Во многом он объяснялся «двойным подчинением» группировки фон дер Танна, формально входившей в состав 3-й армии, но в реальности находившейся под контролем главной квартиры. Блументаль требовал организовать наступление на юго-запад, в направлении Ле Мана, в то время как Мольтке считал необходимым подождать развития ситуации[644]. В конечном счете 7 ноября увидел свет приказ о передаче командования всеми немецкими силами на Луаре великому герцогу Мекленбургскому. Помимо I баварского корпуса и 22-й дивизии, под его командование передавалась 17-я дивизия. Герцог напрямую подчинялся верховному командованию[645].

В тот же день, 7 ноября, началось наступление Ореля. План французов заключался в том, чтобы окружить и уничтожить баварцев в Орлеане, после чего превратить город в мощный укрепленный лагерь, базу для дальнейших операций в направлении Парижа[646].

Практически сразу же французам удалось разбить небольшой передовой отряд баварцев. На следующий день фон дер Танн, не собираясь пассивно ожидать окружения и разгрома, приказал своим солдатам оставить Орлеан. Этот первый успех ободрил французов. 9 ноября они с воодушевлением атаковали противника, занявшего позиции в районе Кульмьера к северо-западу от Орлеана. Баварцы смогли выдержать вражеский натиск, однако в конечном счете фон дер Танн принял решение отступать на северо-восток, ввиду подавляющего численного превосходства противника. Потери немцев составляли около 1300 человек — лишь немногим меньше французских[647]. I баварский корпус начал отход в район Артене. Сражение при Кульмьере стало первым более-менее крупным поражением немцев в этой войне. Не означало ли это начала перелома? По крайней мере, в Туре на это очень рассчитывали.

* * *

Как уже говорилось выше, снабжение являлось постоянной головной болью германских тыловых служб. Быстрое продвижение немецких армий все дальше уводило их от линий снабжения, ситуация на которых была к тому же далеко не блестящей. Реквизиции с самого начала являлись необходимостью. Несколько сгущая краски, исследователь М. ван Кревельд пишет о том, что роль железных дорог в снабжении германской армии была вообще довольно невелика[648]. По данным Н. П. Михневича, за время войны немецкие армии получили из Германии лишь четверть от того объема продовольствия, который был им необходим; все остальное было получено за счет французских ресурсов[649].

«Узким местом» становились, в первую очередь, разгрузка эшелонов на конечных станциях и дальнейшая доставка продовольствия гужевым транспортом. С самого начала на железнодорожных линиях возникли заторы; оставшееся в вагонах или в местах выгрузки продовольствие нередко портилось. По состоянию на 5 сентября на железных дорогах стояло 2300 вагонов с 17 тысячами тонн грузов, предназначенных для одной только 2-й армии[650]. «От вокзала отъезжали колонны груженых повозок, — вспоминал один из участников событий, — другие как раз грузились, в то время как огромная масса продуктов, прибывших по железной дороге, лежала грудами для позднейшей перевозки. Было заметно, что наши быстрые успехи перечеркнули некоторые заранее продуманные меры»[651]. Гужевые повозки оставались дефицитом в течение всей войны.

Ситуация несколько улучшилась только к концу года, особенно после введения в строй железной дороги через Туль и Нанси, которую после ремонтных работ удалось продлить практически до самого Парижа. На пике пропускной способности по этой линии проходило 16 эшелонов в сутки[652]. Постепенно восстанавливалась сеть французских железных дорог — к концу войны общая протяженность действовавших на оккупированной территории линий достигла 5300 км.[653]

«Вести войну во Франции — двигаться, размещать и кормить армию — легко по сравнению с той ситуацией, которая была у нас во время войны с мятежниками, — с некоторой завистью писал Шеридан. — Страна богата, красива и густо населена, продукты есть в изобилии, а все дороги — мощеные шоссе»[654]. Дневная потребность армейского корпуса в продовольствии составляла около 30 тонн хлеба, 7 тонн мяса, 3,5 тонн овощей, 2000 литров крепких спиртных напитков и почти тонну соли. Индивидуальный рацион пехотинца был установлен в августе 1870 г. на уровне фунта мяса, трети фунта риса, полутора фунтов хлеба (или фунта сухарей), полулитра пива (или четверти литра вина, или 40 грамм крепкого алкоголя), 40 грамм кофе, 25 грамм соли[655]. Помимо армейских инстанций, снабжением занимались и частные поставщики — традиционное решение со своими традиционными недостатками.

Ф. Кюлих делит реквизиции на три вида в зависимости от того, кто их взимал. На самом «верху» находились упорядоченные реквизиции, которые высшие командные инстанции требовали с местных французских властей. Второй тип составляли реквизиции, предпринимаемые непосредственно подразделениями под контролем офицеров. Наконец, в самом низу находились «дикие» реквизиции, которые производили отдельные солдаты или группы солдат[656]. Так, одним из любимых развлечений при занятии французского населенного пункта был поиск спрятанных запасов продовольствия. Как это происходило, достаточно откровенно описывалось в немецких мемуарах: «Священник сделал глупость и не отдал нам ничего, заявив, что у него все украли гарибальдийцы. Именно этого мы и ждали. Если Вы ничего не даете, мы поищем, — священник в ответ лишь пожал плечами. Однако солдаты уже давно прояснили ситуацию и начали свои поиски. Сад примыкал к изрезанной трещинами скале, и из одной расщелины предательски торчал пучок соломы. Принесли лестницу, и большой, созданный природой погреб с припасами был обнаружен и опустошен <…>. Священнику было заявлено, что раз, по его словам, у него все было украдено, значит, найденные припасы ему не принадлежат, мы имеем право их забрать и поделить между собой»[657]. Если реквизиции носили более или менее упорядоченный характер, местным жителям оставлялись квитанции, которые они потом могли предъявить к оплате своему правительству. В некоторых случаях — особенно в городах — еду и товары покупали за наличные деньги.

Ситуация с боеприпасами была не в пример легче — во многом потому, что их средний расход все еще оставался на достаточно низком уровне. Пулеметы и многочасовые ураганные обстрелы времен Первой мировой были еще впереди. За всю войну среднестатистический прусский пехотинец выпустил всего 56 патронов — меньше, чем он носил на себе. На одно артиллерийское орудие приходилось в среднем 199 выпущенных снарядов — немногим больше, чем находилось в войсках к началу войны. Конечно, средние цифры не дают полного представления о расходе боеприпасов, поскольку у различных подразделений он отличался очень сильно. Так, прусские батареи, участвовавшие в сражении 16 августа при Марс-ла-Туре, за один день выпустили в среднем по 88 снарядов на орудие[658]. Ситуации, когда у пехотинцев в разгар боя заканчивались патроны, тоже не были редкостью. Однако в общем и целом серьезных проблем с боеприпасами у немцев не возникало.

Достаточно хорошо работала и полевая почта. Даже в разгар наступления письмо из Берлина на театр военных действий доходило в течение считанных дней. Большую популярность, особенно у рядовых солдат, приобрели почтовые карточки. Всего за время войны полевой почтой было доставлено почти 90 миллионов писем и почтовых карточек[659]. С посылками было сложнее, однако спустя некоторое время после начала войны удалось наладить и их доставку.

Регулярное почтовое сообщение с родиной рассматривалось германским военным руководством как важное средство поддержания боевого духа. В этом же направлении работали и армейские священники. Их число было невелико — к примеру, представителей евангелического духовенства насчитывалось около 200, из них больше половины находились при лазаретах. Многие солдаты жаловались, что им редко выпадает возможность принять участие в богослужениях.

Религиозный фактор играл определенную роль в восприятии войны. Значительная часть прусской общественности, в том числе военных, видела в триумфах своей армии победу протестантизма над католицизмом. Естественно, в официальной пропаганде такие мотивы если и звучали, то в весьма приглушенном виде. В конце концов, с французами воевали не только немецкие протестанты, но и католики. Потенциально это создавало почву для трений между союзниками. Однако, как констатирует Ф. Кюлих, «основной особенностью взаимоотношений двух конфессий была гармония»[660]. Нередко бывало так, что католики и протестанты собирались на общее богослужение в какой-нибудь французской церкви[661].

Фронтовой быт немецких солдат был исключительно прост. Пища готовилась в котелках, куда просто кидались все возможные ингредиенты. Иногда возможности приготовить горячую пищу подолгу не было. Тогда, помимо консервов и сухарей, в пищу часто шло сырое мясо. Такая ситуация, естественно, способствовала распространению желудочно-кишечных заболеваний, как и низкое качество питьевой воды. В начале войны в пищу шла преимущественно говядина, однако осенью началась эпидемия крупного рогатого скота — и на смену пришла баранина. В результате многие участники войны еще долгие годы после ее окончания не могли есть баранину. В особенности там, где не было возможности прибегать к реквизициям, питание отличалось исключительным однообразием. Весьма болезненно воспринималась солдатами нехватка соли, которую даже пытались заменять порохом[662]. Из числа консервов наиболее распространенной являлась «гороховая колбаса» — смесь бобовой муки, сала, соли и пряностей, завернутая в пергамент. В ходе войны в армию было отправлено 40 миллионов порций «гороховой колбасы»[663]. Мясные консервы были менее распространены и считались деликатесом.

Обмундирование было, по оценкам современников, не слишком удобным, его покрой должен был в первую очередь обеспечить солдату бравый внешний вид. Это становилось серьезным недостатком во время форсированных маршей, на которые Франко-германская война была весьма богата. Ближе к концу войны обмундирование во многих пехотных частях сильно износилось, а командиры стали гораздо мягче смотреть на «вольности» во внешнем виде солдат. К этому подталкивала и начавшаяся зима — несмотря на ее относительную мягкость во Франции, имевшееся обмундирование сплошь и рядом не спасало от холода. В итоге немецкие солдаты пользовались всеми возможными подручными средствами — от трофейных штанов французских мобильных гвардейцев до ночных колпаков[664].

Прусский пехотинец носил на себе весьма внушительный груз — ранец со всем штатным содержимым, винтовка со штыком, патроны и шинель весили в общей сложности около 30 кг. Отсюда проистекало понятное желание облегчить себе жизнь, избавившись от всего, что не казалось безусловно необходимым. Иногда выбрасывались даже индивидуальные перевязочные пакеты, что могло иметь весьма печальные последствия в случае ранения. Если имелась возможность, ранцы сгружались на гужевые повозки. Саперный инструмент, имевшийся в роте, пехотинцы на марше несли по очереди.

Соблюдение элементарных требований гигиены во многих случаях оказывалось невозможным. Когда воды порой не хватало даже для питья, не приходилось и думать о том, чтобы регулярно умываться. Вши практически с самого начала кампании стали верными спутниками немецких солдат. Один баварский пехотинец, которому в середине сентября представился случай посмотреть на себя в зеркало, ужаснулся от увиденного: «На голове нет волос, я практически облысел. На изможденном лице растет неопрятная, косматая борода. Зубы во рту пожелтели»[665].

Для солдат и офицеров обеих сторон война не была захватывающим, хотя и полным риска романтическим приключением. Тяжелые марши, голод, холод, недостаток сна, монотонная рутина в промежутках между сражениями были их обычными спутниками. В памяти многих участников война, особенно осенние и зимние ее месяцы, осталась мрачным и зловещим эпизодом их жизни[666].

* * *

Отдельным сюжетом является история французских пленных в Германии и германских — во Франции. Первые эшелоны с военнопленными отправились на восток уже после приграничных сражений; капитуляция французской армии при Седане и Базена в Меце превратили этот поток в бурную реку, которая постоянно пополнялась после каждого крупного сражения с республиканскими армиями. Размещение, снабжение и охрана пленных превратились в нетривиальную задачу для немецких административных органов.

Необходимо в первую очередь отметить, что на положение военнопленного большое влияние оказывал его военный ранг. Чем выше был последний, тем большей свободой пользовался французский военнослужащий в Германии. Представители генералитета жили практически на положении почетных гостей, могли содержать прислугу, были хорошо обеспечены финансово и лишь слегка стеснены в своих передвижениях. Неслучайно немецкие курортные города буквально боролись за право принять пленных генералов. Офицеры также могли жить на частных квартирах в том случае, если они давали честное слово не совершать побег и не заниматься конспиративной деятельностью (по немецким данным, его нарушили около 150 офицеров, в том числе три генерала[667]). На текущие расходы им выплачивалась определенная сумма денег, зависевшая от их ранга.

Рядовые солдаты и унтер-офицеры жили в лагерях для военнопленных — крепостях внутри Германии, пустующих казармах или деревянных бараках. Во второй половине войны их число стремительно возрастало; каждое сражение с республиканскими армиями приводило к появлению тысяч и тысяч пленных. К концу 1870 г. Бисмарк предлагал королю брать меньше пленных; более гуманным предложением было обустройство лагерей на французской территории — впрочем, здесь для их охраны пришлось бы выделять значительные силы. К концу войны общее число французских пленных в Германии составляло почти 12 тысяч офицеров и 372 тысячи нижних чинов[668], а для их охраны было задействовано в общей сложности более 57 тысяч солдат[669].

Отношение немцев к французским пленным менялось в ходе войны. Первые эшелоны с пленными в немецких городах встречали с любопытством и дружелюбием. Их приветствовали как живые свидетельства побед немецкого оружия. Местами даже раздавались жалобы на то, что местные жители заботятся о французских пленных больше, чем о немецких раненых.

Немецкий журналист и писатель Пауль Линденберг, которому осенью 1870 г. должно было исполниться 12 лет, впоследствии вспоминал: «Когда в полдень звонок возвестил окончание учебы, мы знали — прибывают пленные, тюркосы и зуавы! Никто не думал об обеде. Мы ринулись к Халльским воротам и, запыхавшиеся, прибежали туда как раз вовремя. Поезд медленно подходил и в конце концов остановился на полчаса. Это были незабываемые полчаса! Двери товарных вагонов были широко раскрыты и позволяли нам видеть их живое, говорливое, пестрое содержимое, состоявшее из французских линейных солдат, зуавов и тюркосов. Со смесью смутного страха и безграничного любопытства смотрели мы на коричневые и черные фигуры, в первую очередь на тюркосов, о которых слышали самые фантастические и жуткие истории. Первым делом мы боязливо посмотрели на их плечи: ведь там должны были сидеть кровожадные кошки, которые в рукопашной прыгали в лицо противнику, выводя его из строя. <…> Вскоре началась непрерывная беготня между вагонами и близлежащими пивными. Люди приносили одну за другой кружки пива и предлагали их пленным»[670].

Однако чем дольше продолжалась война, тем более враждебным становилось отношение. Лагеря военнопленных рассматривались как источник опасности и заразных заболеваний. Французских пленных считали виновниками разразившейся в Германии во время войны эпидемии оспы, которая унесла около 75 тысяч жизней — больше, чем военные потери[671]. Действительно, в лагерях, несмотря на все усилия немецких врачей, вспыхивали эпидемии; смертность составила около 3 процентов от общего числа пленных, что было немного в сравнении с другими войнами XIX в[672]. Немцы переносили на неприятельских солдат часть своей фрустрации по поводу затянувшейся войны. Тем не менее, до каких-либо серьезных инцидентов дело не дошло.

Пленных привлекали к работам — как к государственным, так и в сфере частного бизнеса — однако в довольно ограниченных масштабах. Так, в конец 1870 г. в Магдебурге из 23 тысяч пленных только три тысячи работали. Количество пленных, трудившихся у частных предпринимателей, не превышало трех процентов от их общего числа[673]. В этой области, как и во многих других, царила импровизация; государственные органы оказались совершенно не готовы к приему сотен тысяч пленных, и только сравнительно быстрое окончание кампании избавило их от необходимости предпринимать еще более масштабные усилия.

В целом, условия немецкого плена не отличались особой суровостью, особенно сравнивая с последующим опытом войн XX столетия. Свобода офицеров ограничивалась только данным ими честным словом не покидать страну. Основные тяготы выпали на долю рядовых, содержавшихся в импровизированных лагерях военнопленных и крепостях. Отношение к ним стражников и гражданского немецкого населения в подавляющей массе своей было корректным. Главную проблему порождало само количество французских пленных: немцы просто не справлялись со своевременным обеспечением их всем необходимым. С тем большей готовностью германское правительство согласится вернуть часть из них в распоряжение Версальского правительства для подавления Парижской коммуны. Многие, к тому же, попадали в плен ранеными и больными, что считалось не худшей долей, принимая во внимание ужасающе плачевное состояние французской военно-медицинской службы. Однако суровая для Европы зима 1870/71 г. унесла многие жизни и в лагерях военнопленных. Всего в немецком плену скончалось до 18 тыс. французских солдат и офицеров[674].

Вышесказанное справедливо и применительно к положению немецких пленных солдат и офицеров во французском плену. Главным отличием было их незначительное число: около 8 тыс. человек. Первые немецкие пленные были взяты еще в ходе августовских сражений. Самые большие партии пленных захвачены в результате действий Луарской армии: около 2,5 тыс. — после битвы под Кульмьером, а также после взятия Орлеана, откуда немцы не успели эвакуировать раненых. Большинство пленных, таким образом, содержалось в крепостях французского Юга и Юго-Запада. На остров Олерон в Бискайском заливе Атлантического океана к югу от Ла-Рошели в середине ноября были доставлены семьсот раненых баварцев. Равное количество было отправлено в департамент Нижние Пиренеи в замок По, знаменитый появлением на свет французского короля Генриха IV.

Поскольку немецкие солдаты оказывались во французских руках не только после крупных сражений, но и в результате многочисленных стычек и вылазок франтирёров, судьба их разбивалась на множество противоречивых эпизодов. Немецкие пленные оказались разбросаны по всей стране и часто перемещались с места на место, что исключало в отношении них проведение единой политики, отдававшейся во многом на откуп местным гражданским и военным властям. Лишь самые ценные «призы» отправлялись незамедлительно в Тур (позднее, Бордо) для допросов. Пленным офицерам выделялись средства для того, чтобы они могли прокормиться в дороге, условия их содержания, как правило, не были строгими.

Впрочем, поведение прусских пленных солдат и офицеров в ряде случаев вызывало нарекания. В Кале, например, пленные прусские офицеры бурно отметили известие о начале бомбардировки Парижа усиленными возлияниями. Коменданту города было немедленно предписано отправить провинившихся на месяц в тюремные камеры. Как замечал в этой связи Гамбетта, «до того момента, когда приближение неприятеля приведет к необходимости эвакуации, их следует держать под самым пристальным надзором, памятуя о тех строгостях, которым подвергли наших несчастных солдат в Германии»[675].

При этом военный министр стремился избежать даже гипотетических обвинений в нарушении современных норм обращения с солдатами противника. Именно поэтому им была отвергнута идея с размещением пленных на военных кораблях, выдвинутая бретонскими властями по недостатку других вариантов. Во Франции была жива память о подобных плавучих тюрьмах, в которых англичане держали французских солдат в эпоху Наполеоновских войн и которые славились высокой смертностью заключенных. Гамбетта телеграфировал в Ренн 20 января 1871 г.: «Не хочу во Франции ничего, что напоминало бы о печально известных английских понтонах»[676].

Эти предосторожности не исключали жалоб прусского правительства. Если в германской армии Женевская конвенция была хорошо известна и в основном соблюдалась, то во французской многие солдаты и офицеры (не говоря уже о национальных гвардейцах и партизанах) имели о ней весьма смутное представление[677]. В результате, например, к немецким врачам нередко относились как к обычным военнопленным. Пленные немецкие офицеры сообщали о дурном обращении со стороны населения и властей Мулена (департамент Аллер), где они оказались лишены всего необходимого и не получали вдобавок посылок из дома[678]. По свидетельству Теодора Фонтане, некоторым его собратьям по плену пришлось столкнуться и с враждебным отношением переживших немецкую оккупацию жителей Орлеана. Там в пленных солдат на улицах швыряли камни и осыпали угрозами, причем в этом соревновался и стар, и млад. Однако такие инциденты были весьма немногочисленными и в целом нетипичными для общей картины.

Глава 10

Оккупация и сопротивление

С перенесением боевых действий на французскую территорию перед германским руководством встал вопрос об управлении все более обширными оккупированными областями. При этом практически с самого начала учитывалась перспектива присоединения Эльзаса и Лотарингии. В связи с этим немцам пришлось пойти на создание собственной временной гражданской оккупационной администрации, главным назначением которой было обеспечение спокойного тыла сражающейся армии. Уже 6 августа Бисмарк запросил у ряда министерств досье о прусской оккупации Франции в 1814–1815 гг.[679] Пригодился и опыт 1866 года, связанный с военной оккупацией и поглощением территорий немецких государств — союзниц Австрии.

Так 14 августа 1870 г. на оккупированной территории возникли два генерал-губернаторства со столицами в Страсбурге (Эльзас) и Нанси (Лотарингия). Первое своими границами с конца августа почти в точности предвосхищало территорию будущей германской «имперской провинции» Эльзас-Лотарингии. Назначенный сюда генерал-губернатором граф Фридрих Бисмарк-Болен, дальний родственник прусского министра-президента, в числе прочего должен был подготовить край к предстоящей аннексии. Установленные здесь порядки существенно отличались от положения на других занятых немцами территориях.

Генерал-губернатор Лотарингии прусский генерал Адольф фон Бонин получил под управление французские департаменты Мёрт-и-Мозель, Мёз и Вогезы, к которым впоследствии присоединились занятые немцами территории Верхней Марны, Верхней Соны и Кот д’Ор. 16 сентября по тому же образцу в Реймсе (Шампань) было учреждено третье генерал-губернаторство во главе с великим герцогом Мекленбург-Шверинским, охватившее Эну, Арденны, Марну, Сену-и-Марну, Сену-и-Уазу и, позднее, департамент Об. Часть этих территорий затем была включена в состав учрежденного 16 декабря 1870 г. генерал-губернаторства в Версале (регион Иль-де-Франс и северные департаменты) под началом саксонца генерала Альфреда фон Фабриса. В Версале же, как известно, находилась и ставка Вильгельма I.

Генерал-губернаторы сосредоточились главным образом на поддержании порядка и безопасности в тылу действующей армии. Они ставили под свой контроль все пути сообщения, железные дороги, почту и телеграф. С 4 сентября в их распоряжение были переданы гарнизонные войска. Все остальные вопросы администрирования делегировались гражданским комиссарам. В помощь каждому из генерал-губернаторов были приданы два гражданских помощника и аппарат из 10–15 человек. Низовая организационная структура копировала французскую: в каждый оккупированный департамент направлялись префекты и супрефекты, облеченные самыми широкими полномочиями.

Гражданские кадры генерал-губернаторств широко рекрутировались из рейнских провинций Пруссии и южнонемецких государств. Большинство этих функционеров свободно говорило на французском, что облегчало их контакт с выборными французскими мэрами городов и сельских коммун, а также муниципальными советами, оставшимися на своих местах и представлявшими интересы оккупированных. Заслуга муниципальных властей в предотвращении хаоса и дезорганизации экономической и общественной жизни была велика[680], хотя они с самого начала и оказывались в двусмысленном положении посредников. Именно на них чаще всего выплескивалось недовольство как оккупационных властей, так и сограждан.

Задача немцев осложнялась тем, что в ходе войны 1870–1871 гг. практически полностью отсутствовал феномен коллаборационизма — добровольного и активного сотрудничества с противником со стороны населения даже в протестантских и немецкоязычных районах Эльзаса. Функционеры Второй империи, как правило, отказывались от сотрудничества с немцами даже после революции в Париже. Согласно указаниям нового республиканского правительства, ни один государственный служащий не должен был осуществлять в официальном качестве распоряжений оккупантов. Это предписание исполнялось не только представителями администрации, но также и служащими почты и железных дорог[681].

В Берлине предпочли бы сохранить на своих местах большую часть французских чиновников, но они массово оставляли службу. Фактический гражданский глава Эльзаса Фридрих фон Кюльветтер сообщал Бисмарку 14 сентября о ситуации в крае: «Что касается французских чиновников, то ни один супрефект, ни один налоговый служащий от департамента до муниципалитета, насколько известно на данный момент, не остались на своем посту. Даже комиссары полиции почти все вышли в отставку; органы юстиции не функционируют, за исключением нескольких мировых судей»[682]. Все эти функции, от фискальных до судебных, взяли на себя немецкие кантональные комиссары. Многие французы сумели вывезти с собой важнейшие служебные документы, что дополнительно осложнило работу их немецким «заместителям».

Как показала дальнейшая практика, требование Гамбетты к чиновничьему аппарату не оставаться под началом немецких оккупационных властей и не облегчать противнику использование ресурсов занятых территорий было исполнено не всеми[683]. Некоторые шли на это, видя в немецких гражданских служащих «меньшее из зол» в сравнении с перспективой развязать руки прусским военным. Отдельные представители немецкой гражданской оккупационной администрации и впрямь оставили после себя вполне добрую память. Сплошь и рядом играли роль личностные качества оккупантов и оккупированных, а также установленные между ними контакты.

Первой заботой оккупационных властей становилось размещение гарнизонов из частей ландвера, а также восстановление силами местного населения и военных инженеров разрушенной инфраструктуры, необходимой для сообщения с германским тылом. Масштаб, качество и скорость этих работ произвели свое впечатление на современников-французов[684]. Уже 8 августа прусское правительство постановило, что оккупационные власти будут продолжать собирать французские налоги и перечислять их в свои кассы. Еще одним символом новой власти стало введение принудительного курса франка к немецкой монете, получавшей на оккупированной территории свободное обращение. Вместе с армией появились и немецкие торговцы. Хранитель городской библиотеки Версаля Эмиль Делеро вспоминал в этой связи: «Пруссаки устроились так основательно, что у нас складывалось ощущение, что это мы у них дома, а не они у нас. <…> французский образ жизни сменился прусским», «это более не было оккупацией, это, можно сказать, было началом колонизации»[685]. «Колонизация» эта была поначалу не слишком обременительной, ибо немцы вели себя корректно.

Населению учреждаемых генерал-губернаторств обещались спокойствие и порядок, сокращение и упорядочивание реквизиций. Жители деревень приглашались к возвращению к полевым работам и возобновлению торговли на городских рынках под гарантии неприкосновенности их имущества[686]. Повсеместно вновь открывались и школы, причем посещаемость занятий в учебный 1870/71 год упала по сравнению с мирным временем незначительно[687]. Возобновлялся приостановленный было выход в свет местных французских газет. Единственным условием, поставленным их редакциям, был отказ от открыто враждебных немцам публикаций.

Как предполагает Клод Фаренк, в этом проявилась реакция германских властей на появление в Париже правительства «национальной обороны», поначалу ими не признанного. Бисмарк предпочел бы заключить скорейший мир со свергнутым Наполеоном III и надеялся опереться в стране на бонапартистов. На контролируемых немцами территориях, таким образом, должна была сохраняться «фикция императорской Франции, живущей почти нормальной жизнью в добром согласии с оккупантом»[688].

Впрочем, этот порядок с самого начала не распространялся на генерал-губернаторство Эльзас с включенной в конце августа в его состав «Немецкой Лотарингией». Уже с начала сентября на всей его территории запрещен выход газет на французском языке: им на смену пришли двуязычные «Официальные новости генерал-губернаторства». В конце месяца Бисмарк распорядился изгнать французский из официальных публикаций провинции окончательно и «Официальные новости» превратились в немецкоязычную «Страсбургер цайтунг». Распространение французских газет продолжалось исключительно подпольно[689].

Основная масса французов поначалу встречала немецкие войска с большей долей любопытства, нежели враждебности. Однако если у германских властей и были надежды вызвать здесь враждебные революционному Парижу настроения в пользу скорейшего мира, то они не оправдались. Сами немецкие участники войны отмечали почти неистребимую уверенность французского населения в конечной победе своей армии. Поведение французов служило точным барометром хода боевых действий. Военный врач-баденец Густав Вальц свидетельствовал, что известие об отражении штурма Страсбурга заставило жителей эльзасского Агно (нем. Хагенау) резко сменить тон. «Прежние симпатии вновь набрали свою силу, и вместо ломаного немецкого вновь зазвучал ломаный французский», а стоило, скажем, французским войскам приблизиться к Дижону, как его жители «тотчас гордо поднимали головы» и устремлялись с театральными биноклями на городские стены[690].

Гражданский комиссар Эльзаса Кюльветтер, со своей стороны, сообщал 19 сентября: «Во всех слоях общества возрождается храбрость, даже среди самых кротких. А вместе с ней и самые отчаянные, самые безумные надежды. Нельзя отрицать, что национальное чувство сейчас захватило французов, оно доходит до фанатизма, что может стать чрезвычайно тревожным»[691]. Немецкие власти зафиксировали новый резкий всплеск патриотических чувств оккупированных в начале ноября с активизацией действий Луарской, Северной, Вогезской и Восточной армий. 3 ноября, в частности, молодежь устроила манифестации с французскими флагами на улицах Страсбурга. На оккупированных территориях широко распространялись оптимистичные слухи о скорой победе французской армии, при этом ни очевидная нелепость этих слухов, ни то, что радужные прогнозы раз за разом не сбывались, не наносило ущерба их популярности.

Политическая поддержка, полученная правительством «национальной обороны» от провинции, и призывы того превратить войну в подлинно «национальную» заставили германские оккупационные власти изменить и линию поведения на вверенных им территориях. Одной из самых ярких примет стало возвращение в октябре 1870 г. цензуры и постепенное закрытие большинства французских газет. Затем начали преследоваться торговля печатными изданиями вразнос, распространение французских газет, изданных вне оккупированной территории, и популярной брюссельской «Индепандан бельж», также враждебной немцам. Благодаря всем этим мерам к концу войны немцам удалось добиться практически полной монополии на информацию[692].

Информирование населения относительно распоряжений германских властей и происходящих событий в выгодном последним ключе окончательно было возложено на издававшийся в каждом генерал-губернаторстве собственный «Монитёр офисьель»[693]. Гюстав Дежарден вспоминал о своем опыте чтения этого издания: «Эта газета была самой жестокой из пыток завоевателей. При виде ее на стенах сначала с ужасом отворачиваешься; но, не имея никаких верных новостей, заканчиваешь тем, что подходишь в надежде прочесть между строк что-нибудь ободряющее. Увы! Там нельзя было почерпнуть ничего, кроме стыда и отчаяния»[694].

Неудивительно, что многие пережившие опыт германской оккупации отмечали тяжесть изоляции от внешнего мира и невозможность получить новости иначе как через посредство противника. Это способствовало тому, что население с большей готовностью верило ласкавшим надежды слухам, нежели печальным фактам. Как свидетельствовал один из жителей Шатодена, даже в феврале 1871 г. многие его соотечественники с подозрением встретили известие о заключении перемирия и отдавали предпочтение самым невероятным небылицам об успехах французского оружия, распространявшимся посредством рукописных листовок: «Гарибальди и Бурбаки в Германии, пруссаки разгромлены под Мон-Валерьеном, Блуа вновь занят нашими победоносными войсками…»[695]

Впрочем, контроль германских войск над оккупированной территорией никогда не был полным. Свободное перемещение населения прямо не ограничивалось, хотя и было в силу естественных причин затруднено. Эмиссары правительства «национальной обороны» достигали самых отдаленных уголков страны. Самым ярким примером может служить одиссея республиканского префекта департамента Нижний Рейн Эдмона Валентэна, сумевшего пробраться в сентябре 1870 г. внутрь осажденного Страсбурга, несмотря на то что сам он был заблаговременно объявлен прусским командованием в розыск[696].

Отношение французского населения к захватчикам ощутимо ухудшилось в течение осени 1870 г., что отчасти было реакцией на тяготы, связанные с самим пребыванием в Северной Франции более 800 тыс. солдат противника. Даже жителей Версаля, где размещалась германская главная квартира, не миновали ни систематические реквизиции, ни штрафы за их неисполнение в срок, ни грабежи. Понятие «поставок в удовлетворение нужд германских войск» было широким и включало столовую утварь, спальные принадлежности, разнообразные предметы одежды. Возмущению местных жителей не было предела, когда они обнаруживали свои сданные таким образом личные вещи у перекупщиков, торговавших ими тут же, на улицах. Одним из самых экзотичных требований оккупационных властей стало предписание обеспечить войска елями по случаю празднования Нового 1871 года[697].

Впрочем, реквизиции часто отражали не желание продемонстрировать привилегированное положение победителя, как это воспринималось французами, а реальные проблемы снабжения германской группировки во Франции по одной-двум железным дорогам. Дело было не только в сопротивлявшихся французских крепостях, блокировавших железнодорожные линии, но и в нехватке подвижного состава и персонала. В итоге на путях скапливались вагоны, забитые грузами для армии, медленно приходившими в негодность. Наладить более или менее нормальную работу железнодорожных линий пруссакам удалось только к декабрю.

Отчасти ситуация дефицита снабжения была запрограммирована также тем, что прусская армия ради стремительности маршей с самого начала сопровождалась лишь самым минимумом обозов. Солдаты не были обеспечены палатками, так что альтернативой размещению на постой была ночевка под открытым небом[698]. Именно поэтому бежавшим от вражеских войск обывателям частенько везло меньше, чем оставшимся: если в доме, где военные собирались остановиться на ночлег, был хозяин, спорные вопросы часто удавалось урегулировать, и имуществу не наносилось никакого ущерба. Если же дом был найден пустым, солдаты считали себя вправе распоряжаться им по своему усмотрению. «Бежать — это самое глупое, что могут сделать жители при приближении противника, — писал Верди. — Солдат же не заставят лежать на улице, если рядом стоят дома!»[699]

Особенностью германской оккупации во время войны было также то, что немецкие войска постоянно находились в движении и редко оставались во французских городах и деревнях надолго. Поэтому главным впечатлением жителей остался шок от внезапного появления немцев, которых требовалось немедленно обеспечить постоем, провиантом и фуражом. Особенно тяжело приходилось городам, через которые пролегли постоянные маршруты переброски войск и пополнений. Зима 1870/71 г. выдалась во Франции необычно суровой, сделав удовлетворение германских реквизиций особенно трудным.

Сама ситуация со снабжением заставляла, таким образом, германских солдат постоянно вступать в контакт с местным населением. Отношения эти с самого начала складывались непросто. Многие немецкие солдаты оказались в чужой стране впервые, что порождало проблему коммуникации и агрессию. Непонимание часто принималось за пассивное сопротивление, преодолеть которое следовало посредством силы или угроз[700].

Солдаты при наличии такой возможности размещались в оставленных французской армией казармах или любых зданиях, способных исполнить их роль. В крупных городах на квартиры среди обывателей размещались преимущественно офицеры, и большинство из них вело себя вполне корректно. Находившийся в Версале британский военный корреспондент писал: «Я не могу перестать думать о том, насколько опасно было бы иметь так много имущества в доме, занятом при схожих обстоятельствах французскими, русскими, да даже нашими собственными солдатами. Несмотря на все немецкие реквизиции, необходимо признать личную честность их солдат, и порой это признают даже французы»[701].

Сложней приходилось сельским районам. Впрочем, многие немецкие солдаты сами были вчерашними крестьянами, что нередко заставляло их проявлять сочувствие к семьям, у которых их ставили на постой. Известны случаи, когда германские солдаты не только стремились по возможности меньше стеснить хозяев, но даже предпринимали попытки помочь по хозяйству[702]. Депутат Национального собрания Поль Жозон свидетельствовал: «Деревня пострадала очень неравномерно. Некоторые изолированные или расположенные среди лесов уголки, где пруссаки опасались встречи с франтирёрами, пруссаков даже не видели, и всякие реквизиции их миновали. Напротив, сельские коммуны вдоль путей следования пруссаков были обложены огромными реквизициями»[703].

Дисциплина германских войск намного хуже поддерживалась в зоне боев и на маршах. Отнять что-то у французского крестьянина на марше, чтобы тут же съесть или выпить, за воровство не считалось[704]. Чаще немецкие войска всего все же платили за реквизированное, подтверждая факт соответствующими расписками. В том, что выходило за пределы обеспечения насущных повседневных потребностей, солдаты обычно уважали чужую частную собственность. Стоит отметить, что и французская армия порой вела себя в собственной стране не лучше. Грабеж местных жителей сопровождал передвижения французских солдат с самого начала войны, и от месяца к месяцу ситуация только ухудшалась. У крестьян даже появился термин «французские пруссаки» — так обозначали соотечественников, которые вели себя подобно жестоким оккупантам[705]. В некоторых случаях немецкие военные и вовсе вынуждены были снабжать продовольствием местное население, оставшееся без средств к существованию[706].

Помимо реквизиций, как организованных, так и «диких», оккупационные власти активно использовали и такой инструмент воздействия, как денежные контрибуции с деревень, городов, округов и даже целых департаментов. Контрибуции налагались не только в связи с акциями неповиновения или сопротивления, но и по самым разнообразным мотивам: от компенсации за ущерб изгнанным из Франции немцам до покрытия расходов за газовое освещение осаждавших Париж немецких войск. Контрибуции отличались своей произвольностью и заведомой невыполнимостью для многих городов и округов. Чтобы расплатиться с налагаемыми контрибуциями, многим муниципалитетам приходилось выпускать займы и залезать в долги, одна только выплата процентов по которым была равна их годовому доходу[707].

Оккупационные власти, по всей видимости, сознательно вовлекали муниципальные власти в постоянные переговоры по поводу натуральных и денежных выплат, используя старый как мир метод кнута и пряника. Адвокат Арман Сюрмон, описывая ситуацию на территории департамента Сарта, отмечал постфактум: «Что нас поразило, быть может, больше всего <…>, так это ситуация постоянного торга, принимавшего все мыслимые формы»[708]. Целью было выжать из оккупированных как можно больше, что заставляло последних в этой связи задаваться вопросом о состоянии финансов самой Пруссии. Самая неблагодарная роль выпадала муниципальным властям кантонов, которым приходилось выступать посредниками между оккупационными властями и своими сельскими коллегами в вопросах выполнения немецких требований.

Французское правительство грозило серьезными последствиями всем тем, кто пойдет на сотрудничество с оккупационными властями[709]. Это ставило местное население иногда перед сложной дилеммой. В декабре 1870 г. департамент Эна, например, оказался обладателем сразу двух префектов: немецкого и французского. Последний, представляя правительство «национальной обороны» в свободной, северной части департамента, требовал безусловного выполнения только своих распоряжений и от муниципалитетов на занятой немцами территории, грозя возможными последствиями для их глав. Чтобы успокоить последних, немецкие пропагандисты не преминули напомнить, что выполнение распоряжений оккупационных властей никак не будет преследоваться после войны и что подобная «амнистия» будет прописана в будущем мирном договоре (подобная статья и правда была в Пражском договоре 1866 г. по итогам австро-прусской войны). В итоге местные власти сплошь и рядом мудро следовали слегка циничному совету «Курьер де ля Шампань»: «Что делать, если выбор — французский или прусский расстрел? Избегайте того, угроза которого ближе»[710]. Впрочем, грозные окрики из Тура не подкреплялись реальными репрессиями.

Нередки были случаи, когда даже не занятые еще немецкими войсками коммуны и округа подчинялись распоряжениям немецкой администрации и выплачивали требуемые ею контрибуции. Власти города Вервен и одноименного округа на севере департамента Эна, в частности, пошли на это именно для того, чтобы немецкие войска не входили на его территорию, не размещали гарнизоны и не устраивали реквизиций. Более того, они отправили делегацию в Лан на переговоры с прусским префектом, дабы выторговать сокращение контрибуции в три раза, и тот, стоит отметить, любезно пошел им навстречу[711].

Немецкие власти широко задействовали, говоря словами адвоката Сюрмона, и принцип «солидарности по цепочке», когда «кантон отвечал за коммуну, округ за кантон, а город Ле-Ман — за весь департамент». Именно этот принцип коллективной ответственности позволил немцам, в частности, добиться выплаты контрибуции даже с той части департамента Сарта, которую они были вынуждены очистить вслед за подписанием перемирия в феврале 1871 г.[712] «Периметр влияния» немецких властей, таким образом, простирался дальше непосредственно оккупированной территории. Однако стоит отметить, что эта зыбкая граница устанавливалась сразу же там, где ощущалось хотя бы отдаленное присутствие французских войск.

Впрочем, в целом ряде случаев французское население вполне охотно снабжало немцев продовольствием и товарами. Отчасти этим немцы были обязаны той дурной славе, что шла впереди них благодаря бойкому перу французских журналистов. В восприятии рядовых французов угроза репрессий захватчиков далеко превзошла ее реальные масштабы, преломляясь самым причудливым образом. Некоторые крестьяне, например, отказывались гнать скот на продажу в города, поскольку считали необходимым «сохранить хоть бы что-то для пруссаков, которые-де сжигают дома, в которых не нашли ничего поесть»[713].

Сопровождавший наступавшую на Париж армию американский генерал Шеридан писал в своих мемуарах: «Было странно наблюдать, с каким пылом французы старались наполнить желудки своих непримиримых врагов, с каким рвением мэр и другие чиновники содействовали реквизициям»[714]. Сотрудник парижского Коллеж де Франс, вулканолог Фердинанд Фуке оставил схожее свидетельство по итогам поездки через департаменты Эр-и-Луара и Орн. Жалуясь на войну, здешние крестьяне, тем не менее, признавались, что «благодаря пруссакам они прилично заработали, продав тем продовольствие намного дороже того, что они могли бы получить со своих соотечественников». Фуке саркастично констатировал: «Война, таким образом, не опустошила Бос [плодородный регион между Сеной и Луарой], как о том говорили. Если местные жители и требовали громко мира, то лишь потому, что у них больше ничего не осталось на продажу»[715].

В департаменте Кот-д’Ор подобное содействие оккупантам и вовсе вошло в систему. Супрефект округа Семюр не препятствовал крестьянам поставлять продовольствие в занятый немцами Дижон, поскольку городу нужно было разместить у себя двадцатитысячный немецкий гарнизон. Фактическую поставку ресурсов противнику он оправдывал тем, «что если наш округ откажет Дижону, тот не сможет выполнить требуемое врагом, который решит прийти к нам и взять даром то, за что Дижон нам платит»[716]. Гамбетта же в этой ситуации был категоричен: «война должна вестись всеми средствами», и продовольствие следует без огласки эвакуировать на неоккупированную территорию[717]. Впрочем, хватало и обратных примеров. Депутат Национального собрания Поль Жозон, в частности, отмечал, что население департамента Сена-и-Марна, «несмотря на постигшие его бедствия, сохранило достоинство и патриотизм. Пруссаки постоянно делали предложения местным жителям к сотрудничеству или установлению торговли. Эти предложения, за редким исключением, были с пренебрежением отвергнуты»[718].

Любопытно, что в начале войны французское население проводило разницу между пруссаками и контингентами союзных им южнонемецких государств: Баварии, Бадена и Вюртемберга. Независимость последних всегда отстаивалась дипломатией Второй империи, и негативный образ их до войны отсутствовал. Поэтому неудивительно, что южным немцам пришлось столкнуться с упреками столовавших их французов, что Бавария и Баден «подло подвели Францию»[719]. Похвальный образ действий неприятельских офицеров французы часто объясняли себе тем, что те не относились к пруссакам по рождению[720]. Классификация могла быть довольно подробной. Один из современников, например, отдавал предпочтение вюртембержцам и саксонцам; мекленбуржцев же, напротив, числил самыми чёрствыми, а уроженцев Силезии — самыми жестокими и склонными к грабежу[721].

Поскольку главным объектом неприязни для местного населения с самого начала войны были пруссаки, многие немецкие солдаты в надежде поладить с местными жителями и сами нередко стремились подчеркнуть существующие различия. То же самое относилось и к той части, что стала прусскими подданными недавно или не питала к Берлину особенно теплых чувств: поляки, ганноверцы, саксонцы[722]. Впрочем, образ действий тех же южнонемецких контингентов от их прусских собратьев по оружию мало чем отличался, так что к лету 1871 г. французские крестьяне в Лотарингии ругательно именовали «пруссаками» уже всех немцев без исключения[723].

Как подчеркивали сами современники, ситуация была очень разной в департаментах, которые в течение августа-сентября были заняты немцами без серьезного сопротивления, и тех, где разворачивались бои: например, Нижний Рейн, Мозель, Арденны, Луара, Сена, Сена-и-Уаза. То же касалось и осажденных крепостей: окрестности Парижа, Страсбурга, Туля, Меца, Бельфора и Орлеана были в массе своей оставлены жителями и подверглись серьезному опустошению[724]. Уже не единожды упомянутый Поль Жозон по горячим следам описывал картину в департаменте Сена-и-Марна следующим образом: «Результаты прусской оккупации различны для непосредственных пригородов Парижа, городов и деревень. В радиусе 20–30 километров от Парижа пруссаки разместились в деревнях и хуторах, превращенных ими в подлинные казармы. Жители должны были по доброй воле или насильно переселиться все до последнего. Эта зона ныне наиболее опустошена. Разрушенных домов немного, но большинству нанесен серьезный ущерб <…> многие жители департамента Сена-и-Марна подверглись телесным наказаниям… две фермы и один частный дом были сожжены пруссаками в качестве репрессалий за вылазки франтирёров из леса Фонтенбло <…> В остальной части департамента пруссаки не преследовали его жителей. Они ограничились только поборами. В деревнях обычно не было случаев причинения ущерба собственности или применения насилия, лишь эксплуатация вплоть до полного истощения всех ресурсов края»[725].

Относительно незначительное число жертв со стороны мирного населения в ходе боевых действий также смягчало отношение к захватчикам. Гражданское население чаще страдало от перестрелок между французскими войсками и немецкими авангардами, чем от спонтанных карательных действий. На этот факт указало и расследование обстоятельств гибели четырех десятков жителей деревни Базейль под Седаном, бои за которую описаны выше[726]. Принимая во внимание оценки Ф. Рота, можно говорить как минимум об одной тысяче погибших и нескольких тысячах раненых гражданских лиц за семь месяцев боев. Львиная доля при этом пришлась на города Бельфор, Париж и особенно Страсбург[727], подвергшиеся осаде и артиллерийскому обстрелу не только укреплений, но и жилых кварталов. Население столицы Эльзаса пострадало особенно сильно: полтора месяца горожанам пришлось провести в подвалах, около 300 из них погибло, 1600–1700 было ранено, до 10 тыс. лишились крова[728]. Один французский публицист для наглядности предлагал экстраполировать эти цифры на столицу: если бы Париж пострадал от обстрелов в той же пропорции к числу жителей, то это дало бы чудовищные 10 тыс. убитых и 66 тыс. раненых[729]. Любопытно в этой связи, что последовавшая военная оккупация Страсбурга оказалась относительно бесконфликтной. Несмотря на обостренные жестокой осадой чувства страсбуржцев, инциденты были редки. Чаще всего происходили ночные драки между подвыпившими горожанами и попавшимися им по пути небольшими группами солдат. За все время войны за покушения на жизнь немецких военнослужащих было расстреляно два гражданских лица[730]. Без инцидентов, как известно, обошлось и символическое вступление германских войск в Париж 1–2 марта 1871 г.

Вместе с тем, стоит учитывать, что образ немцев как нации «варваров» и «грабителей» стал общим местом для французской центральной и региональной прессы еще в первые две недели войны[731], до первых обстрелов и разрушений Страсбурга и Парижа. Готовые негативные клише создавались априори, а не вследствие тягот войны и оккупации. Со своей стороны, немецкие солдаты и офицеры также с самого начала разделяли массу предубеждений против французов и полагали, что «настало самое время преподать Франции урок»[732]. Тем не менее, о полной демонизации противника, оправдывавшей любые жестокости, с обеих сторон речи не было.

Франко-германская война 1870–1871 гг. была, безусловно, далека от «стандартов» тотальных войн ХХ столетия и в том, что касалось разрушений. Ни одна из сторон не осуществляла в полной мере тактику «выжженной земли». Общий ущерб от разрушений, обложений, денежных штрафов, налогов и реквизиций натурой со стороны германских войск оценивался в 687 млн франков, что, по признанию французских официальных лиц, было «намного меньше, чем они предполагали»[733]. Однако бремя войны легло на французские регионы очень неравномерно, что побуждает избегать усредненных оценок.

Сопротивление оккупанту чаще всего принимало пассивные формы. Оно выражалось в участии граждан в подписке на нужды Луарской армии, тайно организованной муниципалитетами целого ряда департаментов. Патриотично настроенные жители оккупированных территорий не только тепло встречали колонны пленных, но и в ряде случав раздавали им гражданскую одежду, чтобы облегчить побег. Эльзасский промышленник Огюст Шёрер-Кестнер утверждал, что помог дезертировать и нескольким солдатам противника — полякам из частей ландвера, не говорившим даже толком по-немецки[734]. Местом выражения патриотических чувств версальцев стали кладбища, где зрелище множащихся германских захоронений, по признанию Э. Делеро, «служило чем-то вроде утешения», а почести, которые публика оказывала могилам погибших соотечественников, — «редкой возможностью поприветствовать национальное знамя»[735].

Сопротивление в Эльзасе направлялось бежавшими в Швейцарию французскими чиновниками, продолжавшими получать жалование от Делегации в Туре. Центром этой своеобразной параллельной администрации стал Базель. Оттуда на территорию генерал-губернаторства подпольно доставлялись швейцарские газеты и запрещенные немцами местные эльзасские издания на французском языке. В ноябре 1870 г. стали множиться нападения на немецких солдат и служащих, саботаж, акции неповиновения и даже бунты. Расклеенные распоряжения оккупационных властей срывались. Мэры коммун отказывались следовать указаниям из Страсбурга, что заканчивалось для них штрафами и арестами[736].

Главной формой сопротивления стала запись в формируемые Гамбеттой войска и бегство потенциальных новобранцев на неоккупированные территории вопреки формальным запретам и угрозам немецкой администрации. Привлечение призывников на оккупированных территориях относилось к числу задач созданного в Туре «бюро разведки» — очевидно, в силу того, что эта практика была сопряжена с «нелегальным» положением. На восток и северо-восток страны отправлялись надежные люди, призванные проинформировать власти и население о декретах французского правительства[737]. Французские призывные пункты действовали прямо под носом оккупационных властей. Путь этих добровольцев был зачастую нелегок: для жителей Эльзаса, например, он пролегал через нейтральную Швейцарию. Необходимые средства на дорогу собирались за счет пожертвований или шли прямиком из бюджета муниципалитетов.

Попытка немецких генерал-губернаторов провести своеобразную «перепись» оставшихся в городах и деревнях мужчин призывного возраста, дабы установить более строгий контроль над их перемещениями и помешать записи в ряды французской армии, натолкнулась на упрямое сопротивление даже самых покладистых в остальном французских мэров. Многие из них посчитали составление подобных списков прямым доносительством на своих сограждан, несовместимым с понятием о чести. Целый ряд коммун, несмотря на угрозы санкций, так и не выполнил это распоряжение оккупационных властей, и тем в конечном счете пришлось смириться с этой ситуацией[738].

В Эльзасе сопротивление немецкой «переписи» достигло даже большего ожесточения в сравнении с другими оккупированными территориями. В дополнение ко всему прочему, эльзасцы и лотарингцы опасались, что попавшим в списки военнообязанных в дальнейшем придется надеть немецкую форму. Провинция пережила новый «исход» мужчин. Многие из этих беглецов вступили в сформированные в Лионе три легиона Эльзас-Лотарингии численностью до 11 тыс. человек — «высочайшее свидетельство верности своей родине», говоря словами прокурора Лиона Луи Андриё[739]. Масштаб проблемы заставил немецкого генерал-губернатора Эльзаса в середине декабря ввести систему пропусков для мужчин от 17 до 45 лет и объявить «дезертиром» под страхом конфискации имущества всякого, кто запишется во французскую армию[740]. Меры властей в Эльзасе отличались особенной жесткостью — очевидно, в силу того, что эта территория уже воспринималась в Берлине как немецкая и неповиновение здесь надлежало пресекать особенно решительно.

Немало французов также избрало путь партизанской борьбы на занятой противником территории. Действия этих «вольных стрелков» — франтирёров — стали одной из самых противоречивых, но, несомненно, ярких страниц истории франко-германской войны.

* * *

В годы Второй империи «франтирёрами» именовались члены гражданских стрелковых обществ. Первое подобное общество было создано в Меце Эрнестом Вевером в 1861 г. Три года спустя возникло «Общество вогезских франтирёров», смотр которого в 1867 г. был произведен лично Наполеоном III, назначившим патроном формирования своего сына-наследника. Через год военный закон Ниэля придал «франтирёрам» новое значение добровольцев, записавшихся в мобильную гвардию. Мера касалась, прежде всего, пограничных северо-восточных департаментов и, очевидно, была продиктована логикой тогдашних оборонительных планов войны с Пруссией. Далеко не все стрелковые клубы пошли на подобную милитаризацию. Идея Ниэля так и осталась в зародыше: к началу войны существовало лишь десять рот франтирёров, численностью в среднем по 35–50 человек каждая. Общее число бойцов этих отрядов не превышало полутысячи человек[741].

На фоне поражений в приграничных боях августа 1870 г. мысль о необходимости создания новых добровольческих формирований получила дальнейшее развитие в правительственных кругах. Однако подлинное воплощение эти планы получили только с приходом к власти правительства «национальной обороны». Более того, поголовное вооружение граждан стало восприниматься как единственный шанс спасения страны. Став министром внутренних дел, Гамбетта немедленно призвал всякого взять в руки оружие и предложить свои услуги правительству под лозунгом «Отечество в опасности!»[742].

Призыв, надо отметить, нашел немедленный отклик в департаментах, затронутых боевыми действиями. Однако и отдаленные провинции, не исключая Корсику, Савойю и Алжир, отправляли собственные отряды. В течение сентября число желающих записаться во франтирёры стало стремительно расти. Отряды добровольцев экипировались за свой счет, а вооружение получали из запасов военного министерства. Целый ряд французских аристократов и промышленников финансировал такие подразделения из своего кармана, однако подавляющее большинство «вольных стрелков» были поставлены на государственное содержание, составлявшее изначально один франк в день.

По официальным французским данным, в течение осени 1870 г. число франтирёров (включая сюда 15–20 тыс. из числа защитников Парижа) достигло 72 тыс. солдат и офицеров. В конце войны в 350 добровольческих отрядах числилось чуть менее 30 тыс. бойцов[743]. Немецкие источники говорят от 37,5 тысячах[744]. Вообще же, оценка численности франтирёров представляет большие трудности не только в связи с их слабой организацией, но и в силу расплывчатости понятия. В самом узком и строгом смысле к франтирёрам относились штатские, взявшиеся за оружие. Однако многие современники и исследователи, в первую очередь немцы, обозначали этим термином любые формирования, которые вели партизанскую войну. В их состав входили, в том числе, национальные и мобильные гвардейцы, а иногда и гарнизоны оставшихся в немецком тылу крепостей — к примеру, особой активностью отличались гарнизоны Монмеди и Лангра. Во многих случаях провести грань становилось практически невозможным.

Действия добровольческих отрядов отличались своей спорадичностью, когда периоды активности сменялись долгими неделями бездействия. Поэтому еще сложнее установить не номинальные цифры, а «действующую» часть франтирёров. По некоторым оценкам, в крупных департаментах в зоне боевых действий число франтирёров колебалось от 1 до 3 тыс. человек[745]. Состав и боеспособность этих отрядов, само собой разумеется, сильно варьировались, а политическая окраска была чрезвычайно пестрой: от «красных рубашек» Джузеппе Гарибальди до «папских зуавов» под командованием полковника Шаретта. В отряды франтирёров записывались даже женщины и приходские священники. Среди франтирёров было немало и иностранцев, не исключая выходцев из Южной Америки, облаченных в экзотические для глаза французов панчо и фетровые шляпы. Большинство отрядов, однако, выбирали черные и темно-синие цвета.

Отдельную проблему составляло то, как следует распорядиться этой массой вооруженных людей. Отчаянное положение порождало во французских правительственных кругах самые фантастические проекты. Именно в осажденном Париже родилась идея перевезти из Алжира на пароходах 30 тыс. местных отборных воинов-кабилов и высадить их под Гамбургом, чтобы освободить французских пленных и пройти огнем и мечом по лишенной войск Германии. Здесь полагали, что подобный безжалостный набег кочевников-берберов в германском тылу посеет смятение среди частей ландвера, осаждавших французские крепости[746].

В рядах правительственной Делегации в Туре главным сторонником этой идеи стал генеральный директор телеграфов Франсуа-Фредерик Стинакер — в прошлом публицист весьма левых взглядов. Он также призывал к не менее жестокой партизанской войне в самой Франции силами добровольцев, вооруженных охотничьими ружьями (таких ружей по стране было порядка 300 тыс.). Партизаны должны были не только лишить противника покоя, но и деморализовать его: «вешая на деревьях, хорошенько искалечив, всех врагов, которых смогут взять в плен». Реакцию немцев нетрудно было предвидеть, но Стинакер, похоже, именно в повышении градуса ненависти видел спасение. «Я не нахожу здесь [в Туре — прим. авт.] необходимой энергии, чтобы начать «войну дикарей», поножовщину без милости и пощады <…> провинцию нужно поднять, а ее не поднимают», — жаловался он в Париж тогдашнему министру внутренних дел Гамбетте[747].

Большинство членов Делегации, включая министра юстиции Кремьё, склонялись к тому, что «нас могут спасти только экстраординарные меры», но военный министр в провинции адмирал Фуришон был категорически против этих предложений и грозил в противном случае своей отставкой. Вопрос о развертывании полномасштабной партизанской войны породил правительственный кризис. Он был разрешен лишь с передачей полномочий строптивого адмирала Гамбетте, прибывшему на юг из осажденной столицы.

Позиция самого Гамбетты, однако, отличалась двойственностью. 25 сентября французская пресса опубликовала его призыв к крестьянам присоединиться к защите отечества, взять в руки «косы, топоры и вилы и обрушиться всей массой на вражескую армию»: «Останавливайте их конвои, перерезайте их линии сообщения и уничтожайте их припасы»[748]. Однако в том, что касалось военной стратегии, Гамбетта не последовал своим же громким публичным призывам, сделав ставку на подготовку новых регулярных формирований. Бить в набат и собирать охотничьи ружья ему казалось «мерами, имеющими большую видимость, чем пользу», о чем он прямо заявил сторонникам радикальных действий[749].

Генерал Лефло, в свою очередь, указывал Фуришону, что партизанская война «на манер шуанов» — необходимый этап, пока новые регулярные части не смогут противостоять пруссакам в чистом поле. Кто-то должен был мешать вражеским отрядам проникать все дальше, тревожить противника день и ночь, ограничить территорию для его реквизиций, угрожать его коммуникациям, заставляя снимать войска из-под Парижа. Лефло советовал активней задействовать кавалерию — отдельными полками и даже эскадронами: «дивизия целиком бесполезна и принесет лишь четверть той пользы, которую может дать полк с хорошим командиром»[750]. Сам Лефло еще в сентябре 1870 г. разбил одну из своих бригад на небольшие подразделения для активизации действий совместно с нерегулярными формированиями на коммуникациях противника в Эльзасе. Им действительно удалось на какое-то время отвлечь значительные силы осаждавшей Страсбург группировки.

29 сентября Гамбетта обнародовал решение о включении добровольческих формирований в состав формируемых Луарской и Восточной армий, мотивируя это тем, что на территории республики не могут действовать никакие вооруженные силы, не подчиненные законной власти. Они должны были подчиниться той же дисциплине, что и мобильная гвардия. Добровольческие формирования, вероятно, были бы более опасны для немцев в качестве партизан, нежели вспомогательные силы регулярной армии. Историки на протяжении длительного времени искали объяснение этому решению. М. Говард полагал, что внимание Гамбетты от партизанской герильи отвлекла навязчивая мысль любой ценой освободить Париж, для чего намного важней были полновесные армии, «дабы традиционным образом и как можно скорее выступить против прусских армий на поле боя»[751]. Армель Диру указывает и на политическую подоплеку этого решения — крайне неустойчивую ситуацию на французском юге и в ряде крупнейших городов Франции, в том числе Марселе и Лионе, где как раз накануне было подавлено выступление анархистов. Публично Гамбетта продолжал призывать к всенародной войне, но его действия на посту фактического диктатора в Туре обнаруживали страх перед погружением страны в гражданскую войну усилиями крайне левых. Говоря словами Диру, Гамбетта хотел «контролировать добровольческие корпуса, чтобы избежать революции»[752].

Решение Гамбетты могло быть также продиктовано желанием поскорей покончить с «дилетантизмом» в деле национальной обороны. Ему приходилось считаться с мнением военных, подвергших действия «любителей» жесткой критике. В частности, генерал Мартен де Пальер справедливо указывал на оборотную сторону массовой раздачи в августе-сентябре оружия всем, кто его требовал. Во-первых, пруссаки не скупились на репрессии против захваченных в гражданской одежде с оружием в руках. Во-вторых, три четверти сограждан выданным оружием не пользовалось и сотни тысяч ружей на деле просто оказались «выведены из оборота». Вероятно, не слишком преувеличивая, он утверждал, что «на троих храбрецов в деревне приходится пятьсот тех, которые при первой реквизиции бросают оружие, выдают свой скот и все, что имеют»[753].

В конце сентября франтирёры были уравнены в содержании с мобильными гвардейцами, что имело крайне пагубные последствия для морального духа последних. В самом деле, запись в добровольческие соединения для некоторых служила способом избежать службы в национальной или мобильной гвардии. Это также объясняет причину, почему правительство уже в октябре 1870 г. прекратило выдавать разрешения на формирование новых отрядов[754]. Помимо прочего, подчинение «вольных стрелков» генералам позволяло набросить узду на наиболее ретивых командиров и косвенно ввести их отряды в правовое поле.

Последнее было связано не в последнюю очередь с вопросом о том, распространяется ли на «вооруженных граждан» право на статус военнопленного. Французская сторона настаивала, что на соответствующее обращение могут рассчитывать все бойцы вооруженных формирований, включая национальную гвардию. С точки зрения немцев проблема, однако, заключалась в том, что эти солдаты часто были трудноотличимы от гражданского населения. Синие куртки, которые многие из них носили в качестве униформы, были аналогичны гражданским, а кокарды можно было легко снять. «Эти синие куртки действовали на солдат как красная тряпка на быка», — писал в своих воспоминаниях Г. Фрич[755].

В итоге было выработано правило, согласно которому солдатом признавался тот, кто мог быть однозначно опознан как солдат на расстоянии винтовочного выстрела благодаря элементам своей одежды, которые невозможно быстро удалить. Соответствующим образом был сформулирован королевский указ от 27 августа, аналогичной позиции придерживалось и германское политическое руководство[756]. Если человек с оружием не соответствовал этим критериям, он считался не солдатом, а убийцей и должен был предстать перед военно-полевым судом, который в этой ситуации выносил смертный приговор. На практике обращение с захваченными франтирёрами во многом определялось личностью немецкого офицера: в одной и той же ситуации один относился к французам как к военнопленным, другой расстреливал их на месте[757].

С партизанами прусским войскам уже довелось столкнуться в Богемии, Моравии и Верхней Силезии еще в ходе австро-прусской войны 1866 г. Но масштаб этого явления во Франции оказался для немцев неожиданностью[758]. Расчетам командования остаться в рамках «цивилизованной» классической войны, при которой монополия на насилие сохранялась бы за государством, оправдаться было не суждено. Стрелять в немецких солдат и офицеров во французских городах начали практически с самого начала войны[759]. Основными оппонентами франтирёров и национальных гвардейцев стали германские кавалеристы. Задачей немецкой конницы было прикрыть главные силы армии, своевременно предупредить о приближении значимых сил противника и громить небольшие отряды, которые могли представлять опасность.

Франтирёры были особенно активны в окрестностях Парижа, а также в районах к югу и востоку от французской столицы. Только в октябре немцы сумели очистить от партизан большую часть Вогезов. Противодействие партизан и плохая погода существенно замедлили продвижение пруссаков к Франш-Контэ. Ощутимым был вклад в противодействие противнику и партизанских формирований на Луаре[760].

Время от времени французам удавалось добиваться успехов, особенно когда командиры небольших германских отрядов теряли бдительность. Так, взвод 2-го гусарского полка был 17 сентября окружен франтирёрами в Фонтенбло и вынужден капитулировать два дня спустя; в плен попали 30 человек. В ночь на 8 октября франтирёры и национальные гвардейцы атаковали прусских гусар и баварскую пехоту, расположившуюся в городке Абли; их добычей стали 68 пленных и 105 лошадей[761]. «Франтирёры начинают доставлять неудобство и становятся дерзкими», — записал Блументаль 30 сентября в своем дневнике[762]. К концу октября действия франтирёров стали серьезной помехой для разведывательной деятельности германской кавалерии.

В качестве средства борьбы с партизанами немцы применяли «летучие отряды», состоявшие из комбинированных подразделений пехоты, кавалерии и артиллерии. Иногда им удавалось добиться успеха, застигнув противника врасплох или спровоцировав его атаку. В других случаях германские рейды оканчивались ничем — франтирёры искусно избегали открытого столкновения. Один партизан живо описал стычки в лесах Фонтенбло в письме домой: «Мы вели два боя в понедельник и во вторник. Первый против 80 гусар, второй — против полутора десятков драгун. Мы ранили порядка тридцати и убили человек пятнадцать <…>. Гусары оказались невероятными храбрецами: попав под наш огонь, они спешились и выпустили по нам в ответ более 150 пуль. По счастливой случайности никто из наших не был задет. Эти разбойники обнаружили путь нашего отхода и послали 600 пехотинцев с двумя орудиями. Те сожгли лес, в котором мы находились; как они надеялись, вместе с нами. Но мы провели их. Однажды наступит наш черед, и мы сполна отплатим им за то, что они заставили нас испытать»[763].

Репутацию настоящего «разбойничьего гнезда» приобрела деревня Вариз к северо-западу от Орлеана, в районе которой в первой половине октября постоянно происходили нападения франтирёров на германские кавалерийские патрули. В конце концов терпение немцев лопнуло, и 15 октября против Вариза была организована карательная экспедиция. Конная батарея открыла огонь по деревне, а когда ее жители попытались спрятаться в камышах близлежащей низины, баварцы подожгли траву. Всех выбегавших из камыша с оружием в руках убивали на месте. В заключение Вариз и близлежащая деревня Сиври были полностью сожжены[764].

Случались и фронтальные бои с регулярными силами германской армии, как это произошло 18 октября 1870 г. при Шатодене (примерно на полпути от Парижа до Тура), служившем базой для вылазок в окрестности французской столицы для нескольких отрядов общей численностью почти в 2 тыс. человек. Здесь местные национальные гвардейцы и партизаны выстроили баррикады, дав отпор на подступах, а затем и непосредственно на улицах примерно 5 тыс. немцев. Наличие артиллерии обеспечило атакующим решающее преимущество. Сражение, заранее предрешенное ввиду несогласованности действий французских командиров, продолжалось до наступления темноты и ожидаемо закончилось поражением. Ожесточенная оборона Шатодена привела к серьезным разрушениям и пожарам в городе, а также гибели в огне не менее двух десятков мирных жителей[765].

Надо сказать, что правительство «национальной обороны» постаралось извлечь максимальный пропагандистский эффект из этого эпизода. Нашлись очевидцы, якобы видевшие своими глазами центральную площадь Шатодена, всю сплошь заваленную трупами пруссаков. Гамбетте было сообщено о том, что противник потерял не менее 1800 человек[766]. Героическое сопротивление Шатодена был удостоено специального декрета правительства, немедленно выделившего 100 тыс. франков для помощи пострадавшим жителям города[767]. Делегация надеялась, что этот эпизод станет примером для остальных. Однако участь Шатодена скорее запугала власти других французских городов, отказывавшихся отныне сопротивляться иначе как при помощи регулярных войск. Реальное соотношение потерь также было иным: отряды партизан потеряли убитыми и ранеными до четверти своего состава, немцы заявили о трех убитых офицерах и 13 солдатах[768].

«Война приобретает ожесточенный характер, — писал генерал Войтс-Рец 19 октября. — Репрессий не избежать, и эта страна вынуждена будет платить по счетам; какими бы добродушными ни были наши люди, для их защиты нужно действовать энергично. Расстрелы и сжигание населенных пунктов будут в ближайшее время в порядке дня»[769]. «Война становится ужасной», — почти синхронно написал в своем дневнике Штош[770]. Генерал Шеридан, по-прежнему находившийся при германской главной квартире, советовал Бисмарку действовать так же, как северяне во время недавней Гражданской войны в США. Вальдерзее был полностью согласен с ним: рассуждать о жестокости бессмысленно, потому что война сама по себе жестока и ужасна, и хороши все средства, которые могут приблизить ее окончание: «Мы должны действовать с помощью страха»[771]. Случаи жестоких репрессий были не единичными, но и не массовыми.

Война затягивалась, меры становились все более суровыми, ожесточение на всех уровнях нарастало. Вводилось правило коллективной ответственности за действия франтирёров, когда населенный пункт, рядом с которым произошло нападение на немецких солдат, нес суровое наказание. Иногда — как в случае Вариза — деревня сжигалась полностью или частично. Наиболее распространенной формой репрессий с немецкой стороны были, однако, контрибуции, которые выплачивали общины, заподозренные в поддержке франтирёров или иных действиях против германских войск. Так, командующий XIV корпусом генерал Вердер выпустил в декабре 1870 г. постановление, которое обязывало гражданское население докладывать немцам о появлении франтирёров; за неисполнение накладывался штраф в размере суммы годового поземельного налога с соответствующей общины[772].

В начале войны контрибуции иногда носили сравнительно легкий характер — так, когда в начале сентября в Реймсе из одного из домов было сделано несколько выстрелов в сторону проезжавших мимо гусар, горожанам удалось отделаться большим количеством шампанского. В дальнейшем контрибуции становились все более суровыми, и местные власти иногда уговаривали франтирёров совершать свои акции подальше от их населенного пункта. Общая сумма контрибуций за весь период войны составила 240 млн франков деньгами и 330 млн в натуре[773].

В ответ на активизацию франтирёров немецкие военные власти широко задействовали также практику взятия заложников. Гарантией выполнения требований становился арест мэров или местных именитых граждан — «нотаблей». Заложников брали не только для предотвращения акций саботажа и облегчения взимания реквизиций. Небольшие немецкие формирования иногда использовали заложников в качестве живого щита при перемещениях по территории, на которой не чувствовали себя в безопасности[774].

Набирали размах и диверсионные акты. Самой известной диверсией войны стал взрыв железнодорожного моста в Фонтенуа-сюр-Мозель в ночь с 21 на 22 января 1871 г., представлявший собой масштабную и детально продуманную операцию[775]. В результате движение по железной дороге было прервано на 17 дней. С немецкой стороны последовали весьма жесткие меры, включавшие в себя разграбление городка Фонтенуа, 10-миллионную контрибуцию с Лотарингии и насильственное привлечение французских рабочих для ремонта моста[776]. Гораздо чаще «диверсии» партизан были не слишком фатальны для поездов: пути просто разбирались, заваливались камнями или бревнами. Однако германское командование было особенно чувствительно к любой угрозе безопасного сообщения на железных дорогах, и отражением этого стало такое сомнительное новшество франко-германской войны, как использование заложников непосредственно на поездах.

1 октября верховное командование выпустило приказ, в соответствии с которым следовало «в тех районах, где часто происходят инциденты, в течение некоторого времени брать на поезда заложников — мэров близлежащих населенных пунктов и других уважаемых лиц — по возможности размещая их на локомотиве»[777]. Для представителей муниципальных властей многих французских городов это быстро стало чем-то вроде регулярной повинности. Подобная практика повсеместно вызывала их протест, причем не столько из-за страха за свою жизнь, — не был известен ни один случай гибели или ранения заложника, — сколько из-за ее унизительности и серьезных помех исполнению служебных обязанностей. Кроме того, члены муниципалитетов не могли отвечать своей головой за то, что могло произойти где-то далеко за городскими воротами[778]. Немцы же, очевидно, пребывали в полной уверенности, что городское и сельское население повсеместно поддерживало с партизанами тесные связи.

Впрочем, распоряжения немецких генерал-губернаторов об использовании заложников на поездах частенько исполнялись с большим запозданием и серьезными послаблениями. Размах диверсий на железных дорогах далеко не везде был столь серьезным, чтобы оккупационные власти на местах ретиво следовали инструкциям. Во многих случаях допускался проезд заложников не на локомотиве, а в вагонах. Процветала и своеобразная практика откупа от этой повинности, когда члены муниципалитетов находили себе постоянного «заместителя», разъезжавшего за небольшое вознаграждение целыми днями на немецких эшелонах. Немецкий супрефект Парсифаль и вовсе предложил французскому мэру Суассона по случаю восстановления железнодорожного сообщения с Реймсом следующий компромисс: «Чтобы не принуждать никого к тягостным и бессмысленным для них лично перемещениям, можно договориться о бесплатном проезде для тех, кто и так делами призван в Реймс», прося лишь обеспечить регулярность таких пассажиров[779]. Впрочем, все эти послабления имели свойство пересматриваться с первым же инцидентом.

Как считает большинство французских исследователей, недостатки добровольческих формирований, слишком часто воевавших «по собственной прихоти», сильно перевешивали их достоинства. Не скупились на критику и современники — кадровые военные. В частности, вице-адмирал Сиссэ, командовавший одним из секторов обороны Парижа, в октябре 1870 г. в своем рапорте называл подлинным девизом франтирёров «сражайся и пьянствуй», а их нравственным принципом — «живи грабежом»[780]. Вместе с тем, многое определялось правильным применением таких частей. Франтирёры были источником беспорядка для осажденного Парижа, но зато принесли немало пользы в провинции. Генерал Орель де Паладин отзывался о франтирёрах с похвалой и советовал другим коллегам чаще прибегать к их помощи — «глазам и ушам в большом лесу»[781]. Именно эту задачу — не давать немцам осуществлять разведку и одновременно самим следить за противниками — франтирёры решали наиболее эффективно.

Однако желаемой координации и субординации в сложившейся обстановке было сложно достичь, особенно в том, что касалось отрядов, действовавших в тылу немцев. Несмотря на все предписания военного министра, формальное подчинение отрядов франтирёров армии не помешало им по большей части сохранить автономию. Многие командиры добровольческих подразделений, назначенные лично военным министром, рассматривали себя подотчетными непосредственно ему. Гамбетте и его альтер-эго Фрейсине приходилось выступать арбитрами в десятках мелких конфликтов. Тем не менее, партизаны выступали ценным источником сведений о противнике, устраивали засады, нападали на конвои и освобождали пленных или захватывали продовольствие.

Отряды франтирёров выступали и в роли борцов с распространением пораженческих настроений на местах. Мэры отдельных городков и сельских коммун стремились избежать опустошений войны и попросту разоружали отряды оседлой национальной гвардии при приближении пруссаков. Известно немало примеров, когда командиры франтирёров, следуя указаниям правительства, принуждали местные власти к сопротивлению. Формой патриотического компромисса была ситуация, при которой местные власти передавали все собранное оружие партизанам[782].

Еще одной проблемой для таких отрядов оставалось снабжение продовольствием. Крестьянство в массе своей не было склонно поддерживать действия партизан, опасаясь репрессий со стороны немцев. Как отмечал Э. Лависс, большинство крестьян не только не имело оружия, но и не держало никогда его в руках. Равнины Шампани и Иль-де-Франс оставляли мало укрытий для нападающих[783]. В равной мере не готовы были поддержать герилью и города. В Суассоне, в частности, муниципальные власти поспешили обратиться к горожанам с призывом не допустить повторения нападения на немецких часовых, закончившегося легким ранением одного из них. Местная газета полностью поддержала доводы муниципалитета, выдвинув для оккупированных территорий следующую формулу: «Наш долг — бороться с врагами, но не убивать их из-за угла»[784].

Население особенно холодно встречало отряды из других регионов, которые воспринимались как опасные чужаки, способные лишь навлечь беды на головы мирных обывателей. Правительство признавало, что выдавленные немецким вторжением в соседние департаменты французские формирования в ряде случаев не получали «соответствующий их положению прием» и в первые дни были лишены самого необходимого. В ноябре 1870 г. Фрейсине особо указал командующим военными округами на недопустимость повторения этих ситуаций[785]. Впрочем, ресурсы деревни также были не безграничны. Свое влияние на отношение населения оказывал и разгул преступности. Воспользовавшись хаосом войны, крестьян под видом франтирёров терроризировали и шайки обычных бандитов.

Следующая попытка навести порядок среди добровольческих формирований была предпринята Гамбеттой в начале ноября 1870 г. Указывая на случаи внедрения в партизанские отряды и даже регулярные части немецких агентов, снабженных поддельными документами, в качестве «новой и опасной формы шпионажа противника», военный министр потребовал точных списков состоящих в этих отрядах с указанием их национальности. Военный министр также обязал командиров партизанских групп предоставлять регулярный (каждые пять дней) отчет о проведенных операциях. На каждую группу рекомендовалось иметь врача и от 15 до 25 всадников для ведения разведки. Командирам предписывалось не принуждать крестьян к содействию и следить, чтобы действия отрядов не вызывали враждебности населения[786]. Все чаще дисциплинарные проступки или вопиющая праздность франтирёров заканчивались их разоружением и роспуском по домам.

Точку в этом процессе поставило подписание перемирия. Декретом от 5 февраля 1871 г. наиболее боеспособные отряды генералов Шаретта, Липовски и Кателино, составленные из добровольцев и «мобилизованных» национальных гвардейцев, получили именование бригад. Все оставшиеся отряды франтирёров были окончательно приданы армейским корпусам под именованием «разведчиков». Отрицательно себя зарекомендовавшие в боях или в отношении гражданского населения отряды были расформированы с компенсацией месячного жалования. Иностранцам, желавшим остаться на французской службе, было предложено записаться в Иностранный легион и отправиться в Алжир[787].

* * *

Как же стоит оценивать опыт оккупации, сопротивления и репрессий в ходе войны 1870–1871 гг.? Практика репрессивных действий немцев побуждала Эрнеста Лависса, очевидца событий, при описании ситуации на территории департамента Эна говорить о «прусском терроре», сеявшем ужас, панику и страдания[788]. Современные французские историки, имея для сравнения опыт «тотальных войн» XX столетия, однако, склонны не соглашаться со своим именитым коллегой и предшественником.

Пример все того же департамента Сарта может считаться показательным. За время войны здесь немцами было расстреляно 12 человек из числа гражданских лиц, еще около сотни пережили участь заложников. К концу войны германские войска все чаще прибегали к карательным мерам, но, как считает С. Тисон, их действия были очень далеки от того, чтобы говорить о систематической политике террора[789]. Большинство акций против мирного населения были спонтанными и носили характер ответа на вылазки франтирёров или действия отдельных лиц. Признавая этот факт, А. Диру называет действия немцев против гражданского населения полноценной «психологической войной», столь же значимой, что и та, которую они вели обычными средствами против французской армии. Одной из их целей было добиться отчуждения между франтирёрами и основной массой населения. Если репрессии немцев и были ограничены по своим масштабам, они, тем не менее, оставались «жестокими, организованными и планомерными»[790].

Следует учитывать, что оккупационный режим на занятых германскими войсками территориях постоянно изменял свой характер, подчиняясь течению самой войны. Он отличался рядом особенностей. Оккупированная зона никогда не была полностью отрезана от остальной страны, равно как не был тотальным здесь и контроль оккупационных властей. Последние не ставили своей задачей ни опустошение вражеской территории, ни причинение максимальных страданий гражданскому населению, что не исключало эксцессов. Прусская оккупационная система держалась больше на угрозе репрессий, чем на их реализации. Самым частым наказанием служила присылка войск, но не для карательных акций, а для размещения на постой (или увеличения существующего гарнизона) — разорительного для небольших городков и сельских коммун. Этой угрозы чаще всего оказывалось достаточно. Экономические «проступки» оккупированных менее широко карались взятием заложников и арестами. Однако, как отмечает Г. Паризо, не следует путать ситуацию с репрессиями в ответ на действия партизан и акты активного сопротивления — куда более жестокими и масштабными[791].

Сравнение с ситуацией в департаментах, занятых германскими войсками в первые месяцы войны, ожидаемо показывает, что больше всего страдало население районов на стыке контролируемых немцами и французским правительством зон, в местах сражений поздней осени — зимы 1870 г. Затягивание кампании, необходимость углубляться все дальше на вражескую территорию, вылазки партизан, постоянные марши и стычки, все более суровые погодные условия — все это сказывались на действиях германских солдат в отношении французского населения. Именно к последним месяцам кампании относятся встречающиеся в мемуарах немецких офицеров упоминания о злоупотреблениях собственных солдат.

Именно зимой 1870/71 гг. неприязненное отношение населения к оккупантам, по всей видимости, стало нарастать, а прежде единичные случаи активного сопротивления — множиться. Участились случаи проявления враждебности и актов саботажа, поджогов, обстрелов и диверсий на коммуникациях немцев. Характер многих из них указывал на действия одиночек из числа местного населения[792]. В декабре 1870 г. в Меце и Страсбурге были учреждены два военных трибунала. Только первый из них с декабря 1870 по март 1871 г. вынес 130 обвинительных приговоров. По мнению Ф. Рота, если бы не последовавшее в конце января 1871 г. перемирие, война на северо-востоке Франции могла еще больше ожесточиться[793].

Впрочем, справедливо и то, что «спонтанного народного восстания против вторгшегося врага не произошло»[794]. Для С. Кантера, вопреки мнению большинства исследователей, многочисленные факты стремления французской провинции жить нормальной жизнью под отнюдь не железной пятой оккупанта стали признаком недостатка патриотизма, равно как и доказательством того, что война 1870–1871 гг. для французов не стала «народной»[795]. Или, как писал Д. Гейтс, «Гамбетта в конечном счете проиграл войну, поскольку не сумел завоевать сердца и умы французского народа»[796].

Однако для таких категоричных выводов все же нет оснований. Несмотря на все окрики и предостережения республиканских властей, никто прямо не требовал от сограждан полного самопожертвования. Преступным считалось лишь предложить свои услуги противнику. Выполнить его требования, подкрепленные реальной угрозой, было допустимым; дать отпор его притязаниям — отвагой; упорствовать в протесте и отправиться из-за этого под арест — актом геройства, весьма, к тому же, нередкого.

Факты ограниченного своими рамками сотрудничества населения и его представителей с оккупационными властями чаще указывали не на прямой антипатриотизм, а на столкновение интересов «малой родины» и родины общенациональной. Идя на переговоры с оккупационной администрацией, местные французские власти видели своим долгом добиться более справедливого распределения бремени от размещения войск и выплат реквизиций. С одной стороны, мэры защищали интересы своих сограждан и спасали вверенные им территории от разорения. С другой, своими действиями они объективно помогали «нормализовать» оккупацию, облегчить ее для немецких властей, зачастую не располагавших военными ресурсами для постоянного и массового принуждения силой. Кроме того, в качестве посредников французские муниципальные власти отвлекали на себя часть недовольства рядового населения. Их действиям, таким образом, трудно дать однозначную оценку.

Если же говорить о партизанском движении, то, в общем и целом, для германского командования франтирёры на протяжении всей войны оставались «скорее источником раздражения, чем реальной угрозой»[797], его жертвами стали в общей сложности не более тысячи немецких солдат[798]. Французская «герилья» не привела к перелому в войне, но главной своей цели — лишить неприятеля спокойствия на занятых им территориях — она достигла. Это неминуемо способствовало дальнейшему ужесточению оккупационного режима. Справедлив и вывод А. Диру о роли партизан: «Их участие тотально по своим масштабам, и, зримо оно или нет, оно в любом случае вполне реально»[799].

Глава 11

Битва дипломатов

Пока на равнинах и холмах Северной Франции кипели ожесточенные сражения и лилась кровь, в дипломатических канцеляриях развернулась борьба за потенциальных союзников. От исхода этой борьбы итоги войны зависели не в меньшей степени, чем от военной фортуны.

Начало боевых действий между Францией и германскими государствами сопровождало то, что сегодня назвали бы «информационной войной». Цели были те же: обеспечить сплочение собственной нации вокруг правительства, оправдать справедливость начинающейся войны и склонить на свою сторону симпатии Европы. Французская дипломатия активно стремилась побудить к выступлению на своей стороне Австро-Венгрию и Италию. Пруссия, не имея возможности рассчитывать на союзников за пределами Германии, главным своим интересом видела свести войну к «франко-германской дуэли».

Первый залп произвели на Кэ д’Орсэ, где пытались доказать, что объявление войны — лишь ответ на провокацию Пруссии. Грамон справедливо подчеркивал, что «Эмская депеша» существенно исказила истинный ход встречи между Бенедетти и Вильгельмом I, а ее поспешное обнародование в прессе выдавало злонамеренный характер этой манипуляции[800]. Однако тогда эти доводы не нашли сочувственного отклика европейского общественного мнения. Факт «редакторской правки», произведенной Бисмарком, был официально признан в Германии только двадцать лет спустя, уже после отставки «железного канцлера». И, надо сказать, соотечественники были склонны Бисмарка оправдывать.

Французское правительство также обнародовало ход своих секретных переговоров о разоружении, в которые в начале 1870 г. оно вовлекло Великобританию и Пруссию. Париж указывал на сам факт их проведения как доказательство искренности своего стремления к миру с соседями. Кроме того, Грамон потрудился довести до сведения Петербурга, что Пруссия отказалась сокращать армию, указав на Россию как потенциальную угрозу. Бисмарк ссылался на враждебность к Пруссии цесаревича Александра и не мог поручиться за будущее отношений двух держав со вступлением того на престол[801]. Вбить клин между Россией и Пруссией этими разоблачениями Парижу не удалось. Если они и отразились на симпатиях царя, то исключительно в том, что касалось лично прусского министра-президента.

Тем не менее, в последние дни июля герцог Грамон был преисполнен уверенности в успехе. «Он верил в силу митральез; в тот момент они казались последним словом его дипломатического искусства, — с иронией свидетельствовал генеральный консул в Гамбурге Гюстав Ротан. — После наших побед, сказал он мне, у нас будет больше союзников, чем нам нужно»[802].

Не сидел сложа руки и Бисмарк. Он передал в распоряжение британской «Таймс» составленный в 1867 г. по французской инициативе проект договора об оборонительном и наступательном союзе с Пруссией. В соответствии с ним, Северогерманский союз получал право на присоединение южнонемецких государств в обмен на аннексию Францией Бельгии и Люксембурга. Бисмарк подкрепил сенсационные разоблачения в прессе приглашением иностранным представителям в Берлине ознакомиться с подлинником, собственноручно написанным Бенедетти.

Оправдания французов, что они стали жертвами расчетливой интриги, утонули в общем возмущении. Особенно болезненно отреагировала Великобритания, чьи интересы французские посягательства задевали особенно чувствительно. Главной своей цели Бисмарк достиг: симпатии британских политиков и общества в разгоравшейся войне оказались не на стороне Франции. Даже отправка в Лондон датского журналиста Ж. Хансена, бойкое перо и многочисленные связи которого во французском МИД хотели использовать для противодействия прусскому влиянию, не имела, по его собственному откровенному признанию, почти ни малейшего успеха[803]. Усиление Пруссии теперь многим казалось необходимостью, призванной уравновесить французские великодержавные притязания. Однако, война компроматов, как это часто бывает, в равной мере ударила по репутации и самого Бисмарка, ибо доказательств своей полной невиновности во всех обнародованных закулисных сделках он предъявить не смог.

Великие державы исходили из того, что силы Франции и германских государств примерно равны, война в одинаковой мере истощит силы как побежденного, так и победителя, и им придется учесть интересы соседей при заключении мира. Все это побуждало их занять выжидательную позицию и тем самым локализовать конфликт.

Важным событием стало провозглашение Россией невооруженного нейтралитета. Нейтралитет этот был дружественен Пруссии. Россия официально предупредила Вену, что отправит свои войска к границам Австро-Венгрии, если последняя мобилизует свою армию, соблазнившись возможностью поквитаться с Пруссией за свои прежние поражения. Александр II мотивировал это тем, что нападение австрийцев на Пруссию (совместно с Францией) неминуемо вновь откроет «польский вопрос», а значит, угрожает спокойствию его империи. Взамен российский самодержец обещал оказать воздействие на Берлин, дабы тот учел австрийские интересы в случае своей победы и очередной перекройки границ[804].

Надо сказать, что Горчаков противился слишком категоричным обещаниям пруссакам по части сдерживания Австро-Венгрии. Многие связывали взятый вице-канцлером в разгар всех этих событий отпуск — решение и впрямь примечательное — с желанием лукавого царедворца дистанцироваться от демаршей царя. На какое-то время инициатива в принятии решений перешла к Александру II и военному министру Д. А. Милютину, проведшему ряд предмобилизационных мероприятий.

Нажим России и августовские поражения французских корпусов в приграничных сражениях окончательно убедили Вену и Флоренцию повременить со вступлением в конфликт на стороне Наполеона III. Объективно помощь со стороны Франца-Иосифа и Виктора Эммануила II не была Второй империи гарантирована с самого начала, на что указывало и отсутствие каких-либо формальных союзных соглашений накануне войны. К тому же между Итальянским королевством и Францией по-прежнему стоял неразрешимый «римский вопрос». Присутствие в «Вечном городе» французских войск, оставленных там с 1860 г. для защиты суверенных прав папы римского Пия IX, препятствовало завершению объединения Италии. Вена, имевшая соперницу в лице России, была вынуждена проявлять осмотрительность. Свобода ее маневра ограничивалась дополнительно новыми конституционными реалиями двуединой монархии, требовавшими солидарности венгерского правительства, которое не видело в новой войне с Пруссией для себя никаких выгод[805].

Учитывая, что Австро-Венгрия не была готова к полномасштабному вступлению в войну, Франция добивалась от союзницы в качестве первого шага мобилизации армии и флота, выставления на германских границах 150-тысячного корпуса и пропуска через свою территорию 70–80-тысячной итальянской армии для действий в Баварии. Как Грамон убеждал своего визави канцлера Бойста, «никогда подобный случай не представится вновь, никогда вы не найдете поддержки столь реальной, никогда Франция не будет столь сильна, как сегодня…»[806]. Однако эти доводы не дали перевеса сторонникам решительных действий на коронном совете, состоявшемся в Вене 18 июля. Спустя несколько дней Австро-Венгрия последовала примеру России и также опубликовала декларацию о нейтралитете, пусть ее формулировки и не содержали никаких жестких обязательств.

Параллельно Вена приступила к повышению боеготовности своей армии, не выходя за рамки предмобилизационных мер: подготовке артиллерийского парка и закупкам для армии десятков тысяч лошадей, что, вспоминая слова Бисмарка по схожему поводу, всегда «пахло порохом». Было решено также удержать в рядах армии тех, чей срок службы подходил к концу. Уже на этой стадии стало ясно, что к быстрой мобилизации ничего не готово, перевооружение австро-венгерской армии не завершено, а оперативно восполнить недостающее мешает нехватка финансовых средств. Тем не менее, военный министр Кун рвался воевать с Пруссией и Россией разом и безуспешно настаивал на всеобщем призыве резервистов[807]. Одновременно Вене приходилось думать о том, как обезопасить себя от всяких случайностей со стороны Сербии и Италии.

Флоренция также не спешила давать ход просьбам французов об отправке против немцев итальянского экспедиционного корпуса. Наполеон I был готов пойти на уступки в «римском вопросе», однако те пока исчерпывались лишь выводом французских войск, но не свободой рук в отношении Рима[808]. Идея вмешательства имела в Италии своих сторонников, но необходимость длительной подготовки армии дала итальянцам, как и австрийцам, благовидный предлог выждать месяц-полтора, дабы выяснить, какой оборот примут дела на франко-германской границе.

На протяжении всего августа 1870 г. европейские кабинеты продолжали оживленные маневры, чутко реагируя на каждый новый поворот франко-германской войны. Германские успехи побуждали великие державы сплотить ряды «Европейского концерта», дабы избежать обострения других тлеющих конфликтов и, по возможности, сообща или порознь удовлетворить собственные интересы. В дипломатических канцеляриях параллельно циркулировали два вопроса: во-первых, проблема возможности выработки компромиссного мира между Парижем и Берлином при участии Европы, во-вторых, идея увенчать «парад нейтралитетов» оставшихся вне войны государств каким-нибудь взаимообязывающим соглашением.

Инициатива последнего принадлежала Италии. В начале августа 1870 г. французские войска начали покидать Рим, отозванные для защиты собственной столицы. Это открывало соблазнительные перспективы перед Итальянским королевством, сразу же приступившим к подготовке оккупации города. Еще в конце июля 1870 г. Вена и Флоренция обсуждали условия союза, который предусматривал бы совместную и согласованную мобилизацию, благожелательный Франции вооруженный нейтралитет и гарантии существующих границ. Австрийский канцлер Бойст очень рассчитывал непосредственно вовлечь Италию в войну против Пруссии. Платой должна была стать уступка Парижа в «римском вопросе». Итальянцы хотели большего: в придачу к Риму также Южный Тироль и границу по реке Изонцо за счет австрийцев, а также часть Ниццы и уступки итальянской торговле в Тунисе за счет Франции[809]. Эвакуация французских войск из Рима открывала дорогу к австро-итало-французской комбинации, не получившей своего воплощения годом ранее.

Однако глава итальянского правительства Джованни Ланца и министр иностранных дел Эмилио Висконти-Веноста предпочли избрать другой путь. Они побудили короля Виктора-Эммануила II провозгласить 25 июля нейтралитет и начать подготовку к занятию Рима итальянскими войсками, не платя за это вовлечением в франко-германскую войну. Этот курс пользовался внутри страны полной поддержкой влиятельных левых сил. Действия Флоренции, однако, спровоцировали в августе полноценную австро-итальянскую «военную тревогу». Обе стороны стали наращивать свои вооруженные силы на альпийской границе. Опасаясь выступления гарибальдийцев в приграничных регионах, австрийцы спешно стали возводить укрепленные позиции в Тироле. В дополнение к этому была предпринята военно-морская демонстрация австро-венгерского флота. Вплоть до получения известий об исходе битвы при Седане в Неаполе стояла австрийская эскадра. Переход Вены от переговоров к угрожающим демонстрациям был продиктован ее желанием удержать итальянцев от вступления в Рим[810].

Официальная Флоренция стремилась к мирному овладению Римом и побуждала другие великие державы условиться не выходить из состояния нейтралитета, не обсудив предварительно ситуацию. Предложение Висконти-Веноста было реализовано после поддержки Петербурга. Учитывая приверженность Лондона традиционной политике «блестящей изоляции», исключавшей заключение обязывающих конвенций, соответствующее соглашение Великобритании, России, Австро-Венгрии и Италии было оформлено в конце августа — начале сентября 1870 г. посредством обмена дипломатическими нотами[811]. В Париже на эти договоренности смотрели как на откровенно невыгодные Франции, продолжавшей искать поддержки извне[812].

Каждый из участников возникшей «лиги нейтралов» рассчитывал защитить свои интересы. Лондон, в частности, стремился при помощи этой комбинации обеспечить сохранение статус-кво в так называемом «Восточном вопросе». Англичане и австрийцы в одинаковой степени опасались того, что Россия воспользуется франко-германской войной для пересмотра Парижского трактата 1856 г. за счет или совместно с Османской империей[813]. Степень солидарности действий Пруссии и России европейские дипломаты были склонны переоценивать. Итальянское королевство, как уже было сказано выше, обеспечивало себе благоприятный дипломатический фон для занятия Папской области. Петербург же желал незримого присутствия «Европейского концерта» за спиной Бисмарка.

Первые же поражения французских сил в приграничных сражениях и оставление Эльзаса взбудоражили Европу. Расчеты дипломатии нейтральных стран оказались опрокинуты, хотя многие все еще ожидали, что перенос боевых действий на территорию Франции и явная утрата ею военной инициативы не означает легкой победы Пруссии. Тем не менее, стали набирать вес доводы тех, кто призывал к попыткам остановить конфликт, прежде чем он нарушит европейское равновесие. Этими настроениями постаралась воспользоваться и французская дипломатия.

9 августа пост французского министра иностранных дел занял Анри де ля Тур д’Овернь. Новому министру было трудно рассчитывать на улучшение дипломатических позиций страны на фоне чувствительных военных поражений. Признанием этого факта стал отказ французской дипломатии от дальнейших попыток склонить своих потенциальных союзников к скорейшему вступлению в войну. Задолго до Седана французский МИД стал готовиться к худшему: мирным переговорам с победителем. Двумя главными целями являлось сохранение династии и территориальной целостности страны[814]. В этом новый французский министр рассчитывал на посредничество великих держав.

Уже 13 августа 1870 г. контр-адмирал Лихачев с тревогой писал из Парижа: «Решительный перевес той или другой из воюющих сторон был бы для нас одинаково вреден в будущем. <…> Вот почему все усилия политики должны бы были клониться к примирению воюющих ныне же и прежде, чем война сделает дальнейшие успехи»[815]. Призыв российского военно-морского агента оказался вполне созвучен настроениям не только вице-канцлера Горчакова, но и императора Александра II. Значительно поспособствовав локализации конфликта между Францией и Пруссией, Россия вовсе не собиралась оставлять за последней полную свободу продиктовать итоговые условия мира. «Мир, почетный для Германии, но умеренный для побежденного, может быть, по-моему, достигнут только при участии нейтральной Европы», — писал российский вице-канцлер[816]. К этой мысли он возвращался вновь и вновь.

Это привело к попытке российской дипломатии сблизиться с Австро-Венгрией, дабы совместно оказать некоторое давление на Берлин. 14 августа австро-венгерский представитель Базиль Хотек получил из уст Александра II предложение венскому кабинету прийти к соглашению по всем спорным вопросам. В присутствии Горчакова царь откровенно заявил: «Нужно крепче держаться друг друга, чтобы помешать Пруссии урегулировать дела одной и только в свою пользу. Я дам свое согласие только на условия, обеспечивающие длительный мир, а не на условия, неприемлемые для Франции и невыгодные для европейского равновесия»[817]. В качестве подобных приемлемых условий Горчаков обозначил компенсацию Францией противнику военных расходов, разоружение французских пограничных крепостей, а в самом крайнем случае — слияние Эльзаса с Люксембургом в качестве нейтрального независимого буферного государства, статус которого гарантировала бы конференция великих держав. Германская аннексия французской территории признавались недопустимой.

Предложение было со всей серьезностью рассмотрено в Вене, однако канцлер Бойст хотел зайти в соглашении с Петербургом еще дальше: не только предложить двум воюющим сторонам проект компромиссного мира, но и оказать давление на Пруссию путем частичной мобилизации русской и австро-венгерской армии[818]. Это уже ни в коей мере не отвечало русским интересам. Горчаков мудро избегал любого официального и тем более коллективного демарша, способного похоронить русско-прусские отношения. Главным каналом давления оставались личные послания Александра II своему дяде, прусскому королю, что придавало им вид дела семейного и не загоняло Бисмарка в угол. Последовавший неделю спустя разгром французской армии под Седаном окончательно похоронил русский проект «компромиссного мира» в согласии с Веной. Сам ход войны оставлял все меньше надежд на то, что Берлин откажется от территориальных приращений.

* * *

Высказывания самого Бисмарка о возможных территориальных приобретениях Пруссии и ее союзников отличались определенной долей противоречивости и осторожностью. Обусловлено это было в первую очередь реализмом прусского политика. Бисмарк осознавал, что территориальные требования напрямую связаны с тем, какой оборот примут боевые действия. Впервые мысль об аннексии Эльзаса и крепости Мец в Лотарингии он высказал в беседе с публицистом Людвигом Бамбергером 7 августа 1870 г., после первых успехов германских войск в приграничных сражениях. Особенно примечательно то, что уже тогда он говорил о вхождении аннексируемых земель в союз в качестве «имперской провинции», связанной унией с Баденом. По мнению Э. Кольба, эта беседа была пробным шаром, сознательно пущенным Бисмарком[819].

В самом Бадене, правда, к приобретению Эльзаса особо не стремились. Здесь хватало тех, кто усматривал в этом подарке своеобразного «троянского коня». Великий герцог Баденский Фридрих I заявлял: «Я против отторжения французских областей, вне зависимости от того, были ли они раньше немецкими, или нет. Эти древние германские земли стали абсолютно французскими, и немецкими становиться они не хотят. Их приобретение немцами совершенно не предполагалось раньше, и в начале войны об этом не было даже речи»[820].

Члены баденского правительства в равной мере боялись присоединения Эльзаса к Баварии и, как следствие, ее чрезмерного усиления в ущерб внутригерманскому равновесию. По их мысли, Бавария была неспособна не только защитить Эльзас, но даже умело управлять им. Министр-президент и министр иностранных дел Баварии Брай-Штайнбург, впрочем, поначалу высказывался против аннексии, так как видел в ней зародыш новых войн[821]. Однако даже самые влиятельные противники завоеваний уступили мнению большинства. Всевозможные схемы раздела Эльзаса с одновременными компенсациями друг другу южногерманских государств обрели немало сторонников. К примеру, великий герцог Гессенский предлагал отдать Эльзас Бадену, а часть Пфальца на правом берегу Рейна — Баварии, получив, в свою очередь, куски баварской и баденской территории[822].

Между тем, на протяжении августа мысль о территориальных приобретениях последовательно развивалась Бисмарком в кругу доверенных лиц и ближайших сотрудников. Наконец, 14 августа военный совет во главе с прусским королем Вильгельмом I единодушно одобрил для «укрепления безопасности Южной Германии» аннексию пограничных областей Франции, которые должны были получить статус «имперской земли». 21 августа кронпринц Саксонии писал отцу о своем разговоре с Бисмарком: «Он считает, что война должна принести позитивные результаты, иначе монархическому принципу будет нанесен ущерб. В качестве таковых он назвал уступку Эльзаса и немецкой Лотарингии. Эти земли должны находиться в собственности всей Германии, позволяя естественным образом сблизить север и юг»[823]. Эта мысль получит свое развитие и в речи Бисмарка в рейхстаге в мае 1871 г.: «Страсбург не в немецких руках составлял бы препятствие перед южными немцами, мешавшее им отдаться безоглядно германскому единству, национально-германской политике»[824]. Сохранение французского присутствия на Рейне дамокловым мечом висело бы над южнонемецкими столицами и повышало бы для них издержки любого франко-германского конфликта, делая вступление в единую империю менее привлекательным.

Не мог Бисмарк оставить без внимания и симптомы наметившегося австро-русского сближения. 19 августа Александр II и Горчаков впервые осторожно указали прусскому посланнику на всю желательность компромиссного мира и отказа от аннексий[825]. В том же духе на протяжении всего августа неуклонно высказывалось и итальянское правительство: дальнейшего усиления Пруссии здесь опасались[826]. Бессильный отвергнуть открыто и решительно эти поползновения, Бисмарк обратился к рупору прессы. 25 августа 1870 г. им была прямо инициирована кампания в подконтрольных правительству германских изданиях для отражения «враждебного вмешательства нейтральных держав». Эта кампания, ко всему прочему, дала благовидный предлог Вильгельму II в письме к российскому императору сослаться на германское общественное мнение, требующее воссоединения с собратьями в Эльзасе[827]. С этого же момента прусское внешнеполитическое ведомство начало предпринимать шаги по обоснованию справедливости заявленных целей войны с Францией. 1 сентября в официозной «Северогерманской всеобщей газете» вышла программная статья, подготовленная Морицем Бушем по указанию прусского министра-президента[828].

В немецкой историографии существует две основные точки зрения относительно того, как в Германии происходило формирование территориальных требований к Франции. Согласно первому, Бисмарк умело «организовал» общественное мнение в пользу аннексии — в частности, в распространение требований не только на германоязычный Эльзас, но и на Мец с прилегающими районами. По мнению других авторов, движение в пользу аннексии зародилось в Германии спонтанно, и германский канцлер был в каком-то смысле вынужден следовать за ним, в равной мере руководствуясь мнением германских военных[829].

Действительно ли немецкое общественное мнение подтолкнуло Бисмарка зайти в территориальных требованиях дальше, чем он сам того хотел? Сопоставив публичные высказывания и действия Бисмарка, У. Кох считает правильным поддержать в равной мере далекое от крайностей мнение Лотаря Галла: желание Бисмарка «быть в согласии с мнением огромного большинства немцев должно было помешать холодной оценке аргументов «за» и «против» аннексии и, несомненно, помогло подавить некоторые сомнения»[830]. Сомнения касались, впрочем, исключительно включения в состав Германской империи прилегающих к Мецу территорий с франкоязычным населением.

Важно отметить, что настроения эльзасцев в расчет ни в коей мере не принимались: относительно их симпатий Бисмарк ни секунды не обманывался. Гражданский комиссар провинции Кюльветтер в первом же своем рапорте проинформировал прусского министра-президента: «Cердца эльзасцев — французские, даже если они и говорят по-немецки»[831]. Бисмарк, однако, верил в изменение этой ситуации со временем[832].

Сторонник «реальной политики», Бисмарк не видел иного пути обеспечения надежной безопасности западных границ Германской империи, кроме как превращение Эльзас-Лотарингии в оборонительный вал против потенциальной французской агрессии. Следует отметить, что основные доводы против демилитаризации и нейтрализации территории Эльзас-Лотарингии в качестве альтернативы аннексии были изложены руководителем германской внешней политики еще в сентябре 1870 г. Он никогда не рассматривал подобные альтернативы всерьез при выработке условий мира с Францией, несмотря на оказываемое на него давление со стороны нейтральных стран — прежде всего, Великобритании и России.

Мысль о демилитаризации французских приграничных с Германией областей особенно активно развивалась на протяжении августа-сентября британской прессой. Имела она своих сторонников и в самой Германии: в конце августа к Бисмарку частным образом обратился бывший министр-президент Пруссии Отто фон Мантейфель. Он предложил проект включения нейтральной Эльзас-Лотарингии в общегерманскую конфедерацию[833]. Однако Бисмарк имел перед глазами исторический пример реакции России на навязанную ей демилитаризацию Черного моря после Крымской войны и не желал повторения подобного в отношении Франции[834].

Наиболее полно свою аргументацию Бисмарк изложил уже перед самым подписанием мира в программном выступлении в рейхстаге 2 мая 1871 г. Лейтмотивом речи германского канцлера стало то, что демилитаризация и нейтрализация Эльзас-Лотарингии отвечали бы исключительно французским интересам, не обеспечивая при этом в должной мере безопасность Германской империи. Срытие французских крепостей в Эльзас-Лотарингии при сохранении ее территории в составе Франции, по мнению Бисмарка, было совершенно «непрактично в интересах сохранения мира». Подобное обязательство неминуемо воспринималось бы французами как ограничение суверенитета и независимости страны и скорее способствовало бы постоянному раздражению, нежели успокоению национальных чувств побежденных. Сама по себе демилитаризация провинции в силу самого ее географического положения мало что меняла в ее роли «передового бастиона» Франции и плацдарма для наступательных действий французской армии в направлении Штутгарта или Мюнхена. Кроме того, всегда существовала угроза быстрого восстановления укреплений того же Меца, самой природой обреченного играть роль естественной крепости[835].

Нейтрализация Эльзас-Лотарингии, по мнению Бисмарка, также не могла служить надежной гарантией мира для Германии. Создание барьера нейтральных стран от Бельгии до Швейцарии не исключало возможности нанесения удара по германской территории. Бисмарк ссылался на опыт минувшей войны, когда французское командование рассматривало план высадки десанта в Померании для непосредственной угрозы Берлину. До тех пор пока на морях сохранялось превосходство французского флота над германским, Франция была в состоянии вести войну против Германии в обход Эльзас-Лотарингии.

Германский канцлер, вероятно, сознавал, что угроза полномасштабного французского вторжения с моря химерична. Поэтому его главный аргумент против нейтрализации Эльзас-Лотарингии был политическим. Как Бисмарк небезосновательно подчеркивал, нейтрализация страны действенна только в том случае, если она полна решимости защищать этот статус с оружием в руках, равно далекая от желания поступиться своей независимостью в пользу кого-либо из своих соседей. Бельгия и Швейцария вполне удовлетворяли этому требованию. Но не Эльзас-Лотарингия, поскольку «сильный французский элемент, который сохранится здесь еще долгое время и который связан своими интересами, симпатиями и воспоминаниями с Францией, неминуемо подтолкнул бы это нейтральное государство, кто бы ни был его правителем, примкнуть к Франции в случае новой франко-германской войны, и этот нейтралитет стал бы для нас только опасной, а для Франции полезной иллюзией»[836].

Говоря в целом, Бисмарк выбрал путь аннексии Эльзас-Лотарингии и превращения ее в западный форпост Германской империи прежде всего в силу своего глубокого убеждения, что Франция не простит сам факт своего поражения и — с Эльзас-Лотарингией или без — сделает войну-реванш целью своей дальнейшей политики вне зависимости от утвердившегося в стране политического режима. Как отмечает Михаэль Штюрмер, оптимизм эпохи был полностью чужд Бисмарку. Он не строил особых иллюзий относительно идеала всеобщего мира и часто возвращался к мысли о том, что «будущие войны угрожают существованию Германии»[837]. Вместе с тем, стоит подчеркнуть, что ответственность за принятое тогда судьбоносное решение о территориальных приобретениях лежит, безусловно, далеко не только на одном прусском министре-президенте[838].

* * *

Только в одной сфере вмешательство нейтральных держав в стремительно развивающийся франко-германский конфликт оказалось успешным и было в равной мере с готовностью встречено воюющими сторонами. Речь шла об их посредничестве в решении, говоря современным языком, гуманитарных вопросов.

Экономический подъем Второй империи вызвал массовой приток рабочей силы: за двадцать лет число иностранных рабочих и членов их семей в стране утроилось, достигнув одного миллиона человек. Значительная доля трудовых мигрантов при этом приходилась на немцев. Проблема усугублялась еще и тем, что если весьма многочисленные бельгийцы, итальянцы и испанцы селились компактно в прилегающих к их родине окраинных регионах Франции, то немцы расселялись повсюду, составляя внушительную колонию не только в Париже, но и в ряде других крупных городов[839]. На момент начала войны во Франции проживало, по разным оценкам, от 80 до 100 тыс. иммигрантов из различных германских государств[840].

Внезапная развязка июльского кризиса 1870 г. в одном только Париже застала, по оценкам американского посланника Элиу Уошберна, около 30 тыс. немцев. Первым побуждением французского правительства стало отказать им во всяком содействии на выезд, дабы, как разъяснял 23 июля герцог Грамон, не обеспечивать германскую армию тысячами военнообязанных[841]. Это имело под собой весомые основания. Как вспоминал впоследствии Вальдерзее, вечером 16 августа он наблюдал на вокзале сцену отъезда нескольких сотен немцев, выстроившихся в колонну под командованием офицера ландвера и даже не пытавшихся скрыть свое намерение как можно скорее присоединиться к армии[842].

Однако позиция французских властей вызвала решительные протесты американских дипломатов, указавших на грубое нарушение международного права, что побудило Париж резко сменить курс. 4 августа было принято постановление, предписывающее проживающим во Франции немцам получить в трехдневный срок от министерства внутренних дел специальное разрешение на проживание или покинуть страну. Двумя днями позднее для иностранцев были вновь введены паспорта. Имперские власти вплоть до конца августа пытались разделять между «хорошими» немцами и «плохими» или «опасными». Однако реализовать свое намерение в воцарившемся хаосе они уже были не в состоянии.

Логичным итогом стал декрет от 28 августа об объявлении всех немцев в столичном департаменте Сена и самом Париже, не натурализовавшихся во Франции или не получивших разрешение МВД, военнопленными. Им давалась последняя отсрочка сроком в 72 часа[843]. Обосновывалась эта драконовская мера невозможностью защитить немецких иммигрантов от растущей ненависти к ним французского населения, хотя подобного рода эксцессы были еще редки. Эти постановления были сохранены и ужесточены новыми властями после свержения Империи.

Однако многие немецкие семьи в силу целого ряда обстоятельств не имели возможности или желания покидать Францию, лишаясь всего нажитого имущества и разрывая родственные связи. Некоторые из них опасались, что в Германии к ним также будут относиться как к врагам. Все это привело к тому, что на протяжении всей осады Парижа и последующих событий Парижской коммуны во французской столице оставалось от 5 до 9 тыс. немцев[844]. Значительным было число немцев и в Бордо, где рассмотрением их участи занимались специальные комиссии. Высылке подверглось менее 7 %, несколько десятков предпочли покинуть страну сами, более двухсот были поставлены под надзор полиции[845].

Прусское внешнеполитическое ведомство придало действиям Франции самую широкую огласку, превратив судьбу изгнанных немцев в вопрос первостепенной национальной значимости. Германская пресса требовала немедленных компенсаций пострадавшим. Оккупированные французские департаменты были обложены соответствующей контрибуцией, а окончательный расчет был отложен до подписания мира. Специальная общегерманская комиссия принялась регистрировать материальные претензии изгнанных к французскому правительству, общая сумма которых к середине ноября стала исчисляться сотнями миллионов талеров[846]. Занялся Берлин и судьбой тех, кто оставался во Франции.

В обстановке нарастающей враждебности многие «французские немцы» быстро оказались в критическом положении, без работы и средств к существованию. Опеку над бедствующими прусскими подданными и выходцами из княжеств Северогерманского союза взял на себя вышеупомянутый американский посланник в Париже Э. Уошберн. Швейцарский посланник Иоганн Керн представлял интересы баденцев и баварцев, а поверенный в делах Российской империи во Франции Григорий Николаевич Окунев — вюртембержцев. Они взяли на себя труд оформления необходимых документов для тысяч семей, помогая покинуть воюющую страну и предоставляя различного рода финансовую помощь[847]. Средства для этого предоставлялись как германскими правительствами, так и на основе пожертвований. Только американским посланником было выдано более 9 тыс. виз (одна виза выдавалась на всю семью целиком), освобождено несколько десятков заключенных и израсходовано на разного рода вспомоществование свыше 250 тыс. франков[848]. Представитель Швейцарии, в свою очередь, обеспечил выезд по меньшей мере 7 тыс. баварцев и баденцев и оказал финансовую помощь 5,5 тыс. из них[849].

Наиболее нашумевшим делом, решенным при посредничестве американцев, стала репатриация известного немецкого писателя и журналиста Теодора Фонтане, решившего прямо во время войны посетить туристом место рождения легендарной Жанны д’Арк. Фонтане надеялся, что путешествие в Лотарингию станет для него источником литературного вдохновения и новых впечатлений, но едва ли предполагал всю их остроту. Прямо в Домреми Фонтане был схвачен местными партизанами и отправлен вглубь страны, что стало началом долгих скитаний писателя в качестве военнопленного по городам Восточной Франции, описание которых впоследствии легло в основу его книги воспоминаний «Война против Франции». Об освобождении писателя в ноябре 1870 г. пришлось хлопотать лично Бисмарку[850]. Главными впечатлениями Фонтане стал невероятный хаос, царивший во французском тылу, а также неодолимая скука заключения[851].

Практика, когда воюющие стороны после отзыва своих дипломатических представителей обращались к помощи нейтральных стран для защиты соотечественников, не была новшеством в европейской дипломатии. Однако франко-германская война стала свидетельницей и первой в своем роде международной гуманитарной интервенции.

Инициатором ее стал государственный советник швейцарского кантона Базель Теофиль Бишоф. Прочтя в газетах о бомбардировке Страсбурга, он собрал инициативную группу представителей различных профессий и политиков. Под их давлением Совет Швейцарской конфедерации через прусского посланника добился согласия допустить в осажденный город Бишофа во главе небольшой делегации. Первой их целью было попасть внутрь города и составить объективную картину нужд и страданий рядовых осажденных. Второй — добиться у германского командования выпустить из города гражданское население. Стоит отметить, что швейцарцы были склонны делить ответственность за страдания последнего между обеими противоборствующими сторонами.

Если бы эта программа была полностью реализована, полагает Р. Чрестил, законы ведения войны могли измениться[852]. Международный Комитет Красного креста, основанный в 1863 г., оказывал помощь больным и раненым солдатам вне зависимости от их национальности. Франко-германская война 1870–1871 гг. не стала исключением, и немало военных медиков, включая русских, отправились во Францию в качестве добровольных помощников своих французских и германских коллег. Но до 1870 г. нейтральные государства никогда еще не предпринимали масштабных попыток вмешаться в ход конфликта и облегчить страдания гражданских лиц.

Инициатива Швейцарии принесла лишь ограниченные плоды. В течение недели между 15 и 22 сентября германские войска выпустили из города менее 2 тыс. человек, преимущественно женщин, стариков и детей — примерно половину из тех, кто попросил о пропуске. Большинство беженцев относилось к обеспеченным слоям общества и располагало собственными средствами. Малоимущие получили денежные субсидии.

Надо отметить, что у генерала Вердера, возглавлявшего осаду Страсбурга, были все основания противиться осуществлению этих мер, поскольку они могли только продлить сопротивление противника. Однако он счел полезным, чтобы защитники крепости узнали от нейтральных швейцарцев всю правду о поражениях французских войск и свержении Империи, убедились в безнадежности своего положения и скорей согласились сдаться[853]. Так военный расчет допустил жест человеколюбия. Однако дальнейшего развития этот пример вмешательства нейтральных стран ради облегчения страданий гражданского населения на охваченных боевыми действиями территориях не получил.

* * *

Революция в Париже и падение Второй империи не сильно улучшили позиции французской дипломатии. Единственным козырем республиканского правительства было то, что ответственность за войну лежала на свергнутом правителе. Кроме того, затягивание войны, превращение ее из «кабинетной» в народную грозило радикализацией внутриполитической обстановки во Франции. События 1793 г. не изгладились еще из памяти европейцев, заставляя монархические дворы опасаться, как бы очередная революционная вспышка в Париже не оказалась заразительной. Это могло как сыграть на руку вождям республики в их попытках завершить войну на почетных условиях, так и затруднить дипломатическое признание новой власти. Последнее обстоятельство было еще одним доводом в пользу скорейшего проведения выборов в Национальное собрание.

Тем не менее, дипломатические представители нейтральных стран установили контакт с республиканским министром иностранных дел Жюлем Фавром спустя считанные дни после революционных событий в Париже, убедившись в благоразумном консерватизме новых властей. На официальное признание французской республики, правда, пошли только США и Швейцария.

Что касается Бисмарка, то поскольку новое правительство в Париже представляло собой абсолютно неизвестную величину, он поначалу был склонен его игнорировать. Не следует забывать, что в качестве козыря на руках у Бисмарка был плененный экс-император французов. Как уже отмечалось, после победы под Седаном в германском руководстве были сильны надежды на быстрое окончание войны и выгодный мир. Прусское внешнеполитическое ведомство даже начало подготовку к переговорам. В частности, в начале сентября крупнейшие немецкие торговые палаты получили приглашение правительства высказать свои пожелания по экономическим статьям будущего мирного договора[854]. Победитель вполне мог выбрать себе более сговорчивого переговорщика в случае, если бы французские республиканские власти проявили упрямство. Легитимность временного правительства в Париже руководитель прусской дипломатии признавать не спешил.

Однако Бисмарк не мог оставить без внимания официальные декларации нового французского правительства. В своем первом же программном заявлении 6 сентября 1870 г. новый министр иностранных дел Жюль Фавр призвал Берлин немедленно окончить войну и заключить мир без территориальных приобретений. Франция взамен была готова компенсировать Пруссии и ее союзникам все понесенные расходы. В противном случае французское правительство заявляло о готовности вести войну до последней возможности, но не уступить «ни пяди нашей земли, ни камня наших крепостей». Фавр подчеркивал, что парижане будут сражаться за каждый дом, и даже с падением столицы война продолжится до победного конца во имя «торжества права и справедливости». «Позорный мир, — пророчествовал министр, — в самое непродолжительное время приведет к войне на истребление. Мы подпишем только такой договор, что обеспечит прочный мир»[855].

В Париже, разумеется, не рассчитывали, что немцы после всех одержанных побед удовлетворятся малым. Во время предварительного обсуждения циркуляра Фавра на заседании правительства министр финансов Пикар прямо высказался против излишне категоричных заявлений[856]. Однако целью Жюля Фавра было придать войне справедливый для французов характер: то, что начиналось как наполеоновская авантюра, приобретало характер отражения германского «нашествия». В равной мере посыл был адресован великим державам, в интересы которых не входило чрезмерное усиление Пруссии и постоянная угроза новой войны в Европе. Бисмарк с беспокойством отметил, что призыв Фавра нашел сочувственный отклик в русской и британской прессе.

Стремясь упредить возможное посредническое вмешательство соседних держав и избавить французов от каких-либо иллюзий, руководитель прусской дипломатии 13 и 16 сентября разослал специальные циркуляры. В них необходимость отторжения Эльзаса и Лотарингии от Франции провозглашалась условием обеспечения надежной защиты для германских государств на случай новой французской агрессии: «Каковы бы ни были условия мира, которые мы ей предложим, Франция будет рассматривать всякий мир как перемирие и атакует нас вновь, для того чтобы отомстить за теперешнее поражение, как только почувствует себя достаточно сильной…»[857] Обращало на себя внимание и то, что носителем реваншистских настроений называлась вся французская нация. Ответный залп прусского внешнеполитического ведомства поддержало искусно организованное выступление крупнейших германских газет и отдельных публицистов.

Новое республиканское правительство, между тем, попыталось извлечь какую-нибудь выгоду из качнувшихся на сторону Франции с падением Наполеона III симпатий и получить поддержку европейских кабинетов. Смена политического режима, однако, потребовала кардинальной чистки дипломатического корпуса. Как констатировал переживший ее глава политического отдела французского МИД Деспре, «среди сотрудников [министерства] не осталось никого, кто наряду с доверием правительства обладал бы достаточным авторитетом, чтобы говорить от имени Франции за рубежом»[858].

В этой ситуации в сентябре 1870 г. в своеобразное турне по европейским столицам был отправлен Адольф Тьер — один из наиболее ярких и опытных политиков в рядах противников Второй империи. Выбор, несомненно, был удачным. В Европе помнили, что Тьер до конца противился развязыванию войны с Пруссией. Его консервативность импонировала монархическим дворам. Его реализм намного лучше отвечал необходимости отказа от многих установок французской дипломатии минувшего царствования, чем экзальтация склонного к внешним эффектам Фавра. Посланец правительства «национальной обороны» провел переговоры в Лондоне, Вене, Санкт-Петербурге и Флоренции. Везде его ждал весьма теплый прием, но посредничества какой-либо из нейтральных держав в мирных переговорах с Пруссией эмиссару Парижа добиться не удалось.

Еще в середине сентября 1870 г. Горчаков откровенно писал, что Россия не будет настаивать на участии в выработке условий мира между Францией и германскими государствами, но, в таком случае, никоим образом его не санкционирует[859]. Вопрос о германском единстве державами уже не оспаривался. Однако стремление Берлина к территориальным приращениям за счет Франции по-прежнему не находило поддержки ни в одной из европейских столиц. Российское руководство всецело разделяло мысль, что отторжение у Франции Эльзас-Лотарингии сделает любой мир в Европе непрочным. Пруссия должна была выбирать из двух зол: следовать принципам «Европейского концерта», рискуя оказаться перед необходимостью ограничить свои территориальные притязания, либо навязать побежденной Франции новую границу, не санкционированную официально ни одной из великих держав. Бисмарк выбрал последнее.

Для Берлина было важно в этой связи продемонстрировать готовность если не к уступкам, то хотя бы к переговорам. Несмотря на недавний обмен с Парижем более чем категоричными заявлениями, глава прусской дипломатии изъявил готовность встретиться со своим французским визави. 19–20 сентября 1870 г. в Феррьере неподалеку от осажденного Парижа прошла первая встреча Бисмарка с Жюлем Фавром. Фавр пытался убедить собеседника в необходимости проведения выборов во французское Национальное собрание, единственно правомочное принять или отклонить условия мира. Очевидно, что для этого голосование должно было пройти на всей территории страны, включая оккупированную немцами часть[860]. Требовалось приостановить боевые действия.

В качестве «залога» прусский министр-президент потребовал передачи в руки немцев крепостей Туль, Верден и Страсбург. Это требование было продиктовано тем, что сопротивление последних существенно осложняло снабжение германской армии. Бисмарк подчеркивал, что их сдача в любом случае была вопросом ближайших дней. О критическом положении защитников пограничных крепостей было известно и правительству «национальной обороны»[861]. Однако сопротивление Страсбурга имело для французов огромное символическое и моральное значение. Добровольно сдать столицу Эльзаса казалось немыслимым, это выглядело как первый шаг на пути признания германской аннексии. Беседа двух государственных деятелей принимала все более эмоциональный характер, и Фавр не смог сдержать слез. Ни по одному вопросу французский и германский представитель договориться не смогли.

Бисмарк, которому переговоры также стоили немалых душевных сил, высказывал в своем кругу уверенность, что Фавру вскоре придется вернуться. Однако прусский министр-президент недооценил влияние настроений в Париже на действия правительства. Отлично понимая, какое толкование его переговоры могут получить среди парижан, Фавр сделал все возможное, чтобы сделать свою поездку тайной. Если верить его мемуарам, он не поставил предварительно в известность даже большинство своих коллег[862]. Однако французские газеты немедленно узнали о переговорах, вызвав демонстрации протеста в Париже наиболее радикально настроенных сторонников республики. Последние привели под окна городской ратуши батальоны национальной гвардии рабочих окраин столицы. Правительство поспешило категорически отклонить германские условия перемирия, фактически дезавуировав своего представителя. Глава кабинета генерал Трошю объявил, что французам остается «победить или погибнуть». Дальнейшие переговоры с немцами были прерваны.

* * *

Седанская катастрофа и крушение Второй империи, между тем, лишили Вену последних надежд защитить прерогативы папы Пия IX. Операция итальянских войск по оккупации Папского государства с 11 по 20 сентября прошла без каких-нибудь внешних помех. Надо сказать, что итальянский Генеральный штаб, в числе прочего, подготовил секретный план высадки на Корсике под командованием гарибальдийца генерала Нино Биксио. Однако Виктор-Эммануил II не дал ход этому проекту, руководствуясь дружественной позицией новых французских республиканских властей в «римском вопросе». Да и само Итальянское королевство раздирали внутренние проблемы, мало располагавшие к новым аннексиям во имя итальянского единства[863].

Кроме того, в ноябре Австро-Венгрия поспешила признать сына итальянского короля принца Амедея в качестве нового короля Испании. Италия в ответ удовлетворила претензии Габсбургов на компенсации за утраченную десятилетием ранее в процессе объединения страны собственность. Вслед за Парижем новый австро-венгерский министр иностранных дел граф Дьюла Андраши признал Рим новой столицей Италии и распорядился, чтобы австрийский посланник последовал за итальянским правительством и королевским двором в Вечный город. Опасность столкновения между двумя державами была окончательно устранена.

Полным признанием необратимости происходящего во Франции, в свою очередь, стало принятое 5 ноября решение коронного совета, одобренное императором Францем-Иосифом, отменить все приготовления к мобилизации и вернуть армию на положение мирного времени, дабы не тратить больше денег понапрасну. Австро-венгерский военный министр призывал пересмотреть это решение вплоть до самого франко-германского перемирия, но никакого влияния на правительственный курс он более не имел[864].

Утрата папой римским прерогатив светского правителя, им, разумеется, не признанная, заставила активизироваться и дипломатию Святого престола. 12 ноября 1870 г. папа Пий IX обратился одновременно к немецкому кардиналу Ледоховскому и архиепископу парижскому Гиберу с призывом мобилизовать силы католиков двух стран в пользу заключения скорейшего мира. Однако этот демарш никакого успеха не имел. Ожидаемый провал ждал и инициативу кардинала города Руана, в декабре 1870 г. направившего напрямую прусской королевской семье и Бисмарку послание с мольбой ускорить подписание мира и инициировать созыв международного конгресса, который гарантировал бы права и свободу действий папы римского после занятия Рима итальянскими войсками[865].

Провозглашение республики, установление осады Парижа и превращение войны для французов в освободительную способствовало повороту в британском общественном мнении в пользу Франции. Публикация Берлином дипломатических нот 13 и 16 сентября, обосновывавших необходимость аннексии Эльзаса и части Лотарингии, была не только без сочувствия встречена британскими газетами, но и окончательно привела премьер-министра Уильяма Гладстона в ряды сторонников «компромиссного мира»[866]. 30 сентября премьер впервые выдвинул на заседании кабинета предложение выступить с официальным протестом против планов аннексии, но не нашел поддержки подавляющего большинства министров, включая главу Форин-офис лорда Гренвилла. Министры противопоставили инициативе разумные доводы, сославшись на то, что без поддержки других великих держав такой протест не возымеет на Берлин никакого действия и только ухудшит англо-германские отношения.

Аргументы Гладстона относились не к области здравого смысла, а к сфере морали. Он одним из немногих тогда апеллировал к защите прав населения Эльзас-Лотарингии: «Чего я больше всего боюсь, так это того, что, если Франция потерпит крах, подобно южноамериканским штатам, <…> она внезапно заключит мир, бросив этих людей с тем же безразличием к их чувствам, с каким Бисмарк, как выходит из его слов, их добивается»[867]. Бесчисленными письмами лидер либеральной партии пытался переубедить своих коллег, завоевать поддержку королевы Виктории и редакторов ведущих газет. Чтобы сделать свои доводы более «материальными», премьер также принялся собирать из всех доступных ему источников сведения о ситуации в Эльзасе, переправляя их в Форин-офис.

В середине октября по инициативе Гладстона Гренвиллом был инициирован обмен мнениями с Петербургом по вопросу совместных действий, которые могли бы повлиять на смягчение германских требований к Франции. Все более неблагоприятная позиция Великобритании беспокоила прусского министра-президента, однако очередная попытка Гладстона потерпела неудачу. Российское руководство, готовившееся к пересмотру Парижского трактата, утратило интерес к коллективным акциям нейтральных держав.

Тем не менее 20 октября британское правительство обратилось к Парижу и Берлину с призывом вернуться к обсуждению вопроса о заключении перемирия и проведении выборов во французское Национальное собрание. Англичане нашли поддержку в Вене и Флоренции, однако противоборствующие стороны воспользоваться британским демаршем не спешили. Бисмарк исходил из того, что любое перемирие должно по своим условиям предвосхищать итоговые положения мирного договора, включая территориальные. В противном случае простая приостановка боевых действий только играла бы на руку французам, позволяя им перегруппировать силы для продолжения сопротивления.

Между тем, 21 октября в Тур из своей сорокадневной поездки вернулся Тьер и французское правительство смогло подвести неутешительные итоги. Республика не получила официального признания со стороны ни одной из великих держав. Ни одна из них не согласилась взять на себя посредничество в пользу Парижа, рискуя своими отношениями с Берлином[868]. Подобный нажим мог получить вес только в случае угрозы прибегнуть к силе, к чему ни одна из держав, безусловно, не была готова, несмотря на всю приверженность принципу «европейского равновесия». Все, что в этой ситуации смогла сделать для французского правительства российская дипломатия, — получить от германского руководства согласие принять Тьера в Версале.

Гамбетта выступал категорически против возобновления переговоров с противником, на смягчение позиции которого ничто не давало оснований надеяться. Тьер, со своей стороны, считал правильным сыграть на самом факте своих переговоров в Европе. Он исходил из того, что дальнейшее затягивание войны приведет лишь к ужесточению германских требований. Для Тьера претензии Берлина на Эльзас-Лотарингию были лишь заключительным этапом территориальной экспансии Пруссии, логике которой была подчинена история этой страны на ее пути к превосходству в Европе[869]. Говоря о значении аннексии для Франции, Тьер заявлял графу Оссонвилю, что «это скорее будет глубокой и жестокой раной, нанесенной нашему национальному самолюбию, нежели существенным умалением сил Франции»[870]. Опытный политик ориентировался и на слова Горчакова в Петербурге, признавшего, что после Седана французам «придется все же подготовиться к некоторым [территориальным] жертвам»[871]. Тьер был готов пожертвовать Эльзасом, если это заставит немцев ограничить свои территориальные требования. Он еще не предполагал капитуляции запертой в Меце армии Базена, что делало отказ немцев от притязаний на крепость еще менее вероятным. Тем не менее, Тьер получил одобрение своей инициативы со стороны Жюля Фавра и отправился в Версаль.

Именно здесь 31 октября открылся новый раунд франко-германских переговоров. Бисмарк впервые должен был встретиться с Тьером как с представителем французского правительства — это давало осторожные надежды на то, что переговоры сдвинутся с мертвой точки. Оба участника переговоров держались подчеркнуто любезно по отношению друг к другу. Предложение Тьера о перемирии сроком на двадцать пять дней для проведения выборов во Франции получило поддержку Бисмарка. Французский представитель хотел на этот срок добиться от немцев пропуска в осажденный Париж продовольствия, однако это встретило противодействие германских военных. Те были готовы согласиться ослабить блокаду только при условии сдачи нескольких парижских фортов. Это было самым тяжелым требованием, однако Тьер предпринял попытку получить согласие правительства и на него[872].

В ход переговоров, однако, вновь вмешались внешние обстоятельства: вслед за известием о капитуляции Базена в Париже вспыхнули беспорядки, едва не закончившиеся для правительства «национальной обороны» плачевно. Жюль Фавр отдал указание Тьеру прервать переговоры с немцами и возвратиться в Тур. До наступления полного военного истощения и исчезновения последних надежд на деблокаду Парижа правительство не могло пойти на германские требования без риска быть сметенным в одночасье всеобщим возмущением.

Между тем, возобновление в Версале франко-германских переговоров о перемирии, исход которых не казался изначально предрешенным, побудило российское руководство отказаться от наиболее тяжелых статей Парижского трактата 1856 г., подписанного после поражения в Крымской войне. Речь шла об отмене положения о демилитаризации Черного моря, лишавшего Россию права иметь здесь флот и укрепления на побережье. Решение это подготавливалось российской дипломатией на протяжении всей второй половины 1860-х гг. Не были секретом ревизионистские надежды Петербурга и для европейских дипломатов[873]. Поэтому отказ России от демилитаризации своих черноморских берегов, оглашенный Горчаковым 31 октября 1870 г., полной неожиданностью для великих держав не стал, что, однако, не умалило их протестов.

Что касается Бисмарка, то сам он неоднократно напоминал российскому руководству о возможности пересмотра Парижского трактата. Он безусловно был заинтересован в том, чтобы связать Россию обоюдными услугами, рассчитывая на взаимность со стороны российского руководства в деле признания германских требований к Франции. Однако его насторожило то, что демарш Горчакова не был заранее согласован с прусским правительством. Министр-президент и Вильгельм I не скрыли от официального Петербурга, что избранный момент был Пруссии неудобен[874]. Официальным объяснением было то, что в разгар войны у Пруссии не было никакой возможности поддержать Россию в случае возможных осложнений. На деле же Бисмарк имел основания опасаться, что, первой «обналичив чек», Россия в дальнейшем окончательно утратит мотивы поддерживать прусскую политику, и без того недвусмысленно критикуемую Петербургом. Кроме того, с учетом ожидаемой острой реакции Великобритании и Австро-Венгрии действия России могли привести к возрождению против нее «Крымской коалиции» и дать Парижу новые надежды на поддержку извне[875]. Еще одним не очень приятным вариантом был созыв европейского конгресса по черноморской проблеме, на рассмотрении которого могли оказаться и вопросы франко-германского мирного урегулирования.

Кампания против действий России в британской прессе и впрямь стала приобретать к середине ноября 1870 г. градус подлинной «военной тревоги». На британском и российском флотах начались лихорадочные приготовления к возможному столкновению. Однако в итоге премьер-министр Гладстон и глава Форин-офис Гренвилл предпочли взять курс на компромиссное решение, сосредоточившись не столько на критике сути российского демарша, сколько на нарушении принципа «Европейского концерта». Позиция Лондона переводила вопрос в сферу юридической казуистики, формальности которой были улажены согласием России на проведение международной конференции[876]. Целью германской дипломатии стало никоим образом не допустить международного обсуждения на Лондонской конференции условий мира с Францией. Это стало условием участия Германской империи в ее работе в январе-марте 1871 г.

Глава 12

Перелом

«Мы находимся в эпицентре серьезного кризиса», — писал прусский кронпринц в своем дневнике в середине ноября[877]. В отличие от него, Мольтке реагировал на поражение при Кульмьере спокойно. III, IX и Х корпуса под командованием Фридриха Карла уже двигались от Меца и готовы были со дня на день выйти на дорогу Орлеан — Париж, перекрыв тем самым Орелю прямой путь на столицу. 14 ноября авангард 2-й армии достиг Фонтенбло. В главной квартире все еще рассчитывали на то, что с помощью свежих сил удастся захватить главную «кузницу Франции» в Бурже[878].

Однако проблема заключалась в том, что в Версале крайне смутно представляли себе как дислокацию, так и планы противника — «редко когда туман войны был столь плотным»[879]. Шеф Большого генерального штаба опасался, что Луарская армия двинется на северо-запад и соединится с французскими подразделениями, действовавшими к западу от Парижа. Такие планы у французов действительно существовали, и именно западное направление прорыва блокады было со многих точек зрения наиболее многообещающим. Парировать эту угрозу должна была группа под командованием великого герцога Фридриха Франца Мекленбург-Шверинского. В ее состав вошли изрядно потрепанный I баварский корпус фон дер Танна, 17-я и 22-я пехотные дивизии и многочисленная кавалерия.

Великий герцог с энтузиазмом приступил к выполнению своей задачи в районе западнее Шартра. Проблема заключалась в том, что он вновь и вновь наносил удары по воздуху. Полумифическая «Армия Запада» раз за разом оказывалась неуловимой. Единственными противниками немцев были небольшие отряды мобильной гвардии и франтирёров, которые вступали в бой, а потом быстро отходили. Долгие изматывающие марши по лесистой местности, идеально приспособленной для засад, и очевидная бессмысленность происходящего привели к тому, что боевой дух войск начал падать. Не облегчала жизнь и погода: на смену мягкой французской осени пришла зима, чередовавшая заморозки с оттепелями. Солдатам приходилось то маршировать под дождем, увязая в раскисшей грязи, то скользить по свежему льду. То, что противнику приходилось не легче, служило слабым утешением. Немецкие историки впоследствии утверждали, что соединению великого герцога удалось без боя рассеять два французских корпуса, заставив их в беспорядке бежать, избегая сражения[880], — однако в данном случае речь идет скорее о попытке выдать желаемое за действительное.

В главной квартире тем временем нарастало недовольство действиями герцога. Это дополнялось определенного рода соперничеством между командованием 3-й армии, в состав которой входила армейская группа, и главной квартирой, отдававшей приказы герцогу напрямую[881]. 22 ноября великому герцогу было наконец приказано двигаться на соединение с Фридрихом Карлом[882], на которого спустя пару дней было возложено общее командование на театре военных действий[883]. Кроме того, в качестве начальника штаба не особо одаренному в военном отношении правителю Мекленбург-Шверина («хороший солдат, но не стратег», как характеризовал его Ф. Хёниг[884]) был прислан генерал-лейтенант фон Штош, которого Мольтке считал одним из лучших штабных офицеров. Как и следовало ожидать, это привело к трениям между командиром группировки и начальником штаба. Отношения между великим герцогом и Фридрихом Карлом также были, цитируя Вальдерзее, «очень плохими»[885], что не лучшим образом сказывалось на их взаимодействии. Помимо этого, Фридрих Карл не любил баварцев и относился к ним как к солдатам второго сорта[886]. Все это не способствовало гармонии в германском руководстве.

24 ноября передовые части 2-й армии вступили в соприкосновение с войсками Ореля. От дальнейших активных действий Фридрих Карл воздержался, уступая своему противнику честь атаковать. Как уже не раз говорилось выше, будучи предоставлен сам себе, принц отличался осторожностью и некоторой медлительностью. Мольтке предпочел бы видеть более активные действия со стороны 2-й армии, но Фридрих Карл смог настоять на своем. 26 ноября он отправил письмо королю с обоснованием своей позиции. «Ежедневно от так называемого «принца-фельдмаршала» приходят доклады с перечислением новых и новых причин, по которым он не может атаковать, — ядовито отметил в дневнике прусский кронпринц. — Генерал граф Мольтке уже вне себя»[887]. Впрочем, нужно отметить, что в Версале серьезно недооценивали численность Луарской армии. За более активные действия выступал и Штош, однако его попытка убедить в своей правоте командование 2-й армии не увенчалась успехом[888]. Взаимодействие между великим герцогом Мекленбургским и Фридрихом Карлом по-прежнему оставляло желать много лучшего.

Оппонент «красного принца» был менее удачлив. Орель полагал, что прибытие 2-й армии автоматически ставит крест на всех планах наступления на Париж. Однако Гамбетта и Фрейсине настаивали на активных действиях: «Мы не можем остаться в Орлеане навечно»[889]. Они уже отправили в Париж весть о победе при Кульмьере и не могли бросить столицу в беде. В данном случае, как и в случае с Базеном и Мак-Магоном, наличие связи между осажденным городом и собиравшейся его деблокировать армией принесло больше вреда, чем пользы.

Во второй половине ноября под командованием Ореля удалось собрать шесть армейских корпусов. Общая численность

имевшихся на Луаре французских сил составляла около 200 тысяч человек; однако это не отражало их боевой ценности. Боеспособность значительной части этих войск была весьма сомнительной. Только 15-й и 16-й корпуса были сносно укомплектованы и оснащены. В остальных четырех не хватало ни обученных солдат, ни офицеров, ни артиллерии, не было даже тыловых подразделений, которые могли бы осуществлять их снабжение. Однако Луарская армия все равно должна была идти в бой. Вопрос заключался в том, как именно ее применить. Практически все были согласны с тем, что базой для дальнейших операций должен быть Орлеан; лишь командир 16-го корпуса генерал Шанзи настаивал на выборе Шартра[890].

КАРТА 13. Операции сторон в районе Орлеана во второй половине ноября 1870 года.

Источник: Мольтке. История германо-французской войны 1870–1871 гг. Схемы. М., 1937.

После долгих споров Фрейсине 22 ноября отдал прямой приказ о переходе в наступление. Все возражения Ореля он отмел в сторону, заявив, что Париж взывает о помощи, а никакого альтернативного плана спасения столицы представлено не было. 24 ноября Луарская армия начала движение на север. «Это последняя большая армия, которая есть у Франции, — писал Штош, — это последний большой бросок костей»[891]. Французы наступали широким фронтом протяженностью около 100 км; в центре находились 15-й и 16-й корпуса, которые считались наиболее боеспособными; на правом фланге — 18-й и 20-й корпуса. Левый фланг образовывал 17-й корпус и находившиеся в районе Ле Мана части 21-го корпуса, степень боеготовности которых была весьма низкой[892]. «Это безответственно, бросать такую армию в бой, — писал майор Кречман. — Люди вообще не знают, что значит быть солдатами. В Монбарре сегодня один егерь взял в плен капитана, лейтенанта и 30 мобильных гвардейцев с оружием в руках. Их артиллерия палит в воздух, она не может никуда попасть. Кавалерии нет. Оснащение плохое по любым стандартам. Несмотря на всю храбрость — ее у французов не отнимешь, — эта армия не может оказать сопротивления»[893].

Однако французскую армию нельзя было недооценивать, особенно учитывая весьма невыгодное для немцев соотношение сил. В трех корпусах 2-й армии осталось к концу ноября около 40 тысяч активных штыков[894]. Кроме того, в штабе «красного принца» терялись в догадках относительно планов противника. Враждебность местного населения и обилие франтирёров перед немецким фронтом делали почти невозможной кавалерийскую разведку. Фридрих Карл предполагал, что французы попытаются обойти его с востока, по долине реки Луан. Это выглядело вполне логичным в свете уже наметившегося плана гарнизона Парижа прорываться в юго-восточном направлении. Однако других возможностей тоже нельзя было исключать, поэтому «красный принц» растянул свои силы, образовав тонкий заслон, который решительный и энергичный противник вполне мог прорвать. Словно этого было мало, Фридрих Карл решил незамедлительно вернуть в состав 2-й армии 6-ю кавалерийскую дивизию, находившуюся в составе армейской группы, и заменить ее другими подразделениями. В итоге кавалерия была занята «рокировкой» именно в те дни, когда ее деятельность в качестве «глаз и ушей» армии была нужнее всего.

К счастью для немцев, у французов были серьезные проблемы с координацией действий. Делегация активно вмешивалась в руководство действиями Луарской армии, отдавая приказы отдельным корпусам. Это приводило к множеству недоразумений; в частности, Орель долгое время не знал, находятся ли 18-й и 20-й корпуса под его руководством, или ими командуют напрямую из Тура.

28 ноября правое крыло Луарской армии атаковало Х корпус в районе Бон-ла-Роланд. 18-й и 20-й корпуса были только что сформированы и в значительной степени состояли из подразделений мобильной гвардии. Последних немцы по характерной детали их униформы называли «сероштанниками» (в отличие от «красноштанников» — линейной пехоты). К слову, заметный на большом расстоянии цвет штанов позволял немцам определять, какого рода подразделения им противостоят и насколько опасен этот противник.

При Бон-ла-Роланд на стороне французов было более чем пятикратное численное превосходство; Войтс-Рец сумел бросить в бой лишь три бригады. Тем не менее, на протяжении нескольких часов чаша весов колебалась из стороны в сторону. К вечеру силы немцев были почти полностью истощены, сам городок Бон-ла-Роланд окружен практически со всех сторон.

В том, что позиции все-таки удалось удержать, огромную роль сыграла инициатива младших офицеров. Именно они стали героями этого дня. Характерным примером стали действия капитана Фейге из 57-го полка, который, имея неоднократный приказ вышестоящего начальства двигаться со своими солдатами в назначенный район позади основных немецких позиций, самовольно остался в городке Бон, усилив находившуюся там пехоту[895]. Такие действия в прусской армии поощрялись — если, конечно, они отвечали обстановке и приводили к успеху. Противоположный пример представляло собой командование 1-й кавалерийской дивизии, которая находилась рядом с полем боя, однако на протяжении всего дня играла роль статиста.

Исход битвы окончательно решило появление на левом фланге французов авангарда III корпуса. Потери немцев составили 900 человек, их противника — более 3 тысяч, включая 1800 пленными[896]. Фактически французское правое крыло потерпело весьма серьезное поражение. С немецкой стороны это было осознано далеко не сразу — Фридрих Карл полагал, что произошло сравнительно небольшое столкновение, и не принял никаких мер для преследования отходившего противника.

Фрейсине, в свою очередь, считал результат позитивным — по его мнению, новые формирования продемонстрировали неплохую боеспособность. Кроме того, он получил информацию о том, что Трошю 29 ноября планирует большой прорыв. У Луарской армии не было даже нескольких дней для того, чтобы отдохнуть. Стальная воля новых правителей гнала ее вперед.

30 ноября у французов состоялся военный совет, в котором приняли участие Фрейсине, Орель, Шанзи и еще ряд генералов. Фрейсине требовал как можно скорее начать наступление на всем фронте и разгромить армию Фридриха Карла в районе Питивье. Военные возражали, заявляя, что для начала необходимо сконцентрировать силы и что атаковать возможно не ранее 6 декабря. При этом французы примерно в два раза преувеличивали численность противостоявшей им немецкой группировки. Фрейсине мало что мог возразить по существу, сославшись на то, что привез из Тура приказ и генералы вправе обсуждать только конкретную форму его выполнения. Фридриха Карла следовало разгромить не позднее 3 декабря, чтобы прийти на помощь Дюкро[897]. В Туре твердо рассчитывали на успех прорыва парижан.

Дальнейшие события развернулись на левом фланге и в центре фронта Луарской армии. 1 декабря в небольшом столкновении при Вильпьоне 16-й корпус французов смог отбросить части I баварского корпуса. 16-й корпус, находившийся под командованием генерала Шанзи, являлся, пожалуй, самым боеспособным из корпусов Луарской армии. Противостоявшие ему баварцы были, напротив, крайне истощены, значительную их часть составляли новобранцы. Тем не менее, отход баварских подразделений был произведен в полном порядке. В Туре вечером того же дня был устроен большой праздник; звонили все церковные колокола, ликующие толпы на улицах пели патриотические песни[898]. Однако побежденным этот бой принес едва ли не больше пользы, чем победителям; направление удара французов стало более или менее понятным.

На следующий день центр и левое крыло Луарской армии атаковали группировку великого герцога Мекленбургского на рубеже, проходящем через деревни Луаньи и Пупри к западу от большой дороги Орлеан — Париж. На правом фланге наступал 15-й корпус, на левом — 16-й, позади которого двигались части 17-го корпуса. В общей сложности у французов было около 90 тысяч человек, измотанные предыдущими операциями германские дивизии насчитывали менее 40 тысяч. Ситуация складывалась весьма опасно для немцев, тем более что Фридрих Карл, совершенно неверно оценивая силы, противостоящие армейской группе великого герцога, не спешил помочь ей. К счастью для них, координация действий французских корпусов по-прежнему была крайне несовершенной. По сути, наступление Луарской армии вылилось в серию разрозненных атак.

Сражение началось благоприятно для французов: 16-й корпус смог потеснить части I баварского корпуса в районе Луаньи. Однако немцы сражались упорно, постоянно переходя в контратаки. На помощь фон дер Танну пришла 17-я дивизия, которая нанесла удар по правому флангу французов и вместе с баварцами вынудила их сначала остановиться, а затем отступить. Одновременно на левый фланг французов оказывала давление 4-я кавалерийская дивизия принца Альбрехта Прусского.

В районе Пупри, на левом немецком фланге, разворачивалось отдельное сражение. Здесь 22-я дивизия смогла отразить все атаки двух дивизий 15-го корпуса. Фридрих Карл, получив утром донесение о французских атаках, отправил на помощь армейской группе герцога Мекленбургского IX корпус, который, однако, не успел принять участие в сражении. Между левым и правым крылом армейской группы зияла широкая брешь, однако французы так и не воспользовались представившейся им возможностью.

Подразделения 17-го корпуса Луарской армии фактически опоздали к сражению, появившись на поле боя только вечером. Уже после наступления темноты Шанзи попробовал с их помощью еще раз атаковать немецкие позиции, однако наступление уже выдохлось. Пытаясь воодушевить своих солдат, командир 17-го корпуса генерал де Сони шел в первых рядах атакующих и был тяжело ранен (после боя ему пришлось ампутировать левую ногу).

Потери немцев составили около четырех тысяч солдат и офицеров, потери французов — не менее шести с половиной тысяч; треть из этого числа составляли нераненые пленные[899]. Хуже для французов было то обстоятельство, что их подразделения — в особенности это касалось частей мобильной гвардии — отступали в полном беспорядке, а местами просто бежали. Несмотря на то что попытка германской стороны окружить французов не удалась, победа осталась явно за немцами. Вечером 2 декабря Орель, надеявшийся, что основные силы противника переброшены к Парижу, понял, что ошибался, и приказал отступать[900].

В этот же день Фридрих Карл получил от Мольтке категорический приказ атаковать врага. «Прусского фельдмаршала приходится подгонять!» — ядовито писал Блументаль[901]. Для Фридриха Карла вопрос заключался в том, как выполнять этот приказ. В качестве возможного варианта рассматривался выход к Луаре выше и ниже Орлеана с целью устроить французам «второй Седан». Однако в конечном счете был принят более консервативный вариант — концентрическое наступление на город через Орлеанский лес.

На следующее утро немецкие корпуса двинулись на юг по обледеневшим дорогам. Дул пронизывающий ветер. Условия местности делали фактически невозможным масштабное использование кавалерии и артиллерии. Фридрих Карл не имел ни малейшего представления ни о расположении, ни о составе сил, ни о планах противника. В другой ситуации это могло обойтись «красному принцу» довольно дорого. Однако французские солдаты, страдавшие от непогоды и убийственного огня германской артиллерии, уже подошли к пределу своих возможностей. Отступавшая Луарская армия начала разваливаться; все чаще на отдельных участках организованный отход прекращался и начиналось паническое бегство. «Сырые», наспех сколоченные корпуса были лишь бледной тенью тех профессионалов, которые насмерть стояли при Гравелотте и Седане.

К вечеру 3 декабря Орель понял, что Орлеан не удастся удержать. Однако правительство в Туре категорически запретило отход. Несмотря на все усилия и местами упорное, но разрозненное сопротивление, помешать немцам было уже невозможно. Отдельные очаги обороны немцы просто обходили, заставляя противника отступать под угрозой окружения[902]. Дивизии Луарской армии расходились в разные стороны; такой приказ отдал Орель, опасавшийся, что в противном случае все его войска могут оказаться в окружении. Впоследствии это будут называть едва ли не самым удачным его решением.

КАРТА 14. Второе сражение под Орлеаном (начало декабря 1870 года).

Источник: Источник: Мольтке. История германо-французской войны 1870–1871 гг. Схемы. М., 1937.

15-й корпус, который французское командование хотело использовать для обороны города, находился в состоянии разложения. «Катастрофа превосходит все мыслимые пределы, — писал один из очевидцев отступления. — Нынешнее положение можно назвать организованным кошмаром. Солдаты больше не хотят и не могут идти, только наказания заставляют их двигаться. Офицеры начинают терять боевой дух и бунтовать, поскольку осознают бессмысленность своих усилий»[903].

В ночь с 4 на 5 декабря немцы вошли в Орлеан. Находившиеся в городе французские солдаты были настолько измотаны, что при приближении противника часто продолжали сидеть у разведенных на улицах города бивачных костров, спокойно давая разоружить себя[904]. В руках немцев по итогам первых дней декабря оказалось более 20 тысяч пленных. Подавляющее большинство из них сдались, не будучи ранеными — ситуация, нехарактерная для предшествующих месяцев. Большое число пленных было признаком низкой боеспособности новых французских армий.

Это поражение стало шоком для французского руководства. Надежды на успех рухнули. Правда, существовавшие в германской главной квартире ожидания, что победа под Орлеаном повлечет за собой падение Парижа, также не оправдались[905]. Тем не менее, французам был нанесен чувствительный удар; возможно, это был переломный момент всей второй фазы кампании[906]. 6 декабря Орель был отстранен от командования; именно его сделали козлом отпущения за неудачи последних дней.

Не лучше складывались дела и на северо-западе страны, где генерал Бурбаки формировал еще одну армию. Командовавший в начале войны Императорской гвардией, Бурбаки в начале осени вместе с Базеном находился в Меце. Вскоре он был задействован в качестве посланника для переговоров между Базеном и находившейся в Англии императрицей Евгенией. Когда эта миссия провалилась, он предоставил себя в распоряжение новых властей.

Прибыв на северо-запад страны, Бурбаки развил настолько серьезную активность, что к началу ноября его Северная армия стала ощутимой угрозой. Мольтке был вынужден выделить для борьбы с ней два корпуса 1-й армии (I и VIII) под общим командованием генерала Мантойфеля. В конце ноября Бурбаки был отозван на юг Франции для выполнения другой миссии, а на его место назначен Федерб, которого немцы называли «одним из лучших генералов французских республиканских армий»[907]. Талантливый военачальник, он, однако, практически всю свою военную карьеру провел в Африке, и ему требовалось время на адаптацию к условиям европейской войны.

Задача Мантойфеля заключалась в том, чтобы взять под контроль Амьен и Руан и тем самым надежно прикрыть Маасскую армию с северо-запада. Цель оккупации всей северной Франции перед ним не ставилась. 27 ноября на Сомме к югу и юго-востоку от Амьена развернулось сражение между частями французского 22-го корпуса, к которому присоединились крупные силы мобильной гвардии, и передовыми частями 1-й армии. По укоренившейся традиции, немцы пренебрегли разведкой и наткнулись на готового к бою противника неожиданно для себя. Во многом поэтому в течение дня им не удалось добиться решающего успеха. Ночью французы отошли, оставив Амьен. В первых числах декабря был также занят Руан, который обороняли только отряды мобильной гвардии. Формально цель, поставленная перед Мантойфелем, была достигнута; однако он не смог нанести Федербу решающего поражения. В середине декабря передовые немецкие части достигли Ла-Манша у Дьеппа.

* * *

Неизвестно, стало бы Гамбетте и Фрейсине легче, если бы они узнали о том, что вылазка гарнизона французской столицы провалилась столь же бесславно, как и поход Луарской армии. После политических потрясений конца октября Дюкро приступил к подготовке прорыва. Находившиеся в Париже формирования были разделены на три части. Первая, состоявшая из ста тысяч наиболее обученных войск, предназначалась непосредственно для решающего удара. Ее составляли три корпуса — 1-й, 2-й и 3-й. 70 тысяч мобильных гвардейцев должны были отвлекать внимание противника ложными атаками. Остальные, преимущественно национальные гвардейцы, оставались в качестве гарнизона огромной крепости. 14 ноября с почтовым голубем было получено известие о победе при Кульмьере, воодушевившее парижан. Правительство национальной обороны приняло решение отказаться от уже подготовленного прорыва на запад и вместо этого нанести удар в южном направлении, навстречу Луарской армии.

Дюкро был, мягко говоря, не в восторге от этого решения, которое не только требовало полного изменения планов, но и перечеркивало все уже сделанные приготовления. Однако ему пришлось подчиниться. Не рискуя атаковать сильно укрепленный южный сектор немецкого кольца, он принял решение ударить в юго-восточном направлении по правому берегу Сены, чтобы затем повернуть на юг и соединиться с Луарской армией в районе Фонтенбло. На левом берегу следовало провести отвлекающую атаку с целью сковать немецкие резервы.

Однако с самого начала все пошло не так, как планировалось. Немцы смогли вовремя заметить передвижения французских войск и верно определить направление их будущего удара. Окончательной утрате внезапности способствовал внезапный подъем воды в Марне, в результате которого намеченную на 29 ноября операцию пришлось отложить на сутки. Все эти 24 часа немцы могли наблюдать изготовившиеся для удара французские полки. Генерал Винуа, командовавший отвлекающей операцией, не получил вовремя информацию о задержке — и демонстративная атака его солдат на южном фронте лишь убедила немцев в правильности их предположений.

«Клянусь: я вернусь в Париж мертвым или с победой», — обратился Дюкро к своим солдатам накануне решающей схватки[908]. Ему не было суждено ни первое, ни второе. Наступление французов, начавшееся утром 30 ноября, достигло некоторых успехов, однако вскоре захлебнулось в убийственном огне вюртембергской дивизии. Атаки на различных участках были плохо согласованы между собой; попытка обойти немецкие позиции была предпринята уже тогда, когда лобовой удар выдохся. К вечеру французы так и не смогли добиться существенного продвижения, но отступить на исходные позиции значило бы признать неудачу.

Тем временем немцы подтягивали резервы к месту сражения. Первыми к вюртембержцам присоединились саксонцы. Однако в Версале их действия показались недостаточно эффективными; ответственность за это возлагалась на командующего Маасской армией. Мольтке реагировал решительно, отправив к месту сражения подкрепление в лице II и части сил VI корпуса. Одновременно он поручил непосредственное руководство всеми силами между Марной и Сеной командиру II корпуса генералу Франзецки.

День 1 декабря прошел спокойно. Истощенные французы не атаковали, немцы усиливали оборону в ожидании продолжения. Однако затем в происходящее вмешался кронпринц Саксонии. Вопреки возражениям Франзецки он потребовал отбросить французов на исходные позиции. Утром 2 декабря немецкие солдаты двинулись в атаку. Им удалось застигнуть врасплох и отбросить передовые части французов, однако затем начался тяжелый кровопролитный бой, в котором солдат Дюкро поддерживала тяжелая артиллерия форта Мон-Аврон. Несмотря на то что немцы не смогли добиться решающего успеха, стало очевидно, что прорыв не удался. Боеспособность французских солдат падала на глазах, и Дюкро скрепя сердце отдал приказ об отступлении. 4 декабря его солдаты отошли в крепость под прикрытием утреннего тумана, позволившего избежать воздействия со стороны противника.

«Сражение, которое должно было решить судьбу столицы», как назвал его впоследствии Мольтке[909], было французами проиграно. На нейтральной полосе вновь воцарилось относительное спокойствие. Позиционная война начинала вступать в свои права; местами между солдатами противостоящих сторон возникали неформальные соглашения. Верди в одном из писем домой рассказывал следующую историю: немецкие солдаты обнаружили на нейтральной территории большой винный погреб. Они немедленно организовали экспедицию, но, обнаружив, что не в состоянии все унести, пригласили солдат с французских форпостов присоединиться к ним. Противники мирно поделили вино и разошлись в разные стороны[910]. «Общение между форпостами совершенно мирное», — писал в своем дневнике Бронзарт[911].

КАРТА 15. Сражение при Вильере (Шампиньи). Положение сторон на 30 ноября 1870 года.

Источник: Battles oft he Nineteenth Century. Vol. 1. L., 1890. P. 468.

Для германской армии ноябрьский кризис миновал. Однако вставал вопрос о том, что делать дальше. К концу осени затягивание войны начало всерьез действовать немцам на нервы. «Как долго еще продлится эта ужасная война и с кем мы в конце концов заключим мир, никто не может предсказать, — писал шеф Большого генерального штаба 18 декабря одному из своих друзей. — Целый народ под ружьем нельзя недооценивать»[912]. Немецкую армию он сравнивал с человеком, которого вечерним вечером окружил рой мошек; приходится энергично размахивать руками, но мошки все равно возвращаются[913]. «Каков итог наших побед на Сене и Луаре? — мрачно писал в дневнике прусский кронпринц. — Только один: несколько недель спустя мы снова вынуждены будем вести такие же бои»[914]. Сомневаться в конечном успехе немцев начали и зарубежные наблюдатели. «Положение французских армий вовсе не так дурно, как можно было бы полагать после столь продолжительной кампании, — писал российский обозреватель. — Борьба, конечно, не привела еще ни к каким блестящим результатам, но, тем не менее, французские армии существуют и пруссаки оказываются уже бессильными нанести им решительное поражение вроде того, какое претерпели части бывшей императорской армии»[915].

Наступление холодов создавало проблемы для обеих армий. Заморозки и оттепели чередовались друг с другом, и солдаты вынуждены были то скользить по гладкому льду, то тонуть в грязи. Это серьезно осложняло действия всех родов войск, но в первую очередь кавалерии и артиллерии. Так, в середине декабря пехота проваливалась в грязь по колено, а в одном из уланских полков пришлось пристрелить лошадь, которая так увязла в грязи, что не могла выбраться[916]. Естественно, проводить в таких условиях кавалерийскую разведку было крайне сложно, учитывая еще и враждебность местного населения, не упускавшего случая открыть огонь по конному патрулю.

Необходимость ночевать в открытом поле на промерзшей земле подрывала боевой дух и боеспособность войск. В первую очередь это касалось, конечно же, французских новобранцев, непривычных к тяготам военной жизни. Однако и их противнику порой приходилось не лучше. Серьезной проблемой являлось зимнее обмундирование. К примеру, к концу года во 2-й армии стала ощущаться серьезная нехватка сапог[917]. По словам участников событий, германские подразделения временами напоминали толпу оборванцев. «Мы выглядим как черти», — писал майор Кречман жене[918]. Немецкие солдаты выходили из положения с помощью подручных средств — некоторые накидывали одеяла поверх превратившихся в лохмотья мундиров, другие надевали деревянную обувь. Однако ситуация сказывалась на боевом духе и боеспособности войск. «Бедные солдаты, которые уже четыре месяца все маршируют и маршируют, начинают понемногу уставать», — писал Шлиффен жене в конце ноября с театра военных действий[919]. Постепенно улучшалась ситуация в медицинской сфере — так, осенью немцы организовали санитарные поезда — однако в целом она продолжала оставаться далекой от идеала.

Чтобы поднять боевой дух немецких войск, верховное командование в возрастающих масштабах практиковало раздачу всевозможных поощрений. Чем сложнее выглядела ситуация на фронте, тем шире становился их поток. При этом нарушались многие писаные и неписаные правила. Производство двух принцев в фельдмаршалы, состоявшееся после падения Меца, было разрывом с давней традицией дома Гогенцоллернов. Знаменитая прусская военная награда — Железный крест — вскоре стала выдаваться не только солдатам и офицерам других германских контингентов, но и гражданским лицам и даже иностранным военным наблюдателям[920]. В конце октября молодой гвардейский офицер писал домой, что все известные ему лейтенанты уже получили Железные кресты, «уже встречаются возничие с этой наградой»[921]. У многих это вызвало возмущение, поскольку приводило к своеобразной «инфляции» наград. Гатцфельдт писал жене: «Каждый жалкий придворный и каждый адъютант отмечены орденом, хотя они не делали ничего, только ели и пили. <…> Вообще я не придаю орденам большого значения, но в Германии решат, что мы обирали и уродовали трупы на поле боя и потому не получили наград. Если все офицеры Генерального штаба вернутся, украшенные орденами, а мы одни окажемся обойдены, люди подумают, что мы что-то натворили»[922].

* * *

Единственной стихией, в которой французские вооруженные силы еще могли чувствовать себя уверенно, оставалось море. К началу войны французский флот был примерно в десять раз сильнее северогерманского. Неудивительно, что немцы не стремились вступить с противником в морское сражение. Достаточно сказать, что какого-либо оперативного плана у северогерманского флота попросту не существовало, а его командующий, принц Адальберт, с началом войны отправился в главную квартиру армии, предельно четко выразив тем самым свое отношение к подчиненным ему морякам и их перспективам в данной войне.

Командование на Северном море взял на себя после этого вице-адмирал Яхманн, на Балтике — контр-адмирал Хельдт. Немногочисленные корабли были распределены между устьями рек и основными портами, которые были с помощью подручных средств подготовлены к обороне. «Мы постоянно должны были ожидать нападения при неблагоприятных для нас условиях, — писал в своих мемуарах А. фон Тирпиц. — Наши минные заграждения беспокоили нас больше, нежели врага; во время волнения мины отрывались и носились по рейду. Много месяцев подряд я еженощно нес по четыре часа вахту на носу «Кенига Вильгельма», высматривая наши собственные мины, что при плохой видимости, обычной для поздней осени, могло принести столько же пользы, сколько свешивавшееся с бушприта бревно, предназначенное для траления мин»[923].

К этому нужно добавить, что самые новые и боеспособные корабли северогерманского флота нуждались в ремонте, который невозможно было произвести в Германии в связи с отсутствием необходимой для этого инфраструктуры. А. Гирш кратко характеризует состояние военно-морских сил Северогерманского союза как «полная неготовность к войне»[924]. Идея создания «добровольческого флота» не увенчалась заметным успехом. Столь же неудачной оказалась попытка моральным давлением заставить французов отказаться от ведения каперской войны. Еще в июле Северогерманский союз официально заявил, что не будет совершать враждебных действий по отношению к торговому судоходству противника. Франция это заявление просто проигнорировала, в связи с чем и немцы некоторое время спустя взяли свои слова обратно. За время войны французам удалось захватить в общей сложности около 90 немецких торговых кораблей[925].

В этой ситуации у французов, казалось, были полностью развязаны руки. Даже несмотря на заявления морского министра о том, что флот не готов к войне, 24 июля французские броненосцы вышли в первый боевой поход. В конце месяца эскадра прибыла в Северное море, где предсказуемо не встретила противника, который жаждал бы вступить в схватку. В Париже тем временем планировали переброску сил, эквивалентных армейскому корпусу, в Данию, которую французы рассчитывали привлечь на свою сторону.

В начале августа эскадра адмирала Буэ-Вильоме вошла в Балтику. Адмирал не стал предпринимать каких-либо действий против германских портов, справедливо рассудив, что без высадки десанта серьезного результата достичь не получится. Французы слабо представляли себе реальную слабость немцев; те, в свою очередь, ночными рейдами против французской эскадры старались усилить нервозность противника. В Северном море эскадра адмирала Фуришона также вела себя весьма пассивно; французы лишь объявили о том, что с 12 августа начинают блокаду германского побережья. Эта блокада, впрочем, так и не стала действительно эффективной — не желая осложнений в отношениях с Британией, французы не мешали движению английских торговых судов.

23 августа под воздействием событий на сухопутном театре военных действий план высадки был окончательно отменен. Вместо этого Фуришону из Парижа был отправлен приказ более активно действовать против германского побережья и уничтожить наконец боевые корабли противника. Зная, насколько сложными для плавания крупных судов являются прибрежные воды Северного моря, адмирал предпочел проигнорировать распоряжение. К началу сентября немцы осмелели настолько, что Яхманн организовал вылазку в район Гельголанда. К счастью для себя, противника он не встретил. Фуришон предпочел уйти поближе к родным берегам; узнав об этом, Буэ-Вильоме последовал его примеру. К концу сентября морская блокада германского побережья фактически завершилась, хотя вплоть до конца года французские корабли предпринимали рейды в Северное море.

Пожалуй, наиболее ярким морским сражением стал бой 9 ноября в кубинских водах между северогерманской канонеркой «Метеор» и французским авизо «Буве», окончившийся безрезультатно. Как справедливо отмечал Штенцель, «ни в одной войне между великими державами морская сила не оказала так мало влияния на конечный результат, как в этой. Можно сказать, что это влияние было равно нулю»[926]. Флот в возрастающей степени служил источником пополнения сухопутной армии солдатами и тяжелой артиллерией.

Глава 13

«Единство, скрепленное кровью»

Узнав о начале войны, немецкий народ поднялся в едином порыве. Нападение извечного врага сплотило всех; разногласия были забыты. Каждый был готов принести на алтарь Отечества все, что только мог. Немцы осознали себя единой нацией, и под грохот орудий было провозглашено создание Германской империи.

Именно так описывали происходящее многие журналисты. «Нет больше пруссаков, баварцев, вюртембержцев; есть лишь воодушевленные, наполненные радостной любовью к Отчизне немцы», — писала, к примеру, «Аугсбургская всеобщая газета»[927]. Им на протяжении последующих десятилетий вторили авторы немецких школьных учебников и популярных патриотических книг. На самом деле ситуация выглядела несколько иначе.

Для большинства немцев начало войны стало полной неожиданностью, громом среди ясного неба. Патриотический подъем действительно имел место; отправлявшегося из Берлина на театр военных действий прусского короля провожали ликующие толпы. Венский журналист Генрих Поллак, оказавшийся в эти дни в прусской столице, вспоминал: «Войска, проходившие через город, встречали восторженный прием, а перед королевским дворцом стояли сотни людей, смотревшие на <…> окно рабочей комнаты короля и громко ликовавшие каждый раз, когда старый монарх появлялся в нем или хотя бы тень свидетельствовала о его присутствии. Ничто не указывало на серьезность ситуации, на опасности, которые влечет за собой война. Все выглядело так, словно она уже завершилась, словно кампания уже увенчана победой — таким было повсеместное воодушевление, охватившее в равной степени все слои населения»[928]. Бешеную популярность приобрела песня «Стража на Рейне» — несмотря на то что текст ее был написан еще в 1840 г. и положен на музыку в 1854 г., многие впервые услышали ее только в эти летние дни 1870 г.

Однако этот энтузиазм был характерен в первую очередь для прусского среднего класса, сосредоточенного в больших городах. В сельской местности, на недавно присоединенных к Пруссии территориях, а также в южногерманских государствах реакция на начало войны была далеко не столь восторженной. Британский журналист У. Рассел вспоминал о весьма холодном приеме в Ганновере: «Наш военный эшелон не вызывал ни малейшего энтузиазма у горожан, рабочих и крестьян, находившихся на вокзале. Они смотрели на нас холодно и не отвечали на приветствия солдат»[929].

В Бадене преобладал страх перед возможным французским вторжением — страх, который не удалось полностью преодолеть почти до самого конца войны. Такие же опасения существовали в баварском Пфальце и в западных провинциях Пруссии; их разделяла даже супруга прусского кронпринца. Аналогичная ситуация сложилась на побережье Северного моря, где местные жители с тревогой ждали французского десанта. В начале войны победа ни в коей мере не казалась гарантированной, и только блестящая августовская кампания изменила настроения к лучшему.

Попытка сформировать в Вюртемберге добровольческий корпус провалилась в связи с нехваткой добровольцев. У большей части баварцев война также не вызывала большого энтузиазма. В конце июля, когда прусский кронпринц посетил столицы южногерманских государств, войсками которых ему предстояло командовать, его повсюду встречали с большой пышностью. Однако внешний блеск не мог обмануть проницательного наблюдателя; князь Хлодвиг цу Гогенлоэ-Шиллингсфюрст писал в своем дневнике: «Публика дружелюбно приветствовала его и кричала «ура», но не слишком мощно. Было много людей из низших классов, рабочих и так далее, а они в Мюнхене не особенно воодушевлены начавшейся войной и не склонны чествовать прусского принца»[930].

Серьезные сомнения в необходимости отказываться от нейтралитета существовали и у баварского правительства; 14 июля на заседании кабинета министров выяснилось, что только военный министр и министр торговли однозначно высказываются за вступление в войну. Король, впрочем, принял сторону военного министра и 16 июля отдал приказ о проведении мобилизации. Под давлением общественного мнения начали колебаться и противники Пруссии. 18 июля глава правительства Отто граф фон Брай-Штейнбург заявил в парламенте: «Природа вопроса меняется. На смену испанской кандидатуре приходит немецкий вопрос»[931]. В итоге военные кредиты (правда, в значительно урезанном объеме) были приняты 101 голосом против 47[932].

Что касается польских подданных Пруссии, то многие из них вообще симпатизировали французам, особенно после провозглашения республики. Чиновники в восточных провинциях опасались даже возможных волнений среди поляков. Особое неудовольствие вызывало создание немецкого национального государства; поляки опасались, что из равноправных граждан превратятся в притесняемое меньшинство. Серьезные сомнения вызывала и лояльность датского меньшинства, проживавшего на территории северного Шлезвига.

Многим «маленьким людям» война с самого начала принесла в первую очередь растущие сложности. Десятки и сотни тысяч молодых мужчин покидали свои рабочие места. Отцы семейств оставляли жен с малолетними детьми, материальное положение которых драматически ухудшалось. Мобилизация нарушила нормальное течение экономической жизни, западные районы Пруссии оказались на некоторое время фактически изолированными от остальной части королевства. В результате местами крестьяне не могли сбыть продукты своего труда, а горожане вынуждены были платить высокую цену за продовольствие. Сам по себе урожай 1870 г. оказался достаточно хорошим, однако с его уборкой возникали большие проблемы. Крупнейшим потребителем продовольствия стала армия. Все это в совокупности привело к росту цен на товары первой необходимости, который стал особенно заметен зимой.

Аналогичные процессы происходили и в сфере занятости: в то время как в одних регионах проблема была в нехватке рабочих рук, в других тысячи людей не могли найти себе работу. В шахтах Гарца не хватало горняков, на военных предприятиях росли зарплаты, а множество мелких фирм разорялись и увольняли сотрудников. Поскольку железные дороги работали в первую очередь на фронт, гражданские перевозки столкнулись с серьезными трудностями, что не позволяло оперативно скорректировать возникший дисбаланс. Уровень жизни большей части населения сильно упал. При этом в наибольшей степени пострадали представители бедных слоев — мелкие крестьяне, ремесленники, торговцы.

Экономика германских государств оказалась совершенно не готова к начавшейся войне. Атлантическая торговля была прервана французской блокадой; оживленный гамбургский порт, один из крупнейших в Европе, на несколько месяцев просто замер. «Теперь, после начала войны, торговля и деловая жизнь повсеместно остановились», — докладывал чиновник из Кенигсберга[933]. Курсы ценных бумаг упали, и даже новости о первых победах способствовали лишь ограниченному оживлению на финансовом рынке. При этом импортные товары (такие, как табак) становились дефицитом, а экспортные (одежда) имелись в избытке; на западе страны цены росли, а на востоке местами снижались в связи с нехваткой платежеспособного спроса. Такой же дисбаланс наблюдался между различными отраслями промышленности. Например, предприятия машиностроения вынуждены были сократить производство, в то время как вагоностроительные компании переживали настоящий бум[934].

Пострадавшие — от вдов и сирот до влиятельных объединений предпринимателей — обращались за помощью к правительству, которое, однако, не спешило компенсировать их потери. Выплаты семьям мобилизованных, оставшимся без средств к существованию, оказались невелики. Предпринимателям, пострадавшим от блокады и военных действий, была обещана компенсация за счет будущей французской контрибуции.

К материальным лишениям, которые испытывали разные слои общества, добавилась боль военных потерь. Число немецких солдат, погибших во время войны, составило около 45 тысяч человек. Эта цифра кажется небольшой по сравнению с гекатомбами первой половины ХХ в., однако для тогдашнего немецкого общества она была весьма ощутимой. Число умерших от ран и болезней оказалось еще более внушительным. Лишь немногие могли позволить себе позаботиться о погребении своих близких. Большинство павших на полях сражений были захоронены в братских могилах, от многих из которых уже через два-три года после войны не осталось и следа.

Однако все выглядело не так плохо, пока сохранялась надежда на короткую кампанию в стиле австро-прусской войны 1866 г. Череда стремительных побед, увенчанная Седанским сражением, вызвала настоящую эйфорию в германских государствах. Недавние страхи оказались полностью забыты. В городах началась сплошная череда праздников: салюты, иллюминации, факельные шествия сменяли друг друга. «Почти непрерывно поступающие известия о блестящих успехах немецких армий, — докладывал из Берлина в Штуттгарт вюртембергский посланник, — привели город в состояние лихорадочного возбуждения. <…> Весь город украшен флагами, <…> впечатление от блестящих побед при Вайссенбурге, Верте и Форбахе исключительное. <…> Перед дворцом короля постоянно находятся большие толпы людей, с нетерпением ожидающие новых известий. Королева должна была много раз выходить на балкон»[935].

Даже в тех германских государствах, где к пруссакам относились прохладно, победа при Седане вызвала всплеск национальных чувств. Гогенлоэ-Шиллингсфюрст, находвишийся в Мюнхене, говорил в середине августа о «непреодолимом, охватившем все классы народа желании быть причастными к великой битве»[936]. Первые дни сентября были тем временем, когда действительные настроения в германском обществе в наибольшей степени соответствовали тому, что рисовала официальная пропаганда.

Даже скорбные известия о больших потерях не смогли существенно повлиять на общий эмоциональный подъем. Однако эйфория имела и свою обратную сторону: после громких побед люди надеялись на скорое заключение мира. Когда этого не произошло — более того, кампания начала откровенно затягиваться — на смену восторгу пришло разочарование. Первые его проявления оказались заметны уже во второй половине сентября. К тому моменту в прессе развернулась дискуссия о германских целях в войне — дискуссия, в рамках которой все чаще раздавалось требование аннексии «исконно немецких» Эльзаса и Лотарингии.

Впоследствии и публицисты, и историки представляли это требование в качестве «идеи фикс» германской общественности. Делалось это с различной целью — от обоснования необходимости самой аннексии до оправдания Бисмарка, который под давлением общественного мнения не имел возможности смягчить свои условия. На деле ситуация была более сложной. Безусловно, значительная часть германского общества — в первую очередь националистически настроенные представители среднего класса — требовали «восстановления исторической справедливости». Твердила о ней и германская пресса, подхватившая эту тему после августовских побед. Идея аннексии находила поддержку у большинства политических партий. «После огромных усилий и жертв Германия не позволит лишить себя возвращения Эльзаса и Лотарингии, — писал 22 августа либеральный политик Рудольф фон Беннигсен своему однопартийцу Эдуарду Ласкеру. — По этому поводу существует только одно мнение»[937]. Фактически объединение Германии и приобретение Эльзаса и Лотарингии превратились в две части одного лозунга.

Однако прусское правительство, в свою очередь, активно использовало лозунг возвращения Эльзаса и Лотарингии для того, чтобы мобилизовать общественность, придать смысл дальнейшему ведению войны против Франции, сформировать общую цель и тем самым облегчить процесс объединения страны. Глава гессенского правительства Рейнгард фон Дальвиг, противник прусской гегемонии и Бисмарка, уже в последний день июля написал в одном из своих писем: «Если Пруссия одержит решительную победу и возьмет Эльзас и Лотарингию, ни сам король Вильгельм, ни мы не сможем избежать провозглашения его императором»[938]. Соответствующая кампания в прессе во многом стимулировалась и направлялась правительственными органами.

Второй важной темой правительственной пропаганды в германских государствах стала неизменная враждебность Франции. Журналисты скрупулезно подсчитывали, сколько десятков раз за последние два века германские государства становились жертвой французской агрессии. При этом постоянно проводились параллели с 1813 годом, с Освободительной войной против Наполеона I, которая сама по себе приобрела в немецком общественном сознании характер важнейшего с точки зрения национальной идентичности исторического мифа[939].

И все же в течение осени усталость от войны продолжала нарастать. Особенно ярко она проявлялась в южногерманских государствах. Даже капитуляция Рейнской армии в конце октября не смогла переломить эту тенденцию. Провинциальные чиновники докладывали в Берлин о том, что, несмотря на «энтузиазм», народ хочет мира и общее настроение ухудшается[940]. Пару недель спустя поражение при Кульмьере вызвало в германских государствах негативный отклик, совершенно непропорциональный действительному размеру бедствия. К этому моменту эйфория от первых побед окончательно улетучилась; в общественном мнении произошел серьезный перелом[941].

Растущая фрустрация выражалась, в том числе, в ненависти к французам, которую старательно культивировала верная правительству пресса. Именно это желание как можно скорее окончить войну и одновременно жестоко покарать «наследственных врагов» сделало столь популярным в самых разных слоях населения требование начать артиллерийский обстрел Парижа. И в армии, и в тылу отношение к французам становилось все более негативным. «Галлы переняли худшие черты римлян, не утратив свои худшие черты, — писал в своих мемуарах Генрих Фрич, врач, отправившийся на войну добровольцем. — Вероломные, лживые, высокомерные в час успеха, злобные, жестокие, несправедливые, быстро падающие духом в несчастье, такими описывал их Цезарь, такими они и остались»[942].

Зимой настроение достигло своей низшей точки. Праздники в честь успехов германского оружия практически полностью прекратились. В Южной Германии после капитуляции Меца их не было вовсе; новости о победах вызывали не столько радость, сколько беспокойство за судьбу близких, которые могли погибнуть в бою. Усталость от войны выражалась и в уменьшавшейся готовности немцев подписываться на военные займы и делать пожертвования на благотворительные цели.

Даже провозглашение империи не вызвало всплеска энтузиазма. Только окончание войны привело к новой волне ликования. Заключение предварительного мира, а затем и возвращение победоносных войск на родину вновь сопровождались массовыми торжествами, иллюминациями и салютами. День рождения императора — 22 марта — отмечался как общенациональный праздник.

Перед правительствами германских государств с самого начала стояло несколько задач. С одной стороны, необходимо было обеспечить войну в экономическом плане; с другой — произвести психологическую мобилизацию населения. Эти два направления были тесно связаны между собой, поскольку от массовой поддержки зависел размер того бремени, которое можно было возложить на население.

Именно поэтому пропаганде с самого начала уделялось большое внимание. В распоряжении Бисмарка находилось созданное еще в 1860 г. «Литературное бюро», включавшее в себя почти два десятка публицистов под руководством Морица Буша. Этот орган играл роль своеобразной пресс-службы, поддерживая контакты с верными правительству изданиями и в изобилии выпуская для них тексты нужного содержания. Сотрудничество далеко не всегда было бескорыстным — из так называемого «рептильного фонда» некоторые газеты получали в обмен на свою лояльность внушительные суммы. После начала войны Буш и несколько его помощников отправились вместе с Бисмарком на театр военных действий. Ежедневно они направляли в немецкие газеты многочисленные статьи, призванные представить происходящее в самом благоприятном свете. Они опровергали вредные с точки зрения канцлера слухи, полемизировали с политическими оппонентами, транслировали нужные идеи. Бисмарк прекрасно понимал, какую роль средства массовой информации могут играть в мобилизации германской общественности, и стремился задействовать все доступные ему рычаги влияния на прессу.

Впрочем, правительства других германских государств не отставали. Газеты, распространявшие пораженческие настроения или просто выступавшие с неуместной критикой, находились под постоянной угрозой различных мер воздействия. Несмотря на то что предварительная цензура практически полностью ушла в прошлое, законодательство германских государств предоставляло властям множество рычагов влияния на прессу. Конфискация тиража и денежные штрафы относились к числу наиболее распространенных приемов. Порой власти прибегали и к прямым запретам на выпуск той или иной газеты. Редактор одной из вюртембергских газет с иронией писал в выпуске от 2 октября: «В условиях свободы прессы, господствующей в настоящее время в Вюртемберге, <…> мы с разрешения высокочтимой цензурной комиссии позволяем себе перепечатать официозные сообщения, без собственных неловких комментариев». Местные власти иронию не оценили и конфисковали тираж[943].

В общем и целом усилия властей германских государств по управлению прессой, сочетавшие в себе репрессии, подкуп и одностороннее информирование, увенчались успехом. Критические голоса были практически не слышны, газеты пели более или менее в унисон. Помимо этого, власти обращались к населению и напрямую при помощи публикации официальных депеш и сводок, а также выпуска листовок патриотического содержания. В качестве инструмента пропаганды использовалась и церковь. Тем не менее, полностью направить общественное мнение в нужное русло, как уже говорилось выше, им не удалось.

Большое значение в рамках правительственной политики придавалось обеспечению лояльности бюрократического аппарата. Сразу же после начала кампании в различных немецких государствах был принят ряд мер, направленных на нейтрализацию инакомыслящих. Так, глава местной администрации в прусском северном Шлезвиге был еще в июле снят с должности, поскольку его подозревали в слишком тесных связях с датской оппозицией. Не менее решительно подавлялись все потенциальные очаги сопротивления и в других слоях общества. Обер-президент Ганновера в августе докладывал королю о том, что наиболее активные местные партикуляристы (сторонники отделения от Пруссии, сохранившие верность свергнутой в 1866 году местной династии) арестованы, другие подозрительные лица поставлены под гласный или негласный надзор, обе газеты, выражавшие их точку зрения, запрещены[944]. Местные власти имели возможность вводить военное положение, существенно ограничивая права граждан и усиливая контроль над жизнью общества. В Баварии правительство оказывало сильное давление на католическую церковь, вынуждая иерархов воздерживаться от любых открытых проявлений недовольства начавшейся войной.

Политические партии германских государств в общем и целом единодушно поддержали свои правительства. В Северогерманском союзе ведущие либеральные политики сразу предложили правительству всю возможную поддержку[945]. Даже социал-демократы, выступавшие в принципе с антивоенных позиций, видели в начавшейся войне борьбу с реакционной бонапартистской диктатурой. Только после установления республики во Франции часть германских левых изменила свою позицию. Социал-демократическая рабочая партия открыто призывала к скорейшему миру без всяких аннексий. 5 сентября в Брауншвейге был опубликован манифест, в котором говорилось о необходимости закончить войну, поскольку объявивший ее режим ушел в прошлое, и Германии больше ничего не угрожает[946]. На это практически сразу же последовала реакция властей. Авторы манифеста были арестованы прусским генерал-губернатором. На юге ситуация была аналогичной: в Баварии социал-демократические собрания либо запрещались, либо распускались практически сразу же после начала. Это привело к спаду активности рабочего движения — собираться ради того, чтобы тут же разойтись, не имело смысла. 17 декабря были арестованы лидеры Социал-демократической рабочей партии Август Бебель и Вильгельм Либкнехт.

В экономической сфере основной целью властей было обеспечить бесперебойное снабжение действующей армии всем необходимым. В общем и целом с этой задачей удалось справиться. Значительные силы были брошены на скорейшее восстановление французских железных дорог, которые вели от германской границы к театру военных действий. С каждым месяцем ситуация улучшалась: одна за другой сдавались оставшиеся в тылу французские крепости, блокировавшие железнодорожные линии, восстанавливались мосты и туннели, прокладывались новые ветки. Из Германии на французские железные дороги были отправлены почти три сотни локомотивов и тысячи опытных железнодорожников.

Потребности армии в продовольствии, обмундировании, оружии и боеприпасах удовлетворялись вполне сносно. Военное министерство организовало эффективную систему закупок и обеспечило предназначенным для армии грузам приоритет при транспортировке. Конечно, до государственного регулирования экономики в стиле Первой мировой войны было еще очень далеко. Однако и без этого военные закупки оказывали огромное влияние на деловую жизнь; создавались целые новые производства, ориентированные на выполнение армейских заказов. Предприятия, снабжавшие вооруженные силы, процветали. Очевидно, что это были в первую очередь средние и крупные компании, способные обеспечить выполнение больших заказов. Малому бизнесу приходилось гораздо хуже. Весьма несовершенным оставалось и регулирование внешней торговли.

Финансирование военных действий осуществлялось, в первую очередь, за счет займов. Практически единственным исключением являлось великое герцогство Баден, где имевшихся резервов хватило на покрытие всех расходов[947]. В целом немецкие государства, в том числе Пруссия, оказались в финансовом отношении слабо подготовленными к войне. Государственные финансы были не в лучшем состоянии, получить займы на свободном рынке тоже оказалось не так-то просто. Биржа отреагировала на начало войны падением курсов ценных бумаг, и германские банкиры не спешили финансово поддерживать свои правительства. Только весьма привлекательные условия и британские финансовые гарантии позволяли прусскому руководству привлечь необходимые средства[948]. Ситуация улучшилась только после августовских побед. Общие прямые военные расходы германских государств составили около 1,1 млрд франков[949].

Одной из важных задач государственных органов было решение возникших социальных проблем. Как уже было сказано выше, государственная поддержка семей солдат (в том числе погибших или получивших серьезные ранения) с самого начала оказалась недостаточной. В связи с этим правительства германских государств прилагали большие усилия для того, чтобы мобилизовать частную благотворительность. Уже в начале войны был сформирован координирующий орган — Центральный комитет организаций поддержки раненых и больных воинов. Прусское министерство внутренних дел приказало местным органам власти всячески способствовать созданию благотворительных организаций в провинциях. Сбор пожертвований был объявлен важной государственной задачей, для ее решения были задействованы все имеющиеся в распоряжении пропагандистские механизмы.

Регулярно проводились кампании, призванные укрепить связь между обществом и армией, мобилизовать ресурсы частных лиц для решения военных задач. Так, с наступлением холодов была организована масштабная кампания по сбору и отправке на театр военных действий теплых вещей. Ближе к Рождеству в армию стали поступать многочисленные подарки из Германии. Все это помогало поднять боевой дух солдат, а заодно повлиять на общественное мнение в тылу. Власти стремились создать атмосферу солидарности, направляя усилия общества на помощь солдатам, заботу о раненых, поддержку незащищенных слоев населения, в наибольшей степени пострадавших от войны. Эти кампании оказались в значительной степени успешными. Российский очевидец описывал в своем отчете, как люди всех классов и сословий «несли в склад общества попечения, отказывая себе нередко в необходимом, крохи своего скудного имущества для пособия сражающимся, в надежде, что эта маленькая жертва послужит к облегчению трудной походной жизни того, за кого они трепетали <…> Никакие воззвания, тем менее предписания, не могли бы пополнить громадных складов, если бы на это не было сильного добровольного побуждения жертвующих»[950].

В различных частях Германии были также приняты меры по борьбе с безработицей. В первую очередь речь шла о строительстве объектов инфраструктуры, позволявшем занять людей с совершенно разной квалификацией. Правительственные органы закупали продовольствие и отправляли его в те районы, где наблюдался явный дефицит продуктов.

Все эти меры, однако, носили импровизированный характер и не увенчались полным успехом. Мобилизация экономики и общества практически не была подготовлена заранее, и предпринятые в ходе войны усилия оказались лишь умеренно эффективными. Несмотря на то что война продолжалась немногим более полугода — смешной срок, если сравнивать его как с кампаниями XVIII в., так и с глобальными конфликтами ХХ столетия, — государственное и военное руководство столкнулось с массой нараставших, подобно снежному кому, проблем. Растущая усталость от войны, экономические трудности, сложности с пополнением действующей армии — вот далеко не полный их перечень. Стало очевидно, что мобилизация общества и народного хозяйства является необходимостью и к решению этой задачи нужно искать новые подходы.

* * *

Начало войны создало благоприятную почву для образования германского национального государства. Окончательное объединение встало в повестку дня. Многочисленные сторонники немецкой национальной идеи полагали, что более удачный случай представить себе невозможно, и желали скорейшего воплощения в жизнь своей давней мечты. «Глубочайшее убеждение народа заключается в том, что Германия, — писал один из лидеров Национал-либеральной партии Эдуард Ласкер в середине августа, — должна получить единство в форме федерации. Нечто меньшее вызовет глубочайшее разочарование»[951].

Бисмарк вполне разделял их точку зрения. Для «железного канцлера», однако, вопрос заключался в том, в какой форме следует осуществить объединение. Он с самого начала был противником насильственных методов; у Пруссии хватало проблем с присоединенными в 1866 г. территориями, и игнорировать пожелания жителей южногерманских государств было попросту неразумно. Кроме того, его целью было сохранение власти традиционной элиты; с этой точки зрения было важно, чтобы создание единого государства было делом рук не немецкой нации, а монархов. Будущей Германии предстояло стать федерацией отдельных существовавших на тот момент государств (к слову сказать, государственное устройство современной ФРГ во многом объясняется заложенными Бисмарком основами). А это означало, что объединение должно быть достигнуто на основе соглашений с южногерманскими монархами.

К той же точке зрения склонялся и прусский кронпринц. 12 августа он направил Бисмарку меморандум по германскому вопросу, в котором поставил во главу угла создание единой немецкой армии[952]. После серии блестящих побед в прусском руководстве царила настоящая эйфория, в том числе и в отношении перспектив объединения. Баварский дипломат Карл граф фон Тауффкирхен, оказавшийся в главной квартире в начале сентября, вспоминал впоследствии: «Мои беседы с королем и Бисмарком убедили меня в том, что в главной квартире армии достижение германского единства во главе с императором считали легкой задачей. <…> Уверенные в себе благодаря большим делам и большим успехам, здесь принимали настроение армии за настроение отдельных государств, отправивших контингенты в эту армию. Любое иное мнение отбрасывалось или игнорировалось как необоснованное»[953].

Для главы правительства было важно, чтобы инициатива объединения исходила от самих южногерманских государств. Свои добрые услуги в этом плане было готово предложить правительство великого герцогства Баден. Его власти еще до начала войны выражали желание присоединиться к Северогерманскому союзу. 2 сентября баденское правительство направило «железному канцлеру» меморандум о необходимости создания Германской империи[954]. В сложившейся ситуации Баден выступал в роли своеобразного посредника между Пруссией и другими южногерманскими государствами[955].

В Гессене и Вюртемберге и правящая элита, и общество значительно более скептически относились к объединению под эгидой Пруссии; тем не менее, и здесь с вступлением в единое германское государство достаточно быстро смирились как с неизбежностью. «Мы ожидаем от вас добровольных предложений», — заявил Бисмарк вюртембергскому военному министру фон Зукову[956]. То же самое он повторил несколько дней спустя баварскому дипломату графу Берхему[957].

Переговоры по поводу создания федеративного государства начались в сентябре 1870 г. Сложнее всего была ситуация в Баварии. «Не рассчитывайте на то, что национальное сознание заставит баварское правительство добровольно возложить часть своей так называемой самостоятельности на алтарь Отечества», — писал в это время баварский либеральный политик своему единомышленнику в Берлине[958]. Король Людвиг II, известный в первую очередь своим меланхолическим характером, странностями (переросшими впоследствии в душевную болезнь) и страстью к строительству романтических замков, был категорически против утраты страной суверенитета. В парламенте абсолютное большинство мест находилось в руках Баварской патриотической партии, выступавшей против прусской гегемонии. В Мюнхене еще живы были воспоминания о тех временах, когда Бавария была одним из главных игроков в Центральной Европе; даже в XIX в. она все еще считалась самым сильным и влиятельным из средних германских государств. Однако именно по этой причине присоединение монархии Виттельсбахов к единому германскому государству представлялось Бисмарку критически важным.

Тем не менее, во второй половине сентября и баварцы вступили в переговоры. Бисмарку потребовалось все дипломатическое искусство для того, чтобы убедить Людвига II в необходимости и неизбежности объединения. На самом деле, ряд мощных факторов толкал баварцев к вступлению в состав нового государства. Во-первых, идеи единой Германии пользовались и здесь определенной поддержкой, в первую очередь у городских средних слоев. Во-вторых, Бавария, являясь членом Таможенного союза, была связана с Пруссией и другими германскими государствами тесными экономическими узами. В-третьих, в случае упорства мюнхенские политики легко могли оказаться в изоляции; переговоры с другими южногерманскими государствами продвигались успешно, и в октябре Баден и Гессен направили формальные просьбы о вступлении в Северогерманский союз.

Баварский король, однако, не хотел сдаваться и потребовал от Вильгельма I письменных гарантий самостоятельности и территориальной целостности Баварии в рамках новой федерации. Сначала в Мюнхене настаивали на роспуске Северогерманского союза и создании нового, более конфедеративного по своему характеру объединения. Когда выяснилось, что пруссаки на это не пойдут ни при каких обстоятельствах, баварцы попытались придумать некую особую договорную форму, которая объединяла бы Северогерманский союз и южногерманские государства, не соединяя их окончательно в рамках единого организма[959]. Бисмарк, в свою очередь, предлагал созвать конгресс германских князей на французской территории, однако Людвиг II наотрез отказался покидать свою страну.

В сентябре один из ближайших помощников канцлера Рудольф фон Дельбрюк отправился в столицы ряда германских государств для ведения переговоров. С 22 по 26 сентября он находился в Мюнхене. Его «турне» в общем и целом завершилось успешно. Важная задача Дельбрюка заключалась в том, чтобы вести переговоры с каждым правительством по отдельности. Этого удалось достичь; попытки организовать некое подобие общей конференции, предпринятые Дальвигом, не увенчались успехом[960].

В направлении национального единства действовали не только правительства, но и партийные политики. В первой половине сентября в южную Германию отправились лидеры национал-либеральной партии Рудольф фон Беннигсен и Эдуард Ласкер. Они встречались с местными политиками, публицистами и чиновниками. В результате они пришли к оптимистичному выводу о том, что даже в Баварии народ «созрел для присоединения»[961]. В Вюртемберге в октябре состоялись выборы, на которых сторонники единства значительно укрепили свои позиции. Главой правительства вместо партикуляриста Варнбюлера стал Германн фон Миттнахт.

Ключевые переговоры начались под председательством Бисмарка в конце октября в Версале, куда прибыли представители всех южногерманских монархий. Первыми приехали баденцы и вюртембержцы, за ними последовали баварцы и гессенцы. «Железный канцлер» сразу дал понять, что речь может идти только о присоединении к существующей структуре 1867 г., а не о создании нового государства с чистого листа. В частности, он возражал против создания вместо бундесрата Северогерманского союза «палаты государств», в которой заседали бы представители как правительств, так и парламентов и доминирующее положение прусской монархии оказалось бы под угрозой.

Особенно жесткое сопротивление он встретил со стороны баварских и вюртембергских представителей. Баварцы по-прежнему настаивали на предоставлении им широких автономных прав; в частности, они требовали равноправия с Пруссией при решении внешнеполитических вопросов, права вето в отношении изменений конституции, полностью самостоятельную армию и военный бюджет[962]. Переговоры в какой-то момент оказались на грани провала. Как писал в своем дневнике Дальвиг, граф Брай горько жаловался ему на то, что «только под давлением общественного мнения оказался вынужден вести переговоры с Пруссией о союзе»[963]. Южногерманские министры мечтали также о территориальных приращениях за счет Эльзаса и Лотарингии; однако Бисмарк решительно заявил, что «времена торговли душами прошли»[964].

Сложности возникли и со стороны некоторых государств Северогерманского союза, в первую очередь Саксонии. В Дрездене были не прочь пересмотреть условия соглашения 1867 г. в более благоприятную для себя сторону. Саксонский король хотел получить для своей страны те же уступки, что и баварцы. Этим не в последнюю очередь диктовалось стремление Бисмарка присоединить государства к югу от Майна к уже существующей структуре, а не создавать новую.

В то же время попытка создать единую платформу всех сторонников широкой автономии не удалась. 1 ноября по инициативе Дальвига была проведена встреча баварских, саксонских и гессенских представителей. Ее результат, однако, оказался нулевым. «Баденские и вюртембергские министры пошли в своих уступках центральной власти и пренебрежении своими частными интересами даже дальше, чем хотели пруссаки», — с неодобрением писал Дальвиг[965]. Политика Бисмарка была направлена на то, чтобы изолировать строптивых баварцев и одновременно усилить давление на южногерманские правительства со стороны общественного мнения. 6 ноября договоренность с тремя южногерманскими государствами была достигнута. Опасаясь остаться в изоляции, 8 ноября баварская делегация во главе с Браем приняла наконец решение отказаться от наиболее радикальных своих требований и добиваться максимума частных уступок.

Казалось, последнее препятствие устранено. Но 13 ноября вюртембергские представители, уже согласовав все спорные вопросы, были неожиданно отозваны в Штутгарт. Баварцы тоже затягивали переговоры, так что 15 ноября Северогерманский союз в лице своего канцлера заключил договоры только с Баденом и Гессеном. «Мне не надо еще раз рассказывать Вам, с каким тяжелым сердцем мы склонились перед неизбежным», — писал Дальвиг главе австро-венгерского правительства Бойсту в начале 1871 г.[966] Нетерпеливый прусский кронпринц 16 ноября в разговоре с Бисмарком заявил, что если южногерманские государства не желают добровольно вступать в формирующееся национальное государство, их надо вынудить к этому жестким давлением![967] Канцлер, разумеется, отверг подобные соображения, чреватые серьезным конфликтом между союзниками в самый разгар войны. В свою очередь, он собирался вынести все происходящее на суд германского общественного мнения, чтобы усилить «давление снизу» на Штутгарт и Мюнхен[968].

Однако в течение следующих дней окончательный компромисс оказался достигнут. 23 ноября был подписан договор с Баварией, 25 ноября — с Вюртембергом о присоединении к федерации, которая временно получила название Германского союза. «Это большой успех! — писал жене Гатцфельдт после подписания договора с Баварией. — Он [Бисмарк] остался с нами до часа ночи; такого не было с начала войны! Принесли шампанское, и мы пили за его здоровье и за успешное заключение договора, который имеет столь большое значение для всей Германии!»[969] Не все разделяли этот энтузиазм: великий герцог Баденский называл достигнутое «лишь компромиссом»[970], а прусский кронпринц откровенно надеялся на будущий пересмотр соглашений. С другой стороны, объединение внушало тревогу многим сторонникам прежнего порядка вещей. В особенности германские католики воспринимали с настороженностью будущее немецкое государство, в котором преобладало протестантское население и которым должен был править протестантский монарх. Основание в декабре 1870 г. католической партии Центра было связано не в последнюю очередь со стремлением защитить интересы религиозного меньшинства.

Соглашения вступали в силу с 1 января 1871 г. и подлежали ратификации национальными парламентами. Последняя была произведена в течение декабря везде, за исключением Баварии, где договор был ратифицирован только в конце января, причем необходимые две трети голосов депутатов удалось набрать лишь с большим трудом.

В результате переговоров южногерманским государствам был сделан ряд уступок. В частности, были расширены права бундесрата (органа власти, представляющего интересы отдельных государств-членов), осложнена процедура изменения конституции. Баварцы смогли сохранить свою собственную армию, которая в мирное время подчинялась баварскому королю; такая же автономия существовала в сфере военных расходов. Баварии и Вюртембергу было предоставлено право самостоятельно регулировать на своей территории сферу почты и телеграфа, а Баварии — еще и сферу железнодорожного транспорта. Бисмарк заявлял, что не пошел бы на эти уступки, если бы международная ситуация не требовала скорейшего завершения объединительного процесса[971].

Серьезное сопротивление достигнутые соглашения встретили в Северогерманском рейхстаге. Значительная часть депутатов (в первую очередь от либеральных партий) считали, что национальное немецкое государство должно быть унитарным, без каких-либо уступок партикуляристам. «То, как Бавария вынужденно вступает в союз, является здесь предметом насмешек», — писал Гогенлоэ-Шиллингсфюрст в Берлине в начале декабря[972]. Той же позиции придерживались прусский кронпринц и его супруга. Прогрессисты требовали принятия совершенно новой конституции. Лишь с некоторым трудом удалось преодолеть намечающийся кризис. Бисмарк вновь задействовал все доступные инструменты, пригласив в Версаль парламентскую делегацию, отправив в Берлин Дельбрюка и во всеуслышание угрожая уйти в отставку[973]. 5 декабря слушания в рейхстаге начались. Уже 9 декабря состоялось итоговое голосование, в ходе которого договоры с южногерманскими государствами были приняты 195 голосами против 32[974].

Однако созданный на скорую руку Германский союз был не более чем технической, переходной формой. Единая Германия должна была стать империей.

Вопрос императорского титула оставался дискуссионным на протяжении всей осени. Воспоминания о Первой империи — включая ее бесславный конец — играли здесь большую роль. Сам прусский король, привязанный к своей родной стране, внутренне противился необходимости принимать императорскую корону, видя в этом «разрыв со старыми прусскими традициями»[975]. Вильгельму I казалось, что ему предлагают променять надежный, освященный славой предков королевский титул на нечто пышное, но аморфное и символическое. Аналогичной точки зрения придерживались многие. «Лучше остаться добрыми пруссаками», — писал майор Кречман 27 ноября[976].

Фридрих Вильгельм, наоборот, был убежденным сторонником провозглашения империи; еще 11 августа в беседе с известным писателем и либеральным политиком Густавом Фрейтагом он заявил о том, что прусский король должен стать императором[977]. Однако убедить в этом Вильгельма I стоило большого труда.

Впрочем, и король, и Бисмарк стремились к тому, чтобы инициатива исходила не от народных представителей, а от других монархов. Наиболее достойным кандидатом на эту роль выглядел опять же Людвиг II. Вопрос обсуждался на различных уровнях начиная с сентября; Бисмарк привел в действие все возможные рычаги. Посредником также вновь выступал великий герцог Баденский, угрожавший баварскому королю, что если он не возьмет инициативу на себя, то это сделают другие князья или, того хуже, парламент[978]. В конце концов в ноябре с Людвигом были начаты тайные переговоры; решающим аргументом стала крупная денежная сумма в два миллиона гульденов (около четырех миллионов марок) и ежегодная пенсия из секретного фонда[979]. Все это позволяло баварскому королю дальше предаваться своему недешевому увлечению в виде строительства замков. Уже 3 декабря в Версале прусский король получил письмо от Людвига II, в котором последний предлагал Вильгельму от лица всех германских государей принять императорскую корону. Письмо, естественно, было составлено Бисмарком и лишь подписано баварским королем. «В противном случае это сделали бы другие князья или даже рейхстаг, — оправдывался Людвиг II перед братом. — Если бы Бавария могла существовать в одиночку, отдельно от Союза, это было бы безразлично, однако сейчас это невозможно политически — народ и армия выступят против»[980].

Теперь задача заключалась в том, чтобы убедить других германских суверенов поддержать эту просьбу. Проблема была не столько в самом вопросе, сколько в сроках; согласие государей должно было успеть раньше парламентской делегации. Это было важно из идейных соображений: Германская империя создавалась волей государей, а не народных избранников. Искомое согласие поступило в ночь на 17 декабря, за сутки до прибытия делегации. Это оказалось непростой задачей; как писал в своем дневнике прусский кронпринц: «…я лишился последней иллюзии по поводу того, что у немецких королей есть хотя бы искра преданности немецкому делу»[981]. Этому, впрочем, не приходилось удивляться — многие немецкие князья открыто выражали опасения, что после создания империи они утратят и свое значение, и свои привилегии[982].

10 декабря резолюцию, предлагавшую прусскому королю принять императорский титул, принял Северогерманский рейхстаг. Спустя восемь дней парламентская делегация из 30 человек прибыла с соответствующим посланием в Версаль. Вильгельм I милостиво принял депутатов и выразил свое согласие. «У меня, плачущего редко, появились слезы на глазах», — подчеркивал кронпринц торжественность момента[983].

Казалось, для создания нового государства все готово. Проблема, однако, заключалась в том, что как раз в этот момент разногласия между ключевыми фигурами в прусском руководстве достигли своего апогея. День 1 января, когда договоры вступили в силу, оставил у участников событий странное ощущение: новое государство уже существует, но это никак не чувствуется. У прусского короля был устроен сравнительно скромный прием для других немецких князей, в ходе которого практически никто не упоминал о создании нового государства. Вильгельм I согласился только на то, чтобы великий герцог Баденский произнес короткий тост, в котором рождение империи было упомянуто лишь в довольно туманных выражениях[984].

Торжество было в конечном счете назначено на 18 января. Вильгельм I устроил целый скандал, требуя для себя титул «императора Германии», в то время как со всеми заинтересованными сторонами уже был согласован «германский император». Между королем и Бисмарком разразился конфликт; 17 января обсуждение всех спорных вопросов продолжалось в течение трех часов[985]. В итоге «железный канцлер» вышел победителем, однако это стоило ему немалых нервов. «Эти императорские роды оказались тяжелыми, — раздраженно писал он жене. — В такие времена короли высказывают странные капризы, как это бывает у женщин перед тем, как они производят на свет то, что уже не в силах удержать в себе. Будучи в роли акушера, я неоднократно испытывал сильное желание превратиться в бомбу и взорваться, чтобы все здание рухнуло»[986]. Вильгельм I, в свою очередь, расплакался и за явил, что будет считать завтрашний день самым несчастливым в своей жизни[987]. Программа торжества в итоге так и не была согласована; участники получили приглашение на «орденский праздник».

Однако здание не рухнуло. 18 января 1871 г. в Большом зеркальном зале Версальского дворца было торжественно провозглашено создание Германской империи. Сцена была символичной вдвойне: во-первых, церемония проходила в главной резиденции Людовика XIV, «короля-солнца», считавшегося одним из злейших врагов немецкого народа. Во-вторых, именно в этот день отмечался 170-летний юбилей создания королевства Пруссия. Была и еще одна, не столь очевидная, но любопытная деталь: прибывшую на торжество делегацию представителей Северогерманского рейхстага возглавлял президент парламента Эдуард фон Симсон. В 1849 г. он же возглавлял делегацию Национального собрания, безуспешно предлагавшую императорскую корону Фридриху Вильгельму IV.

Однако преобладали в зале не парламентарии, а военные и представители аристократии. Впоследствии будет предпринято немало усилий для того, чтобы представить эту церемонию торжественной, волнующей и пышной. В реальности мысли собравшихся занимали в первую очередь вопросы продолжавшейся войны. «Все нервы и мысли посвящены непрерывно сражающимся армиям, — писал Штош 17 января. — Мысль о том, чтобы основать новую империю здесь, в Версале, величественна. Однако настроения для этого действия нет ни у кого, и в первую очередь у главных действующих лиц»[988]. Зато радовались жители Версаля — увидев, как немцы несут во дворец все свои знамена, французы решили, что враг готовится капитулировать[989].

Церемония началась с молитвы и проповеди, произнесенной пастором Рогге — «длинной, но довольно слабой», как записал в дневнике Бронзарт[990]. После окончания проповеди Вильгельм I обратился с короткой речью к немецким суверенам. Затем на первый план выступил Бисмарк, который «выглядел ужасно не в духе»[991] и бесцветным голосом зачитал прокламацию о создании империи. Великий герцог Баденский выкрикнул: «Да здравствует Его императорское и королевское Величество император Вильгельм!»[992] — тем самым искусно обойдя скользкий вопрос титула. Кайзер принимал поздравления; пройдя мимо Бисмарка, как мимо предмета мебели, он подошел к Мольтке и крепко пожал ему руку. В пять часов вечера состоялся праздничный обед. «Все было таким холодным, горделивым, блестящим, пышным и высокопарным — и таким пустым и лишенным сердца», — писал баварский принц Отто своему брату[993]. Художник А. фон Вернер, впоследствии посвятивший церемонии знаменитое полотно, в мемуарах говорил о том, что все прошло «без всякой пышности и исключительно поспешно»[994].

«Сцена 18 января отбрасывает длинную тень на будущую историю этой империи», — пишет один из ведущих современных германских историков Томас Ниппердей[995]. Созданная в результате победоносной войны, Германская империя и в дальнейшем будет полагаться во многом именно на свою военную силу. Война же станет полвека спустя главной причиной ее крушения. В то же время не стоит считать такой исход предопределенным: хотя развитие молодого государства во многом определялось теми параметрами, которые были установлены в 1871 г., оно отнюдь не было безальтернативным.

Решающая стадия переговоров по вопросу создания новой империи пришлась, пожалуй, на самое тяжелое для германской армии время. Тем не менее, кризис на фронтах оказался постепенно преодолен, и церемония в Версальском дворце почти совпала с окончанием военных действий.

Глава 14

Сражающаяся Франция, сражающийся Париж

На протяжении первого месяца пребывания Делегации правительства «национальной обороны» в Туре функции военного министра постоянно переходили из рук в руки, снижая эффективность деятельности. Развертывание полноценного и разветвленного военного управления началось лишь после прибытия Гамбетты, сразу же приступившего к глубокой реорганизации. Проблемы, вставшие перед новым военным министром, были многочисленными. Необходимо было практически с нуля создать новую армию, организовать оборону еще не занятых противником департаментов, наладить военное производство, а также осуществить закупки оружия за границей, снабдить войска обмундированием и провиантом и, наконец, определить дальнейшую стратегию действий.

Все это, в свою очередь, требовало расширения административного аппарата и поиска талантливых администраторов. Многочисленные функции, прежде составлявшие заповедную вотчину военных, были вверены гражданским лицам: инженерам, юристам, врачам. Шарль де Фрейсине, с которым до этого Гамбетта встречался лишь раз, получил должность «делегата» военного министра, став его первым помощником и заместителем. Как показывают воспоминания Фрейсине, назначения совершались Гамбеттой поистине молниеносно, он не очень заботился о четких границах полномочий своих новых сотрудников[996]. Вид более-менее отлаженного механизма новая администрация приобрела лишь по прошествии нескольких недель.

Несмотря на то что Гамбетту как сторонники, так и противники частенько именовали «диктатором», коллегиальный принцип управления был в полной мере сохранен. Во главе Делегации формально оставался триумвират, составленный из Адольфа Кремьё, Александра Гле-Бизуэна и Мартина Фуришона, которые весьма ревниво относились к «узурпации» власти Гамбеттой. Тем не менее, они молчаливо признавали его первенство и чаще всего ограничивались одобрением его решений. Регулярно проходили заседания и делегатов министерств: Клеман Лорьер представлял МВД, де Русси — министерство финансов, граф де Шодорди — МИД и так далее. Франсуа Стинакер принял важный пост генерального директора телеграфных сообщений, Жюль Лекен встал во главе комитета по делам вооружений. Под давлением вала неотложных проблем Гамбетта охотно перепоручал многие вопросы своим доверенным помощникам. Полного согласия, как это бывает практически всегда в случае с бюрократическими структурами, не наблюдалось. В частности, различные управления МВД и военного министерства, несмотря на наличие единого начальника, неохотно делились полученными сведениями и регулярно обменивались взаимными обвинениями по этому поводу[997].

В сложившейся ситуации бесперебойному телеграфному сообщению придавалось особое значение. Все сотрудники почт и телеграфов были освобождены от военной службы даже в рядах оседлой национальной гвардии[998]. В конце войны с переездом из Тура в Бордо размещение разросшейся телеграфной службы Стинакера стало для правительства отдельной головной болью, так как много места требовали ее архивы. За время своего существования Делегация успела обменяться с департаментами более 100 тыс. телеграмм[999]. Связь между Туром и Парижем оставалась ненадежной, но поначалу между двумя центрами управления не было существенных разногласий. Две столицы обменивались сообщениями посредством почтовых голубей, воздушных шаров и лазутчиков, которым иногда удавалось проскользнуть сквозь прусские позиции. Но всего этого оказалось недостаточно для тесной координации военных операций.

Бешеная энергия «диктатора» далеко не всегда встречала у местных властей восторженный прием. В середине октября Гамбетта подытоживал в телеграмме правительству в Париж: «Деревня инертна, буржуазия — труслива, а чиновничество — либо ненадежно, либо пассивно и безнадежно медлительно. Возвращенные из запаса дивизионные генералы являются предметом несказанного раздражения общества, которое они своей вялостью и бессилием сполна заслужили»[1000]. Трудности взаимопонимания между гражданскими и военными властями, безусловно, ослабляли эффективность усилий по организации сопротивления немцам.

Одним из примеров этих усилий могут служить меры, принимавшиеся для того, чтобы затруднить немецкое наступление. В июле 1870 г. никаких планов целенаправленного разрушения путей сообщения в случае отступления армии не существовало. Французским властям приходилось импровизировать в условиях полнейшей неразберихи. Приказы о разрушении мостов и тоннелей неизменно запаздывали, указания военного министра Паликао и министра внутренних дел Шевро противоречили в ряде случаев друг другу. Попытки их реализации вызывали порой сопротивление самого населения. Лето 1870 г. выдалось на редкость жарким, многие реки сильно обмелели, и их можно было перейти вброд. Местные жители поэтому недоумевали по поводу сожжения мостов, видя в этом одни только неудобства для себя, а не для противника[1001].

Организованный характер разрушения коммуникаций приняли только вокруг Парижа в видах организации его обороны. В остальной Франции ситуация мало изменилась по сравнению с паникой августовских дней, оставаясь делом выбора местных военных и гражданских властей. Запросы с мест относительно того, нужно ли разрушать шоссейные и железнодорожные мосты и прочие инженерные сооружения при приближении неприятеля, однако, продолжали поступать в Тур. В конце октября, наконец, Гамбетта своим циркуляром указал префектам, что «разрушением мостов несколько злоупотребляют». По мнению военных инженеров, к которым военный министр считал правильным прислушаться, «это достаточно слабо задержит продвижение противника», и «мы лишь создадим огромные трудности самим себе»[1002]. Решение о разрушениях должно было приниматься исключительно военными властями.

Подобный подход был во многом обусловлен возросшей ценностью таких сооружений. Транспортная сеть Франции во многом была завязана на столицу. С установлением осады Парижа важнейшее звено оказалось разорвано. Администрации в Туре потребовалось искать пути связать регионы в обход столицы. Именно поэтому, в частности, Гамбетта был столь озабочен обороной Дижона — важного транспортного узла, связывавшего все железные дороги на востоке Франции. Важно отметить, что все региональные железнодорожные компании были сохранены в частных руках. В условиях дефицита кадров правительство в провинции просто не могло взвалить на себя прямое регулирование железными дорогами. Комиссары и инспекторы, направляемые правительством для упорядочивания работ промышленных предприятий и железных дорог, редко преуспевали, поскольку были лишены каких-либо серьезных полномочий. Фрейсине даже подозревал железно- дорожные компании в том, что они, спасая свой подвижной состав от опустошений войны, попросту перегнали его часть в Швейцарию[1003].

22 октября был также издан декрет, предписывавший осуществлять эвакуацию продовольствия при приближении неприятеля. Однако исполнялся он столь редко, что военному министру пришлось специально назначить пятерых инспекторов, ответственных за реализацию предписанных мер. Те опирались на содействие делегатов кантонов и мэров коммун. Население, как правило, безропотно расставалось с реквизируемым в обмен на соответствующие боны. И все же достигнутые результаты были весьма скромны[1004].

Между тем, мобилизации все новых категорий граждан и вторжение противника вызвали кризисные явления во французской промышленности: перебои с поставками сырья из-за ухудшения работы железных дорог, нехватка рабочих рук. Все это приводило к приостановке производств, вызывая опасность безработицы. Проблема безработицы, однако, воспринималась скорее как социальная, а не как экономическая. Правительство прибегло к традиционным рецептам организации государственных общественных работ (весьма незначительных по масштабам выделенных средств из бюджета) и финансовой помощи пострадавшим от вторжения, семьям служащих и военнопленным в Германии.

Финансовое положение самой Делегации в Туре при этом оставалось стабильно шатким. В ее распоряжение Парижем с самого начала были предоставлены абсолютно неадекватные задачам финансовые ресурсы: всего лишь 150 млн франков. Предполагалось, что Делегация продолжит собирать налоги, привлекать средства населения по общенациональному займу, а также обратится к ресурсам департаментов. Однако расходы на войну стремительно росли, достигнув 10 млн франков в день. Казна Делегации быстро пустела. При этом было очевидно, что новые налоги попросту не будут собраны и только лишат правительство всякой популярности. Остававшийся в частных руках Банк Франции в лице своего представителя Кувье оказался крайне прижимист. 9 октября Делегации были выделены 100 млн франков, и вплоть до конца года Кувье держал упорную оборону, отказываясь санкционировать любые новые выплаты и повергнув тем самым правительство в провинции в ситуацию острого финансового кризиса.

В отчаянии Гамбетта едва не запустил печатный станок для выпуска бумажных ассигнаций под гарантии доходов от железных дорог, но это решение было заблокировано его консервативными финансовыми советниками. Делегация в Туре была вынуждена обратиться к критикуемой самими республиканцами практике внешних заимствований, разместив при посредничестве банкирского дома Моргана в Лондоне займ в 250 млн франков. Правительство в Париже немедленно подвергло это решение суровой критике, утверждая, что Делегация во главе с Гамбеттой не имела для этого необходимых полномочий. Как отмечает Э. Катценбах, подлинной мобилизации экономики проведено не было: «Экономическая история войны в провинциях была историей осторожности, благоразумия и упущенных возможностей»[1005]. Правительство предпочитало избегать в вопросах финансов всякого принуждения, что резко контрастировало с решительностью его декретов. Между теорией и практикой «национальной обороны» зияла пропасть.

Отдельную проблему составляло развертывание военного производства. Комиссия по делам вооружений Жюля Лекена, призванная централизовать практику закупок оружия и боеприпасов за границей, вынуждена была признать свое бессилие. Комиссии департаментов продолжали свою активную независимую деятельность, и французские закупщики лишь неоправданно взвинчивали цены иностранных поставщиков, по сути конкурируя друг с другом.

Тем не менее, артиллерийское управление под началом генерала Шарля Тума смогло достичь весьма впечатляющих результатов. На 17 сентября за пределами Парижа, Меца и Страсбурга у французов оставалось всего 6 батарей (5 — в Алжире). В распоряжении республиканских властей осталось только 13 из 21 полковых артиллерийских депо. Однако с 17 сентября 1870 г. по февраль 1871 г. на их базе были сформированы 162 батареи (включая конные и смешанные). С учетом закупленного за границей и двадцати батарей митральез новая армия получила 238 батарей (1404 орудия), в состав которых входили 46 тыс. человек и 42 тыс. лошадей[1006].

Однако дефицит опытных артиллеристов продолжал ощущаться, составляя к концу 1870 г. не менее 3 тыс. человек. В результате боевых действий были потеряны (не считая интернированных в Швейцарии) всего 86 орудий. Как отмечал сам Тума, несмотря на все усилия, в формируемых корпусах на 1 тыс. человек приходилось только два орудия. Это считалось явно недостаточным, с учетом того, что аналогичный показатель применительно к Рейнской армии был в два раза выше[1007].

Предпринимались также энергичные усилия по воссозданию парка митральез. В середине октября на заводе в Нанте оставалась одна-единственная батарея. Еще одну планировалось получить 25 октября и затем выпускать по одной в неделю. Фабрика Петена должна была поставить три батареи к 23-му и затем выпускать по три орудия в день. На складах оставалось также порядка 80 тыс. винтовок Шаспо, ежедневное производство которых на трех заводах можно было довести до 1 тыс. штук. Запас патронов для Шаспо составлял 7 млн штук, их производство силами 17 мастерских поначалу не превышало 3 млн в неделю, а затем еще больше упало из-за нехватки сырья[1008].

В Бурже, Тулузе, Тулоне и Бордо были организованы новые заводы по производству взрывчатки и боеприпасов[1009]. Это позволило вывести производство патронов для Шаспо в ноябре до 4 млн в неделю, 5 млн — в январе и 6,5 млн — к февралю. Помимо мощностей, задействованных под эгидой артиллерийского управления (они дали в течение войны 80 млн патронов), были широко задействованы также ресурсы флота и мастерские, организованные министерством общественных работ. К февралю 1871 г. первые обеспечивали 930 тыс. патронов в день, мастерские флота — 300 тыс. в день, министерства общественных работ — еще 400 тыс. в день, плюс частные заказы. Итого получалось почти 2 млн патронов Шаспо в день[1010].

К концу войны Делегация смогла также создать намного более эффективную и разветвленную службу военной разведки, нежели та, что действовала при Империи. Организация новой службы разведки была доверена инженеру Жозефу Кувино, занимавшемуся до войны гидрографическими работами. Встав во главе «бюро разведки», он в короткий срок сумел добиться немыслимой для Второй империи централизации в сборе информации о положении и численности немецких войск, поступавшей как от военных, так и от гражданских служащих. Сведения префектов и других представителей гражданской администрации, как правило, были неточны или прямо ошибочны, однако систематизация информации, поступившей из многих источников, давала удовлетворительные результаты и позволяла отслеживать перемещения противника. Командующие армейскими корпусами получали необходимые сводки о местоположении и составе немецких войск на регулярной основе.

В начале января 1871 г. Кувино было дополнительно принято решение о создании «корпуса регулярных разведчиков» майора Одуля численностью в 200 человек, призванных действовать в зоне боевых действий на территории шести оккупированных департаментов. Более глубокую разведку, следуя за противником на марше, должны были осуществлять 300 кавалеристов под началом командира эскадрона Вердаэля. Поток информации ежедневно перепроверялся и обобщался в докладе министру. Предметом особой гордости Кувино служила специальная таблица, где были графически представлены все немецкие полки и дивизии на французской территории, их примерная численность и количество орудий. Допросы пленных позволяли дополнить и актуализировать картину. Дополнительно анализировались немецкая, австрийская и русская пресса[1011].

Несмотря на свой откровенно импровизированный характер, новая служба успела достичь определенных успехов. Если верить Фрейсине, один из агентов Кувино действовал непосредственно в немецкой ставке в Версале, другому удалось в декабре 1870 г. выкрасть план осадных работ вокруг Парижа[1012]. Еще одной относительно успешной сферой деятельности стало разрушение телеграфных линий и путей сообщения в тылу противника, для чего было задействовано достаточно большое число агентов бюро, чтобы «достигать своей цели на более или менее длительный срок на множестве линий»[1013].

При этом с самого начала войны Францию охватила подлинная шпиономания. В ряде случаев, охотясь за «прусскими шпионами», крестьяне просто сводили давние счеты с неугодными. Случай подобного жестокого линчевания в одной из деревушек в департаменте Дордонь стал широко известен и привел к специальному расследованию[1014]. Правительство осуждало случаи самосуда, но своими распоряжениями о высылке немцев подливало масла в огонь подозрений. Это, впрочем, не отменяло того, что ряд прусских агентов действительно был изобличен и расстрелян в июле-августе 1870 г.[1015] Повальная шпиономания стала существенной проблемой для эффективной деятельности французской же разведки, что неоднократно констатировалось на официальном уровне. Эмиссары, отправлявшиеся из Тура с заданием действовать непосредственно среди немецких войск, из-за недостаточной координации в большинстве своем задерживались на французских же аванпостах[1016]. После содержания под стражей многие из них уже были непригодны для продолжения своих заданий.

Характерный пример: молодой инженер Марсель Жозон был одним из тех, кто в начале октября выбрался с оккупированной территории, чтобы записаться в формируемые республиканские армии. Самые большие опасности поджидали его и его спутников на свободной от немецких войск земле. Несмотря на наличие пропуска, на территории Шампани они подвергались задержанию и форменному допросу почти в каждой деревне. Жозон раздраженно записал в своем дневнике: «Невозможно себе представить что-то более жестокое и подозрительное, чем напуганного крестьянина. Эти национальные гвардейцы в синих блузах, готовые броситься спасаться при появлении пруссака, трепещущие от одной только мысли о них, безжалостны в отношении французов и без колебаний расправятся на основании одного только подозрения»[1017].

Гамбетта ставил перед собой и своими помощниками двойную цель: не только выиграть войну, но и упрочить республику. В его понимании эти две цели были прямо взаимосвязаны. Гамбетта «несомненный патриот, но и, бесспорно, идеолог»[1018]. Портфель министра внутренних дел позволял «диктатору» посредством подчиненных ему префектов воздействовать на политическую ситуацию. Дождавшись наконец из Тура четких указаний, местные власти безропотно подчинялись новым представителям правительства, которых Гамбетта мог снабдить лишь клочком бумаги — декретом о назначении.

Однако постоянные революционные всплески продолжались. Новая волна выступлений прокатилась по городам Франции после известия о капитуляции Базена. В Сент-Этьене была предпринята попытка захватить оружие и провозгласить революционную Коммуну. Очередная неудачная попытка захватить власть была совершена Центральным комитетом федераций 3 ноября в Лионе. В Валансе и Ницце толпа пыталась захватить префектуры[1019]. Однако самое ожесточенное противостояние развернулось в Марселе. Представители правительства были отозваны Гамбеттой, включая префекта Эскироса. Ему на смену в город с самыми широкими полномочиями отправился Альфонс Гент, прибытие которого едва не привело к стычке между батальонами национальной гвардии. Сам префект в сумятице был легко ранен шальным выстрелом. Инцидент развязал руки властям. Центральный комитет «Лиги Юга» оказался вынужденным покинуть город, пытаясь продолжать осуществлять свою деятельность в остальном регионе[1020].

Уже в начале ноября Гамбетте удалось добиться исполнения своих распоряжений на всей территории страны, не прибегая при этом к каким-либо репрессиям. В конце декабря «Лига Юга» была окончательно упразднена декретом министра внутренних дел, а вслед за ней и все остальные. Парадокс, однако, заключался в том, что позиция самого Гамбетты зимой 1870/71 г. начала все более сближаться по многим вопросам с его противниками слева.

* * *

Не менее масштабные военные усилия отметили сопротивление осажденной столицы. Подготовка Парижа к осаде, как уже отмечалось, началась еще в последние дни августа и велась самым серьезным образом. В течение считанных недель весь город превратился в один огромный военный лагерь.

Форты вокруг столицы лихорадочно обновлялись и снабжались необходимым вооружением и боеприпасами. На фортификационных работах было задействовано не менее 75 тыс. человек. Интенсивность работ не снижалась и после того, когда стало ясно, что противник не намерен брать французскую столицу штурмом. В числе инженеров-фортификаторов встречались выдающиеся имена. Например, архитектор и реставратор Эжен Виолле-ле-Дюк, произведенный в чин подполковника вспомогательного инженерного легиона. Или не менее известный Жан Шарль Альфан, украсивший Париж в годы Второй империи прекрасными садами и парками, а теперь занимавшийся маскировкой артиллерийских батарей[1021]. Самые крупнокалиберные и дальнобойные орудия были размещены на парижских холмах.

Пространство перед артиллерийскими позициями расчищалось. Дома обывателей, оказавшихся в непосредственной близости от укреплений, безжалостно сносились, невзирая на отчаянные протесты хозяев. Леса вокруг столицы были столь же решительно вырублены и превращены в полосу препятствий для противника. Эта участь постигла даже редкие насаждения Булонского леса, несмотря на протесты французского ученого мира. Зрелище падающих под топорами деревьев заставило далекого от националистических страстей Эдмона де Гонкура впервые испытать приступ ненависти к пруссакам как незримым виновникам этого «убиения природы»[1022].

На Сене были сооружены эстакады, дабы лишить неприятеля возможности пускать по течению реки брандеры. Париж располагал также собственной небольшой речной флотилией. По Сене курсировали девять разборных канонерок, которые в начале войны предполагалось использовать на Рейне, плюс пять плавучих батарей и паровые катера, доставленные из Тулона по железной дороге[1023]. Канонерки не только обеспечивали постоянное патрулирование реки, но и участвовали в обстреле немецких позиций. На Сене были устроены запруды, дабы поднять уровень воды и при необходимости обеспечить ею население. Паровыми помпами поддерживался уровень воды во рвах ряда фортов. На подходах к укреплениям были заложены многочисленные фугасы, приводимые в действие электричеством[1024]. Все узлы обороны и рабочий кабинет Трошю в Лувре были связаны электрическим телеграфом.

Французская столица оставалась крупным промышленным центром. Благодаря неустанной работе мастерских и заводов были накоплены значительные запасы оружия, защитники города не испытывали недостатка в боеприпасах[1025]. За время осады здесь было произведено около сотни новейших 7-фунтовых бронзовых пушек Рейфи с дальностью стрельбы до 5 км. Оборону столицы дополняли импровизированные бронепоезда, идея создания которых была предложена императорскому правительству американским полковником Брентом еще в 1867 г., но которая была реализована лишь теперь[1026]. Мастерские и заводы столицы переключились на производство или переделку оружия. Так, мастерские Фло, развернутые на Марсовом поле, переделывали заряжавшиеся с дула 12-фунтовые пушки на казнозарядные 7-фунтовые (калибр 85 мм). Мобилизованы были на нужды армии и далекие от войны отрасли, в частности, мастерские, выпускавшие прежде предметы роскоши. К концу осады они выпускали 2 млн патронов в месяц.

Самые боеспособные силы в городе составляли 13-й корпус генерала Винуа и 14-й корпус генерала Рено общей численностью в 50 тыс. человек, а также 15 тыс. моряков вместе с 1800 морских орудий. Еще примерно 12 тыс. составили жандармы, лесная и пограничная стража, пожарные, а также добровольческий легион «друзей Франции» из числа проживавших в Париже иностранцев. Из Парижа действовало и порядка 50 других добровольческих отрядов. К ним добавлялись 18 тыс. мобильных гвардейцев, собранных в Шалонском лагере и затем переброшенных на защиту столицы. Их отправили на оборону фортов вокруг города[1027]. Палатки, в которых за недостатком казарм размещали все новые войска, заняли Марсово поле, сад Тюильри, парижские набережные и бульвары.

Парижане были вооружены почти поголовно. Всякий в городе, способный носить оружие, желал его приобрести. Перед многочисленными стрельбищами и тирами выстраивались не менее длинные очереди, чем перед мясными лавками. Большинство было записано в батальоны «оседлой» национальной гвардии. Они отличались тем, что имели выборных офицеров, а также не слишком утруждали себя дисциплиной: у национальных гвардейцев оставалась возможность уклониться от учений и остаться дома. Батальоны «оседлой» национальной гвардии почти никогда не задействовались за пределами городских стен, отсюда данное им обидное прозвище: «бастионные улитки».

Особой потребности в сотнях тысяч необученных гвардейцев правительство не испытывало, ибо это могло иметь очевидные политические последствия. Однако массовая запись в ряды Национальной гвардии имела существенный социальный аспект. Жалование (официально именовавшееся компенсацией за утрату дохода из-за призыва) в полтора франка в день для многих стало скрытой формой пособия по безработице, на прямую выплату которого правительство не могло пойти по идеологическим соображениям. В условиях нехватки оружия многие жители города были записаны на содержание в так называемых «инженерных батальонах».

В декабре, правда, было инициировано создания «маршевых» (сводных) полков Национальной гвардии по четыре батальона каждый. Они специально тренировались для участия в вылазках против неприятеля, были достойно экипированы и вооружены скорострельными винтовками — контраст с батальонами «оседлой» национальной гвардии. Последние продолжали нести службу на укреплениях. Самые возрастные гвардейцы несли службу в городе, например поддерживали порядок в очередях к мясным лавкам. Была также предпринята попытка сформировать десять женских батальонов национальной гвардии. Однако она была подвергнута такому осмеянию в прессе и среди горожан, что запись добровольцев пришлось почти сразу же свернуть[1028].

В начале октября один из горожан свидетельствовал: «Пруссаки почти не напоминают нам о своем присутствии; если бы не гремящие время от времени пушечные выстрелы, внутри Парижа невозможно было бы поверить, что находишься в осаде»[1029]. Гонкур описывал безнаказанную стрельбу парижских батарей как увлекательное зрелище для парижан: «Вокруг стрельбищного вала <…> остановились коляски, ландо, и женщины, смешавшись с толпою солдат, стараются протиснуться как можно ближе к источнику оглушительного грохота»[1030].

Следует признать заслуги правительства Паликао, добившегося значимого улучшения с обеспечением продовольствием столицы и подготовившего город к осаде. Склады с продовольствием устраивались во всех свободных и подходящих для этого зданиях, включая подвалы незавершенной новой Оперы и строящуюся церковь Нотр-Дам-де-Шан. Вторая империя также оставила достаточные финансовые резервы, позволявшие профинансировать военные усилия. Новый министр финансов Эрнест Пикар обнаружил в хранилищах имперского казначейства ценностей на общую сумму в 2 млрд франков. В дополнение к ним в течение июля Парламентом были санкционированы кредиты на сумму 560 млн франков. С началом войны была открыта подписка на новый национальный займ (займ Маньи), по которому успели собрать 260 млн франков[1031]. Банк Франции, остававшийся частным учреждением, в свою очередь, выделил правительству 100 млн франков и предпринял все необходимые меры для поддержания банков и национальной валюты на плаву.

На фоне хронических проблем провинции осажденный Париж выглядел островком финансового благополучия. Правительственные расходы на выплату жалования госслужащим и военным, закупки продовольствия и выплаты по государственному долгу не превысили полумиллиарда франков. Доход правительства «национальной обороны» был стабилен: налоги в Париже легко собирались, здесь же была основная масса подписчиков на общенациональный займ Маньи, а Банк Франции — под рукой. Вдобавок правительство выгодно перепродало оптовикам закупленное ранее продовольствие (это дало в казну 90 млн чистого дохода)[1032]. Никаких подлинно революционных мер в экономической сфере реализовано не было. Правительство, правда, хотело конфисковать в казну императорскую собственность, но, как выяснилось, за исключением дворцов и их обстановки император и императрица оставили нации одни лишь долги.

Общественное мнение по-прежнему было настроено против того, чтобы отправлять под огонь отцов семейств. В ответ правительство приняло постановление о стофранковом пособии по вдовству. Когда стремительная инфляция обесценила ежедневный доход национальных гвардейцев, правительство в конце ноября приняло постановление о ежедневной выплате дополнительных 75 сантимов женам призванных под ружье. Однако на полученную сумму все равно едва ли можно было приобрести куриное яйцо, и в дополнение были открыты грошовые муниципальные столовые и организована раздача хлебных карточек[1033]. Особенно резко упал уровень жизни мелких буржуа, лишившихся в условиях инфляции всех накоплений. Это постепенно настроило их против правительства.

Первые сентябрьские дни стали свидетелями подлинного исхода жителей близких и дальних окрестностей в столицу. Общее число беженцев оценивали приблизительно в 200 тыс. человек. Во многих коммунах департаментов Сена, Сена-и-Уаза, а также Иль-де-Франс свои дома покинуло до 90 % жителей[1034]. Ситуацию усугубляло то, что первыми бежали чиновники и выборные местные власти. Оказавшись в Париже, они продолжали исполнять свои официальные обязанности, представляя, таким образом, интересы жителей около 130 коммун.

В блокаде оказалось свыше двух миллионов человек: мало кто считал возможным выдержать долгую осаду в этих условиях. Отправной точкой при планировании военных операций было то, как долго Париж будет способен продержаться в осаде. В середине октября правительство исходило из того, что запасы продовольствия позволят обеспечивать потребности двухмиллионного населения в течение полутора месяцев «хорошо» и затем еще две недели «недостаточно»[1035]. «Мы не продержимся дольше 15 декабря, даже если сможем этой даты достичь», — сообщал в Тур Жюль Фавр[1036].

Одной из главных проблем было рациональное использование продовольствия — задача, с которой им до конца справиться не удалось. Были испробованы три решения: контроль цен, контроль через реквизиции и контроль посредством карточной системы. Так, были установлены потолки цен на хлеб и мясо. Однако это привело только к расцвету черного рынка и тому, что парижане стали держать овец и даже коров прямо у себя в квартирах. Почти все, кто располагал такой возможностью, завели подобные небольшие «зверинцы» перед осадой.

Министр торговли Жозеф Маньен провел относительно успешную реквизицию соли, пшеницы и конины, поскольку они распространялись через оптовиков. Попытка реквизировать картофель в конце ноября, однако, полностью провалилась: последний просто исчез из продажи. Этот печальный опыт побудил правительство отказаться от мысли попытаться реквизировать сахар. Цены на жиры, кофе, сахар, уголь не регулировались, несмотря на то что в некоторых случаях они подскочили в десять раз. Карточки на мясо были введены уже 26 сентября, что было принято населением спокойно. К концу ноября в парижских лавках прекратили отпускать свежее мясо, хотя еще можно было достать конину.

Нормирование хлеба, однако, рассматривалось даже многими министрами как покушение на священные права парижан, чреватое общественным взрывом. Сделать это было тем проще, что последний министр торговли Второй империи Дювернуа успел организовать скупку и хранение зерна на государственных зернохранилищах и мукомольнях. Это позволяло контролировать расходование зерна косвенным образом, ограничивая его отпуск пекарням и побуждая использовать примеси ячменя, овса, отрубей и даже риса. Однако 18 января пришлось ввести карточки и на хлеб. Мэрия Парижа установила ограничение в 300 грамм на человека в день. К удивлению правительства, немедленного восстания горожан не произошло[1037].

Мэр Парижа Этьен Араго отдавал должное терпению жителей и восхищался парижскими хозяйками, выстаивавшими долгие часы в очередях в дождь, снег и ветер в ожидании получения этих рационов[1038]. Один из рядовых жителей подтверждал: «Самым тяжелым при том режиме был не столько дефицит мяса, сколько необходимость выстаивать очереди у дверей мясных лавок. С наступлением холодов было больно видеть все эти батальоны женщин, дрожащих целыми часами на улице, чтобы дождаться нескольких скудных кусков мяса»[1039].

Социальное напряжение в городе усиливало то, что люди со средствами по-прежнему могли практически ни в чем не отказывать себе. В ресторане Ноэля Петера им предлагали отведать живность из парижских зоопарков, включая любимцев парижан, слонов Кастора и Поллукса. Хотя некоторые современники и говорили об умерших в Париже от голода[1040], основная масса жителей скорее жила в условиях хронического недоедания. Даже далеко не бедствовавший Эдмон де Гонкур отмечал: «Теперь говорят об одной только еде, о том, что съедобно и что можно раздобыть для еды»[1041]. Стремительно ухудшающееся питание само по себе делало жителей города легкой добычей болезней, хотя самых страшных спутников осад — тифа и холеры — удалось избежать. При общем удовлетворительном санитарном состоянии в городе главным бичом стала эпидемия ветряной оспы, об обязательной вакцинации от которой во Франции задумались слишком поздно. Осенью-зимой 1870 г. она унесла в стране несколько десятков тысяч жизней (точные цифры разнились).

Осада, однако, не парализовала жизнь города. Улицы оставались оживленными: продолжал ходить общественный транспорт, многочисленные экипажи, работала парижская окружная железная дорога. Рынки и лавки оставались открытыми, пусть их прилавки и приобретали все более сиротливый вид. Все учреждения продолжали свою работу, в городе ежедневно выходило полсотни газет самой разной политической окраски и направлений. Продолжала регулярно вести котировки и Парижская фондовая биржа. Однако вечером увеселительные заведения закрывались, с 22 часов в городе действовал комендантский час.[1042]

Культурная жизнь также оставалась весьма насыщенной, хотя и без прежнего привычного парижского блеска. В октябре в некоторых театрах, начиная с Парижской Оперы, возобновились спектакли. Большим успехом продолжали пользоваться концерты классической музыки, включая произведения немецких композиторов. Впрочем, столетний юбилей со дня рождения Бетховена в Париже предпочли не отмечать[1043]. Представлениям часто предшествовали выступления на злобу дня. На набережной Сены народ по-прежнему толпился у лавок букинистов, печатались новые книги, огромным спросом пользовались газеты, количество которых заметно увеличилось.

Разнообразие и колорит в жизнь города внесло также прибытие до начала осады примерно 90 тыс. мобильных гвардейцев из провинции, встретивших самый теплый прием парижан. Многие бургундцы, овернцы и бретонцы прибыли национальных костюмах. Батальоны отдельных провинций были компактно размещены в разных районах города, превратив их в небольшие анклавы своей малой родины. Песни и танцы провинциалов ежевечерне привлекали сотни зрителей и зевак[1044]. Кризиса не знали и питейные заведения столицы. Потребление вина и абсента удвоилось по сравнению с довоенным временем[1045].

Тем не менее, с каждой неделей изоляция переживалась все более остро. Э. де Гонкур в конце октября записал: «Необычайно, поразительно, неправдоподобно это полное отсутствие всяких сношений с внешним миром. Нет такого жителя столицы, который мог бы сказать, что получил за последние сорок дней весточку от своих близких! А если и дошел каким-то чудом номер руанской газеты — то его передают из рук в руки в переписанном виде, как бесценную редкость»[1046].

* * *

Парижане требовали решительных действий и ожидали чуда. Правительство, осознававшее слабость имевшихся сил, медлило. На всю массу вооруженных людей, насчитывавшую 423 тыс. человек, к действиям за пределами фортов были пригодны чуть более 100 тыс. человек, объединенных в так называемую 2-ю армию генерала Дюкро. Одуэн-Рузо полагает, что даже если бы силам Дюкро и удалось совершить прорыв, в случае активного преследования противником их в скором времени ожидала бы участь Шалонской армии Мак-Магона[1047]. Мысль о полноценном «прорыве» из города, которую поддерживали обе части руководства республикой, Одуэн-Рузо называет абсолютной химерой.

Тем не менее, в течение каких-то шести недель глава правительства «национальной обороны» и командующий столичным гарнизоном генерал Трошю лишился всякой популярности среди горожан. Парижские войска в массе своей еще не встречались лицом к лицу с пруссаками и были преисполнены излишней самоуверенности[1048]. Население столицы нервно реагировало на каждый поворот войны. Уже 19 сентября, когда пруссаки вынудили французские войска оставить передовые позиции на подступах к городу, столица пережила новый всплеск возмущения. Эдмон де Гонкур свидетельствовал: «Сегодня вечером на бульварах огромная толпа, настроенная как в самые дурные дни — беспокойная, взвинченная, ищущая козлов отпущения и поводов для мятежа»[1049]. С идиллией внутриполитического «перемирия» и патриотического единения первых недель после свержения Наполеона III было покончено. Нападки на правительство за неспособность достичь успеха велись со стороны как левых сторонников крайних мер, так и монархистов. Уже 22 сентября один из лидеров революционно настроенных крайне левых Огюст Бланки обвинил правительство в том, что оно не хочет «сражаться как следует» и вместо обороны думает только о том, чтобы поскорей заключить любой ценой мир с врагом. Его сторонники чем дальше, тем больше видели залогом победы в войне социальную революцию[1050].

В этой ситуации малейший инцидент мог породить взрыв. Неудачная вылазка в направлении Ле Бурже совпала по времени с известием о сдаче армии Базена под Мецем. Это стало сильнейшим ударом по надеждам на скорый перелом в войне. Освободившиеся из-под Меца германские войска должны были еще прочней сковать кольцо вокруг Парижа. Реакция французов повсеместно, включая столицу, была парадоксальной. С одной стороны, шок от очередной военной катастрофы, воспринятой как новый «Седан», с другой — популярность идеи о сопротивлении до последней крайности. Базен был заклеймен как изменник, что еще больше накалило обстановку, и без того проникнутую взаимным подозрением[1051]. 31 октября лидеры левых — Огюст Бланки, Гюстав Флуранс, Феликс Пиа и Шарль Делеклюз — повели вооруженные отряды национальных гвардейцев к городской ратуше и предприняли попытку взять власть в свои руки.

После полудня здание муниципалитета было блокировано восставшими, заседавшие в нем министры правительства «национальной обороны» оказались в заложниках. Бланкисты провозгласили создание Комитета общественного спасения и принялись рассылать распоряжения от его имени. В ряде городских округов, например в шестом, часть муниципальных властей поддержала попытку переворота, а часть осталась верна правительству «национальной обороны», причем обе опирались на вооруженную поддержку различных батальнов национальной гвардии. В течение всего дня противники мирно делили здание мэрий[1052].

Между тем, избежавший ареста министр финансов Эрнест Пикар сумел собрать верные правительству вооруженные силы и организовать побег двух своих коллег: Трошю и Ферри. Их усилиями вечером к Гревской площади стали стягиваться войска. Кровопролития, однако, вновь удалось избежать. Проливной дождь и уверенность в одержанной победе побудили к вечеру большинство недисциплинированных вооруженных сторонников революции разойтись по домам. Растерявшиеся вожди восстания освободили последних заложников, получив взамен возможность беспрепятственно скрыться[1053].

Драматические события в Париже имели огромные последствия, лишний раз обнаружив слабость правительства и всю шаткость его положения. Большая часть батальонов национальной гвардии либо открыто сочувствовала противникам правительства, либо демонстрировала безразличие к его судьбе. Трошю мог рассчитывать лишь на регулярные войска и мобильную гвардию. Кроме того, выступление в Париже имело отклик в ряде других городов Франции, где в следующие дни также произошли попытки создания революционных Коммун. Правительство немедленно провело в Париже референдум по вопросу о доверии, принесший ему убедительную победу. Однако на выборах мэров парижских округов, состоявшихся три дня спустя, в пяти из двадцати районов столицы победили открыто враждебные правительству кандидаты. Новый мэр столицы — молодой и энергичный Жюль Ферри — был бессилен преодолеть наметившийся среди парижан раскол.

Профессор Коллеж де Франс вулканолог Фердинанд Фуке в начале ноября признавался в своем разочаровании в равной мере во всех политических силах: «Вначале я верил, что все воодушевлены теми же патриотическими чувствами, что и я; теперь я с огорчением вижу, что буржуазия занята исключительно тем, как заключить позорный мир, и что низшие классы требуют продолжения борьбы исключительно потому, что порядком привыкли питаться, одеваться и иметь крышу над головой, ничего не платя и не работая, и не веря при этом в успех»[1054].

Спустя три месяца после свержения Второй империи политическое будущее Франции оставалось туманным. Военные неудачи подтачивали авторитет новых властей, а опасность перерастания противоречий в открытое гражданское противостояние только росла.

* * *

Готовность французов на жертвы во имя победы не угасла и после капитуляции Базена. Известия о локальном успехе при Кульмьере 9 ноября оказалось достаточно для того, чтобы французы безропотно приняли решение правительства распространить призыв в армию и на женатых мужчин. Однако патриотический подъем зримо угасал. Если в октябре в качестве добровольцев в формируемые Гамбеттой новые армии записалось 17 тыс. человек, то в декабре это число упало до 10 тыс., а в январе 1871 г. — до 4 тыс. человек. Эти цифры точно отражали общие настроения: именно в декабре 1870 — январе 1871 гг. большинство французов признало дальнейшее сопротивление бессмысленным. Воля к сопротивлению все еще тлела в городах. Однако французская деревня устала от тягот войны и явственно выступала за мир.

Приближение прусских войск заставило 8 декабря Делегацию переместиться из Тура дальше на юго-запад в Бордо. Военное министерство во главе с Фрейсине заняло городскую ратушу, «Сюртэ женераль» во главе с Стинакером и Ранком — префектуру, телеграфная служба, требовавшая особенно много места, — помещения местного Большого театра. Сам Гамбетта в течение всего декабря объезжал войска, пытаясь поднять их моральный дух, и управлял делами на расстоянии. Атмосфера в новой столице французских провинций царила не самая радужная.

Неуклонно нарастали разногласия между двумя центрами управления. С конца осени Гамбетта все дальше расходился со своими коллегами по правительству «национальной обороны» в вопросе дальнейших действий. В Париже склонялись к заключению мира, тогда как «диктатор» призывал к продолжению сопротивления до последней крайности. Падение Парижа для него перестало быть тем событием, после которого страна должна прекратить сопротивление. Гамбетта также выступал против проведения выборов в Национальное собрание, осознавая, что в текущих условиях республиканская партия их не выиграет. Он мотивировал свою позицию тем, что нельзя в условиях оккупации тридцати департаментов «держать ружье в одной руке и бюллетень для голосования — в другой»[1055].

В руках Парижа в этом противостоянии оставались весомые рычаги воздействия. Финансовое положение Делегации с наступлением зимы резко ухудшилось. Она все больше зависела от содействия министра финансов Эрнеста Пикара. Последний же постоянно затягивал выделение необходимых кредитов под гарантии Банка Франции. Обструкционистская позиция Трошю и Пикара была продиктована тем, что оба они к декабрю 1870 г. стали критиками продолжения курса на «поголовное вооружение» и «войну до последней крайности», отстаивавшегося Гамбеттой. Они критиковали Делегацию и за безответственное, с их точки зрения, обращение к иностранным банкирам. Прусское правительство сполна воспользовалось этими разногласиями между Бордо и Парижем, предав их широкой огласке в прессе. В результате займ Моргана не вызвал необходимого воодушевления подписчиков, принеся лишь ограниченные плоды. К моменту подписания предварительного мирного договора было реализовано лишь 188 млн франков[1056].

В конце декабря Делегация в Бордо оказалась на пороге финансового краха. Делегат министерства финансов Русси в отчаянии констатировал: «Расходы ужасают и день ото дня растут… Доходы упали почти до нуля. Косвенные налоги, которые обычно приносили 100 млн в месяц, в минувшем дали едва ли 30 млн Полученный в Англии займ расходуется в Англии же на покупку оружия и боеприпасов. Займ на 805 млн <…> едва дает от 10 до 12 млн в месяц, тогда как нам нужно больше 200 млн, чтобы покрыть военные расходы; от стомиллионного займа Банка [Франции] остались считанные миллионы… Наш баланс наличных средств практически на нуле, и через два или три дня казна будет пуста»[1057].

Председатель Комиссии по делам вооружений Лекен, в свою очередь, жаловался, что его деятельность неоднократно парализовывалась отказом министерства финансов предоставить декретированные правительством средства, заставляя разъяренного Гамбетту грозить прибегнуть к опыту чрезвычайных мер Первой республики[1058]. Банк Франции не стал дожидаться, когда Гамбетта национализирует содержимое его сейфов, и в начале января спас финансовое положение Делегации. Подписание перемирия страна встретила финансово состоятельной.

Однако кризисные явления в провинции нарастали. Самой яркой приметой новой фазы войны стало катастрофическое падение дисциплины. Резко выросло число дезертиров и случаев неповиновения распоряжениям военных и гражданских властей. В декабре 1870 — январе 1871 г. это явление прибрело по-настоящему массовый характер, когда солдаты тысячами начали покидать ряды на маршах или прямо на поле боя и большими группами возвращаться по родным домам[1059].

В ответ на обострение проблемы дезертирства в декабре 1870 г. военный министр удвоил нажим на префектов и командующих военных округов, требуя разыскивать и возвращать в состав своих полков уклонистов и выписавшихся из госпиталей «выздоравливающих». В случае неисполнения дезертиров указывалось передавать военным трибуналам. Особую строгость предписывалось применять к уклоняющимся от исполнения долга офицерам. Указывалось следить также за тем, чтобы солдаты не покидали поле боя под предлогом доставки раненых к лазаретам[1060].

Мягкость постановлений военных трибуналов, в ряде случаев имевших склонность заменять расстрелы тюремными сроками, вызывала неизменный протест Гамбетты, хотя эти приговоры уже и не подлежали пересмотру. Военного министра особенно возмущало то, что трибуналы рассматривали алкогольное опьянение в качестве смягчающего обстоятельства для бежавших с поля боя под огнем противника. Гражданские власти и военное командование, однако, откровенно признавались в своем бессилии переломить ситуацию. В ходе войны было осуждено и казнено лишь незначительное число дезертиров и уклонистов[1061]. Расстрелы продолжали рассматриваться в качестве показательной, а не массовой меры. Ускользнувшие от карающего меча Фемиды не преследовались за эти провинности и после войны.

Официальным реляциям уже не доверяли, поскольку они всегда приукрашивали действительность. Газеты заслуживали еще меньше похвал. «Я уже устал от всех этих газетных уток, которые фабриковались с самого начала войны и все еще продолжают появляться», «правительство отчаянно лжет, когда публике нужно сообщить какую-либо неприятную новость», — возмущался в конце октября современник[1062]. «Парижские газеты врут сильнее, чем Мюнхгаузен, — писал британский корреспондент на театре военных действий. — Рассказываемые ими истории выглядят как бред лунатика или галлюцинации больного человека»[1063].

К концу года сопротивление местных консервативных элит усилиям Гамбетты усилилось, заставив его принять решение о роспуске Генеральных советов департаментов. Это открыто противопоставило его роялистам. Тем не менее, «диктатор» сохранил значительную личную популярность. Демонстрация в его поддержку в Бордо 1 января 1871 г. собрала порядка 50 тыс. человек[1064]. Однако это уже не могло принести победу ни ему лично, ни его стране.

Глава 15

Последние бои

Видимое «пробуксовывание» военных усилий привело к тому, что в последние месяцы 1870 г. в германском военно-политическом руководстве возник серьезный конфликт. Начавшись с частных вопросов ведения войны, он вскоре перешел в новое качество, став спором о сферах полномочий генералов и политиков.

Еще в сентябре Бисмарк жаловался на то, что его ущемляют в вопросах снабжения и расквартирования, а также не приглашают на военные совещания. «Я уже потому должен знать обо всех военных делах, чтобы мог своевременно заключить мир!» — горячился канцлер[1065]. Тогда же разразился конфликт по поводу полевой полиции, находившейся в подчинении Генерального штаба, когда Бисмарк попробовал отдавать ее шефу непосредственные приказания, касавшиеся обращения с гражданскими лицами на оккупированных территориях.

Генеральный штаб оказывал канцлеру не просто пассивное сопротивление, но и активно вставлял ему палки в колеса. Как уже говорилось выше, Мольтке фактически перечеркнул попытки Бисмарка использовать армию Базена как инструмент в политической игре. До определенного момента шеф Большого генерального штаба держал Бисмарка на строжайшей информационной диете, и лишь 15 октября распорядился направлять канцлеру копии телеграмм, которые отправлялись из главной квартиры германской прессе. Это было сделано лишь после настойчивых просьб Бисмарка, которому надоело черпать информацию из газет.

В ноябре обстановка продолжала ухудшаться. Конфликт между военными и дипломатами был лишь наиболее значимым, но далеко не единственным. В ситуации кризиса на театре военных действий и крушения надежд на быстрое окончание войны на поверхность начали вылезать все те противоречия, которые существовали с самого начала, но до поры до времени смягчались блестящими победами. В конце осени в германском военном и политическом руководстве не так-то просто было найти двух людей, не имевших друг к другу никаких претензий. Прекрасное представление об этом дает дневник Бронзарта, откровенный настолько, что его решились опубликовать только после Второй мировой войны; единственным, кто не удостоился на его страницах язвительных комментариев, был, пожалуй, Мольтке. «Великие времена, маленькие люди!» — эта фраза из дневника могла бы стать эпиграфом ко всем записям Бронзарта[1066].

Не следует забывать, что в германском руководстве преобладали уже сравнительно пожилые люди, здоровье которых страдало от тягот кампании. Еще в августе Блументаль мучился столь сильными головными болями, что временами лишался способности работать; в Версале ситуация повторялась. Гогенлоэ-Ингельфинген в дни Седанской операции страдал от расстройства кишечника и практически не мог спать от боли в животе; только лошадиные дозы лекарства позволяли ему участвовать в сражении. Бисмарк, здоровье которого и без того было расшатанным, временами оказывался прикован к постели: старая рана в ноге давала о себе знать. У Роона обострилась астма. «У каждого из нас, — вспоминал впоследствии Верди, — наступал момент, когда нервы начинали шалить. У меня тоже были дни, когда я с трудом приходил в бюро и, если работа не требовала напряжения последних сил, находился в летаргическом состоянии»[1067].

В декабре противоречия в главной квартире обострились до предела. К этому моменту стержнем конфликта стал вопрос об обстреле Парижа из тяжелых орудий. Эта идея еще осенью приобрела большую популярность среди германского руководства, и Бисмарк был одним из ее горячих сторонников. Канцлер считал, что обстрел ускорит падение столицы — а скорейшее падение Парижа было необходимо ему по политическим причинам. Роон заверял канцлера, что никаких технических препятствий для немедленного начала обстрела не существует. Общественное мнение в Германии также требовало открыть огонь по французской столице. В Берлине даже стало популярным четверостишие на эту тему:

Добрый Мольтке, ходишь вдруг

Почему-то все вокруг

Хватит дурака валять,

Наконец начни стрелять![1068]

Мольтке возражал против подобных планов — не столько по гуманным соображениям, сколько из-за их нереальности. Он не был принципиальным противником обстрела. Однако армия, осаждавшая Париж, снабжалась по одной-единственной железнодорожной ветке, которая к тому же заканчивалась в 70 километрах от города; пропускной способности этой транспортной артерии едва хватало на то, чтобы обеспечить войска всем необходимым. Кроме того, он не верил в эффективность обстрела, считая голод более надежным союзником. «Вопрос, когда должен или может начаться артиллерийский обстрел Парижа, — писал Мольтке в специальном меморандуме, — может быть решен только на основании военных соображений. Политические соображения могут быть учтены лишь в том случае, если они не требуют ничего недопустимого или невозможного с военной точки зрения»[1069].

Наиболее крайней позиции в вопросе обстрела придерживалось командование 3-й армии. Фридрих Вильгельм и Блументаль считали, что обстрел — в принципе бессмысленная затея. «Я не могу согласиться на такую бессмыслицу и лучше подам в отставку, чем буду участвовать в такого рода ребячестве», — заявил начальник штаба 3-й армии канцлеру в конце ноября[1070]. Блументаль настаивал на том, что у немцев попросту нет средств для действительно эффективного обстрела, а предпринимать что-либо вполсилы бессмысленно. Армейское руководство опасалось, что наличие под Парижем большого осадного парка лишит армию свободы маневра. Кронпринц, по всей видимости, боялся еще и негативной реакции европейской общественности.

К концу октября значительное количество орудий было доставлено под Париж и сосредоточено в Виллакубле. Однако их следовало обеспечить боеприпасами — достаточным считался запас по тысяче снарядов на ствол — доставка которых затянулась. Начинать обстрел, не имея возможности продолжать его на протяжении длительного времени, Мольтке считал абсолютно бессмысленным. Споры возникали и по поводу того, с какой стороны начать обстрел города; в конечном счете был выбран южный фронт блокадного кольца, однако строительство батарей в результате серьезно задержалось. Парадокс заключался в том, что подготовка обстрела была поручена той армии, командование которой являлось его приниципиальными противниками.

Проблема конфликта между Бисмарком и Мольтке была связана и с более широкими по своей сути стратегическими вопросами. Мольтке полагал необходимым сконцентрировать основную массу имеющихся сил к северу от Луары и на этой позиции отражать атаки французов, завершая оборонительные операции короткими контрударами. Таким образом следовало действовать до падения Парижа и высвобождения блокадной армии. Для этого Мольтке собирался в большей, чем прежде, степени задействовать ресурсы Германии. 8 декабря он направил Роону пространный меморандум с требованием приступить наконец к формированию новых соединений, используя для этого в первую очередь оставшиеся в Германии батальоны ландвера[1071]. Решение задач вроде охраны пленных при этом можно было поручить территориальному ополчению — ландштурму. Чтобы пополнить огромные потери в офицерском составе, Мольтке поставил вопрос о назначении на офицерские должности унтер-офицеров. «С начала войны у нас сформировано целых два резервных егерских батальона, а французы создали из ничего большую армию, — ядовито писал Бронзарт. — Генерал Роон ленится и говорит, что ничего не может перебросить из Германии. Лучше всего было бы променять его на Гамбетту»[1072]. Одним словом, Генеральный штаб был готов вести войну до тех пор, пока противник не признает свое полное и окончательное поражение.

Иначе смотрел на положение вещей Бисмарк. Он опасался, что затягивание кампании вызовет вмешательство великих держав, а также с ревностью следил за стремительным ростом влияния Генерального штаба. Отсутствие громких успехов затрудняло переговоры с южногерманскими правительствами об объединении страны. «Железный канцлер» считал необходимым закончить войну в кратчайшие сроки. Для этого он предлагал применить широкомасштабный террор против мирного населения, с чем был категорически не согласен Мольтке. В то же время Бисмарк старался ограничить размах военных действий, чтобы война не приобрела действительно тотальный характер. Канцлера поддерживал его старый друг Роон, находившийся под постоянным давлением со стороны Генерального штаба, требовавшего от военного министра все новых и новых войск.

Таким образом, предметом спора стал не только вопрос о приоритете военного или гражданского руководства, но и способ ведения войны. Бисмарк обвинял Мольтке в том, что его стратегия порочна. В начале декабря он во всеуслышание заявлял, что военное руководство само не знает, что делать дальше, «Мольтке рассеян и устал, его физические и душевные силы слабеют»[1073]. Шеф Генерального штаба, в свою очередь, не собирался терпеть вмешательства штатских в свою сферу ответственности. Поэтому Генеральный штаб вновь попытался установить вокруг канцлера своеобразную информационную блокаду, перестав снабжать его информацией о ходе боевых действий. В Генеральном штабе были уверены, что Бисмарк неосторожно обращается с секретной информацией, и все, о чем он узнает, через пару дней становится предметом обсуждения в светских салонах Берлина.

Это никак не устраивало главу правительства, который потребовал, чтобы обо всех планируемых операциях ему сообщалось заранее, даже до доклада королю. Мольтке, в свою очередь, возмутился до глубины души и заявил кронпринцу: «Все это вообще не касается канцлера, и пока мне не прикажут, я ему ничего не буду сообщать»[1074].

«Король и кронпринц очень расстроились из-за этого конфликта, однако не в их силах прекратить его», — писал Штош[1075]. В вопросе обстрела Парижа король разделял точку зрения Бисмарка; так, 28 ноября он потребовал от Мольтке ускорить подготовку обстрела, поскольку наступившая пауза в военных действиях вредна как с политической, так и с военной точки зрения. Бисмарк отстаивал идею примата политических соображений над военными; Мольтке же, напротив, считал, что на войне первую скрипку должен играть именно Генеральный штаб, а не политики, поскольку война — это дело военных. Примирить эти точки зрения было невозможно.

Позиция Вильгельма I играла в этих событиях большую роль. Прусский монарх, несмотря на свою личную храбрость, не обладал многими качествами, необходимыми полководцу. Ему не хватало ни твердости, ни решительности, ни выдержки. Отсутствие явных успехов вызывало у него пораженческие настроения. В критические моменты сражений при Кениггреце и Гравелотте он не выдерживал психологического давления и впадал в некое подобие тихой паники. И теперь, в конце осени, им вновь начал овладевать пессимизм. Спокойствие Мольтке теперь раздражало его; заверениям штабных офицеров по поводу того, что все идет по плану, он не доверял. Дело дошло до того, что в конце ноября он направил своего адъютанта графа Вальдерзее в штаб 2-й армии с заданием ежедневно лично докладывать ему о происходящем. «Настал решающий момент кампании, — заявил король Вальдерзее. — Я всегда предупреждал об этом, но эти господа всегда все знают лучше меня и считают, что война окончена»[1076]. Под «этими господами» подразумевался, конечно, Большой генеральный штаб. «Он снова мрачно смотрит в будущее, и нам приходится ободрять его и придавать ему мужества», — писал прусский кронпринц о своем отце в начале января[1077]. Помимо всего этого, король оказался неспособен примирить своих конфликтующих паладинов — едва ли не самый главный упрек, который можно было бы предъявить ему как верховному главнокомандующему.

5 декабря Мольтке через парламентера проинформировал Трошю о поражении французских армий на юге, надеясь, что эта информация ускорит капитуляцию Парижа. Бисмарк немедленно обратился с жалобой к королю — Мольтке лезет в дипломатические дела, кроме того, последний лейтенант располагает большей информацией, чей он, канцлер! Он потребовал права присутствовать на всех военных докладах и, кроме того, быть посвященным во все планируемые операции. Вмешательство военных в политические дела возмущало канцлера: «Господа военные ужасно осложняют мне жизнь! — писал он супруге. — Они тянут одеяло на себя, все портят, а отвечать приходится мне!»[1078] В конце концов он даже заявил, что уйдет в отставку, если ситуация не изменится[1079]. «Граф Бисмарк, похоже, начинает окончательно превращаться в пациента сумасшедшего дома», — комментировали действия канцлера офицеры Генерального штаба[1080].

Разногласия по конкретным вопросам тесно переплелись с личными антипатиями. Прусский кронпринц и Мольтке были в основном солидарны в вопросе обстрела Парижа, однако Фридриху Вильгельму совершенно не импонировали идеи тотальной войны до полного уничтожения одного из противников. В этом он был солидарен с Рооном, однако военный министр и кронпринц активно перекладывали друг на друга вину за затягивание подготовки к обстрелу французской столицы[1081]. Мольтке, как, впрочем, и Бисмарк, подозревал, что кронпринц находится под влиянием своей жены — английской принцессы и является проводником «британских интересов». Король спорил с Бисмарком по политическим вопросам и одновременно по мере затягивания конфликта терял доверие к Мольтке. Периодические трения возникали между Большим генеральным штабом в Версале и командованиями германских армий… Это перечисление можно продолжать бесконечно. «Даже в высших военных кругах, — писал своем дневнике великий герцог Баденский, — иногда ведется тайная война. Один осложняет другому работу или отдает распоряжения, перечеркивающие приказы другого. Бывает, что мнение по какому-либо вопросу формируется на основании не деловых, а личных соображений. В итоге один возражает другому только потому, что не хочет признать его правоту. Возникает масса мелких интриг, которые можно понять, только точно зная отношение соответствующих персон друг к другу. Чтобы решить какой-либо вопрос, приходится совершать множество комбинаций личного характера, дабы что-то вообще продвинулось вперед. Тот, кто не знает этого и, будучи уверенным в правоте своего дела, упускает подобные меры предосторожности, терпит крах»[1082]. Усилению разногласий способствовала и все более ощутимая к концу года усталость от войны в германских государствах.

Однако по другую сторону линии фронта все было еще хуже. В Париже правительство «национальной обороны» действовало в условиях постоянной угрозы революции. По сути, положение Трошю в этом плане мало чем отличалось к концу года от положения Наполеона III. За пределами оккупированной немцами территории энергичные молодые лидеры, стремившиеся продолжать войну любой ценой, находили все меньше поддержки. За их действиями скептически наблюдали другие члены правительства, а местные власти нередко просто игнорировали их распоряжения.

21 декабря Трошю попытался совершить еще одну вылазку, атаковав германские позиции в районе Ле Бурже. В столице была получена информация о приближении Северной армии, и надежды на прорыв блокадного кольца вновь ожили. Две мощные колонны французской пехоты атаковали деревню с разных сторон; артиллерийскую поддержку им оказывал, в том числе, импровизированный бронепоезд[1083]. Сначала французам удалось ворваться в Ле Бурже, однако внутри деревни закипели ожесточенные уличные бои, а к ее гарнизону вскоре подоспели подкрепления. Большую роль в сражении сыграла прусская артиллерия. После полудня французы вынуждены были признать свою неудачу и отступить.

Очередная неудача усугубила кризис в осажденной столице. Нарастало недовольство жителей города, усиливались трения в правительстве. В середине декабря было подсчитано, что продовольствия хватит еще примерно на месяц. Тем временем немцы сделали очередной ход.

В течение декабря Вильгельм I все настойчивее требовал начать обстрел Парижа. Голоса противников бомбардировки постепенно смолкли. Только Блументаль продолжал сопротивляться, требуя, чтобы обстрел по крайней мере ограничили фортами, не затрагивая городские кварталы[1084]. 23 декабря командующим осадной артиллерией был назначен Гогенлоэ-Ингельфинген. Последний принял свое назначение с неохотой; он был в курсе всех интриг и в большей степени опасался не противника, а своих же сослуживцев: «Даже если бы Господь спустился с небес, ему не удалось бы примирить разные точки зрения в Версале»[1085]. Прибыв на место, он, однако, развернул бурную деятельность. В его распоряжении находилось около двухсот тяжелых орудий; сооружение позиций для батарей было почти завершено, оставалось только обеспечить регулярный подвоз боеприпасов. Это удалось с помощью чрезвычайных мер по мобилизации всего доступного гужевого транспорта. Гогенлоэ-Ингельфинген с самого начала выговорил себе независимую позицию и был подотчетен только лично монарху; это предоставило ему требуемую свободу рук.

Утром 27 декабря 67 германских тяжелых орудий начали обстрел форта Мон-Аврон к востоку от Парижа. На следующий день французский гарнизон, понесший тяжелые потери, покинул укрепление. Этот обстрел рассматривался немецкими военными как успешная прелюдия к бомбардировке города. Для достижения полной внезапности по Версалю были распространены слухи о том, что главный обстрел начнется не раньше середины января[1086].

5 января германские орудия открыли огонь по фортам к югу от Парижа и по южной окраине французской столицы. Французы ответили контрбатарейным огнем, который наносил немцам немалый урон. Тем не менее, их форты спустя некоторое время были вынуждены замолчать. Это позволило немцам выдвинуть позиции батарей вперед; в середине января снаряды стали все чаще падать на южные районы Парижа. Трошю направил протест, заявив, что отмечены попадания немецких снарядов в госпитали; на это был дан язвительный ответ, гласивший, что, как только германская артиллерия придвинется поближе, она будет вести более прицельный огонь и постарается избежать подобных инцидентов[1087]. 21 января после переброски дополнительных осадных орудий, высвободившихся в связи с капитуляцией Мезьера, начался обстрел на северном фронте. За ним должен был последовать штурм Сен-Дени, однако война закончилась раньше, чем этот план был реализован.

Ежедневно на город падало около трехсот немецких снарядов. Как и предсказывал шеф Большого генерального штаба, ущерб от обстрела был небольшим. Его жертвами стали, по некоторым оценкам, около тысячи человек, большинство — из состава гарнизонов фортов[1088]. На моральный дух осажденных парижан он не повлиял никак, зато дал французской пропаганде лишний повод обличить «германских варваров». Обстрел фортов оказался несколько более эффективным, однако и он не имел большого смысла. Единственным значимым последствием всей операции был некоторый подъем боевого духа германских войск. Самым верным и надежным союзником немцев оказался голод. По подсчетам исследователей, по сравнению с предыдущими годами смертность в Париже выросла более чем на 40 тыс. человек[1089]. В конце сентября в Париже умирало около 1300 человек в неделю, в середине января — уже 4400[1090]. Речь, конечно, шла не о голодных смертях как таковых, а об избыточной смертности от болезней в результате недоедания.

Конфликт между Бисмарком и Мольтке завершился только в конце месяца. Предпринятая перед этим прусским кронпринцем попытка примирить антагонистов, устроив им личную встречу, полностью провалилась[1091]. 25 января увидели свет два королевских приказа. Шефу Генерального штаба предписывалось воздерживаться от вмешательства в политические дела и подробно информировать канцлера о состоянии военных операций. «Мы все были возмущены, — писал Бронзарт, — что давно подготавливавшийся удар по генералу Мольтке был нанесен в тот момент, когда, ввиду скорого завершения войны, надеются обойтись без таланта шефа Генерального штаба <…> Генерал Мольтке, которого потомки причислят к величайшим полководцам всех времен, падет жертвой талантливого, но внутренне подлого человека, который не успокоится, пока не станет мажордомом, раздавившим всех, кто пытается пользоваться заслуженной властью»[1092]. Мольтке был глубоко потрясен и отправил королю меморандум, в котором требовал соблюдения принципа военного единоначалия и заявлял в противном случае о готовности «передать соответствующие полномочия и связанную с ними ответственность канцлеру»[1093]. Ответа он так и не получил — окончание войны позволило королю замять вопрос.

* * *

Усталость от войны во Франции нарастала гораздо быстрее, чем в Германии, особенно среди сельского населения. Французские крестьяне, оказавшиеся в районах боевых действий, не горели желанием уничтожать свое жилье и посевы, строить баррикады и вступать в неравные схватки с противником. Порой они охотнее отдавали продовольствие немцам, чем своим соотечественникам — первые, по крайней мере, исправно платили за все приобретенное. Усталость от войны проявлялась в зимние месяцы и в действиях французских солдат: после очередного поражения значительная часть из них нередко попросту разбегалась, не видя смысла дальше терпеть тяготы войны. Несмотря на все усилия, Гамбетта так и не смог по-настоящему мобилизовать французскую нацию на борьбу с врагом. Нация желала мира, и совсем скоро ее правители смогли в этом убедиться.

В начале декабря после сражения под Орлеаном Луарская армия разделилась на две половины, одна из которых стала отступать на запад, а вторая — на восток. Орель был отстранен от командования. Во главе новой (так называемой Второй) Луарской армии был поставлен генерал Шанзи, во главе Восточной армии — Бурбаки, прибывший с севера. Как и следовало ожидать, оба командующих сразу же получили приказ перейти в наступление и отбить Орлеан. Генералам стоило немалого труда убедить Гамбетту в том, что это попросту невозможно.

Мольтке торопил командование 2-й армии с организацией преследования разбитого противника и планировал наступление на Бурж. «Там, где концентрируются значительные массы противника, надо безоглядно атаковать», — писал он[1094]. Группа герцога Мекленбургского должна была вновь отделиться от основных сил 2-й армии и двигаться от Орлеана на запад, в направлении Тура. Считалось, что преследование противника в этом направлении окажется легким делом[1095].

Шанзи сосредоточил 16-й и 17-й корпуса, к которым позднее добавился 21-й корпус, в районе Божанси к западу от Орлеана. Ему удалось сохранить определенный порядок и дисциплину в рядах своих частей, хотя для этого пришлось прибегнуть к чрезвычайным мерам. В частности, 7 декабря из кавалерийских подразделений были созданы своего рода заградотряды, которые должны были бороться с дезертирством и самовольными отходами солдат с занимаемых позиций[1096]. В общей сложности в распоряжении Шанзи находилось около 110 тысяч солдат и офицеров.

8 декабря корпуса Шанзи были атакованы дивизиями герцога Мекленбургского. Битва продолжалась три дня. Четырехкратное численное превосходство позволило французам не только удержать позиции, но и переходить в успешные контратаки против измотанных германских дивизий. Только низкая боеспособность 21-го корпуса не позволила Шанзи охватить фланг немцев и вынудить их отступить. Тем не менее, тот факт, что измотанным немецким дивизиям удавалось теснить многократно превосходящего противника, уже говорит о многом. Помимо невысокой боеспособности французов, свою роль сыграла и усовершенствованная немецкая тактика. «Мы поняли, что к французам надо быстро приближаться, — писал майор Кречман. — Французы стреляют слишком высоко, хорошо попадают они только при стрельбе на дальние расстояния. На близких дистанциях мы ведем точный огонь, в то время как их пули проносятся у нас над головой. <…> Кроме того, мы больше не атакуем безрассудно, а маневрируем и вынуждаем французов атаковать»[1097].

Битва при Божанси фактически закончилась вничью. «Французы очень упорны в обороне, Шанзи примечательно хорошо руководит ими», — писал Штош[1098]. На следующий день 2-й армии был отдан приказ направить великому герцогу Мекленбургскому подкрепления[1099]. Подход частей III корпуса окончательно вынудил Шанзи прервать сражение.

Мольтке прилагал все усилия для того, чтобы заставить Фридриха Карла более энергично преследовать врага основными силами. Однако «красный принц» опасался неожиданной атаки отошедших на восток корпусов Бурбаки и потому проявлял медлительность. «Мы потребовали от своих войск серьезных усилий, но не уничтожили врага, — писал Вальдерзее. — Такими силами можно было бы достичь большего, и мне кажется, однажды эти операции станут объектом резкой критики»[1100].

Бурбаки, в свою очередь, наотрез отказывался переходить в наступление, мотивируя это состоянием своих войск и угрозой со стороны Фридриха Карла. 11 декабря 2-я Луарская армия Шанзи продолжила отход на запад, в район Ле Мана. Французского командующего тревожило в первую очередь наступление IX корпуса по южному берегу Луары в направлении Блуа, чреватое обходом правого фланга французов с последующим частичным окружением. Начавшийся период распутицы осложнял отход, однако он же мешал и немцам организовать эффективное преследование. Оба противника были истощены. В середине месяца для обеих сторон наступила короткая передышка. Французская Делегация сочла за лучшее перебраться из Тура, находившегося слишком близко к авангардам немецких войск, в Бордо.

Тем временем к северо-западу от Парижа Северная армия под командованием генерала Федерба, состоявшая из 22-го и 23-го корпусов, вновь перешла в наступление. 9 декабря ей удалось внезапной атакой захватить крепость Хэм, находившуюся на важной дороге между Реймсом и Амьеном. Федерб воспользовался тем обстоятельством, что Мантойфель рассредоточил свои силы — I корпус находился в районе Руана, VIII — в районе Амьена. Это позволяло одновременно прикрыть оба города, но лишало каждый из корпусов возможности нанести Северной армии решительное поражение.

Новая угроза с севера вызвала серьезную тревогу у германского руководства; 13 декабря Мольтке приказал Мантойфелю сосредоточить силы 1-й армии для противодействия возможному наступлению на Париж. Решающее сражение произошло 23–24 декабря на реке Аллю к северо-востоку от Амьена. 22-тысячная немецкая группировка, ядро которой составлял VIII корпус, атаковала 40-тысячную Северную армию. Немцам удалось выбить французов с передовых позиций, но на прорыв главной линии обороны противника у них не было сил. С другой стороны, части Северной армии были настолько измотаны сражением, что Федерб счел за лучшее прервать бой и отойти в направлении Арраса.

Немцы практически не преследовали его. 15 декабря Мольтке направил Мантойфелю и Фридриху Карлу приказ, в котором описывал дальнейшую стратегию: 1-я и 2-я армии должны сосредоточить свои силы в нескольких ключевых точках, опираясь на которые, короткими ударами отражать попытки противника перейти в наступление. Далеко преследовать отступающего врага — за пределами их возможностей[1101]. Одновременно в Большом генеральном штабе решили окончательно распустить группу великого герцога Мекленбургского. Коронованная особа успела полностью проявить свою некомпетентность, и Мольтке рассчитывал тем самым избавиться от нее. Однако великий герцог, вопреки ожиданиям, согласился на «понижение» — командование XIII корпусом, в котором были объединены 17-я и 22-я дивизии.

Измотанный непрерывными сражениями I баварский корпус убыл под Париж, взамен 2-я армия должна была получить II корпус. Боеспособность баварцев вызывала серьезные нарекания у немецких офицеров; утверждалось, что «южные братья» стойко сражаются только в том случае, если видят рядом пруссаков. «Тебе сложно даже представить себе, что делают баварцы, — писал Кречман жене в середине декабря. — Они идут по дороге группами по три-шесть человек, оставив свои части; некоторые из них бросили оружие; покрыв себя всеми возможными и невозможными одеждами и грабя, они идут домой. У Танна из 30 тысяч человек остались 5 тысяч. Офицеры уезжают домой под предлогом «внутренних болезней». Великий герцог телеграфировал: баварцы — ненужный балласт, от которого больше вреда, чем пользы»[1102]. Это суждение, возможно, было слишком жестким, однако низкая боеспособность корпуса фон дер Танна была очевидной. Прусский кронпринц в своем дневнике отмечал в начале декабря, что баварцев стало фактически невозможно использовать в первом эшелоне[1103]. На 11 декабря в пехотных батальонах корпуса осталось в общей сложности 1300 рядовых, служивших с самого начала войны, 700 солдат ландвера и около двух тысяч призывников военного времени[1104]. Большая часть баварцев находилась в госпиталях с ранами или болезнями. Особенно катастрофической была ситуация с офицерами.

Усталость от войны проявлялась, пусть и не так ярко, и в прусских частях; одним из ее симптомов стало обострение взаимной ревности. Так, представители всех корпусов, сражавшихся зимой на Луаре, жаловались на то, что товарищи присваивают себе их заслуги. «Это были уже не прежние, неудержимо рвущиеся вперед войска, — писал один из участников событий. — В обороне они были по-прежнему прекрасны, отличались упорством и выдержкой, но с наступлением часто возникали проблемы. Уже в боях ноября-декабря проявило себя стремление предоставлять артиллерии делать всю работу»[1105]. Темпы движения прусских дивизий существенно снизились.

В последних числах декабря части 2-й Луарской армии начали активно тревожить противника. К тому же усиливалась партизанская война. Еще в начале декабря Мольтке вынужден был напомнить всем командующим о необходимости соблюдения небольшими подразделениями мер предосторожности на случай внезапного нападения[1106]. «Крестьяне все чаще стреляют в нас из деревень, — писал генерал Войтс-Рец жене, — приходится применять репрессивные меры, в результате война вырождается и приводит к кровавой расовой ненависти, которая не погаснет еще многие годы»[1107].Тот факт, что происходящее надолго сделает невозможной нормализацию отношений между двумя народами, к тому моменту осознали уже многие.

Шанзи разрабатывал планы концентрического наступления всех французских сил в направлении Парижа. 30 декабря он направил Гамбетте донесение, в котором говорил: «Наш лучший шанс на успех — комбинация наших действий, сотрудничество трех армий ради достижения единой цели едиными усилиями в одно и то же время»[1108]. В Бордо, однако, решили сделать ставку на наступление Восточной армии Бурбаки в Эльзас; армия Шанзи должна была наносить, по сути, вспомогательный удар в сторону Парижа.

К тому времени германская сторона уже была уверена в том, что армия Шанзи представляет собой серьезную опасность. Уже 25 декабря началась подготовка к концентрации сил 2-й армии, растянувшейся на пространстве от Орлеана на востоке до Вандома на западе[1109]. 1 января Мольтке приказал Фридриху Карлу наступать в направлении Ле Мана[1110]. Практически одновременно свое наступление начал и Шанзи.

6 января продвижение германских корпусов на запад началось. В нем приняли участие почти все силы 2-й армии, за исключением 25-й дивизии, оставленной в Орлеане. Немцы наступали тремя колоннами, образовавшими клин. В центре двигался III корпус; несмотря на труднопроходимые дороги — то покрытые льдом, то утопавшие в грязи в зависимости от капризов погоды, — он сравнительно быстро продвигался вперед. За ним шли основные силы IX корпуса. На левом фланге наступал Х корпус, а на правом — XIII корпус; оба они вынуждены были преодолевать достаточно серьезное сопротивление врага и поэтому отставали от центра приблизительно на расстояние дневного марша.

Неудивительно, что именно солдаты III корпуса первыми вышли к долине реки Юина к востоку от Ле Мана, где заняли позиции основные силы армии Шанзи. В общей сложности у французов насчитывалось около 150 тысяч человек (вдвое больше, чем у Фридриха Карла), однако боеспособность многих из них была сомнительной. Некоторые подразделения были сформированы из едва обученных новобранцев, другие отступили после неудачных боев с фланговыми корпусами 2-й армии. Пестрое и не всегда исправное вооружение усугубляло проблемы. В этой ситуации германское командование сочло, что главное — не дать противнику привести войска в порядок и закрепиться на сильной позиции. Альвенслебену предстояло тряхнуть стариной и повторить свой подвиг при Марс-ла-Туре, атаковав одним корпусом многократно превосходящие силы врага.

10 января сражение началось. С германской стороны в нем принял участие III корпус, которому удалось, несмотря на численное превосходство французов, добиться определенных успехов. В течение следующего дня на поле боя подошли части трех других корпусов, и армия Шанзи была практически повсеместно отброшена со своих позиций. 12 января немцам оставалось только завершить начатое; французы были опрокинуты, германские полки вошли в Ле Ман. «Все улицы забиты брошенными повозками разных типов, — писал майор Кречман. — Армия может неделями жить за счет этих запасов <…> На улицах масса брошенных ружей»[1111].

За свой успех в трехдневной битве немцы заплатили потерей трех с половиной тысяч солдат и офицеров, примерно половина из которых принадлежала к III корпусу. Общие потери французов убитыми и ранеными составили около семи тысяч человек. Это была бы сравнительно небольшая цифра, если бы к ней не добавились другие: около 20 тысяч солдат попали в плен, вдвое большее количество попросту разбежались по домам[1112]. Шанзи бросил в сражение плохо обученных бойцов, многие из которых получили никуда не годное вооружение, и последствия были вполне логичны. Остатки 2-й Луарской армии отступили в направлении Лаваля; на обозримую перспективу их можно было списать со счетов. Частям Фридриха Карла было приказано осуществлять стратегическую оборону на линии Шартр — Орлеан[1113].

Не лучше шли дела на севере. В первых числах января Федерб предпринял новое наступление, целью которого было снять немецкую осаду с французской крепости Перон. Здесь двум его корпусам противостояла одна-единственная 15-я дивизия. Сражение состоялось 3 января; немцы оказывали яростное сопротивление, однако их силы были уже на исходе, когда Федерб отдал приказ прервать бой и отступить. Как генерал объяснял впоследствии, он переоценил силу немцев и опасался подхода их подкреплений. В действительности его недавно сформированные подразделения были пока еще не готовы вести длительный упорный бой. Особенно неудачно действовал 23-й корпус: одна из его дивизий, попав под огонь немецкой артиллерии, в беспорядке отступила и до конца дня так и не возобновила атаку. Несмотря на более чем трехкратное превосходство в силах, французы не смогли добиться успеха. 9 января стратегически важная крепость Перон пала; любопытно, что немцы использовали для ее обстрела трофейные французские осадные пушки в связи с нехваткой собственных.

Несколько дней спустя Федерб получил приказ Фрейсине, требовавший совершить хотя бы диверсионную вылазку с целью отвлечь внимание и силы немцев от Парижа. Попытка выполнить подобный маневр привела к столкновению с 1-й армией в районе Сен-Кантена 18–19 января. Генерал фон Гебен, сменивший тем временем Мантойфеля на посту командующего 1-й армией, твердо решил наконец нанести противнику решающее поражение и сосредоточил для битвы основные силы своей группировки. Французы сражались храбро, но к вечеру второго дня их оборона была сломлена. Отступление осуществлялось хаотично, и только усталость немцев помешала организовать преследование и добить Северную армию. Федерб недосчитался 14 тысяч солдат и офицеров; почти три четверти из них сдались в плен или попросту разбежались. Северной армии было нанесено решающее поражение.

Тем временем во французской столице ухудшалась ситуация с запасами продовольствия, и необходимость что-то предпринять становилась все более отчаянной. «Все больше признаков, что в Париже усиливается голод», — удовлетворенно отмечал в своем дневнике Блументаль[1114]. В немецком лагере росла уверенность в том, что с падением столицы война закончится[1115].

9 января в Париже была получена информация о том, что большая армия наступает на востоке страны и должна перерезать коммуникации немцев. Это немедленно вызвало к жизни новые планы прорыва осадного кольца. 16 января Правительство национальной обороны назначило атаку в западном направлении на 18–19 января. Военные были настроены скептически; некоторые из них считали предстоящую операцию всего лишь необходимым кровопусканием, которое позволило бы снизить накал политических страстей в столице.

На рассвете 19 января 90-тысячная французская группировка, сконцентрированная в районе форта Мон-Валерьен к западу от столицы, перешла в наступление. Она примерно наполовину состояла из бойцов национальной гвардии — самого неспокойного в политическом отношении элемента. Им предстояло атаковать едва ли не самые мощные позиции немцев — ту самую оборонительную линию Зандрарта, которая в германской главной квартире считалась шедевром инженерного искусства. Расчеты французов основывались на численном превосходстве и на поддержке тяжелой артиллерии форта Мон-Валерьен.

Как это обычно бывало, все с самого начала пошло не по плану — скоординированная атака не удалась. Французам удалось выбить немцев с передовых позиций, однако на главной линии обороны они были остановлены. Когда к полудню сражение переросло в позиционный огневой бой, в котором немецкая артиллерия не имела себе равных, дисциплина национальных гвардейцев начала стремительно падать. С наступлением ночи был дан сигнал к отступлению, которое лишь благодаря невероятным усилиям офицеров не переросло в беспорядочное бегство. Тем не менее, большое количество вооружения и имущества было брошено при отходе.

Провал последнего парижского наступления ясно показал, что надежды на успешный прорыв не существует. Трошю на заседании правительства заявил о том, что капитуляция неизбежна. Фавр пытался спорить с ним. Однако и он вынужден был изменить свое мнение, получив информацию об очередном поражении на юге. 22 января в Париже началось восстание местных радикалов, и правительству в очередной раз удалось его подавить, обеспечив себе тем самым спокойный тыл для ведения переговоров о капитуляции. 23 января Фавр прибыл в Версаль. Формально его задачей было узнать немецкие условия, однако все заинтересованные лица понимали, что это — начало конца.

Уже на следующий день Бисмарк и Фавр достигли принципиального соглашения о трехнедельном перемирии, в течение которого французы смогли бы выбрать новый парламент. В последнем немцы были кровно заинтересованы, поскольку только свободно избранный представительный орган мог санкционировать со стороны Франции легитимный мир. Сложнее обстояли дела с военными переговорами, которые начались 26 января. Французы вообще с трудом нашли подходящего представителя для их ведения. Тем не менее, в конечном счете 28 января перемирие было подписано. Оно распространялось на всю территорию Франции, исключая три департамента у швейцарской границы.

* * *

Нельзя сказать, что подписание перемирия стало для французов преждевременным решением. Продовольствие в городе подходило к концу, а за пределами Парижа их армии терпели одно поражение за другим. Даже движение франтирёров пошло на спад; желающих воевать против немцев становилось все меньше. Как уже говорилось выше, 22 января французским партизанам удалось взорвать стратегически важный железнодорожный мост через Мозель в районе Туля; на его восстановление потребовалось несколько дней. Это был серьезный успех, но успех последний. К тому же капитуляция 1 января крепости Мезьер наконец-то открыла немцам вторую железнодорожную линию на Париж.

Фактически к середине января единственной силой, на которую французы еще могли надеяться, являлась Восточная армия Бурбаки. Ее основу образовывали 15-й, 18-й и 20-й корпуса, отступившие на юго-восток после декабрьского поражения под Орлеаном. К середине декабря они были сконцентрированы в районе Буржа. Опытный военачальник, Бурбаки стремился в первую очередь обеспечить боеспособность подчиненных ему войск, поэтому не спешил с переходом в наступление. Однако Гамбетта и Фрейсине разработали новый план, не уступавший предыдущим ни смелостью замысла, ни катастрофичностью конечного результата.

На востоке Франции, поблизости от швейцарской границы, во второй половине осени шла своя «малая война». Подчиненные генералу Вердеру подразделения XIV корпуса осаждали Бельфор и одновременно прикрывали с юга коммуникации немецких войск в Эльзасе. В конце ноября основная масса сил Вердера была сосредоточена в районе Дижона. К западу от них начал действовать VII корпус, однако силы немцев в обширном районе бассейна Соны по-прежнему были невелики. Это не являлось большой проблемой, пока им противостояли национальные гвардейцы и добровольцы Гарибальди. Однако возможность выдержать натиск более серьезного противника была под вопросом.

Со второй половины декабря противостоящие Вердеру силы начали стремительно увеличиваться. 18 декабря немцы выиграли сражение при Нюи, однако вскоре удержание Дижона оказалось под вопросом. Большой проблемой оставалась находившаяся в тылу крепость Лангр с ее сильным гарнизоном, представлявшим собой постоянную угрозу германским коммуникациям. 21 декабря Вердер отправил в Версаль просьбу о подкреплениях; неделю спустя он вынужден был эвакуировать Дижон. Главное командование, однако, оценивало ситуацию на востоке Франции оптимистично, считая, что силы противника здесь невелики. Мольтке предполагал, что группировка Бурбаки будет наступать на Париж вместе с армией Шанзи. В данном случае он серьезно ошибался.

Французский план заключался в том, чтобы перебросить Восточную армию в долину Соны, присоединив к ней вновь сформированный 24-й корпус и еще несколько более мелких подразделений. Благодаря этому в распоряжении Бурбаки должно было оказаться 110 тысяч солдат — сила, намного превосходившая все, что имелось у Вердера. Этот ударный кулак должен был двинуться на север, снять осаду Бельфора, а затем выйти на главные немецкие коммуникации, тем самым создав германской армии огромные трудности. 19 декабря приказ о начале операции был отдан. Сам по себе план был хорош; проблема заключалась, как и везде, в ограниченных возможностях наспех сколоченных французских корпусов и дивизий. Однако об этом в Бордо старались не задумываться.

Не задумывались там и о тщательном планировании железнодорожных перевозок. В результате переброска Восточной армии превратилась в настоящий кошмар. Сотрудничество между армейскими структурами и администрацией частных железнодорожных линий оставляло желать много лучшего. Повсеместно ощущалась нехватка вагонов, и сплошь и рядом между разными военными инстанциями вспыхивали конфликты за этот дефицитный ресурс. Движение осуществлялось с большими задержками, погрузка и выгрузка эшелонов сталкивалась со значительными трудностями. Достаточно типична история переброски 38-го линейного полка. Из Буржа полк был отправлен 22 декабря тремя эшелонами, отправившимися, соответственно, в 8, 10 и 12 часов. В Шалон-сюр-Сон, находившийся на расстоянии 250 километров, первый эшелон прибыл утром 23 декабря, третий — вечером 24 декабря. Второй по пути сошел с рельс[1116]. Часто солдатам приходилось сутками ждать погрузки рядом со станцией, а потом находиться в вагонах, не получая никакого продовольствия. Разумеется, это не способствовало укреплению и без того невысокого боевого духа. Дисциплина находилась на низком уровне, дезертирство приняло большие масштабы. В 42-м маршевом полку к началу переброски 19 декабря насчитывалось 2585 солдат, а десятью днями позже — всего 1925[1117].

Лишь к Новому году переброска была завершена, и Восточная армия была сконцентрирована в районе Безансона. Серьезной проблемой стала нехватка обозов; их приходилось создавать в кратчайшие сроки на месте из того, что имелось под рукой. Собранные в результате повозки не отличались надежностью и грузоподъемностью, а их возничие нередко предпочитали дезертировать. Тем не менее, в первых числах января четыре корпуса Восточной армии все-таки начали наступление. Бурбаки планировал встретить противника 6 января в районе Везуля и дать ему решающее сражение.

К этому моменту Вердер уже получил достаточно информации для того, чтобы понять, что французы затевают масштабную операцию на его участке. В Версале, однако, намерения Бурбаки казались неясными: считалось вполне возможным, что он двинется в направлении Орлеана или Парижа. Операцию против Эльзаса считали маловероятной, поскольку она оценивалась как откровенно безнадежное мероприятие[1118]. Собственно, и у самого французского командующего были определенные колебания: двинуться ему на северо-запад, в направлении Парижа, на север, в Лотарингию, или на северо-восток — к осажденному немцами Бельфору[1119]. Как писал Д. Шоуолтер, итоговое решение было продиктовано «скорее эмоциями, чем стратегией»[1120].

Поэтому Мольтке до поры до времени откладывал сосредоточение сил, хотя и перебросил Вердеру небольшие подкрепления из Лотарингии. Только 5 января шеф Большого генерального штаба убедился в том, что Бурбаки собирается наступать на север. После этого был отдан приказ об отправке на восточный театр военных действий II корпуса. Вместе с VII корпусом он должен был образовать Южную армию под командованием Мантойфеля[1121]. По некоторым данным, на эту должность претендовал Роон, однако ему было не слишком вежливо указано на то, что его место — вообще в Берлине, а не на театре военных действий[1122]. От командира XIV корпуса Мольтке потребовал ни при каких условиях не пропускать французов к Бельфору.

Тем временем армия Бурбаки медленно ползла по обледеневшим дорогам. С наступлением нового года на восточном театре военных действий наступили сильные холода, сопровождавшиеся снегопадами. Франзецки назвал январскую кампанию «настоящим русским походом»[1123]. Низкий темп не позволил французам отсечь XIV корпус от Бельфора. Вердер смог прямо перед фронтом противника совершить марш в восточном направлении и сосредоточить свои войска к юго-западу от осажденной крепости.

Медлительность Бурбаки можно легко объяснить, учитывая состояние его армии. Система снабжения французов, как это уже бывало не раз, с самого начала находилась в состоянии коллапса. Один из очевидцев описал все тяготы перехода Восточной армии от Безансона к Бельфору: «Столпотворение таково, что мы продвигаемся со скоростью километр в час <…> путь ужасно скользкий. Артиллерия не может продвинуться. Каждую сотню шагов падает, с тем чтобы больше не подняться, чья-нибудь лошадь. <…> Я никогда не видел такой давки. Три ряда повозок, один из которых тянется от самого Безансона и один ряд пехотинцев, бредущих по обочине дороги или по полям»[1124]. В полках отчаянно не хватало профессиональных офицеров. Сам командующий достаточно пессимистично оценивал свои шансы на успех.

Тем не менее, итоги первого сражения выглядели многообещающими: 9 января у Вильрсекселя 20-й корпус настиг арьергард сил Вердера, отходивших в направлении Бельфора. Немцы смогли отразить все атаки французов и отступить в полном порядке под покровом ночи; однако поле боя осталось за солдатами Бурбаки. Вердер, со своей стороны, мог праздновать стратегический успех — французам не удалось отрезать его от Бельфора.

Бурбаки не организовал быстрое преследование противника; его дивизии продвигались вперед крайне медленно, а главной целью командующего было отразить возможную атаку немцев. 11 января он приказал возобновить наступление в направлении Бельфора 13 января; в качестве причины остановки были названы проблемы со снабжением.

В результате Вердер выиграл время, необходимое для подготовки сильной позиции вдоль реки Лизен. Немецкий командующий только сейчас стал сознавать, насколько велико численное превосходство противника; 14 января Вердер отправил в Версаль телеграмму с просьбой разрешить ему снять осаду Бельфора. Ответ Мольтке был прост и лаконичен. «Ваше величество должны отдать генералу Вердеру приказ оставаться на своей позиции и бить врага там, где он появится», — заявил шеф Большого генерального штаба королю[1125]. Соответствующий приказ был незамедлительно отправлен[1126]. Однако к тому моменту битва уже началась.

В окрестностях Бельфора стояли нетипичные для этих широт холода; столбик термометра опускался временами до минус восемнадцати градусов. Французы продвигались по обледеневшим и заснеженным лесным дорогам, не имея возможности даже ночью укрыться от мороза. Идея Бурбаки была проста: он собирался атаковать позицию немцев всеми четырьмя корпусами, при этом охватить своим левым флангом правый фланг Вердера и в результате нанести ему поражение. Однако реализация оставляла желать лучшего. Координация действий корпусов была на низком уровне, приказы выполнялись с большой задержкой. 14 января Восточная армия завершила свое развертывание для наступления на Бельфор. 15 и 16 января французы атаковали немецкие позиции на линии Монбельяр — Эрикур. Им удалось добиться некоторых успехов и потеснить своего противника; в какой-то момент казалось, что корпусам Бурбаки удастся одержать победу.

Вердер был вынужден бросить в бой все резервы. Однако с французской стороны «единого, системного, решительного наступления так и не произошло»[1127]. На третий день Бурбаки признал свою неудачу. Молодому офицеру, который убеждал его отдать приказ о ночной атаке, командующий ответил: «Я на двадцать лет старше, чем нужно, чтобы сделать это. Генералы должны быть Вашего возраста»[1128]. Его армия не была разбита, но в значительной степени утратила боеспособность. Некоторые подразделения уже двое суток не получали никакого продовольствия, солдаты питались мясом убитых лошадей. Среди бойцов участились случаи дезертирства, нанесения себе увечий и симуляции болезней. С 11 по 17 января в тыл было отправлено около 15 тысяч человек, сказавшихся ранеными и больными; при этом, по французским подсчетам, лишь около четверти из них действительно были небоеспособны[1129].

Судя по всему, у Бурбаки к этому моменту произошел нервный кризис. Это неудивительно, учитывая, что ему на протяжении нескольких месяцев пришлось терпеть одно поражение за другим. Находясь под постоянным давлением со стороны республиканских министров, не скрывавших своего недоверия к бывшему командиру императорской гвардии, и наблюдая плачевное состояние своей армии, он, похоже, в значительной степени утратил как волю к сопротивлению, так и веру в возможность успеха. По крайней мере, своими медлительными, противоречивыми и нерешительными действиями во второй половине января он очень напоминал Базена.

Впрочем, даже если бы Бурбаки последовал совету своего подчиненного, из этого вряд ли бы что-то вышло. Французские солдаты достигли предела своих возможностей. Недавно сформированный 24-й корпус находился в стадии разложения, состояние остальных было лишь немногим лучше. В этой ситуации немалым достижением было то, что Восточной армии удалось отойти организованно и без серьезных помех со стороны противника. Впрочем, Вердер, несмотря на имевшиеся у него приказы об энергичном преследовании врага, предпочитал действовать осторожно, понимая, что внушительное численное превосходство французов никуда не делось.

Сам французский командующий считал, что совершает тактический отход к Безансону, чтобы перегруппироваться и продолжить наступление. Однако на следующий день до него дошла информация о появлении немцев на дальнем левом фланге. Правда, силы противника он оценивал некорректно, считая, что под командованием Вердера находится около 90 тысяч человек, а у Мантойфеля — не более сорока. Переоценивая вдвое первую группировку и в аналогичном размере недооценивая вторую, Бурбаки своевременно не распознал угрозу окружения. К своему глубокому разочарованию, в Безансоне французский командующий обнаружил запас продовольствия на пять дней и несколько батальонов необученных солдат, вооруженных винтовками системы Энфилд, к которым не имелось боеприпасов.

Тем временем Мантойфель сосредоточил силы Южной армии и начал наступление из района Лангра в тыл Бурбаки, двигаясь к швейцарской границе. 21 января небольшой отряд немцев атаковал Дижон; атака была успешно отражена отрядами под командованием Гарибальди. В качестве трофея французы взяли на поле боя немецкое знамя — первое и единственное за всю войну. Трофей был с надлежащей помпой отправлен в Бордо. Ни Гамбетта, ни Гарибальди не знали, сколь высокую цену им пришлось заплатить за этот кусок материи. Отвлекающий удар немцев сковал в районе Дижона 50-тысячную группировку, которой теперь оставалась роль пассивной свидетельницы очередной трагедии французской армии.

В тот день, когда Гарибальди отражал атаки немцев под Дижоном, передовые части Мантойфеля добрались до реки Ду юго-западнее Безансона, заняв стратегически важный город Доль. Капкан вокруг Восточной армии стремительно захлопывался. Состояние французских солдат оставляло желать много лучшего; измотанные маршами и сражениями, лишенные нормального питания и возможности переночевать в тепле, они иногда начинали отступать при одном появлении немцев. «Я ужасно устал. Мои ноги, наполовину отмороженные, пылают и причиняют мне страдания всякий раз, когда я снова пускаюсь в путь. <…> Стопы моих ног покраснели и почернели, словно их избили палкой», — записал один из рядовых участников[1130]. Впрочем, пока еще не все было потеряно: ведущие от Безансона на юг вдоль швейцарской границы дороги можно было бы прикрыть сравнительно небольшими силами — горная местность позволяла блокировать наступление немцев, перекрыв всего лишь несколько перевалов.

Однако Бурбаки в Безансоне все еще колебался. В сложившейся ситуации у него было два варианта: быстро отступать на юг, спасая все, что еще можно было спасти, или прорываться через боевые порядки Мантойфеля на запад. Именно на втором варианте настаивали Гамбетта и Фрейсине. Теоретически шансы на успех имелись; не зная, как будут действовать французы, Мантойфель вынужден был серьезно растянуть свои два корпуса, чтобы прикрыть все возможные направления прорыва. Однако для успеха этой операции необходимо было одно условие: боеспособное состояние французских войск. Именно оно оказалось невыполнимым.

26 января Бурбаки принял решение отступать вдоль швейцарской границы. Но было уже поздно: утром того же дня авангарды Мантойфеля заняли Сален, перекрыв одну из двух дорог, которые вели из Безансона на юг. Оставался путь через Понтарлье. Фрейсине все еще требовал от командующего Восточной армией пойти на прорыв, одновременно безуспешно пытаясь заставить Гарибальди двинуть все свои силы ему навстречу. Убежденный в неизбежности катастрофы, Бурбаки вечером того же дня пустил себе пулю в голову.

Попытка самоубийства оказалась неудачной, хотя и спасла генерала от необходимости руководить агонией своей армии. 29 января немцы перерезали последний путь на юг в районе Понтарлье. Как уже говорилось выше, днем раньше в Версале было заключено перемирие; однако германская сторона, не желая в последний момент остаться без триумфа, добилась исключения из него трех восточных департаментов, где и происходили боевые действия. 31 января генерал Клиншан, взявший на себя командование Восточной армией, заключил со швейцарскими властями соглашение об интернировании. И на следующий день неорганизованные толпы французских солдат, утратившие всякое сходство с дисциплинированной армией, начали пересекать границу. Лишь немногим отчаянным удалось уйти на юг по заснеженным горным дорогам вдоль самой границы. Немцев этот результат вполне устраивал — заниматься транспортировкой, снабжением и размещением еще сотни тысяч пленных им совершенно не хотелось[1131].

В Швейцарии оказалось интернировано около 90 тысяч человек; еще 15 тысяч попали в плен к немцам, и лишь около 6 тысяч смогли выйти на юг. Последняя армия, которой еще располагала Франция, была уничтожена. Война завершилась.

Вторая фаза франко-германской войны достаточно серьезно отличалась от первой. Ее исход был в значительной степени предопределен с самого начала. Беспристрастному наблюдателю было ясно, что ситуация значительно отличается от того 1792 г., воспоминания о котором вдохновляли французских лидеров. Тогда «вооруженному народу» противостояли маленькие армии эпохи кабинетных войн и политики, вовсе не горевшие желанием вести масштабную войну. Теперь французам противостояла массовая и в то же время профессиональная армия, опиравшаяся на вполне надежный тыл и ресурсы большой страны.

В действиях нового французского руководства трудно усмотреть какие бы то ни было серьезные ошибки (если не считать ошибкой отказ от скорейшего заключения мира на германских условиях). Более того, Гамбетта и Фрейсине совершили почти невозможное, запустив механизм перманентной мобилизации и создавая все новые и новые армии. Немцы восхищались их энергией. «Усилия французов, — писал Блументаль, — великолепны. Их диктатор Гамбетта заслуживает всего возможного уважения»[1132]. Можно критиковать республиканских лидеров за то, что они бросали в бой необученных солдат и требовали от генералов невозможного. Однако, пока Париж держался, у них не было иного выхода; бросить столицу на произвол судьбы они не могли. Парадоксальным образом Париж не только сковывал половину германской полевой армии, но и делал более чем предсказуемыми действия ее противника, позволяя немцам громить французские армии поодиночке.

Впрочем, затягивание войны было не в интересах немцев, поскольку грозило весьма весомыми внешне- и внутриполитическими осложнениями. Это вызывало серьезные разногласия по поводу военной стратегии. Бисмарк впоследствии заявлял, что после Седана следовало бы остановить наступление и ограничиться жесткой обороной оккупированной территории[1133] — решение, абсурдное с военной точки зрения. Мольтке выступал за максимально активные действия, требуя наносить смелые контрудары в глубину французской территории и громить новые республиканские армии, пока нет возможности возобновить полномасштабное наступление на юг. Конфликты внутри германского военного руководства, а также между военным и политическим руководством не слишком сильно облегчали положение французов. Не шли им на пользу и ошибки германских генералов.

Проблема французов была в качестве войск. Новобранцы могли храбро атаковать, но от них невозможно было требовать длительных усилий. Большие тяжелые марши (особенно при отступлении), продолжительное (особенно многодневное) сражение приводили к тому, что боевой дух и дисциплина падали и подразделения быстро утрачивали боеспособность. Попытки компенсировать качество количеством не удались. У французов не хватало артиллерии и особенно кавалерии, существовал острый дефицит военных специалистов, существовали серьезные проблемы в организации тыла и передвижений войск. Как написал впоследствии один из немецких офицеров — участников войны, «мы победили французов в большей степени нашими маршами, чем нашим оружием»[1134]. Симптоматично, что за месяц боев с императорской армией немецкие потери составили 78 тысяч человек, а за пять месяцев войны с армиями республики — только 51 тысячу[1135].

Пик французских военных усилий был достигнут в течение двух последних месяцев 1870 г. Именно тогда французам удалось одержать свою единственную значимую победу в этой войне. Массовый призыв, начавшийся еще до падения империи, как раз принес свои плоды, и на немцев практически со всех сторон обрушивались удары внушительных по своим размерам армий. Однако падение Меца помогло преодолеть начавшийся кризис; зимой германские армии перешли в контрнаступление на всех фронтах. Ресурсы Франции оказались в значительной степени истощены; к концу января у страны практически не осталось боеспособных войск.

Этот результат не был предопределен в точности; однако сложно представить себе, какие действия французского руководства могли бы серьезно повлиять на исход войны. Фактически французы воевали до тех пор, пока не оказались готовы признать поражение. То, что на это потребовалось почти полгода, было серьезным предзнаменованием на будущее.

Глава 16

Час дипломатов

В течение всей осени Бисмарк продолжал переговоры с доверенными лицами остававшегося в германском плену экс-императора французов и его супруги-регентши при несовершеннолетнем сыне, находившейся в Лондоне. Вариант реставрации Второй империи казался ему привлекательным с точки зрения германских интересов: непопулярность и шаткость режима Наполеона III исключали, по мысли канцлера, на какое-то время угрозу реванша. Крайне скептическое отношение европейских дворов к идее возвращения экс-императора в Париж на немецких штыках оказывало определенное давление на германскую дипломатию, но зато гарантировало весьма желанную изоляцию Франции[1136].

Однако в бонапартистском лагере, переместившемся в Лондон, царили разброд и шатание, что в немалой степени было вызвано традиционными колебаниями и нерешительностью самого экс-императора французов. Бонапартисты тянули, рассчитывая на то, что военные неудачи в равной мере дискредитируют и республику. Кроме того, они не горели желанием брать на себя ответственность за унизительный мир, который окончательно лишил бы их сторонников во Франции. Г. Ротан отмечал, что о подлинных переговорах речь не шла, германская сторона фактически требовала карт-бланш. Даже если бы мир был подписан сразу же после поражения при Седане, как того требовали некоторые сторонники императора, Франция в самом лучшем случае сохранила бы за собой кусочек Эльзаса с городом Мюлуз и заплатила бы победителю на пару миллиардов меньше[1137]. В декабре 1870 г. Евгения, правда, в весьма расплывчатых формулировках пошла навстречу германским требованиям в вопросе территориальных уступок, но Наполеон III так и не был готов поддержать супругу. Это обстоятельство склонило Бисмарка в итоге к соглашению с правительством «национальной обороны»[1138].

По мере того, как боевые действия затягивались, беспокойство Бисмарка росло. Сложившаяся патовая ситуация с перспективой получить затяжную зимнюю кампанию, по его мнению, усиливала риск дипломатического вмешательства в конфликт со стороны других великих держав. Этим объяснялось то, что прусский министр-президент с самого начала одобрил идею обстрела Парижа, несмотря на все возможные обвинения в страданиях гражданского населения французской столицы.

Предпринятая парижанами 19 января попытка прорыва окончилась поражением, немедленно спровоцировавшим в столице новое открытое выступление крайне левых. На сей раз попытка национальных гвардейцев прорваться к правительственной резиденции в Городской ратуше на Гревской площади встретила отпор регулярных войск под командованием генерала Жозефа Винуа, сменившего Трошю на посту военного губернатора Парижа. Обе стороны понесли потери убитыми и ранеными, восставшие были рассеяны[1139]. Распоряжением правительства лидеры левых были арестованы и отправлены в Венсенский замок, типографии сочувствовавших им изданий закрыты. Исход противостояния открыл правительству дорогу к возобновлению переговоров о перемирии с немцами в Версале, куда 23 января был вновь отправлен Жюль Фавр.

Переговоры прошли весьма оперативно — с учетом того, что Бисмарку необходимо было преодолевать сопротивление германских военных, конфликт с которыми достиг высшей отметки, и получить формальное одобрение императора, а Фавру — получить соответствующее одобрение правительства в Париже. Основные разногласия вызвало количество парижских фортов, которые следовало разоружить и передать немцам в качестве своеобразного залога, судьба вооруженных защитников города, а также сумма контрибуции, которой облагалась столица. Особенно болезненным для французов был вопрос вступления германских войск в город. Бисмарк остался непреклонен в этом вопросе и лишь слегка подсластил пилюлю, предложив оформить перемирие в виде «конвенции», а не капитуляции.

Процедура сдачи фортов неминуемо затрагивала большое количество военных деталей, и с 26 января к переговорам впервые подключились генералы. Бисмарк успел к этому времени одержать собственную победу над Мольтке, поэтому шеф Большого прусского генштаба считал свою роль на заседаниях унизительной и был столь же безрадостен, что и побежденные французы. Привезенный Фавром в Версаль в качестве военного эксперта генерал Бофор д’Отпуль в свою очередь быстро обнаружил неспособность достойно исполнить требуемую роль, и его пришлось срочно заменить генералом Валданом[1140].

28 января перемирие наконец было подписано на тяжелых, но приемлемых для самолюбия французов условиях. Продовольственная блокада города прекращалась. Все парижские форты сдавались немецкой армии, сделав дальнейшее сопротивление столицы невозможным. Однако в самом Париже в качестве гарнизона сохранялась одна дивизия французских регулярных войск, необходимая для поддержания порядка. Фавру удалось также убедить Бисмарка в том, что никакая сила в мире не способна заставить разоружиться батальоны национальных гвардейцев[1141]. Остальные защитники французской столицы должны были сложить оружие, избегнув при этом германского плена. В течение двух недель выплачивалась контрибуция в размере 200 млн франков. За этот же срок должны были состояться выборы во французское Национальное собрание, призванное санкционировать итоговые условия мира с немцами. Местом созыва последнего был определен Бордо, равно далекий как от немцев, так и от беспокойных парижан.

Как свидетельствовал один из жителей Шатодена, известие о заключении перемирия было воспринято с облегчением: «Сопротивление Парижа, возможно, и спасло честь нации, но в то же время продлевало бессмысленную бойню»[1142]. Аббат Венсен из Фразе, подтверждал общее настроение: «В этом весь патриотизм деревни: она желала капитуляции Парижа, потому что оборона Парижа подвергает деревни новым набегам. Республика, повинная в глазах деревни в героизме этой обороны, с каждым днем становится все более непопулярной»[1143]. Тем не менее, когда условия перемирия стали известны, французский епископат принял деятельное участие в протесте против «триумфа силы над правом», выразив неприятие отторжения от Франции территорий. Как отмечает Жак Гадий, патриотизм верхушки католического клира даже был несколько демонстративным, дабы «использовать его в качестве политического капитала, пригодного как для защиты, так и для нападения»[1144]. Намеченные всеобщие выборы выдвигали вопросы внутриполитической борьбы на первый план.

Публикация условий перемирия привела к конфликту между правительством в Париже и Гамбеттой. Последнего возмутило то, что демаркационная линия между враждующими армиями была проведена Фавром без малейших консультаций с ним, исключительно на основании сведений прусского Генерального штаба[1145]. В ответ Гамбетта от своего имени опубликовал декрет, запрещавший участвовать в предстоящих парламентских выборах бонапартистам и «официальным кандидатам» времен Второй империи. Декрет нарушал оговоренный ранее принцип «свободы выборов», побудив немцев грозить разрывом перемирия. Не в их интересах было подыгрывать сторонникам Гамбетты, выступавшим против унизительного мира.

Среди сторонников продолжения борьбы были и некоторые генералы, включая Федерба и Шанзи. Последний, в частности, писал: «Я не только считаю, что сопротивление возможно, но также думаю, что оно не преминуло бы принести успех, если бы страна приняла все вытекающие из этого обязательства и последствия. Мы могли бы добиться лучших условий, если бы продемонстрировали решимость скорее возобновить борьбу, чем покориться унизительному миру»[1146]. По подсчетам Шанзи, даже после капитуляции Парижа республика по-прежнему располагала более 220 тыс. пехотинцев, 20 тыс. кавалеристов и 1232 орудиями с запасом снарядов, превышавшим 240 выстрелов на каждое. Не были полностью исчерпаны мобилизационные резервы: 354 тыс. человек по-прежнему числились в территориальных войсках, резервных частях и в Алжире, плюс 132 тыс. внеочередных призывников 1871 г. находились в тренировочных лагерях. Военное производство оставалось на высоком уровне. Правительство продолжало контролировать территорию с населением в 25 млн человек, куда еще не ступала нога неприятеля[1147].

Однако ни французское руководство, ни основная масса населения продолжения войны не желали. В условиях открытого конфликта правительству «национальной обороны» пришлось озаботиться вопросом отстранения Гамбетты с занимаемых постов, что составляло крайне деликатную задачу. Отправленному в Бордо Жюлю Симону были даны самые решительные инструкции, предусматривавшие в случае необходимости арест популярного политика. Гамбетта пытался лишить эмиссара беспрепятственного доступа к телеграфу и изолировать, однако потерпел неудачу. Жюль Симон избирался от Бордо и пользовался здесь влиянием и уважением. Ему удалось привлечь на свою сторону Гарнье-Пажеса, Пельтана и Араго. Гамбетте оставались лояльны многие республиканцы, а также значительные вооруженные силы. Однако перед лицом угрозы гражданской войны он предпочел уйти в отставку[1148]. Путь к подписанию предварительного мирного договора был открыт.

Не все было спокойно и в стане победителей. Значительной части германского офицерского корпуса условия перемирия казались слишком мягкими. Они призывали расширить зону оккупации, заставив французов пойти на полную капитуляцию. Настроения военных оказывали влияние на их действия. В департаменте Ду немецкие военные власти выполняли условия перемирия своеобразно. «Они пропускают наши письма, но запрещают нам газеты и телеграфные сообщения: новости из Бордо мы получаем только через них», — свидетельствовал хранитель библиотеки Безансона Огюст Кастан[1149]. Немецкие войска продолжали перемещаться и занимать города, где-то они компенсировали расходы на свое содержание, где-то продолжали принудительные реквизиции.

После подписания французами перемирия Бисмарк считал войну оконченной. Мольтке же вовсю готовился к новой кампании. «Страна находится под угрозой анархии, — разъяснял он свою позицию брату Адольфу 3 февраля. — Поэтому мы должны быть полностью готовы к продолжению борьбы»[1150]. Переброска, по указанию руководителя германского генштаба, двух армейских корпусов на Луару дала Бисмарку очередной повод обвинить того в саботаже мирных переговоров. Ради их ускорения Бисмарк, по-видимому, даже подумывал оставить французам Мец. Однако Мольтке категорично требовал сохранить эту стратегически значимую мощную крепость в немецких руках. Конец раздорам положило лишь подписание мира.

* * *

8 февраля 1871 г. во Франции наконец состоялись выборы в Национальное собрание. С учетом чрезвычайных обстоятельств, в которых осуществлялось голосование, процедура выборов прошла на удивление гладко как в той части Франции, что оставалась под контролем Временного правительства, так и на оккупированных германской армией территориях. В сложившихся чрезвычайных условиях привычной предвыборной кампании не удалось провести нигде за исключением столицы. По сути, голосование свелось к одному вопросу: мир или продолжение войны? Итоги голосования принесли подавляющее большинство монархистам (более 400 голосов), выступавшим за скорейшее заключение мира. Подлинным триумфатором стал Тьер, избранный сразу в 31 департаменте. Париж, в пику остальной Франции, отправил в парламент почти исключительно радикальных республиканцев — сторонников войны «революционными методами».

Выборы также прошли и в Эльзасе, превращенном к тому моменту в немецкое генерал-губернаторство. Этот вопрос составлял отдельный предмет разногласий между Бисмарком и Жюлем Фавром во время неудачных переговоров в Феррьере в сентябре 1870 г.[1151] Очевидно, что Бисмарк хотел избежать всего, что придало бы этим выборам характер официально признанного немцами плебисцита по вопросу о национальном самоопределении эльзасцев. Заинтересованный в скорейшей ратификации мирного договора французами, Бисмарк ограничился устным обещанием в январе 1871 г. не чинить препятствия голосующим, равно как не преследовать тех, кто выдвинет свои кандидатуры. В своих инструкциях генерал-губернатору в Страсбурге он рекомендовал рассматривать выборы «как правовую фикцию» и придерживаться того, что «эти выборы для нас не существуют»[1152].

Как бы то ни было, выборы стали еще одним недвусмысленным индикатором настроений в Эльзасе и Лотарингии. Из-за затрудненного сообщения с Парижем о них здесь стало известно меньше чем за неделю до их проведения, поэтому предвыборная кампания во многом носила характер импровизации. Выборы фактически свелись к референдуму «за» или «против» заключения мира и были отмечены высокой явкой (в Меце — до 90 %). В итоге в Эльзасе и Лотарингии были избраны исключительно те кандидаты, что выступали против территориальных уступок и за продолжение войны до победного конца, причем результаты в германоязычной и франкоязычной частях Лотарингии ничем не отличались друг от друга[1153].

По итогам голосования муниципальный совет города Меца адресовал французскому Национальному собранию в Бордо «памятную записку», завершавшуюся следующим заявлением: «Мы подтверждаем, что в Меце все его жители, вне зависимости от их религиозных убеждений и политических предпочтений, единодушны в своих чувствах, и ничто на свете не способно изменить их желание сохранить французскую национальность», аннексия «для значительной части обитателей города станет сигналом к немедленной эмиграции. Те же, кто в силу обстоятельств или различного рода соображений останется привязанным к родной земле, сохранят в своем сердце нерушимую верность своей утраченной национальности»[1154].

Депутатами трех пограничных департаментов была составлена также декларация протеста из четырех пунктов, зачитанная 16 февраля с трибуны Национального собрания депутатом Эмилем Келлером: «Эльзас и Лотарингия не желают быть отторгнутыми. <…> Единодушно они удостоверяют Германии и всему миру непоколебимое желание Эльзаса и Лотарингии остаться французскими. <…> Мы провозглашаем ныне и навеки нерушимое право эльзасцев и лотарингцев остаться составной частью французской нации»[1155]. Парламентарии вполне сочувственно встретили этот демарш, но на стремление большинства из них скорейшим образом подписать мир он нисколько не повлиял.

По итогам выборов было сформировано новое законное правительство во главе с Тьером, немедленно признанное всеми иностранными державами. Жюль Фавр сохранил портфель министра иностранных дел. 19 февраля Тьер и Фавр прибыли из Бордо в Версаль для переговоров об условиях предварительного мира.

Французская делегация рассчитывала на определенное смягчение требований Бисмарка. В обмен на ограничение аппетитов немцев одним Эльзасом французы были готовы пойти на ликвидацию укреплений Меца, уступку части своих колониальных владений (в частности, в Индокитае) или выплату огромной контрибуции. Однако здесь их постигло разочарование: Бисмарк хотел и территорий, и миллиардов — как два непременных инструмента ослабления Франции. Подобное кровопускание, устроенное французской экономике, по его мысли, служило дополнительно гарантией от любых поползновений к реваншу.

Еще в сентябре 1870 г. французская сторона в лице Жюля Фавра сама предложила сумму контрибуции в пять миллиардов франков. При этом Фавр исходил из того, что эти огромные деньги избавят Францию от территориальных потерь. Сумма намного превосходила то, на что рассчитывал сам Бисмарк. Предложение же Фавра задало порядок рассматриваемых сумм. По мере обсуждения вопроса аппетиты победителей только росли. Внутри германской ставки в Версале витали все более и более астрономические цифры, и планка возможных претензий поднялась до 7–8 миллиардов[1156]. Но сами же немецкие эксперты понимали, что финансовое положение Франции с сентября 1870 г. изменилось отнюдь не в лучшую сторону.

Приближенные к канцлеру финансисты Герсон Блейхредер и Авраам Оппенгейм считали сумму в четыре миллиарда пределом возможного, поскольку и эта сумма, как они полагали, потребует от Франции как минимум десяти лет для восстановления[1157]. Призывы германских банкиров к умеренности диктовались опасениями, что финансовый крах Франции мог вызвать цепную реакцию и ударить и по их экономическим интересам. Впрочем, второй консультант германского канцлера, граф Доннерсмарк, считал возможным перешагнуть пятимиллиардный барьер. В итоге Бисмарк выдвинул претензии на шесть миллиардов франков. Французы справедливо сочли такую сумму «невозможной». Исходя из экономической обстановки, Тьер предлагал уменьшить контрибуцию вдвое. Блейхредер и фон Доннерсмарк были готовы предоставить требуемые средства в виде займа под гарантии отчислений от доходов французских железных дорог. Такой вариант означал, по сути, установление финансового контроля над Францией и был отвергнут. Однако Тьер не сдавался. Нажим великих держав помог снизить германские требования до пяти миллиардов.

26 февраля прелиминарный (предварительный) мирный договор был подписан. Франция теряла три пограничных департамента общей площадью в 1,4 тыс. кв. км с населением в 1,6 млн человек, включая франкоязычное население Меца. Единственное, что удалось французской делегации, это сохранить крепость Бельфор на границе со Швейцарией. Взамен германская армия получала право войти в Париж до ратификации мирного договора. В течение трех лет страна должна была выплатить победителю 5 млрд франков. Крайним сроком выплаты контрибуции устанавливалось 2 марта 1874 года[1158].

Французская сторона оговорила возможность уточнения зафиксированных сроков выплат путем специальных конвенций. Параллельно с выплатами должен был осуществляться поэтапный вывод германских войск. Договор, как и все последующие конвенции, предусматривал возможность реоккупации германскими войсками французских областей в случае невыполнения его положений. При этом Бисмарк в немалой степени рассчитывал на то, что выплата столь большой суммы затянется дольше положенного срока, продлив пребывание немецкой армии. Расходы на содержание оккупационных сил также ложились на плечи проигравших.

1 марта предварительный мир был ратифицирован Национальным собранием в Бордо 546 голосами против 107. Целый ряд французских интеллектуалов — Виктор Гюго, Луи Блан, Эммануэль Араго и Эдгар Кине — публично с трибуны осудили аннексию. Гамбетта участвовал в выработке текста официального протеста, зачитанного депутатом от департамента Верхний Рейн Грожаном: «Мы еще раз объявляем недействительным и несостоявшимся пакт, который был нам навязан без нашего согласия. Удовлетворение наших прав остается навсегда открытым для всех и каждого в той форме и мере, которую нам диктует наша совесть»[1159]. После этого депутаты от аннексированных провинций покинули зал заседания вместе с Гамбеттой.

Правительство опасалось возможной реакции последнего на условия предварительного мира. Популярность Гамбетты оставалась очень высокой, равно как и его влияние на национальную гвардию в Бордо. По утверждению Шёрер-Кестнера, офицеры эльзасских добровольческих отрядов обещали Гамбетте 10 тыс. штыков для разгона монархического большинства Национального собрания в обмен на создание чисто республиканского правительства в Лионе и продолжение войны с Германией[1160]. Однако Гамбетта предпочел последовать совету Тьера и отойти на время от политики, уехав в испанский Сан-Себастьян.

Протест жителей Эльзаса и Лотарингии оставался последним доводом французской дипломатии перед лицом безоговорочного военного поражения в пользу того тезиса, что германская аннексия покоится «на силе, а не на праве». Право наций на самоопределение еще не было незыблемым принципом международной политики. Однако Париж мог апеллировать к целому ряду свежих исторических прецедентов. В частности, в разгар Франко-германской войны, в октябре 1870 г., референдум санкционировал присоединение Рима к Итальянскому королевству[1161]. Но нельзя не отметить, что эта дипломатическая традиция отмечала годы французского преобладания в Европе и, безусловно, во многом отвечала целям политики Парижа.

Германское руководство категорически отвергло идею проведения соответствующего голосования в Эльзасе и Лотарингии[1162]. В отличие от правового оформления процесса объединения Италии, никаких референдумов не проводилось и в случае со всеми другими территориальными изменениями, осуществлявшимися Пруссией в результате «войн за объединение». Отказ Берлина не обескуражил Фавра, который в рядах правительства был наиболее упорным сторонником проведения референдума. В марте 1871 г. им был подготовлен документ, который содержал завуалированное осуждение отказа от плебисцита на уровне официальной декларации: «В том, что касается жителей департаментов, от суверенитета над которыми она [Франция] отрекается, она не может располагать их волей в том, что касается их моральной и гражданской свободы, которые, следуя естественному праву, не могут быть ни отчуждены, ни ущемлены»[1163].

Однако Тьер эту инициативу не одобрил. В тот момент Франция не могла рассчитывать на поддержку принципа «права наций на самоопределение» со стороны ни одной из великих европейских держав, и апелляции к нему были способны лишь осложнить борьбу Парижа за смягчение условий мирного договора. Единственным союзником в вопросе плебисцита оставался Гладстон, но он не имел поддержки даже половины коллег по кабинету[1164]. Бисмарк откровенно признавал тот факт, что Германия получает Мец «с совершенно неперевариваемыми элементами», но он ссылался на то, что не мог не учесть мнение военных, желавших сохранить эту мощную крепость за собой. Таковым, во всяком случае, был его аргумент в процессе переговоров с Тьером: «В Германии меня обвинят в том, что я проиграл сражения, которые были выиграны Мольтке»[1165].

Ратификация предварительного мирного договора стала важным рубежом и в том, что касалось оккупационного режима. Дабы избавиться от постоянных трений с местным населением, германское руководство само поставило вопрос о скорейшем возвращении французской администрации. Уже в начале апреля 1871 г. на смену тихо исчезнувшим в одночасье германским префектам в оккупированные департаменты прибыли французские чиновники. Присутствие немецких войск, однако, сохранилось.

Одна из статей предварительного мирного договора предусматривала освобождение пленных. Всего в германском плену побывало свыше 380 тыс. французских солдат и офицеров. В руках французов находилось порядка 8 тыс. немецких солдат. По требованию победителя они были освобождены незамедлительно и безо всяких условий. Процесс же возвращения на родину французских военнопленных в силу целого ряда обстоятельств затянулся: к моменту подписания Франкфуртского мира на территории Германии оставалось около 138 тыс. человек. Процесс репатриации завершился в июне-июле 1871 г. С особой неохотой немцы возвращали свободу бойцам нерегулярных формирований, которым посчастливилось избежать расстрела на месте. Германское правосудие приравнивало их к обычным уголовникам, приговаривая к длительным срокам тюремного заключения и каторжным работам[1166].

Следует отметить, что условия мира вызывали недовольство не только у французов, но и у многих немцев, считавших их слишком мягкими. Особенно широко подобного рода настроения были распространены в германской армии. «Мы в недостаточной степени унизили Францию, — говорил один, мы недостаточно ее ослабили, — добавлял самый добродушный», — писал в своих мемуарах Ю. Хартманн[1167].

* * *

Быстрая ратификация предварительного мирного договора Национальным собранием помешала победителям сполна насладиться триумфом. В соответствии с договоренностями, 1 и 2 марта 30 тыс. немецких солдат под командованием генерала фон Камеке прошли парадным маршем по Елисейским полям до площади Согласия, встретившей победителей траурным убранством. Французское правительство очень опасалось всевозможных эксцессов со стороны парижан, особенно с учетом того, что батальоны национальной гвардии сохранили оружие. Однако отважившиеся проехаться по улицам города немецкие офицеры ни с какими неприятностями не столкнулись, если не считать закрытых «по случаю национального траура» лавок и кафе. Оба дня обошлись без инцидентов. После получения в Версале ратифицированного текста предварительного мира немецкие войска получили приказ военного командования немедленно покинуть французскую столицу. К облегчению некоторых современников, быстрая ратификация условий перемирия лишила германского императора возможности лично посетить Париж в качестве мишени весьма возможного покушения, которое грозило бы Франции новыми бедствиями[1168]. 7 марта германская ставка покинула Версаль, и спустя десять дней германский император после восьмимесячного отсутствия вернулся в Берлин.

Что касается французской столицы, то с момента подписания перемирия обстановка здесь продолжала накаляться. Правительство было окончательно дискредитировано в глазах парижан, вынесенные ими тяготы осады казались напрасными. Хотя блокада города немецкими войсками и была снята, ситуация с обеспечением продовольствием весь февраль оставалось напряженной. Многие семьи оказались без средств к существованию после того, как правительство постановило прекратить выплату пособий национальным гвардейцам, а также отменило мораторий на взыскание квартирной платы в городе. Взрыв отчаяния парижан во многом был спровоцирован самим правительством, стремившимся покончить с двоевластием[1169]. 10 марта оно перенесло место своего пребывания из столицы в Версаль, ссылаясь на то, что Париж «превратился в центр революции»[1170], что прозвучало как открытый вызов.

Обстановку дополнительно усугубляло то, что батальоны национальной гвардии окончательно превратились в самостоятельный центр силы. В этой ситуации процесс демобилизации таил в себе немало сложностей. Первым делом французское правительство разоружило и отправило на родину иностранных добровольцев, сражавшихся под началом Джузеппе Гарибальди. Затем из Парижа начали отправлять по домам разоруженных мобильных и национальных гвардейцев, призванных из французских провинций. Однако попытка вывезти с Монмартра орудия, принадлежавшие парижским национальным гвардейцам, привела 18 марта 1871 г. к открытому мятежу в рабочих кварталах города.

Правительственным учреждениям пришлось срочно эвакуироваться из столицы в Версаль. В самом же Париже власть окончательно перешла в руки Центрального комитета национальной гвардии. Управление городом на себя взял после проведения соответствующих выборов Совет Парижской Коммуны, как традиционно называлось городское самоуправление. Городское правительство немедленно отменило все непопулярные меры Тьера и выдвинуло программу широких преобразований в духе господствовавших тогда левых и демократических идей. Однако подлинно радикальных мер — например, национализации средств Банка Франции — она избегала, сосредоточившись на решении многочисленных насущных проблем.

Антиправительственные выступления охватили также целый ряд городов Центральной и Южной Франции: Лион, Нарбонн, Марсель, Сент-Этьен, Тулузу. Они прекратились лишь с появлением верных правительству войск. Обуздание столицы потребовало от правительства формирования полноценной армии из числа возвращенных из германского плена солдат и офицеров. Во главе ее встал «славный седанский побежденный» маршал Мак-Магон, проведший операцию по взятию города по всем правилам военного искусства. Эта скоротечная локальная гражданская война отличалась большим ожесточением с обеих сторон: взятием и расстрелом заложников, штурмом баррикад с привлечением артиллерии и новыми разрушениями во французской столице, превосходившими по своим масштабам ущерб от недавних германских обстрелов. Мятежный Париж был обвинен в желании возобновить войну и усугубить бедствия Франции. Этого обвинения оказалось достаточно, чтобы симпатии большей части страны оказались на стороне версальского правительства[1171].

К 26 мая с последними очагами сопротивления коммунаров было покончено, после чего немедленно начались репрессии. Точное число жертв известно только со стороны штурмующих: с 3 апреля по 28 мая версальские войска потеряли чуть более 1 тыс. солдат убитыми и пропавшими без вести, почти 6,5 тыс. было ранено. Что касается коммунаров, то традиционные оценки современников и историков колеблются между 20 и 30 тыс. человек погибших и расстрелянных[1172]. Недавнее детальное исследование британского историка Роберта Тума существенно пересматривает эти цифры. Детально проанализировав разрозненные архивные данные, он оценивает число погибших в течение последней «кровавой недели» в 6–7,5 тыс., а число расстрелянных — приблизительно в 1400 человек[1173]. Еще 43 тыс. человек было арестовано, и даже по официальным данным более 1 тыс. из них скончалось в местах заключения. Точное число жертв среди парижан, по всей видимости, так никогда и не будет установлено.

Пока мир с ужасом наблюдал за братоубийственным конфликтом, переговоры о мире шли к своему завершению. Восстание в Париже вызвало серьезную озабоченность германского правительства. Оно прямо противоречило его интересам иметь во Франции устойчивого партнера, с которым можно было бы поскорей подписать окончательный мирный договор и начать вывод войск. Бисмарк с самого начала был полон решимости исключить прямое вмешательство во внутрифранцузские усобицы. Германские войска продолжали удерживать парижские форты, но не собирались бороться с Парижской Коммуной. Однако Бисмарк с готовностью пошел навстречу просьбам Тьера, даже если они выходили за рамки договоренностей о перемирии. В частности, версальское правительство получило право сформировать 100-тысячную армию к северу от линии Луары (перемирие допускало иметь не более 40 тыс.), пополненную за счет солдат и офицеров, с опережением графика отпущенных из германского плена.

Однако формирование версальской армии для подавления Коммуны оказалось сопряжено с многочисленными проволочками. Медлительность Тьера быстро вызвала растущее раздражение и подозрения германского канцлера. Отвлеченная гражданской войной, Франция фактически саботировала выполнение условий перемирия. Абсолютно ничто не гарантировало выплату первого полумиллиарда контрибуции. Не меньшие нарекания вызывала ситуация с обменом пленными. Германия успела к этому моменту вернуть свободу более 200 тыс. французским солдатам, тогда как французы продолжали удерживать приблизительно 1400 немецких солдат и офицеров. Наконец, Бисмарк пригрозил возвращением с 25 апреля к системе реквизиций с французского населения, если германская армия не получит обещанных французским правительством выплат[1174].

Не меньшим источником раздражения служило и затягивание франко-германских переговоров в Брюсселе по урегулированию важных деталей итогового мирного соглашения. Этот этап обычно выпадает из поля зрения историков: ключевые положения мира предварительного и мира итогового мало чем отличались. Понижен был и уровень делегаций. Однако переговоры оказались не менее напряженными. Основные баталии касались порядка и формы выплаты контрибуции, судьбы торгового соглашения между двумя странами, а также окончательной делимитации границы. Наиболее драматичным вопросом стал порядок оптации населения Эльзаса и Лотарингии, который к маю окончательно завел обсуждение в тупик[1175]. Для того чтобы выйти из него, Бисмарком было предложено провести новый раунд переговоров на высшем уровне во Франкфурте-на-Майне.

Все внимание Тьера в этот момент было поглощено подготовкой штурма Парижа, и глава правительства отправил вместо себя Жюля Фавра, которому предстояло столкнуться лицом к лицу с германским канцлером в четвертый и последний раз. Фон для переговоров с немцами для французской стороны был самым неблагоприятным. Общий настрой инструкций Тьера французской делегации можно было охарактеризовать одной фразой: кончайте с этим как можно скорее. Однако и Бисмарк считал важным избежать ненужных проволочек и демонстрировал готовность идти на уступки, на которые германские представители в Брюсселе пойти не решились. Ценой незначительных уступок за счет Лотарингии французам удалось оставить за собой стратегически значимые подступы к крепости Бельфор близ границы со Швейцарией. Бисмарк также согласился сохранить за Францией узкий коридор к Люксембургу, что отвечало интересам французской торговли[1176].

Германская сторона не стала возвращаться к вопросу о денежных компенсациях изгнанным во время войны немцам. Соответствующая статья договора предусматривала лишь сохранение за изгнанными всей их собственности во Франции, а также возможность беспрепятственного возвращения в свои дома. Более того, все время вынужденного отсутствия засчитывалось им в счет лет, необходимых для последующей натурализации во Франции[1177].

В соответствии с условиями Франкфуртского мирного договора, за жителями бывших департаментов Мозель, Верхний Рейн и Нижний Рейн закреплялось право на оптацию в пользу Франции. Процедура выбора в пользу французского гражданства или германского подданства при этом была продиктована победителем. В частности, оптация должна была коснуться уроженцев Эльзас-Лотарингии по всему миру, а не только лиц, проживавших на ее территории на момент войны. Единственной уступкой Бисмарка стало разрешение продлить срок принятия решения до полутора лет — до 1 октября 1872 г. Для тех, кто эмигрировал к началу войны в другие европейские страны, конечным сроком в определении своей национальности устанавливалось 31 марта 1873 г., тем, кто оказался за пределами Европы, — 1 октября 1873 г. По истечении этого срока все те, кто не подал декларацию об оптации, по умолчанию считались германскими подданными[1178].

Германия также навязала Парижу положение, согласно которому всякий желавший сохранить французское гражданство, должен был в обязательном порядке эмигрировать из Эльзас-Лотарингии. Несовершеннолетние получали право на оптацию только вместе с родителями. В нарушение сложившихся норм, в праве дальнейшего проживания в Эльзас-Лотарингии было отказано и французам, которые не являлись уроженцами отторгнутых провинций. Бисмарк исходил из того, что население аннексированных территорий по умолчанию является немецким, а все несогласные с этим могут уехать. Он по достоинству оценивал угрозу французского культурного влияния, пустившего глубокие корни в регионе за два столетия[1179].

На этих условиях 10 мая 1871 г. Франкфуртский мирный договор был подписан. Его условия уже не вызвали бурной реакции во Франции, отвлеченной драмой Парижской Коммуны. Тьер столкнулся только с неожиданной оппозицией внепарламентской Комиссии по делимитации Восточной границы под председательством генерала Шабо-Латура. Секретарь и докладчик комиссии подполковник Эме Лосседа не стал делать секрета из своего мнения, что немцы в реальности не придают никакого особого военного значения Бельфору, а главной их целью является получение в качестве компенсации богатого железной рудой района Лонгви в Лотарнигии. Он также высказал свое мнение, что линия Франции на переговорах о границе могла быть намного жестче.

Лосседа исходил из того, что граница должна быть отодвинута от крепости на расстояние за пределами досягаемости тогдашней артиллерии — до 10 км. Члены комиссии — генералы Шабо-Латур, Шаретон и Фурнье — видели в Бельфоре не столько плацдарм для угрозы Южной Германии, сколько заслон германскому удару в долину Роны, а потому сочли, что предусматривавшегося договором «предполья» перед крепостью достаточно[1180]. Но генералы единогласно проголосовали против «обмена» с немцами и уступки части Лотарингии ради сохранения Бельфора.

Строптивость военных вызвала ожидаемое возмущение Тьера. Глава правительства через военного министра Лефло потребовал, чтобы комиссия изменила свои выводы, которые предстояло представить в Национальном Собрании перед процедурой ратификации, и, наоборот, постановила, что «ничего сверх выторгованного во Франкфурте сохранить за Францией было нельзя». Военные проявили упорство, и депутатам были представлены обе точки зрения.

Верх взяло то мнение, что французскими дипломатами в сложившейся ситуации было сделано все возможное. Процедура ратификации окончательного мирного договора в Национальном собрании состоялась 18 мая и заняла всего несколько часов. Главную критику депутатов вызвало положение о продлении оккупации территории Франции. За ратификацию договора и последние территориальные изменения проголосовало 433 депутата, против — 98 при 64 воздержавшихся. Часть депутатов и военных все же осталась солидарна со словами генерала Шабо-Латура о том, что «лучше было бы иметь договор, просто-напросто навязанный силой»[1181].

Глава 17

Мир?

Война дорого обошлась Франции. Страна потеряла 139 тыс. человек погибшими и 143 тыс. ранеными. Большая часть при этом скончалась не на поле боя, а от болезней. С учетом жителей областей, отошедших к Германии, и скрытых потерь, связанных с падением рождаемости и ростом смертности, за шесть месяцев войны население Франции сократилось на 2 миллиона человек[1182]. В ходе войны немецкие войска занимали 43 департамента, ряд крупных французских городов пережил бомбардировки и осаду с сопутствующими им эпидемиями тифа и дизентерии. Париж вдобавок к тяготам осады был опустошен в ходе уличных боев между войсками версальского правительства и Парижской Коммуны.

Что касается противоположной стороны, то общие потери германских государств составили 127,8 тыс. солдат и офицеров (14,4 % от участвовавших в военных действиях), из них убитыми и умершими от ран и болезней порядка 51 тыс. человек. Львиная доля потерь при этом пришлась на прусскую армию, выставившую более двух третей от общего состава общегерманских войск. Бавария потеряла убитыми и ранеными 15,5 тыс. из почти 135 тыс. участвовавших в боях, Баден — 3418 на 30,7 тыс. участников войны, Вюртемберг — 2712 на 13,3 тыс. соответственно[1183].

Тяжелым ударом по французской экономике стала утрата Эльзаса и части Лотарингии — одних из самых развитых французских областей, богатых железной рудой, обладавших развитой текстильной и металлургической промышленностью. Впрочем, как убедительно показал Р. Хартсхорн, при проведении новой границы определяющее значение имели интересы германских военных и языковая принадлежность населения. В глазах Вильгельма I сохранение территории германских военных кладбищ было важней всех оценок геологов и промышленников. Самые богатые залежи стратегически значимой железной руды остались, таким образом, за Францией[1184].

По оценкам современных исследователей, война обошлась Франции в 16 млрд 275 млн франков, что равнялось шести бюджетам 1870 г. или одной десятой всего национального богатства страны[1185]. Резко ухудшилось стратегическое положение Франции. Новая почти 200-километровая граница на северо-востоке оказалась открыта для вторжения. Французской республике предстояло в кратчайшие сроки выстроить целую систему новых укреплений, что само по себе обещало значительнейшие расходы.

После завершения войны с Германией и локальной гражданской войны Франции тут же пришлось вести новую: колониальную. Отзыв самых боеспособных французских частей из Алжира заставил вождей бедуинских племен приступить к подготовке вооруженного выступления против французского господства. Полномасштабное восстание разгорелось в середине марта 1871 г. и быстро охватило почти треть территории колонии. Его катализаторами стали как неумелые действия республиканского правительства, так и провозглашение в Алжире Коммуны, потребовавшей передать управление провинцией в руки местных белых колонистов, что обещало коренному населению только усиление гнета. Сыграли свою роль призывы к джихаду против неверных местных мусульманских проповедников и рассказы вернувшихся с войны «спаги» и «тюркосов» о том, что французы теперь сами «в рабстве у пруссаков»[1186].

После первых успехов восставших, от рук которых погибло около сотни европейцев, в Алжир из метрополии были срочно отправлены подкрепления. В течение лета 85-тысячная французская армия сумела нанести поражение основным силам мятежных кабилов и вытеснить часть из них в соседний Тунис. Спорадические бои, однако, продолжались вплоть до декабря 1871 г. и стоили жизни 1 тыс. французских солдат и примерно 2 тыс. их противников[1187]. Война велась традиционными «грязными» колониальными методами и сопровождалась сотнями жертв в результате репрессий, а также расстрелов по постановлению военных трибуналов. Кабилы были обложены крупными штрафами, их земли секвестрированы государством и подлежали выкупу. Мятеж стоил побежденным 65 млн франков и 446 тыс. гектаров земель, лучшие из которых были отобраны для организации земледельческих колоний эльзасцев, решивших эмигрировать из родного края после войны ради сохранения французского гражданства[1188].

Параллельно своим чередом шла реализация мирных договоренностей между вчерашними противниками. В июне-сентябре 1871 г. была благополучно осуществлена делимитация новой франко-германской границы. Патриотические чувства комиссаров от Франции были обострены, и потому они отклонили предложение своих немецких визави вместе передвигаться по районам, где должна была осуществляться процедура постановки временных пограничных столбов, равно как и ночевать под одной крышей. Они учитывали то впечатление, которое могло произвести их появление рядом с пруссаками и на эльзасцев. Отношение населения хорошо показывало постоянное исчезновение установленных колышков и вешек, которые должны были наметить путь новой границы, хотя эту линию уже и нельзя было стереть из кадастровых планов[1189].

В октябре 1871 г. между двумя странами были благополучно заключены таможенная конвенция, а также конвенции по финансовым и территориальным вопросам. Воспользовавшись потребностью немцев в дополнительном участке земли под строительство нового пограничного вокзала в Аврикуре (нем. Эльфрингене), Франция вернула себе две небольшие франкоязычные коммуны у подножия горы Донон. Несмотря на почти чисто символический характер, событие это было весьма значимо для французского общественного мнения первых послевоенных лет.

К 1 октября 1872 г. была завершена и процедура оптации (выбора гражданства) уроженцев Эльзас-Лотарингии. Между французским и германским внешнеполитическими ведомствами развернулась конкуренция за «сердца» эльзас-лотарингцев, разбросанных по всему миру. Надо отметить, что Берлин в розыске потенциальных новых подданных действовал оперативней: соответствующие инструкции были даны Бисмарком еще в конце 1871 г. Особенно острая борьба развернулась за негоциантов и миссионеров, поскольку это позволяло одним сохранить, а другим расширить присутствие в целом ряде чувствительных для национальных интересов регионов. Именно поэтому, в частности, французские дипломатические агенты в Австралии были столь озабочены оптацией епископа Типассы эльзасца Луи Елоя, обладавшего большим влиянием на аборигенов Самоа[1190].

Правом выбора в пользу сохранения французской национальности решили воспользоваться чуть более 160 тыс. человек, что составляло почти 10 % жителей «имперской провинции». Цифра весьма значительная, если учесть, что решение было сопряжено с необходимостью покинуть родной край. По подсчетам французского исследователя А. Валя, реально эмигрировало порядка 128 тыс. человек. Особенно значимым был тот факт, что не менее 50 тыс. из числа эмигрантов составили семьи с юношами предпризывного возраста[1191]. В их предпочтении пройти военную службу во Франции политическая воля выразилась ярче всего.

Французское министерство юстиции, в свою очередь, обнародовало списки, насчитывавшие свыше 388 тыс. имен высказавшихся в пользу французского гражданства. И пусть 230 тыс. из них составляли те эльзасцы и лотарингцы, кто давно покинул свой родной край, цифра произвела на современников-французов колоссальное впечатление. Французское руководство предпочло умолчать о числе своих сограждан, специально оптировавшихся в пользу Германии. По подсчетам А. Валя, их было не менее 3,5 тыс., и большинство деклараций было подано в Алжире, что стало оригинальным способом для солдат-эльзасцев избегнуть кровавых стычек с арабами. Большинство из этих новых подданных императора Вильгельма I остались жить на территории Франции, вполне безнаказанно уклоняясь от военной службы и в новообретенной германской «родине»[1192].

Значимым фактором оставалось и присутствие на французской земле до выплаты контрибуции германских войск. Период послевоенной оккупации оказался значительно менее обременительным для местного населения. С возвращением французской администрации бесконтрольным реквизициям и изъятиям был положен конец, источником для всех выплат стала государственная казна. Последним испытанием для многих городов и сельских коммун стал постепенный вывод германских войск, начавшийся с момента ратификации Франкфуртского мира и выплаты первого полумиллиарда контрибуции[1193]. Сокращение численности германских войск смягчало и проблему размещения солдат на постой. Остававшиеся гарнизоны по большей части концентрировались в крупных городах, располагавших необходимыми казармами. Тем не менее, присутствие немцев на улицах и в кафе, парады с музыкой и развевающимися знаменами также придавали этому периоду в восприятии современников-французов немало горечи[1194].

Во главе германского оккупационного корпуса был поставлен генерал Эдвин фон Мантойфель, наладивший с французским руководством весьма теплые отношения и проявивший на этом посту недюжинный талант дипломата. Однако пребывание германских солдат на французской земле продолжало порождать эксцессы, и некоторые из них приобрели громкую огласку. Особенно серьезным испытанием для франко-германских отношений стали факты участившихся во второй половине 1871 г. нападений на немецких солдат и офицеров на оккупированных территориях[1195]. Подлили масла в огонь решения французских судов присяжных, вынесших нападавшим оправдательные приговоры как «действовавшим из чувства патриотизма». Французское руководство поспешило отмежеваться от этих решений. Однако в ответ на угрозы германской стороны приостановить переговоры по освобождению территории было твердо заявлено, что продление существующего положения приведет лишь к обратному результату, а именно — учащению конфликтов[1196].

В итоге к осуществлению своей угрозы германское правительство так и не прибегло. Эта мера не была бы, по всей видимости, популярна ни в германском обществе, ни у самих немецких солдат во Франции. Германский писатель и журналист Густав Фрейтаг свидетельствовал, что с заключением мира для германских солдат и офицеров во Франции настало «время прозаичной, тягостной службы», и в их письмах на Родину не было недостатка в жалобах. Он признавал, что «ожесточенная война» сделала солдат «необузданными», ослабив дисциплину даже лучших войск[1197]. После тягот кампании их главным желанием было поскорее вернуться домой.

Конец всем тревогам положило лишь подписание в марте 1873 г. заключительной финансовой конвенции о досрочной выплате контрибуции, осуществленной к 5 сентября 1873 г. Параллельно с этим освобождались департаменты Вогезы, Арденны, Мёрт-и-Мозель, Мёз и крепость Бельфор[1198]. Для четырех приграничных департаментов Франции германская оккупация, таким образом, растянулась почти на три года и оставила самые глубокие воспоминания. 16 сентября 1873 г. германские войска эвакуировали Верден — последний кусочек французской территории.

Ради скорейшего освобождения своей территории Франция, к изумлению современников, сумела расплатиться с 5-миллиардной контрибуцией досрочно. Однако это «финансовое чудо» зиждилось на многомиллиардных заимствованиях правительства, оформленных в виде высокодоходных государственных облигаций. Финансовое эхо войны продолжало звучать и десятилетия спустя: в конце 1890-х гг. половина французского бюджета уходила на выплату процентов по государственным займам. Это имело своим следствием одни из самых высоких налогов в Европе, угнетавшие деловую активность, и невозможность внедрения развитого социального законодательства[1199].

Прекращение германской оккупации подводило окончательную черту под войной и возвращало полный суверенитет французской внешней политике. Однако вернуть подлинный мир и согласие в отношения между двумя народами оказалось делом куда более сложным.

* * *

Разрыв между подходами Бисмарка в формулировании условий мира в 1866 и 1871 гг. коренился в его представлении, широко поддержанном в германском обществе, о предопределенной враждебности Франции. О том, что французская нация не простит немцам сам факт понесенного поражения, Бисмарк заявил в рейхстаге уже в мае 1871 г. Именно поэтому условия Франкфуртского договора были направлены не на скорейшее смягчение разногласий, а на всемерное ослабление соседа. Эта линия в дальнейшем осталась неизменной. То, что ослабленная Франция какое-то время не могла и помыслить о претензиях на восстановление своих прежних позиций в Европе и обретение союзников, по мнению Бисмарка, не должно было внушать никакого спокойствия за более отдаленное будущее. Полная боевая готовность Германии оставалась для нее «единственной гарантией» как на войне, так и в мире[1200].

В первые послевоенные годы германский канцлер не упускал ни малейшего повода для оказания жесткого дипломатического нажима на вчерашнего противника, что вылилось в целую серию острых франко-германских дипломатических кризисов, ставших предметом неподдельного беспокойства для европейских кабинетов. Современники были убеждены, что Франкфуртскому мирному договору уготована весьма короткая жизнь.

Действительно, к концу 1870-х гг. отношения между двумя государствами постепенно вернулись в нормальное русло, но подлинное примирение двух соседей оказалось невозможным. Отныне Франция и Германия не только не помышляли о сближении и сотрудничестве, но и продолжали рассматривать друг друга в качестве наиболее вероятного и естественного противника, что заставляет историков говорить о рождении франко-германского антагонизма. Однако важно отметить, что, несмотря на отдельные инциденты и воинственность некоторых публицистов по обе стороны Вогезов, об открытой ненависти между двумя народами говорить было нельзя. Послевоенное сознание французов сохранило и неприязнь к «пруссакам», и предубеждение против них, и целый ряд негативных клише. Но рядовые немцы уже по прошествии пяти-десяти лет редко сталкивались во время поездок по Франции с открытой враждебностью[1201].

Основой для франко-германского антагонизма стал неразрешимый «эльзас-лотарингский вопрос». С точки зрения Берлина, подобной проблемы вовсе не существовало: присоединение провинции исключало любые переговоры об изменении ее статуса. Столь же неизменными остались и принципы французской политики в отношении Эльзас-Лотарингии, сформулированные еще в ходе мирных переговоров. Главным среди них был тезис о несправедливости навязанного Франции победителем в 1871 г. территориального разграничения.

Не единожды подтверждая свои обязательства по добросовестному выполнению положений Франкфуртского договора, французское руководство, однако, неоднократно возвращалось к попыткам поднять вопрос о мирном возвращении утраченных провинций и воспринимало как угрозу своим национальным интересам утверждение принципа территориального статус-кво в Европе. Оно старательно избегало всего, что могло бы даже чисто символически трактоваться как признание Эльзас-Лотарингии немецкой землей. Претензии Франции на нелегитимность германских завоеваний во многом опирались на протестные настроения жителей отторгнутых провинций.

Война в сознании французов последней трети XIX в. поэтому оказалась неразрывно связана с памятью об утраченных территориях, быстро превратившейся в целый патриотический культ. Национальные празднества 14 июля отныне неизменно включали в себя траурную церемонию у накрытой черным покрывалом статуи Страсбурга на площади Согласия и торжественные «уроки памяти» у карты Франции в школах[1202]. Официальная риторика, учебники, литература, публицистика во Франции на протяжении десятилетий существенно идеализировали образ Эльзаса. Картине культурного и экономического процветания региона под французским управлением противопоставлялись мрачные реалии германского режима с его германизацией, чрезвычайным законодательством, экономической эксплуатацией и милитаризацией. Подобная «черная легенда» должна была укоренить представление о германской Эльзас-Лотарингии как о подлинной «тюрьме» для ее жителей, сохранивших симпатии к Франции[1203]. Все это должно было воспитывать у новых поколений французов решимость «освободить», рано или поздно, эльзасцев и лотарингцев.

Мысль о «вечно верном Эльзасе», ждущем своего «освобождения», налагала свои обязательства на Францию. Катастрофа 1870 г. заставила политическую элиту Третьей республики в массе своей с большой осторожностью относиться к идее скорейшего отвоевания Эльзас-Лотарингии. Тем не менее, французское руководство деятельно готовилось во всеоружии встретить тот день, когда международная обстановка вновь сделает «эльзас-лотарингский вопрос» актуальным. Как заявил в одной из своих программных речей один из отцов-основателей Третьей республики Леон Гамбетта, «наши сердца бьются <…> во имя того, чтобы мы могли рассчитывать на будущее и знать, что и в нынешнем порядке вещей есть имманентная справедливость, времена которой настанут»[1204]. Слова Гамбетты во многом были риторической формулой, но они оказались созвучны настроению большинства французов. Ж. Цибура называет их «гениальным синтезом пацифизма и призыва к восстановлению попранных прав»[1205].

В сфере реальной политики феномен реваншизма играл весьма незначительную роль. Политики французской Третьей республики очень редко обращались к собственному опыту войны с немцами. Отличились ли они лично в годы войны, или, напротив, остались вне рядов армии — похоже, не имело большого значения и для избирателей. Персональный опыт войны редко избирали для нападок друг на друга и политические оппоненты[1206]. Гораздо более значимую роль играли политические разногласия, коих у французов всегда находилось с избытком.

Ни одно французское правительство прямо не связывало себя задачей скорейшего отвоевания отторгнутых провинций у Германии[1207]. Открытые призывы к реваншу всегда вызывали осуждение официального Парижа. Правительство стремилось исключить все возможные инциденты, которые могли бы выглядеть как преждевременная провокация Германии и германского общественного мнения. В Париже справедливо отделяли воинственные выпады германских политиков и газет от настроений основной массы немцев, расположенных, как полагали французские наблюдатели, вполне миролюбиво. Широко распространилось убеждение, что любая война с соседом потребует длительной и тщательной подготовки и немыслима без надежных союзников. В дальнейшем соотношение сил менялось не в пользу Франции, отодвигая надежды на решение «эльзас-лотарингского вопроса» все дальше и дальше в неопределенное будущее. Иными словами, «реванш» против Германии оказался делом «детей», а не «отцов» 1870 года.

Франко-германская война стала также значимой вехой и в том, что касалось практики увековечивания исторических событий в памятниках. Никогда прежде во французской истории память о павших не увековечивалась столь масштабно. Вплоть до начала Первой мировой по всей Франции было возведено не менее 900 памятников войне 1870–1871 гг., не считая памятных табличек и могильных надгробий на кладбищах[1208].

Память о погибших в недавней войне служила также той сферой, где французское правительство стремилось достичь хотя бы внешнего примирения с Германией. В соответствии со статьей 16 Франкфуртского мирного договора, французское и германское правительство давали обязательство охранять и поддерживать в надлежащем порядке захоронения павших, оказавшихся на территории каждого из государств[1209]. Но поскольку боевые действия в недавнем конфликте разворачивались по большей части за пределами германской Эльзас-Лотарингии, это положение договора коснулось прежде всего именно Франции.

В апреле 1873 г. французское Национальное Собрание приняло закон «О военных захоронениях», в соответствии с которым к 1878 г. на территории Франции было создано 25 крупных оссуариев с останками 37,8 тыс. французских и 21,8 тыс. германских солдат и еще почти 27,6 тыс. тех, чью национальную принадлежность установить уже не представлялось возможным[1210]. В качестве жеста примирения вчерашние противники сплошь и рядом находили свое последнее упокоение бок о бок, в рамках одного и того же погребального комплекса, как это было в случае грандиозной усыпальницы, возведенной в 1876–1877 гг. в Базейле под Седаном[1211].

С не меньшим размахом война была увековечена в послевоенные десятилетия и в Германии. Показательно, что в качестве главного праздника, ежегодно широко и с подлинным воодушевлением отмечавшегося в Германской империи, было избрано именно 2 сентября — годовщина победы при Седане. Именно 2 сентября 1873 года, в третью годовщину битвы, в Берлине состоялась церемония открытия величественной Колонны победы — главного немецкого монумента, увековечившего славу германского оружия сразу в трех «войнах за объединение»: с Данией, Австрией и Францией. В немецком сознании триумф объединения оказался неразрывно связан с военной победой над соседом. В честь героев войны было поставлено огромное количество памятников. Союзы ветеранов стали едва ли не самой многочисленной и могущественной общественной организацией Германской империи, культивируя память о победах и в значительной степени способствуя дальнейшей милитаризации общества.

В сознании же французов проигранная война оставила еще более глубокий след и надолго утвердилась в качестве подлинной национальной катастрофы, поставившей страну на край пропасти. Целое десятилетие ответственность за поражение оставалась одной из центральных тем в острой борьбе за власть между республиканцами и монархистами. События недавней войны также воскрешали в памяти нации предпринятые по горячим следам парламентские расследования и громкий судебный процесс над маршалом Базеном, обвиненным в государственной измене. Основные участники событий не менее рьяно пытались оправдаться перед судом истории и в публикуемых мемуарах.

Примечательно, что во французской внутриполитической дискуссии 1870-х гг. о причинах войны и виновниках поражения немцы играли далеко не ключевую роль. Пруссия все чаще подавалась лишь орудием, призванным указать Франции на необходимость радикального обновления. Как сказал Э. Золя: «Я думаю, что мы нуждались в этом жестоком уроке. Бывают моменты, когда для наций, как и для отдельных лиц, необходимо сильное лекарство. <…> Бедствия разбудили нас»[1212]. Поражение заставило целое поколение французских интеллектуалов искать причины, прежде всего, в изъянах самой Второй империи. Круг главных виновников оказался довольно узок: Наполеон III и его супруга, ближайшее окружение императора и его ключевые министры — Оливье, Грамон и Лебёф.

Во французском политическом дискурсе царило единодушное признание того, что рядовые граждане в сложившихся неблагоприятных обстоятельствах сделали все возможное. Храбрости французского солдата в публичном пространстве неизменно воздавалось должное, даже если правительственные комиссии и вскрывали недостаток дисциплины собранных Гамбеттой вооруженных формирований. Мало кто упрекал французскую провинцию в недостатке патриотического рвения или самопожертвования. Отдельные факты сопротивления германским захватчикам, саботажа и партизанских действий в годы войны заслуживали похвалы. Однако никто из французских политиков не подразумевал, что число таких примеров должно было быть бóльшим[1213].

В конце концов, от поиска конкретных виновников французское сознание пришло к признанию глубинных причин произошедшего, поражения как коллективной ответственности всей нации, «воздаяния за грехи» Франции. Эта точка зрения получила неожиданно широкое распространение во французской интеллектуальной элите. Многие французские правые интеллектуалы оказались подвержены своеобразному «моральному пораженчеству», усиленному крахом Империи и внутриполитическими потрясениями[1214]. Эдмон де Гонкур писал в сентябре 1870 г.: «Если бы французская нация сама не была захвачена разложением, то сугубая бездарность императора не помешала бы победе. Нужно помнить, что монархи — каковы бы они ни были — всегда лишь отражение нации и что они трех дней не усидели бы на тронах, если бы не соответствовали ее духовному складу»[1215]. Мысль об упадке латинской расы отразили, в частности, и строки знаменитого романа Эмиля Золя «Разгром» (1892), в котором он попытался реконструировать эпоху войны.

Новое республиканское руководство Франции в лице первого президента Третьей республики Адольфа Тьера до некоторой степени солидаризовалось с этими мыслями. Сам Тьер, как известно, в годы существования Второй империи являлся одним из самых жестких критиков политики Наполеона III и одним из немногих, кто в июле 1870 г. открыто выступил против войны. Тем важнее были его слова, произнесенные публично в 1872 г. в стенах Национального собрания, о необходимости для Франции «исправить ошибки, которые были совершены не ею, но которые она теперь искупает, поскольку позволила их совершить»[1216].

Французское сознание, говоря образно, металось в эти годы между поиском конкретных виновников военной катастрофы и некой метафизической виной, национальными и историческими пороками как ее первопричиной. В течение девяти месяцев Франция пережила войну, революцию и штурм французской армией собственной столицы. Поэтому вместо слова «война» французы часто употребляли словосочетание «наши бедствия» («nos malheurs») — своеобразная фигура умолчания, позволяющая обойти неудобный вопрос о виновности за возникновение войны и выставить на первый план ее катастрофичные для страны итоги.

Помимо вполне естественного стремления представить виновником кровопролитного конфликта своего противника, дискуссия о виновности за войну выполняла важную функцию в становлении и Германской империи. Явные и мнимые устремления французов к реваншу после войны наилучшим образом питали образ неискоренимой «воинственности» этой нации, ее тяги к славе и первенству в мире, которые и стали главными причинами возникновения в 1870 г. конфликта. Коллективная вина французской нации или по крайней мере значительной ее части намного лучше подходила в качестве извлекаемой по тому или иному политическому случаю мишени для германских публицистов, нежели фигуры давно сошедших со сцены деятелей Второй империи или правительства национальной обороны. Немецкие историки бисмарковской эпохи придали надлежащий «наукообразный» вид этому растиражированному газетами образу[1217]. «Нация знает, что её существование находится под угрозой мести непримиримого врага», — писал в одной из своих статей один из крупнейших германских историков Генрих фон Трейчке[1218]. Этот тезис постоянно звучал в ходе немецких внутриполитических дебатов, особенно когда рассматривались проблемы военного строительства.

Единственный диссонанс в этот хор вносила позиция тогдашних лидеров немецких социал-демократов Августа Бебеля и Вильгельма Либкнехта. Они не только протестовали против присоединения Эльзас-Лотарингии, но и поддерживали тезис о том, что завоевания обрекают Германию на постоянную подготовку к войне и новые войны[1219]. Они единственные среди всех оппозиционных сил также рассматривали германского канцлера как прямого виновника и подстрекателя войны 1870 г. Впрочем, их голоса озвучивали мысли подавляющего меньшинства тогдашнего немецкого общества и тонули в общем хоре. По прошествии трех десятилетий от этих полемических тезисов своих отцов-основателей тихо отказалась и сама германская социал-демократическая партия[1220].

В оценке роли Пруссии в возникновении войны для подавляющего числа немцев цель достижения национального единства изначально оправдывала любые средства. В целом, начиная с середины 1890-х гг. и вплоть до начала Первой мировой войны во франко-германской дискуссии об ответственности за войну на первый план выдвинулся тезис о неизбежности конфликта, чья предопределенность выходила далеко за рамки поступков конкретных действующих лиц[1221].

Заключение

«Причина всех неудач французов — не их армия <…>, а вся их политическая и военная система, построенная на лжи и разного рода хитросплетениях», — писал по горячим следам кампании Г. А. Леер[1222]. С ним сложно не согласиться. Поражению французов в войне больше, чем все усилия немцев, способствовали два обстоятельства: устаревшая система комплектования армии и приоритет политических соображений над военными при руководстве операциями. Первое привело к тому, что после августовских поражений у Франции просто не осталось армии; второе стало едва ли не главной причиной этих поражений. Оба этих обстоятельства проистекали из тех проблем, которые были характерны для Второй империи задолго до начала войны.

Тем не менее, представлять исход войны заранее предопределенным также нельзя. Конечно, ситуация, при которой французам удалось бы одержать убедительную победу, представляется невероятной. Однако масштаб их поражений мог бы быть меньшим. Германская армия не была совершенной, безупречной и несокрушимой военной машиной, какой ее часто рисовали современники. И проблем, и ошибочных решений у немцев хватало с избытком. Порой они практически подносили своим противникам на блюдечке шанс одержать победу. Иногда французских военачальников отделяло от победы одно-единственное верное решение, к тому же простое и логичное.

Однако эти шансы так и не были использованы. И то, что это происходило раз за разом, с достойной лучшего применения методичностью, не позволяет говорить о «роковых случайностях», а указывает на системные проблемы во французской армии. Немцы делали ошибки — но их противник совершал их в гораздо большем объеме. Германская армия на протяжении всей войны демонстрировала большую устойчивость к воздействию неблагоприятных факторов. Ошибки командования компенсировались профессионализмом и инициативностью младших командиров и выносливостью солдат, проблемы со снабжением решались за счет продуманной системы реквизиций и так далее.

Исход конфликта решался не только на полях сражений, но и в тылу, и на дипломатическом паркете. Несмотря на весь патриотизм французов, растущая усталость от войны подрывала способность правительства «национальной обороны» мобилизовать все ресурсы страны на войну с врагом. Однако и с немецкой стороны позиция общественного мнения в нарастающей степени оказывала влияние на военные операции и заставляла спешить с заключением мира. Прусская дипломатия умело использовала открывшееся «окно возможностей» и смогла изолировать Париж на международной арене в начале войны. На протяжении следующих месяцев искусная дипломатия Бисмарка позволила избежать вмешательства «Европейского концерта» во франко-германский конфликт.

Франко-германская война стала важным рубежом во многих отношениях. Это был рубеж во французской истории — пала последняя французская монархия, произошла последняя французская революция, итогом которой стала окончательная победа республики. Это был рубеж в германской истории — впервые было создано немецкое национальное государство, которое с момента своего рождения стало одной из ведущих держав Европы (роль, которую Германия продолжает играть по сегодняшний день). Это был рубеж в развитии международных отношений в Европе. Короткий эпизод «Крымской системы» завершился. Вернувшийся на сцену «Европейский концерт», однако, не мог решить проблему серьезного дисбаланса в отношениях великих держав. Постепенно произошло разделение ключевых игроков на два противостоящих блока; началась «эпоха мировых войн», сопровождавшаяся тектоническими потрясениями в глобальной системе международных отношений.

Уже современники отчетливо сознавали, что изменения, вызванные Франко-германской войной в жизни Европы и всего мира, носят поистине тектонический характер. Именно поэтому Франко-германская война сразу же после ее окончания стала предметом многочисленных исследований и оживленных дискуссий. Только за последние три десятилетия XIX в. на немецком и французском языках было опубликовано около восьми тысяч книг, в той или иной степени посвященных событиям 1870–1871 гг., — и это не считая многочисленных статей, рассказов, очерков.

Впоследствии, в первой половине ХХ столетия, события Франко-германской войны отошли в тень на фоне грандиозных катастроф двух мировых войн. Спустя сто лет после ее окончания историки уже нередко говорили о том, что Венская система обеспечивала практически идеальный мир и стабильность в Европе. О потрясениях и драматических поворотах третьей четверти XIX в. стали забывать. Другие, более проницательные исследователи видели в событиях Франко-германской войны начало того развития, которое в конечном счете привело к трагедии 1914 г. Тем не менее, и в рамках этой интерпретации Седанская битва и Франкфуртский мир оказывались лишь точкой отсчета для предыстории Первой мировой войны, утрачивая в результате какую-либо самостоятельную роль.

Франко-германская война, действительно, вызвала весьма серьезные перемены в системе международных отношений в Европе. Пруссия, являвшаяся до этого слабейшей из пяти великих держав, вдруг оказалась в «позиции, как минимум приближавшейся к гегемонии», как написал в свое время выдающийся германский историк Г.-У. Велер[1223]. На месте «вакуума силы» в центре Европы возникла могущественная империя, армия которой внушала опасения ее соседям. Бисмарк во всеуслышание заявлял об «удовлетворенности» Германии и о ее стремлении к миру, однако история трех последовательных военных кампаний была еще слишком свежа в памяти европейских государственных деятелей. Вопросы поддержания европейского равновесия, нарушенного объединением Германии, вновь оказались критически важными для всех великих держав.

В дальнейшем благодаря росту экономической и демографической мощи Германии дисбаланс стал еще более ощутимым. «Эта война есть германская революция, имеющая большее политическое значение, чем Французская революция прошлого века. <…> Равновесие сил полностью разрушено», — заявил лидер оппозиции и будущий премьер-министр Британии Бенджамин Дизраэли, выступая в парламенте в феврале 1871 г.[1224]

В течение следующих двух десятилетий Бисмарк с помощью хитроумных комбинаций пытался создать систему, которая обеспечивала бы безопасность Германии и позволяла бы ей играть лидирующую роль в европейских делах. Эти попытки были обречены на неудачу. Франко-германские отношения оставались враждебными; антагонизм между двумя соседями по Рейну являлся постоянным фактором в европейской дипломатии вплоть до 1914 г. К концу XIX в. на европейском континенте друг другу противостояли два блока великих держав — австро-германский и русско-французский, — а дипломатические кризисы происходили с растущей интенсивностью.

Было ли это развитие неизбежным? Обязательно ли оно должно было перерасти в Первую мировую войну? История не знает сослагательного наклонения, и ответ на эти вопросы навсегда останется открытым. Тем не менее, именно результаты Франко-германской войны придали системе международных отношений в Европе ту форму, которую она продолжала сохранять почти на протяжении полувека.

Огромным было влияние войны и на внутреннее развитие стран-участниц. Во Франции катастрофические итоги войны придали особую ожесточенность борьбе партий, перекладывавших ответственность друг на друга. Поражение подстегнуло Третью республику к по-настоящему глубокому реформированию армии и системы образования. Финансовые последствия выплаты пятимиллиардной контрибуции стали одной из причин отставания Республики в сфере социального обеспечения. Мифологизированное восприятие войны и память об «утраченных провинциях» — Эльзас-Лотарингии — легли в основу феномена реваншизма.

В Германии рождение единства на полях сражений стало важным историческим мифом, который лег в основу молодого государства. Благодаря ему вооруженным силам было намного проще отстаивать свое особое, привилегированное положение в стране и обществе. Память о войне способствовала дальнейшему развитию милитаристских настроений в германском обществе. «День Седана», отмечавшийся 2 сентября, стал фактически главным праздником Германской империи, Мольтке и Роон — национальными героями. Союзы ветеранов, объединявшие сотни тысяч человек, играли большую роль в общественной жизни.

Франко-германская война окончательно сделала прусскую армию легендарной и непобедимой в глазах не только немцев, но и всего мира. Перенимать германский опыт приезжали со всех концов мира, включая Японию и латиноамериканские республики. Прусская модель Большого генерального штаба, который многие считали главным оружием победы, была принята во многих странах.

Франко-германская война стала важным рубежом и в истории вооруженных конфликтов. Начавшись как «кабинетная война», она стала стремительно приобретать черты войны тотальной, в которой друг другу противостоят не две армии, а две нации, напрягающие для победы все свои ресурсы. Франция, по всем канонам бесповоротно проигравшая войну к началу сентября, в результате масштабной мобилизации ресурсов оказывала сопротивление еще почти полгода, ставя немцев порой в весьма неприятное положение. Это было грозным предзнаменованием будущих войн — долгих, беспрецедентных по своим масштабам и продолжающихся до полного истощения одного из противников.

Наступала эпоха массовых, миллионных армий. Новые технологии стремительно меняли облик сражений. Во Франко-германской войне впервые друг другу противостояли две армии, вооруженные скорострельными казнозарядными винтовками. Убийственная мощь огня и сила обороны стремительно росли, артиллерия становилась настоящим «богом войны». На смену однодневным сражениям приходили многодневные операции, разворачивавшиеся на фронте протяженностью в десятки, а затем и сотни километров. Проблемы мобилизации не только армии, но и экономики и всего общества приобретали ключевое значение.

Историкам ХХ века, вооруженным послезнанием, все будет казаться проще простого: события осени и зимы 1870/71 гг. четко показали, что ограниченные конфликты ушли в прошлое, а война приобретает тотальный характер. Что воюют теперь не армии, а народы, и полная мобилизация общества неизбежна. Что позиционная оборона приобрела решающее преимущество перед наступлением… Если смотреть на уроки войны непредубежденными глазами современников, все выглядело далеко не столь однозначным.

«Видите ли, — заявил Мольтке в конце 1870 г. одному из своих собеседников, — мы живем в очень интересное время, когда на практике решается вопрос о том, что предпочтительнее: постоянная армия или ополчение. Если французам удастся выкинуть нас из Франции, все государства введут систему милиции, если мы останемся победителями, все начнут подражать нам во введении всеобщей воинской повинности при наличии постоянного войска»[1225]. Опыт Франко-германской войны показал: не количество, а качество имеет решающее значение. Попытка французов повторить массовый народный призыв 1793 г. окончилась провалом и лишь затянула войну на несколько месяцев, не повлияв на ее исход. Этот опыт не позволял ни однозначно предсказать предстоящий «позиционный тупик» Первой мировой войны, ни однозначно усомниться в возможности при благоприятных условиях одержать быструю победу. Более того, опыт Франко-германской войны показал, что общество не готово к по-настоящему длительной и тотальной схватке. Хотя боевые действия продолжались лишь около полугода, усталость от войны и экономические проблемы стали неослабевающей головной болью как для немецкого, так и для французского руководства. Одним словом, полученный опыт был во многих отношениях довольно противоречивым и не позволял полностью рассеять туман, скрывавший ключевые особенности европейской войны будущего. Многие вопросы — от роли кавалерии в современной войне до ценности полевых укреплений — продолжали оставаться спорными.

Летом 2020 года исполнится 150 лет с начала Франко-германской войны. Остается надеяться, что эта круглая дата позволит вновь привлечь внимание исследователей и широкой общественности к событиям, которые сыграли огромную, хотя порой и недооцененную роль в европейской и мировой истории.

Источники

1. America’s aid to Germany in 1870–71. Ed. by A. Hepner. St. Louis, 1905.

2. Andrieux L. A travers la République: Mémoires. Paris, 1926.

3. Annales de L’Assemblée Nationale. Tome 14. Paris, 1873.

4. Arago É. L’Hôtel de ville de Paris au 4 septembre et pendant le siège. Paris, 1874.

5. Archives Diplomatiques, 1871–1872. Vol. II. Paris, 1872.

6. Benedetti V. Ma mission en Prusse. Paris, 1871.

7. Bismarck O. v. Die gesammelten Werke. Bd. 7. Berlin, 1924.

8. Bismarck O. v. Die politischen Reden des Fürsten Bismarck. Bd. 2. Stuttgart-Berlin, 1903.

9. Bismarck O. v. Werke in Auswahl. Bd. 4. Darmstadt, 2001.

10. Bismarcks spanische «Diversion» 1870 und der preußischdeutsche Reichsgründungskrieg. In 3 Bd. Paderborn, 2003.

11. Blumenthal L. v. Tagebücher aus den Jahren 1866 und 1870/71. Stuttgart-Berlin, 1902.

12. Bronsart von Schellendorf P. Geheimes Kriegstagebuch 1870–1871. Bonn, 1954.

13. Dalwigk zu Lichtenfels R. v. Die Tagebücher des Freiherrs Reinhardt von Dalwigk zu Lichtenfels aus den Jahren 1860–71. Osnabrück, 1967.

14. De l’Empire à la République: Comités secrets du Parlement, 1870–1871 / Présentée par Eric Bohnomme. Paris, 2011.

15. Décrets, arrêtés & décisions de la Délégation de Gouvernement de la défense nationale hors de Paris. Paris, 1882.

16. Der Weg zur Reichsgründung 1850–1870. Darmstadt, 1977.

17. Deutschlands Einigungskriege 1864–1871 in Briefen und Berichten der führenden Männer. Teil 1–2. Leipzig, 1912.

18. Die Grosse Politik der Europäischen Kabinette (1871–1914). Bd. I, II. Berlin, 1921.

19. Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. Düsseldorf, 1970.

20. Die Rheinpolitik Kaisers Napoleon III. von 1863 bis 1870 und der Ursprung des Krieges von 1870/71. In 3 Bd. Osnabrück, 1967

21. Documents diplomatiques français. Ser. 1. Vol. I. Paris, 1929.

22. Du Barail F., général. Mes souvenirs. T. III: 1864–1879. Paris, 1898-

23. Ducrot A-A. La défense de Paris (1870–1871). Vol. I–IV. Paris, 1875–1878.

24. Ducrot A-A., general. La vie militaire du général Ducrot d’après sa correspondance (1839–1871). Vol. I–II. Paris, 1895.

25. Dumont A. L’Alsace sous le régime prussien depuis la bataille de Woerth // Revue des Deux Mondes. 1871. 2e Pér. T. 93.

26. Enquête parlementaire sur le 4 septembre. La revolution lyonnaise du 4 septembre 1870 au 8 février 1871. Rapport fait au nom de la commission d’enquête par M. de Sugny. Paris, 1873.

27. Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. Dépêches télégraphiques officielles. Versailles, 1875.

28. Fay Ch. Journal d’un officier de l’armée du Rhin. Bruxelles; Paris, 1871.

29. Favre J. Gouvernement de la Défense nationale. Vol. I–III. Paris, 1875.

30. Fontane T. Souvenirs d’un prisonnier de guerre allemande en 1870. Paris, 1872.

31. Fransecky E.v. Denkwürdigkeiten des preußischen Generals der Infanterie Eduard von Fransecky. Bielefeld — Leipzig, 1926.

32. Freycinet Ch. Souvenirs, 1848–1878. Paris, 1912.

33. Freytag G. Gesammelte Aufsätze. Leipzig, 1888.

34. Fritsch H. Erinnerungen und Betrachtungen 1870/71. Bonn, 1913.

35. Frossard [Ch.], général. Rapport sur les opérations du deuxième corps de l’armée du Rhin dans la campagne de 1870. Pt. 1. Paris, 1872.

36. Gabriac J., marquis de. Souvenirs diplomatiques de Russie et d’Allemagne, 1870–1872. Paris, 1986.

37. Garibaldi G. Autobiography. Vol. II. L., 1889.

38. Gollnisch A. Quelques documents sur Sedan pendant la guerre et l’occupation, 1870–1873. Sedan, 1889.

39. Gramont A., duc de. La France et la Prusse avant 1870. Paris, 1872.

40. Großherzog Friedrich I. von Baden und die deutsche Politik von 1854–1871. Bd. 2. Osnabrück, 1966.

41. Hansen J. Les Coulisses de la diplomatie, quinze ans à l’étranger (1864–1879). Paris, 1880.

42. Hartmann J. Erlebtes aus dem Kriege 1870/71. Wiesbaden, 1885.

43. Hatzfeldt P. Briefe des Grafen Paul Hatzfeldt an seine Frau. Leipzig, 1907.

44. Haussonville J., comte d’. Mon journal pendant la guerre (1870–1871). Paris, 1905.

45. Herbette L. La journée du 4 septembre 1870. Notes et impressions d’un témoin. Montauban, 1896.

46. Hindenburg P. v. Aus meinem Leben. Leipzig, 1920.

47. Hohenlohe-Ingelfingen K. Aus meinem Leben. Bd. 4. Der Krieg 1870/71. Die Reise nach Rußland. Berlin, 1907.

48. Hohenlohe-Schillingsfürst C. Denkwürdigkeiten des Fürsten Chlodwig zu Hohenlohe-Schillingsfürst. Bd. 2. Stuttgart-Leipzig, 1907.

49. Ideville H., d’. Journal d’un diplomate en Italie: Notes intimes pour servir à l’histoire du Second Empire. Vol. I–II. Paris, 1872.

50. Jarras L. Souvenirs du général Jarras, chef d’état-major général de l’armée du Rhin (1870). Paris, 1892.

51. Journal du siege de Paris: décrets, proclamations, circulaires, rapports, notes… Vol. I–III. Paris, 1873–74.

52. Kaas F. C. v. «Potsdam ist geschlagen». Briefe aus dem Deutsch-Französischen Krieg 1870/71. Freiburg — Berlin — Wien, 2016

53. Kaiser Friedrichs Tagebücher über die Kriege 1866 und 1870–1871 sowie über seine Reisen nach dem Morgenlande und nach Spanien. Berlin, 1902.

54. Kaiser Friedrich III. Das Kriegstagebuch von 1870/71. Berlin — Leipzig, 1926.

55. Kern J. K. Politische Erinnerungen, 1833 bis 1883. Frauenfeld, 1887.

56. Klemm M. Was sagt Bismarck dazu? In 2 Bd. Berlin, 1924.

57. Kretschman H. v. Kriegsbriefe aus den Jahren 1870/71. Stuttgart, 1904.

58. La république au défi de la guerre: Lettres et carnets de l’Année terrible, 1870–1871. Amiens, 2015.

59. La vie militaire du general Ducrot d’après sa correspondance (1839–1871). T. II. Paris, 1895.

60. Laussedat [A.], colonel. La délimitation de la frontière franco-allemande. Souvenirs et impressions. Paris, 1901.

61. Lelorrain J. Ton père et ami dévoué: Lettres de Jules Lelorrain, magistrat à son fils Édouard, médecin militaire (janvier 1867 — septembre 1871). Éd. par Jean-François Tanguy. Rennes, 2013.

62. Lipowski E. La Défense de Châteaudun, suivie du rapport officiel. Paris, 1871

63. Mémoire adressé à l’Assemblée nationale à Bordeaux par les membres du Conseil municipal de la ville de Metz. Metz, 1871.

64. Moltke H. K. B. v. Aufzeichnungen. Briefe. Schriften. Reden. Ebenhausen, 1923.

65. Moltke H. K. B. v. Ausgewählte Werke. Bd. 2. Berlin, 1925.

66. Moltke H. K. B. v. Leben und Werk in Selbstzeugnissen. Leipzig, s. a.

67. Moltkes Militärische Werke. Teil I. Moltkes Militärische Korrespondenz. Bd. 3. Aus den Dienstschriften des Krieges 1870/71. Berlin, 1897.

68. Ollivier É. L’Empire libéral: études, récits, souvenirs: 18 vols. Paris, 1895–1918.

69. Ollivier É. Philosophie d’une guerre, 1870. Paris, 1910.

70. Origines diplomatiques de la guerre de 1870–1871: Recueil de documents. Vol. 1–29. Paris, 1910–1932.

71. Paris assiégé, 1870–1871: Correspondance Fouqué — Le Coeur / Transcrit et annoté par Claire Tissot. Paris, 2014.

72. Pietri F. Lettres au Colonel Stoffel (1866–1877) // La Revue de Paris. 1911. T. III. 15 Juin. P. 718–738; T. IV. 1 Juli. P. 121–138.

73. Procès Bazaine: Compte rendu sténographique in extenso des séances du 1er conseil de guerre de la 1re division militaire ayant siégé à Versailles (Trianon), du 6 octobre au 10 décembre 1873, sous la présidence de M. le Général de division Duc d’Aumale, Paris, 1873

74. Récits de femmes pendant la guerre franco-prussienne (1870–1871). Éd. par Emma Lowndes. Paris, 2013.

75. Prinz Friedrich Karl von Preußen. Denkwürdigkeiten aus seinem Leben. Bd. 2. 1866–1885. Stuttgart — Leipzig, 1910.

76. Rothan G. Souvenirs diplomatiques: L’Allemagne et l’Italie, 1870–1871. Vol. 1–2. Paris, 1884.

77. Rudolf von Bennigsen. Ein deutscher liberaler Politiker. Nach seinen Briefen und hinterlassenen Papieren. Bd. 2. Stuttgart-Leipzig, 1910.

78. Russell W. H. My diary during the last war. L., N.Y., 1874.

79. Scheurer-Kestner A. Souvenirs de jeunesse. Paris, 1905.

80. Schlieffen A. v. Briefe. Göttingen, 1958.

81. Sheridan P.H. Personal memoirs. Vol. 2. N. Y., 1888.

82. Simon J. Souvenirs du 4 septembre: Origine et chute du Second Empire. Paris, 1874.

83. Stenographische Berichte über die Verhandlungen des Deutschen Reichstages. I. Legislatur-Periode. I Session 1871. Berlin, 1871.

84. Stenographische Berichte über die Verhandlungen der Reichstages des Norddeutschen Bundes. I. Legislatur-Periode, II. Außerordentliche Session 1870. Berlin, 1870.

85. Stoffel E., colonel. Rapports militaires écrits de Berlin, 1866–1870. Paris, 1871.

86. Stoffel E. La dépêche du 20 août 1870 du maréchal Bazaine au maréchal de Mac-Mahon. Paris, 1874.

87. Stosch A. v. Denkwürdigkeiten des Generals und Admirals Albrecht von Stosch. Stuttgart — Leipzig, 1904.

88. Thiers A. Notes et Souvenirs de M. Thiers, 1870–1873. Paris, 1901.

89. Thoumas [Ch.], général. Paris, Tours, Bordeaux: souvenirs de la Guerre de 1870–1871. Paris, 1893.

90. Treitschke H. v. Aufsätze, Reden und Briefe. Bd.3. Meersburg, 1929.

91. [Trochu, général]. L’armée française en 1867. Paris, 1867.

92. Trochu L., gén. Oeuvres posthumes. T. I. Tours, 1896.

93. Verdy du Vernois J. v. Im Großen Hauptquartier 1870/71. Berlin, 1896.

94. Vinoy J. Campagne de 1870–1871, l’armistice et la Commune. Paris, 1872.

95. Vizetelly E. A. My days of adventure. The fall of France 1870–71. L., 1914.

96. Voigts-Rhetz C. v. Briefe des Generals der Infanterie von Vogts-Rhetz aus den Kriegsjahren 1866 und 1870/71. Berlin, 1906.

97. Waldersee A. v. Denkwürdigkeiten des General-Feldmarschalls Alfred Grafen von Waldersee. Bd. 1. Stuttgart-Berlin, 1922.

98. Waltz G. Erlebnisse eines Feldarztes der badischen Division im Kriege 1870–71. Heidelberg, 1872.

99. Washburne E. B. Recollections of a Minister to France, 1869–1877. Vol. I. London, 1887.

100. Анненков М. Н. Заметки и впечатления русского офицера. СПб., 1871.

101. Бисмарк О. Мысли и воспоминания. Т. 2. М., 1940.

102. Буш М. Так говорил Бисмарк! М., 2014.

103. Воронов П. Недавнее прошлое и его последствия // Оружейный сборник. 1876. № 4. Отдел 2.

104. Глиноецкий Н. Война между Германией и Францией // Военный сборник. 1871. Том 77. Иностранное военное обозрение.

105. Гонкур Э. и Ж., де. Дневник. В 2 тт. Т. 2. М., 1964.

106. Зедделер Л. Л. Пехота, артиллерия и кавалерия в бою и вне боя в германо-французской войне 1870–1871 годов // Военный сборник. 1872. Том 86.

107. Зиновьев М. Заметки о германской армии // Военный сборник. 1873. Том 91–93.

108. Золя Э. Мои воспоминания из военных лет (Парижские письма) // Вестник Европы. 1877. Июнь. Кн. VI.

109. Мериме П. Собрание сочинений: В 6 тт. Т. 6 Письма. М., 1963

110. Тирпиц А. ф. Воспоминания. М., 2014.

111. Тургенев И. С. Письма о франко-прусской войне / Собрание сочинений в 12 томах. Том 11. М., 1956.

112. Шмидт А. Французско-германская война 1870 года. Заметки по военно-санитарной части. Отчет от командированного на театр военных действий. Варшава, 1871.

113. Энгельс Ф. Заметки о войне. Часть Х. / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание 2-е. Том 17. М., 1960.

Литература

1. 1870: de la guerre à la paix: Strasbourg, Belfort: Actes de colloque / Sous la dir. de Robert Belot. Paris, 2013.

2. Althammer B. Das Bismarckreich 1871–1890. Paderborn, 2009.

3. Anceau E. Napoleon III. Paris, 2008.

4. Anderson M. S. The Eastern Question, 1774–1923. N.Y., 1966.

5. Ascoli D. A day of battle. Mars-la-Tour 16 August 1870. Edinburgh, 2001.

6. Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre. Paris, 1989.

7. Audoin-Rouzeau S., Becker. J. J. La France, la nation, la guerre: 1850–1920. Paris, 2012.

8. Autin J. L’Impératrice Eugénie ou l’empire d’une femme. Paris, 1990.

9. Bariéty J., Poidevin R. Les relations franco-allemandes, 1815–1975. Paris, 1973.

10. Barral P. Léon Gambetta: tribun et stratège de la République, 183–1882. Toulouse, 2008.

11. Barry Q. Moltke and his generals. A study in leadership. Solihull, 2015.

12. Barry Q. The Franco-Prussian War 1870–71. In 2 vols. Solihull, 2007.

13. Becker F. Bilder von Krieg und Nation. Die Einigungskriege in der bürgerlichen Öffentlichkeit Deutschlands 1864–1913. München, 2001.

14. Becker J. Der Krieg 1870–1871 als Problem der deutsch-französischen Beziehungen / Eine ungewöhnliche Geschichte: Deutschland — Frankreich seit 1870. Bonn, 1988.

15. Becker J. The Franco-Prussian Conflict of 1870 and Bismarck’s Concept of a «Provoked Defensive War»: A Response to David Wetzel // Central European History. 2008. Vol. 41. No. 1.

16. Bertin P., gén. La guerilla sur les communications allemandes dans l’Est de France // Revue historique de l’Armée. 1971. № 1.

17. Beyrau D. Russiche Orientpolitik und die Entstehung des deutchen Kaiserreiches, 1866–1870/71. Wiesbaden, 1974.

18. Bleibtreu K. Kritische Beiträge zur Geschichte des Krieges 1870–71. Jena, 1896.

19. Bonhomme É. Bordeaux et la Défense nationale // Annales du Midi. 1998. T. 110. № 223.

20. Bonhomme É. La République improvise: l’exercice du pouvoir sous la Défense nationale, 4 septembre-8 février 1871. Saint-Pierre-du-Mont, 2000.

21. Borelly M-T. L’image de l’Alsace-Lorraine à travers quelques oeuvres littéraires françaises, 1871–1914 // Travaux et Rechereches 4 (Centre de Recherches des relations internationales de l’Université de Metz, 1973/1).

22. Botzenhart M. Französische Kriegsgefangene in Deutschland 1870/71 // Francia. Forschungen zur westeuropäischen Geschichte. Bd. 21/3. 1994.

23. Bourachot A., Ortholan H. Les deux sièges de Paris, 1870–1871. Paris, 2016.

24. Bouvier J. Des banquiers devant l’actualité politique en 1870–1871 // Revue d’histoire moderne et contemporaine 1958. T. 5. No. 2.

25. Brandenburg E. Die Reichsgründung. Bd.2. Leipzig, 1916.

26. Brandt H.-H. Deutsche Geschichte 1850–1870. Entscheidung über die Nation. Stuttgart, 1999.

27. Broglie G., de. Mac Mahon. Paris, 2000.

28. Bruley Y. La diplomatie du Sphinx. Napoleon III et sa politique internationale. Paris, 2015.

29. Bruley Y. Le Quai d’Orsai Impérial. Histoire du Ministère des Affaires étrangères sous Napoléon III. Paris, 2012.

30. Bucholz A. Moltke and the German Wars, 1864–1871. Basingstoke, 2001.

31. Caglioti D. Waging War on Civilians: The Expulsion of Aliens in the Franco-Prussian War // Past & Present. 2013. Vol. 221.

32. Cardoni F. 1870: la révolution de velours // L’Histoire. 2009. Decembre. No. 348.

33. Case L. M. French Opinion on War and Diplomacy during the Second Empire. Philadelphie, 1954.

34. Chanet J-Fr. ‘From the Wound a Flower Grows’: A Re-Examination of French Patriotism in the Face of the Franco-Prussian War / Nationhood from Below: Europe in the Long Nineteenth Century / Ed. by Maarten Van Ginderachter & Marnix Beyen. London, 2012.

35. Chapelle S., Roynette O. Tuer le temps: le journal d’Auguste Castan pendant la guerre de 1870–1871 // Revue d’histoire du XIXe siècle. 2015. Vol. 51.

36. Chrastil R. Organizing for War: France, 1870–1914. Baton Rouge, 2010 .

37. Chrastil R. The Siege of Strasbourg. Harvard, 2014.

38. Chrastil R. Who Lost the Franco-Prussian War? Blame, Politics, and Citizenship in the 1870s // Proceedings of the Western Society for French History. 2004. Vol. 32.

39. Cohen D. Une institution musicale entre repli et implication politique: le quotidien de l’Opéra de Paris pendant la guerre de 1870 et sous la Commune // Le Mouvement Social. 2004/3. № 208.

40. Corbin A. Le village des cannibals. Paris, 1990.

41. Cornut-Gentille P. Le 4 septembre 1870. L’invention de la République. Paris, 2017.

42. Craig G. Deutsche Geschichte 1866–1945. München, 1999.

43. Craig G. Die preussisch-deutsche Armee 1640–1945. Düsseldorf. 1960.

44. Crépin A. Défendre la France: Les Français, la guerre et le service militaire, de la guerre de Sept Ans à Verdun. Rennes, 2005.

45. Creveld M. van. Supplying war. Logistics from Wallenstein to Patton. Cambridge, 2004.

46. Crouzet F. Recherches sur la production d’armements en France (1815–1913) / L’économie franc̜aise du XVIIIe au XXe siècle: perspectives nationales et internationales. Paris, 2000.

47. Cunningham M. Mexico and the foreign policy of Napoleon III. N.Y., 2001.

48. Dalisson R. Les racines d’une commémoration: les fêtes de la Revanche et les inaugurations de monuments aux morts de 1870 en France (1871–1914) // Revue historique des armées. Vol. 274. No. 1.

49. Dansette A. Du 2 Décembre au 2 Septembre. Paris, 1972.

50. Debuchy V. La Vie à Paris pendant le Siège, 1870–1871. Paris, 1999.

51. Délerot É. Versailles pendant occupation. Paris, 1900.

52. Decsy J. Prime Minister Gyula Andrássy’s influence on Habsburg foreign policy during the Franco-German War of 1870–1871. Boulder, 1979.

53. Defrasne E. R., col. L’Armée française au lendemain de Sadowa // Revue Historique de l’Armée. 1968. Vol. 24. No. 2.

54. Der 18. August 1870. Berlin, 1906.

55. Der deutsch-französische Krieg 1870–1871. Redigiert von der kriegsgeschichtlichen Abteilung des Großen Generalstabes. In 5 Bd. Berlin, 1872–81.

56. Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. Vorgeschichte, Verlauf, Folgen. Graz, 2009.

57. Deschanel P. Gambetta. N.Y., 1920.

58. Desjardins G. Tableau de la guerre des Allemands dans le department de Seine et Oise. Paris, 1873.

59. Diancourt V. Les Allemands à Reims, 1870–1871. 2e éd. Reims, 1884

60. Diószegi I. Österreich-Ungarn und der französisch-preussische Krieg 1870–1871. Budapest 1974.

61. Diplomatie und Kriegspolitik vor und nach der Reichsgründung. Berlin, 1971.

62. Dirou A. Les francs-tireurs pendant la guerre de 1870–1871 // Stratégique. 2009. No. 1.

63. Dirou A. La guerilla en 1870. Résistence et terreur. Paris, 2014.

64. Dupuy T. N. Der Genius des Krieges. Das deutsche Heer und der Generalstab 1807–1945. Graz, 2009.

65. Echard W. Napoleon III and the concert of Europe. Baton Rouge, 1983.

66. Emerit M. La question algérienne en 1871 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1972. Avril — Juin. T. XIX.

67. Engelberg E. Bismarck. Urpreuße und Reichsgründer. Berlin, 1988.

68. Engelberg E. Deutschland 1849–1871. Berlin, 1959.

69. Entscheidung 1870. Der deutsch-französische Krieg. Stuttgart, 1970.

70. Europa vor dem Krieg von 1870. Mächtekonstellation — Konfliktfelder — Kriegsausbruch. München, 1987.

71. Farcy J-Cl. La guerre de 1870–71 en Eure-et-Loir. Chartres, 1981.

72. Farenc C. Guerre, information et propagande en 1870–1871: le cas de la Champagne // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1984. T. 31. No. 1

73. Fermer D. Sedan 1870. The Eclipse of France. Barnsley, 2008.

74. Fontane T. Der Krieg gegen Frankreich 1870–1871. In 2 Bd. Berlin, 1873–1876.

75. Forrest A. The Legacy of the French Revolutionary Wars: The Nation-in-Arms in French Republican Memory. Cambridge, 2009.

76. Förster S., Nagler J. (Eds.) On the Road to Total War: the American Civil War and the German Wars of Unification, 1861–1871. Cambridge, 1997.

77. Friedell E. Kulturgeschichte der Neuzeit. Die Krisis der europäischen Seele von der Schwarzen Pest bis zum Ersten Weltkrieg. München, 2007.

78. Furon G. A. La guerre de 1870–1871 en Normandie. Condé-sur-Noireau, 2007.

79. Gadille J. La Penseé et l’action politiques des évêques françaises au début de la IIIe République, 1870–1883. Vol. I. Paris, 1967.

80. Gall L. Bismarck. Der weiße Revolutionär. München, 1980.

81. Garrigues J. La France de 1848 à 1870. Paris, 2000.

82. Gates D. Warfare in the nineteenth century. Basingstoke, 2001.

83. Giesberg R. The Treaty of Frankfort: A Study in Diplomatic History. Philadelphia, 1966.

84. Gouttman A. La grande défaite, 1870–1871. Paris, 2015.

85. Greenberg L. M. Sisters of Liberty: Marseille, Lyon, Paris and the Reaction to a Centralized State, 1868–1871. Cambridge, 1971.

86. Guislin J-M. Le Nord, Douai et Rimbaud pendant la guerre de 1870 et la Commune // Revue du Nord. 2006. № 1.

87. Haffer D. Europa in den Augen Bismarcks. Bismarcks Vorstellungen von der Politik der europäischen Mächte und vom europäischen Staatensystem. München, 2010.

88. Hale L. The «People’s War» in France 1870–1871. L., 1904.

89. Halperin S. W. The origins of the Franco-Prussian War revisited: Bismarck and the Hohenzollern candidature for the Spanish throne // The Journal of Modern History. 1973. Vol. 45. No.1.

90. Hartshorne R. The Franco-German Boundary of 1871 // World Politics. 1950. Vol. 2. No. 2.

91. Hazareesingh S. Republicanism, War and Democracy: The Ligue du Midi in France’s War Against Prussia, 1870–1871 // French History. 2003. Vol. 17. Issue 1.

92. Heeresbewegungen im Kriege 1870–1871. Berlin, 1901.

93. Helmert H., Usczeck H. Preußischdeutsche Kriege von 1864 bis 1871. Berlin, 1988.

94. Hepner A. (Ed.). America’s aid to Germany in 1870–71. An abstract from the official correspondence of E. B. Washburne, U.S. ambassador to Paris. St. Louis, 1905.

95. Herre F. Moltke. Stuttgart, 1984.

96. Hewitson M. The people’s war. Histories of violence in the German lands, 1820–1888. Oxford, 2017.

97. Hiegel Ch. Un aspect de la résistance à l’annexion à l’empire allemand en Moselle en 1870–1872 // Cahiers lorrain. 1971. Vol.133. No. 4.

98. Hippler Th. The French army, 1789–1914. Volunteers, pressed soldiers, and conscripts / Fighting for a Living: A Comparative Study of Military Labour, 1500–2000. Amsterdam, 2013.

99. Hoenig F. 24 Stunden Moltkescher Strategie. Berlin, 1891.

100. Hoenig F. Das Große Hauptquartier und die Oberkommandos am 17. und 18. August 1870. Berlin, 1892.

101. Hoenig F. Der Volkskrieg an der Loire im Herbst 1870. In 6 Bd. Berlin, 1894–1897.

102. Hoenig F. Die Wahrheit über die Schlacht von Vionville — Mars-la-Tour auf dem linken Flügel. Berlin, 1899.

103. Holmes E. R. The Road to Sedan: the French Army, 1866–70: Ph. D. Diss. University of Reading, 1975.

104. Horne A. The fall of Paris. The siege and the Commune 1870–71. N.Y., 1966.

105. Howard M. The Franco-Prussian War. L., 2005.

106. Jacqmin Fr.-P. Les Chemins de fer pendant la guerre de 1870–1871. Paris, 1872

107. Jany C. Geschichte der Preußischen Armee vom 15. Jahrhundert bis 1914. Bd. 4. Osnabrück, 1967.

108. Joly B. La France et la Revanche, 1871–1914 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. Vol. 46. 1999. N2.

109. Kanter S. Exposing the Myth of the Franco-Prussian War // War & Society. 1986. Vol. 4. Issue 1.

110. Katzenbach E. L.-Jr. Liberals at War: The Economic Policies of the Government of National Defense, 1870–1871 // The American Historical Review. 1951. Vol. 56. No. 4.

111. Kessel E. Bismarck und die «Halbgötter». Zu dem Tagebuch von Paul Bronsart von Schellendorff // Historische Zeitschrift. 1956. Bd. 181.

112. Kessel E. Moltke. Stuttgart, 1957.

113. Knapp J. M. Behind the diplomatic curtain: Adolphe de Bourqueney and French foreign policy, 1816–1869. Akron, 2001.

114. Koch R. Les canons à balles dans l’armée du Rhin en 1870 // Revue historique des armées. 2009. Vol. 255.

115. Kolb E. Bismarck. München, 2009.

116. Kolb E. Der Kriegsausbruch 1870. Göttingen, 1970

117. Kolb E. Der Weg aus dem Krieg. Bismarcks Politik im Krieg und die Friedensanbahnung 1870/71. München, 1990.

118. König M. Les immigrés allemands à Paris 1870/71: entre expulsion, naturalisation et lutte sur les barricades // Migrance. Éditions Mémoire-Génériques. 2010.

119. Krebs G. La question d’Alsace-Lorraine / La Naissance du Reich. Sous la dir. de Gilbert Krebs et Gérard Schneilin. Paris, 1995.

120. Krüger C. German suffering in the Franco-German War, 1870/71 // German history. 2011. Vol. 29. No. 3.

121. Krüger C. «Sind wir denn nicht Brüder?» Deutsche Juden im nationalen Krieg 1870/71. Paderborn, 2006.

122. Kühlich F. Die deutschen Soldaten im Krieg von 1870/71. Eine Darstellung der Situation und der Erfahrungen der deutschen Soldaten im Deutsch-Französischen Krieg. Frankfurt-am-Main, 1995.

123. Kunz H. Die Deutsche Reiterei in den Schlachten und Gefechten des Krieges von 1870/1871. Berlin, 1895.

124. Kunz H. Konnte Marschall Bazaine im Jahre 1870 Frankreich retten? Berlin, 1896.

125. Lackey S. The Habsburg Army and the Franco-Prussian War: The Failure to Intervene and its Consequences // War in History. 1995. Vol 2. Issue 2.

126. La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation. Paris, 1911.

127. La guerre de 1870–71 et ses consequences: Actes du XX colloque historique franco-allemand / Ed. par Philippe Lavillain et Rainer Riemenschneider. Bonn, 1990.

128. Laguerre J.-J. Les Allemands à Bar-le-Duc et dans la Meuse, 1870–1873. Bar-le-Duc, 1874.

129. Langer W. L. Bismarck as a Dramatist / Studies in Dip lomatic History and Historiography. N.Y., 1962.

130. Langewiesche D., Buschmann N. «Dem Vertilgungskriege Grenzen setzen». Kriegstypen des 19. Jahrhunderts und der deutsch-französische Krieg 1870/71. Gehegter Krieg — Volks- und Nationalkrieg — Revolutionskrieg — Dschihad / Formen des Krieges. Von der Antike bis zur Gegenwart. Paderborn, 2007.

131. Laurent S. Politiques de l’ombre. État, renseignement et surveillance en France. Paris, 2009.

132. Lavisse E. L’invasion dans le département de l’Aisne. Laon, 1872.

133. Lebreton L. L’heroique défense de Châteaudun du 18 octobre 1870, histoire d’un mythe. Châteaudun, 2014.

134. Lenz R. Kosten und Finanzierung des Deutsch-Franzö-sischen Krieges 1870–1871. Dargestellt am Beispiel Württembergs, Bayerns und Badens. Boppard, 1970.

135. Losser A. Socialistes et democrats du Reichsland devant la question d’Alsace-Lorraine // Revue d’Alsace. 1982. No. 108.

136. Marnot B. Les ingénieurs au Parlement sous la IIIe République. Paris, 2000.

137. Mayeur J-M. Léon Gambetta. La Patrie et la République. Paris, 1998.

138. Merlet L. Aperçu général sur l’invasion prussienne dans le département d’Eure-et-Loir. Chartres, 1872.

139. Middelton R. Garibaldi et ses opérations à l’armée des Vosges. Paris, 1871.

140. Militaires en République, 1870–1962. Les officiers, le pouvoir et la vie publique en France: Actes du colloque international. Paris, 1999.

141. Milza P. «L’année terrible». Vol.1 La guerre franco-prussienne, septembre 1870—mars 1871. Paris, 2009.

142. Mitchell A. A Stranger in Paris: Germany’s role in republican France, 1870–1940. N. Y.; Oxford, 2006.

143. Mitchell A. The Divided Path: The German Influence on Social Reform in France after 1870. Chapel Hill, 1991.

144. Mitchell A. The German Influence in France after 1870: The Formation of the French Republic. Chapell Hill, 1979.

145. Monnet S. La politique extérieure de la France depuis 1870. Paris, 2000.

146. Moser O. Kurzer strategischer Überblick über den Krieg 1870/71. Berlin, 1893.

147. Müller H. Die Entwickelung der Feld-Artillerie in Bezug auf Material, Organisation und Taktik von 1815 bis 1870. Berlin, 1873.

148. Naujoks E. Die Elsaß-Lothringer als «preussische Minderheit» (1870–1914) / Expansion und Integration. Köln, 1984.

149. Nipperdey T. Deutsche Geschichte 1866–1918. Bd. 2. Machtstaat vor der Demokratie. München, 1998.

150. Nonn C. Bismarck. Ein Preuße und sein Jahrhundert. München, 2015.

151. On the Road to Total War: the American Civil War and the German Wars of Unification, 1861–1871. Cambridge, 1999

152. Onnée J. Faits et gestes de la Légion bretonne, pendant la campagne 1870–71. Monein, 2007.

153. Osgood S.M. French Royalism under the Third and Fourth Republics. The Hague, 1960

154. Otte T. G. The Foreign Office Mind: The Making of British Foreign Policy, 1865–1914. Cambridge, 2011.

155. Pagès G. La politique extérieure de Napoléon III. Paris, 1933.

156. Parisot G. De la negotiation comme instrument d’occupation pacifiée et d’exploitation économique efficace pendant la guerre de 1870–1871 // Les temps des hommes doubles: Les arrangement face à l’occupation de la Révolution française à la guerre de 1870. Rennes, 2013.

157. Pflanze O. Bismarck. Bd. 1. Der Reichsgründer. München, 1997.

158. Piettre P. Le regard des Britanniques sur la France en guerre (1870–1871): l’évolution d’une opinion attentive // Histoire, économie & société. 2012/3 (31e Année).

159. Poidevin R., Bariéty J. Les relations franco-allemandes, 1815–1975. Paris, 1977

160. Pottinger E.A. Napoleon III and the German crisis 1865–1866. Cambridge, 1866.

161. Price R. The French Second Empire: An Anatomy of Political Power. Cambridge, 2001.

162. Rak C. Krieg, Nation und Konfession. Die Erfahrung des Deutsch-Französischen Krieges von 1870/71. Paderborn, 2004.

163. Rambeaux E. La Guerre de partisans en Lorraine. Le pont de Fontenoy (1870–1871). Nancy, 1873.

164. Rey D. La Corse en 1870–1871: crise d’intégration et triomphe des stéréotypes // Revue Mediterrán Tanul mányok. 2014.

165. Ribeton O. Antoine X de Gramont et la chute du Second Empire / Les annèes 1870–1871 dans la Sud-Ouest Atlantique. Bayonne, 2012.

166. Ritter G. Staatskunst und Kriegshandwerk. Das Problem des «Militarismus» in Deutschland. Bd. 1. Die altpreu-ßische Tradition (1740–1890). München, 1970.

167. Roth F. La guerre de 1870. Paris, 1990.

168. Roth F. La Lorraine annexée: Étude sur la Présidence de Lorraine dans L’Empire allemande (1870–1918). Nancy, 2007.

169. Rousset [L.], lt-col. Histoire générale de la guerre franco-allemande (1870–71). T. I—$5I. Paris, 1900–1902.

170. Ruble A., baron de. L’Armée et l’administration allemandes en Champagne. Paris, 1872.

171. Sanguinetti E., Sanguinetti S. Tito Franceschini Pietri. Les dernières braises de l’Empire. 2015.

172. Saucerotte T. Lunéville pendant la guerre et le rapatrie-ment. P., 1872.

173. Scherff W.v. Kriegslehren in kriegsgeschichtlichen Beispielen der Neuzeit. Heft 1–5. Berlin, 1894–1897.

174. Schreuder D. Gladstone as «Troublemaker»: Liberal Foreign Policy and the German Annexation of Alsace-Lorraine, 1870–1871 // Journal of British Studies. 1978. Vol. 17. No. 2.

175. Schroeder P. W. The Transformation of European Politics 1763–1848. Oxford, 1994.

176. Seeber G., Wolter H. Die preußisch-deutsche Reichseini-gung 1870/71. Berlin, 1981.

177. Serman W., Bertaud J.-P. Nouvelle histoire militaire de la France. Vol. I: 1789–1919. Paris, 1998.

178. Seyfert A. Die Heimatfront 1870/71. Wirtschaft und Gesellschaft im Deutsch-Französischen Krieg. Paderborn, 2007.

179. Showalter D. The wars of German unification. L., 2015.

180. Simon J. Le Gouvernement de Monsieur Thiers: 8 février 1871–24 mai 1873. T. I. Paris, 1880.

181. Soleymani D. Les échanges commerciaux entre la France et les États allemands, 1834–1869. Bonn, 1996.

182. Sondhaus L. Austria-Hungary’s Italian Policy under Count Beust, 1866–1871 // The Historian. 1993. Vol. 56. No. 1.

183. Sorel A. Histoire diplomatique de la guerre franco-allemande. Vol. 1–2. Paris, 1875.

184. Steinbach M. Abgrund Metz. Kriegserfahrung, Belagerungsalltag und nationale Erziehung im Schatten einer Festung 1870/71. München, 2002.

185. Steenackers F.-F., Le Goff F. Histoire du gouvernement de la Défense nationale en province, 4 septembre 1870–8 février 1871. Vol. 1–3. Paris, 1884–1885.

186. Stengers J. Aux origines de la guerre de 1870: gouvernement et opinion publique // Revue belge de philologie et d’histoire. 1956. T. 34, Fasc. 3.

187. Stern F. Gold and Iron. Bismarck, Bleichröder and the building of the German empire. N.Y., 1979.

188. Stone D. «First Reich». Inside the German Army during the War with France 1870–71. L., 2002.

189. Stoneman M. Die deutschen Greueltaten im Kriege 1870/71 am Beispiel der Bayern / Kriegsgreuel. Die Entgrenzung der Gewalt in kriegerischen Konflikten vom Mittelalter bis ins

20. Jahrhundert. Paderborn, 2008.

190. Stoneman M. The Bavarian Army and French Civilians in the War of 1870–1871: A Cultural Interpretation // War in History. 2001. Vol. VIII. Issue 3.

191. Storz D. Modernes Infanteriegewehr und taktische Reform in Deutschland in der Mitte des 19. Jahrhunderts / Das Militär und der Aufbruch in die Moderne 1860–1890. München, 2003.

192. Surmont A. Les Allemands dans la Sarthe. Etude sur leur conduit pendant l’occupation d’après les enquêtes faites dans le département. Le Mans, 1873.

193. Taithe B. Citizenship and Wars: France in Turmoil 1870–1871. N.Y.; London, 2001.

194. Tanguy J.-Fr. La Bretagne entre conquête républicaine et intégration nationale: 1870–1914 // Annales de Bretagne et des Pays de l’Ouest. 2004. Vol. 111. No. 4.

195. The evolution of operational art. From Napoleon to the present. Oxford, 2011.

196. The Franco-German War 1870–1871 by generals and other officers who took part in the campaign. L., 1900.

197. Tison S. Comment sortir de la guerre? Deuil, mémoire et traumatisme (1870–1940). Rennes, 2011.

198. Tombs R. How Bloody was la Semaine Sanglante of 1871? A Revision // The Historical Journal. 2012. Vol. 55. No. 3.

199. Tombs R. The Paris Commune. London; N. Y. 1999.

200. Tombs R. The Thiers Government and the Outbreak of Civil War in France, February-April 1871 // The Historical Journal. 1980. Vol. 23. No. 4.

201. Turetti L. Quand la France pleurait l’Alsace-Lorraine: les «provinces perdues» aux sources du patriotism républicain, 1870–1914. Strasbourg, 2008.

202. Ullrich V. Die nervöse Großmacht 1871–1918. Aufstieg und Untergang des deutschen Kaiserreichs. Frankfurt-am-Main, 2007.

203. Varley K. Under the Shadow of Defeat: The War of 1870–71 in French Memory. N.Y., 2008.

204. Verdy du Vernois J.v. Studien über den Krieg auf Grundlage des Deutsch-Französischen Krieges 1870–1871. Teil 1. Ereignisse in den Grenzbezirken. Berlin, 1892.

205. Verdy du Vernois J. v. Studien über den Krieg auf Grundlage des Deutsch-Französischen Krieges 1870–1871. Teil 2. Operationspläne. Berlin, 1896.

206. Vincler J. Les coulisses de la guerre de 1870 en Lorraine. Metz, 2011.

207. Vinoy J. Campagne de 1870–1871, l’armistice et la Commune. Paris, 1872.

208. Wahl A. L’Option et l’émigration des Alsaciens-Lorrains: 1871–1872. Strasbourg, 1974.

209. Walter H. Preußische Heeresreformen 1807–1870. Paderborn, 2003.

210. Wawro G. The Franco-Prussian War. The German conquest of France in 1870–71. Cambridge, 2003.

211. Weber E. Peasants into Frenchmen. The Modernization of Rural France, 1870–1914. Stanford, 1976.

212. Wehler H.-U. Das Deutsche Kaiserreich 1871–1918. Göttingen, 1973.

213. Wehler H.-U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 3. München, 2008.

214. Wehler H.-U. Sozialdemokratie und Nationalstaat. Nationalitätenfragen in Deutschland, 1840–1914. Göttingen, 1971.

215. Wetzel D. A duel of nations. Germany, France, and the diplomacy of the War of 1870–1871. Madison, 2012.

216. Wetzel D. Duell der Giganten. Bismarck, Napoleon III und die Ursachen des Deutsch-Französischen Krieges. Paderborn, 2005.

217. Winkler H. A. Der lange Weg nach Westen. Bd. 1. München, 2010.

218. Wolf A. Kriegstagebücher des 19. Jahrhunderts: Entstehung, Sprache, Edition. Bern, 2005

219. Wright G. Public Opinion and Conscription in France, 1866–70 // The Journal of Modern History. 1942. Vol. 14. No. 1.

220. Wright V., Anceau É. Les préfets de Gambetta. Paris, 2007.

221. Ziebura G. Die deutsche Frage in der öffentlichen Meinung Frankreichs von 1911–1914. Berlin, 1955

222. Zuber T. The Moltke Myth. Prussian War Planning 1857–1871. Lanham, 2008.

223. Власов Н. А. Великий Бисмарк. М., 2011.

224. Власов Н. А. Гельмут фон Мольтке. Полководец индустриальной эпохи. СПб., 2011.

225. Войде К.М. Победы и поражения в войне 1870 года и действительные их причины. Опыт критического описания Франко-германской войны до Седанской битвы включительно. В 2 тт. Варшава, 1889–1890.

226. Галкин И.С. Создание Германской империи 1815–1871 гг. М., 1986.

227. Герлиц В. Германский генеральный штаб. М., 2005.

228. Деметр К. Германский офицерский корпус в обществе и государстве 1650–1945. М., 2007.

229. Драгомиров М. И. Австро-прусская война. 1866 год. М., 2011.

230. Ерусалимский А.С. Бисмарк: дипломатия и милитаризм. М., 1968.

231. Желубовская Э. А. Крушение Второй империи и возникновение Третьей республики во Франции. М., 1956.

232. Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург, 2004.

233. Иссерсон Г. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933.

234. История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1999.

235. Куль Г. Германский генеральный штаб. М., 1922.

236. Леер Г. А. Публичные лекции о войне 1870 г. между Францией и Германией до Седана включительно. СПб., 1871.

237. Леер Г. А. Публичные лекции о войне 1870–1871 годов между Франциею и Германиею от Седана до конца войны. СПб., 1873.

238. Леер Г. А. Сражение при Вёрте 6 августа 1870 г. СПб., 1885.

239. Михневич Н.П. Война между Германией и Францией 1870–1871: Критико-историческое исследование. Часть 1. СПб., 1897.

240. Михневич Н.П. Значение Германо-Французской войны 1870–1871 г. в истории военного искусства. Часть 1. Стратегия. СПб., 1892.

241. Мольтке Г. Военные поучения. Оперативные приготовления к сражению. СПб., 1913.

242. Мольтке Г. История германо-французской войны 1870–1871 гг. М., 1937.

243. Оболенская С. В. Франко-прусская война и общественное мнение Германии и России. М., 1977.

244. Прицкер Д. П. Жорж Клемансо. Политическая биография. М., 1983.

245. Свечин А.А. Эволюция военного искусства. Т. 2. М., 1928.

246. Фон-Сотен О. Как вели войну Наполеон и Мольтке. СПб., 1908.

247. Черкасов П.П. Александр II и Наполеон III. Несостоявшийся союз (1856–1870). М., 2015.

248. Шарль К. Интеллектуалы во Франции: Вторая половина XIX века. М., 2005.

249. Шлиффен А. ф. Канны. М., 1936.

250. Шнеерсон Л. М. В преддверии франко-прусской войны. Мн., 1969.

251. Шнеерсон Л.М. Франко-прусская война и Россия. Из истории русско-прусских и русско-французских отношений в 1867–1871 гг. Минск, 1976.

252. Штенцель А. История войн на море. Т. 2. М., 2002.

Примечания

1

Тургенев И.С. Письма о франко-прусской войне / Собрание сочинений в 12 томах. Том 11. М., 1956. С. 374.

2

Там же. С. 372.

3

Анненков М.Н. Заметки и впечатления русского офицера. СПб., 1871.

4

Леер Г.А. Публичные лекции о войне 1870 г. между Францией и Германией до Седана включительно. СПб., 1871; Леер Г.А. Публичные лекции о войне 1870–1871 годов между Франциею и Германиею от Седана до конца войны. СПб., 1873.

5

Войде К.М. Победы и поражения в войне 1870 года и действительные их причины. Опыт критического описания Франко-германской войны до Седанской битвы включительно. В 2 тт. Варшава, 1889–1890.

6

Михневич Н.П. Война между Германией и Францией 1870–1871: Критико-историческое исследование. Часть 1. СПб., 1897; Михневич Н.П. Значение Германо-Французской войны 1870–1871 г. в истории военного искусства. Часть 1. Стратегия. СПб., 1892.

7

Fontane T. Der Krieg gegen Frankreich 1870–71. In 2 Bd. Berlin, 1873–1876.

8

Der deutsch-französische Krieg 1870–1871. Redigiert von der kriegsgeschichtlichen Abteilung des Großen Generalstabes. In 5 Bd. Berlin, 1872–81.

9

Свечин А.А. Эволюция военного искусства. Том 2. М.-Л., 1928. С. 335.

10

См. напр. Hoenig F. Die Wahrheit über die Schlacht von Vionville — Mars-la-Tour auf dem linken Flügel. Berlin, 1899.

11

См. напр. Bleibtreu K. Kritische Beiträge zur Geschichte des Krieges 1870–1871. Jena, 1896.

12

Der 18. August 1870. Berlin, 1906.

13

Sorel A. Histoire diplomatique de la guerre franco-allemande 1870–1871. Vol. I–II. Paris, 1875.

14

Origines diplomatiques de la guerre de 1870–1871: Recueil de documents. Vol. 1–29. Paris, 1910–1932.

15

La guerre de 1870–71. 44 vols. Paris, 1901–1914.

16

Иссерсон Г. Военное искусство эпохи национальных войн второй половины XIX века. М., 1933.

17

Мольтке Г. История германо-французской войны 1870–1871 гг. М., 1937.

18

Оболенская С.В. Франко-прусская война и общественное мнение Германии и России. М., 1977; Шнеерсон Л.М. Франко-прусская война и Россия. Из истории русско-прусских и русско-французских отношений в 1867–1871 гг. Минск, 1976.

19

Howard M. The Franco-Prussian War. N.Y., 1961.

20

Wawro G. The Franco-Prussian War. The German conquest of France in 1870–71.Cambridge, 2003.

21

Barry Q. The Franco-Prussian War 1870–71. In 2 vols. Solihull, 2007.

22

Ascoli D. A day of battle. Mars-la-Tour 16 August 1870. Edinburgh, 2001.

23

См. напр. Fermer D. Sedan 1870. The Eclipse of France. Barnsley, 2008.

24

Zuber T. The Moltke Myth.Prussian War Planning 1857–1871. Lanham, 2008.

25

Helmert H., Usczeck H. Preußischdeutsche Kriege von 1864 bis 1871. Berlin, 1988.

26

Entscheidung 1870. Der deutsch-französische Krieg. Stuttgart, 1970.

27

Kolb E. Der Kriegsausbruch 1870. Göttingen, 1970; Kolb E. Der Weg aus dem Krieg. Bismarcks Politik im Krieg und die Friedensanbahnung 1870/71. München, 1990.

28

Gall L. Bismarck. Der weiße Revolutionär. München, 1980.

29

Engelberg E. Bismarck. Urpreuße und Reichsgründer. Berlin, 1985; Engelberg E. Bismarck. Das Reich in der Mitte Europas. Berlin, 1990.

30

Pflanze O. Bismarck. In 2 Bd. München, 1997.

31

Wetzel D. Duell der Giganten. Bismarck, Napoleon III und die Ursachen des Deutsch-Französischen Krieges. Paderborn, 2005; Wetzel D. A duel of nations.Germany, France, and the diplomacy of the War of 1870–1871.Madison, 2012.

32

La guerre de 1870–1871 et ses consequences: Actes du XX colloque historique franco-allemand / Ed. par Philippe Lavillain et Rainer Riemenschneider. Bonn, 1990.

33

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre. Paris, 1989.

34

Roth F. La guerre de 1870. Paris, 1990.

35

Audoin-Rouzeau S., Becker. J.J. La France, la nation, la guerre: 1850–1920. Paris, 2012.

36

Broglie G., de. Mac Mahon. Paris, 2000; Anceau E. Napoleon III. Paris, 2008; Mayeur J-M. Leon Gambetta. La patrie et la République. Paris, 2008; Barral P. Léon Gambetta: tribun et stratège de la République, 1838–1882. Toulouse, 2008.

37

Milza P. «L’année terrible». Vol.1 La guerre franco-prussienne, septembre 1870 — mars 1871. Paris, 2009; Gouttman A. La grande défaite, 1870–1871. Paris, 2015.

38

Dirou A. La guérilla en 1870: résistance et terreur. [Paris], 2014.

39

См., например: Vincler J. Les coulisses de la guerre de 1870 en Lorraine. Metz, 2011. Onnée J. Faits et gestes de la Légion bretonne, pendant la campagne 1870–1871. Monein, 2007; Furon G.A. La guerre de 1870–1871 en Normandie. Condé-sur-Noireau, 2007.

40

Seyfert A. Die Heimatfront 1870/71. Wirtschaft und Gesellschaft im Deutsch-Französischen Krieg. Paderborn, 2007.

41

Kühlich F. Die deutschen Soldaten im Krieg von 1870/71. Eine Darstellung der Situation und der Erfahrungen der deutschen Soldaten im Deutsch-Französischen Krieg. Frankfurt-am-Main, 1995.

42

Krüger C. «Sind wir denn nicht Brüder?» Deutsche Juden im nationalen Krieg 1870/71. Paderborn, 2006.

43

Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. Vorgeschichte, Verlauf, Folgen. Graz, 2009.

44

Roberts M. The military revolution, 1560–1660; an inaugural lecture delivered before the Queen’s University of Belfast. Belfast, 1956.

45

Мак-Нил У. В погоне за мощью. Технология, вооруженная сила и общество в XI–XX веках. М., 2008.

46

Моррис Я. Война! Для чего она нужна? Конфликт и прогресс цивилизации — от приматов до роботов. М., 2016.

47

Keegan J. The face of battle. L., 1976.

48

Echternkamp J. Wandel durch Annäherung oder Wird die Militärgeschichte ein Opfer ihres Erfolges? Zur wissenschaftlichen Ansch lussfähigkeit der deutschen Militärgeschichte seit 1945 / Perspektiven der Militärgeschichte. Raum, Gewalt und Repräsentation in historischer Forschung und Bildung. München, 2010. S. 16.

49

Schroeder P.W. The Transformation of European Politics 1763–1848. Oxford, 1994. P. 682.

50

Winkler H.A. Der lange Weg nach Westen. Bd. 1. München, 2010. S. 122.

51

Hoeres P. Krieg und Pazifismus. Kriegslegitimationen im Krimkrieg — Ersten Weltkrieg — Kosovo-Krieg / Kriegsbegründungen. Wie Gewalt-anwendung und Opfer gerechtfertigt werden sollten. Berlin, 2008. S. 43.

52

Цит. по: История внешней политики России. Вторая половина XIX века. М., 1999. С. 52.

53

Engelberg E. Deutschland 1849–1871. Berlin, 1962. S. 45.

54

Wehler H.-U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 3. München, 2008. S. 78.

55

Canis K. Politische Taktik preußischer Militärs 1858–1866 / Diplomatie und Kriegspolitik vor und nach der Reichsgründung. Berlin, 1971. S. 53.

56

Der Weg zur Reichsgründung 1850–1870. Darmstadt, 1977. S. 214.

57

Bismarck O.v. Die politischen Reden des Fürsten Bismarck. Bd. 2. Stuttgart-Berlin, 1903. S. 30.

58

Pflanze O. Op. cit. Bd. 1. S. 325.

59

Bismarck O.v. Werke in Auswahl. Bd. 4. Darmstadt, 2001. S. 126.

60

Fermer D. Op. cit. P. 30.

61

Kolb E. Bismarck. München, 2009. S. 80.

62

Moltke H.K. B. v. Aufzeichnungen. Briefe. Schriften. Reden. Ebengau-sen, 1923. S. 246.

63

Brandt H.-H. Deutsche Geschichte 1850–1870. Entscheidung über die Nation. Stuttgart, 1999.S. 9.

64

Klemm M. Was sagt Bismarck dazu? Bd. 2. Berlin, 1924. S. 453.

65

Зелдин Т. Франция, 1848–1945: Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург, 2004. С. 478–479.

66

Garrigues J. La France de 1848 à 1870. Paris, 2000. P. 143–144.

67

См. подробнее: Черкасов П.П. Александр II и Наполеон III. Несостоявшийся союз (1856–1870). М., 2015. С. 31.

68

Желубовская Э.А. Крушение Второй империи и возникновение Третьей республики во Франции. М., 1956. С 95, 143.

69

Dansette A. Du 2 Décembre au 2 Septembre. Paris, 1972. P. 293.

70

См.: Anceau E. Op. cit.

71

Bruley Y. La diplomatie du Sphinx. Napoleon III et sa politique internationale. Paris, 2015. P. 230–231.

72

Emerit M. La question algérienne en 1871 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1972. Avril — Juin. T. XIX. P. 261.

73

Cunningham M. Mexico and the foreign policy of Napoleon III. N.Y., 2001. P. 202–204.

74

Bruley Y. Op. cit. P. 232–234, 239.

75

Poidevin R., Bariéty J. Les relations franco-allemandes, 1815–1975. Paris, 1977. P. 57–59.

76

Pottinger E.A. Napoleon III and the German crisis 1865–1866. Cambridge, 1866. P. 43–46.

77

Soleymani D. Les échanges commerciaux entre la France et les États allemands, 1834–1869. Bonn, 1996. P. 156–157; Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre. P. 39–40.

78

Bruley Y. Op. cit. P. 237; Pottinger E. A. Op. cit. P. 82–84.

79

Цит. по: Bruley Y. Op. cit. P. 242.

80

Showalter D. The wars of German unification. L., 2015. Р. 213.

81

Цит. по: Knapp J.M. Behind the diplomatic curtain: Adolphe de Bourqueney and French foreign policy, 1816–1869. Akron, 2001. P. 282–283.

82

Origines diplomatiques…Vol. 12. No. 3598. P. 301.

83

La vie militaire du general Ducrot d’après sa correspondance (1839–1871). T. II. Paris, 1895.P. 304.

84

Crépin A. Défendre la France: Les Français, la guerre et le service militaire, de la guerre de Sept Ans à Verdun. Rennes, 2005. P. 291–296.

85

Цит. по: Ibid. P. 299.

86

Anceau E. Op. cit. P. 747–475.

87

Bruley Y. Op. cit. P. 244–245.

88

Sanguinetti E., Sanguinetti S. Tito Franceschini Pietri. Les dernières braises de l’Empire. 2015. P. 31.

89

Pietri F. Lettres au Colonel Stoffel (1866–1877) // La Revue de Paris. 1911. T. III. 15 Juin. P. 733.

90

Черкасов П.П. Указ. соч. С. 335.

91

Pietri F. Op. cit. T. IV. 1 Juli. P. 125–126; Stoffel E., colonel. Rapports militaires écrits de Berlin, 1866–1870. Paris, 1871. P. 401–402.

92

См.: Price R. The French Second Empire. An anatomy of political pow-er. Cambridge, 2001. P. 412.

93

Arago É. L’Hôtel de ville de Paris au 4 septembre et pendant le siège. Paris, 1874. P. 11.

94

Ribeton O. Antoine X de Gramont et la chute du Second Empire / Les annèes 1870–1871 dans la Sud-Ouest Atlantique. Bayonne, 2012. P. 11–29.

95

Ollivier E. L’Empire liberal: etudes, recits, souvenirs. T. XIII. Paris, 1910. P. 429–430.

96

Ideville H., d’. Journal d’un diplomate en Italie: Notes intimes pour servir à l’histoire du Second Empire. Vol. I. Paris, 1872. P. 506–507.

97

Anceau É. Op. cit. P. 499.

98

Gouttman A. Op. cit. P. 147.

99

Serman W. Remarques sur les préparatifs militaires français à la veille de la guerre // La guerre de 1870/71 et ses consequences… S. 101.

100

Wetzel D. Duell der Giganten… S. 8486.

101

Nonn C. Bismarck. Ein Preuße und sein Jahrhundert. München, 2015. S. 176.

102

Wehler H.U. Op. cit. S. 313.

103

Wetzel D. Duell der Giganten… S. 96–97.

104

Ollivier É. Op. cit. T. XII. Paris, 1908. P. 615; Ollivier É. Philosophie d’une guerre, 1870. Paris, 1910. P. 10–11.

105

Becker J. The Franco-Prussian Conflict of 1870 and Bismarck’s Concept of a «Provoked Defensive War»: A Response to David Wetzel // Central European History. 2008. Vol. 41. No. 1.P. 99.

106

См.: Bismarcks spanische «Diversion» 1870 und der preußisch-deutsche Reichsgründungskrieg. Bd. II. Paderborn, 2003.

107

Wetzel D. Duell der Giganten… S. 106–107.

108

Bruley Y. Le Quai d’Orsai Impérial. Histoire du Ministère étrangères sous Napoléon III. Paris, 2012. P. 424.

109

Journal du siege de Paris: décrets, proclamations, circulaires, rapports, notes… Vol. I. Paris, [1873]. P. IX.

110

Bismarck O. v. Werke in Auswahl. Bd. 4. S. 463.

111

Anceau É. Op. cit. P. 502–503; Gouttman A. Op. cit. P. 154–155.

112

Цит. по: Шнеерсон Л.М. Указ. соч. С. 98.

113

Origines diplomatiques…Vol. 28. Paris, 1931. No. 8460. P. 295.

114

Бисмарк О., фон. Мысли и воспоминания. Т. II. М., 1940. С. 86.

115

Wetzel D. Duell der Giganten. S. 176–177.

116

Langer W.L. Bismarck as a Dramatist // Studies in Diplomatic History and Historiography. N.Y., 1962. P. 209.

117

Kolb E. Bismarck. München, 2009. S. 88.

118

Ohnezeit M. Der Deutsch-Französische Krieg 1870/71: Vorgeschichte, Ursachen und Kriegsausbruch / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–1871. S. 68.

119

Wetzel D. Duell der Giganten. S. 180.

120

Becker J. Op. cit. P. 102.

121

Roth F. Op. cit. P. 151.

122

Wetzel D. Duell der Giganten… S. 193–195.

123

Цит. по: Bruley Y. La diplomatie du Sphinx… P. 282.

124

Ibid. P. 284.

125

Цит. по: Gouttman A. Op. cit. P. 173.

126

Anceau É. Op. cit. P. 505.

127

Bruley Y. Le Quai d’Orsai Impérial… P. 431–432.

128

Journal du siege de Paris… Vol. I. Paris, [1873]. P. XII–L.

129

Serman W. Remarques sur les préparatifs militaries français à la veille de la guerre // La guerre de 1870/71 et ses consequences. P. 101.

130

Rothan G. Souvenirs diplomatiques: L’Allemagne et l’Italie en 1870 et 1871. Vol. 1. Paris, 1885. P. 21.

131

Serman W. Op. cit. S. 101.

132

Jarras L. Souvenirs du général Jarras, chef d’état-major général de l’armée du Rhin (1870). Paris, 1892. P. 26–33.

133

Ср.: Price R. Op. cit. P. 428.

134

Journal du siege de Paris… Vol. I. Paris, [1873]. P. LXIII.

135

Gouttman A. Op. cit. P. 177.

136

Chanet J-Fr. ‘From the Wound a Flower Grows’: A Re-Examination of French Patriotism in the Face of the Franco-Prussian War / Nationhood from Below: Europe in the Long Nineteenth Century. L., 2012.P. 216.

137

Ollivier E. L’Empire liberal.T. XIV. P. 116. В силу отсутствия архивных данных, оценки Оливье поддерживаются современными исследователями: Milza P. Op. cit. P. 54.

138

Audoin-Rouzeau S. French Public Opinion in 1870–1871 and the Emergence of Total War // On the Road to Total War: the American Civil War and the German Wars of Unification, 1861–1871. Cambridge, 1999. P. 396–397; Audoin-Rouzeau S., Becker J.J. Op. cit. P. 55–57.

139

Lelorrain J. Ton père et ami dévoué: Lettres de Jules Lelorrain, magistrat à son fils Édouard, médecin militaire (janvier 1867 — septembre 1871). Éd. par Jean-François Tanguy. Rennes, 2013. P. 390.

140

La république au défi de la guerre: Lettres et carnets de l’Année terrible, 1870–1871. Amiens, 2015. P. 208–209.

141

Deschanel P. Gambetta. N.Y., 1920. P. 49.

142

La république au défi de la guerre… P. 208.

143

Stoffel E. Rapports militaires écrits de Berlin, P. 464.

144

Becker F. Bilder von Krieg und Nation. Die Einigungskriege in der bürgerlichen Öffentlichkeit Deutschlands, 1864–1913. München, 2001. S. 312–314.

145

Bruley Y. La diplomatie du Sphinx. P. 55–56.

146

Halperin S.W. The origins of the Franco-Prussian War revisited: Bismarck and the Hohenzollern candidature for the Spanish throne // The Journal of Modern History. 1973. Vol. 45. No.1. P. 91

147

Kaiser Friedrichs Tagebücher über die Kriege 1866 und 1870–1871 sowie über seine Reisen nach dem Morgenlande und nach Spanien. Berlin, 1902. S. 31.

148

Воронов П. Недавнее прошлое и его последствия // Оружейный сборник. 1876. № 4. Отдел 2. С. 30.

149

Price R. Op. cit. P. 414.

150

Serman W., Bertaud J.-P. Nouvelle histoire militaire de la France. Vol. I: 1789–1919. Paris, 1998. P. 318–319.

151

Ibid. P. 414.

152

Showalter D. Op. cit. Р. 223.

153

Howard M. Op. cit. P. 13.

154

Audoin-Rouzeau S., Becker. J.J. Op. cit. P. 44.

155

Цит. по: Hippler Th. The French army, 1789–1914. Volunteers, pressed soldiers, and conscripts / Fighting for a Living: A Comparative Study of Military Labour, 1500–2000. Amsterdam, 2013. P. 435–436.

156

Anceau É. Op. cit. P. 455.

157

Serman W., Bertaud J.-P. Op. cit. P. 314–316.

158

Crépin A. Op. cit. P. 280–283.

159

Jarras L. Op. cit. P. 35–36.

160

Pietri F. Op. cit. T. III. 15 Juin. P. 730.

161

См. подробнее: Wright G. Public Opinion and Conscription in France, 1866–70 // The Journal of Modern History. 1942. Vol. 14. No. 1. P. 39–41.

162

Audoin-Rouzeau S., Becker. J.J. Op. cit. P. 48.

163

Horne A. The fall of Paris. The siege and the Commune 1870–71. N.Y., 1966. Р. 42.

164

Jacqmin Fr.-P. Les Chemins de fer pendant la guerre de 1870–1871. Paris, 1872. P. 47; Jarras L. Op. cit. P. 18–21.

165

Serman W., Bertaud J.-P. Op. cit. P. 327–328.

166

[Trochu, général]. L’armée française en 1867. Paris, 1867. P. 134.

167

Ibid. P. 135–136.

168

Holmes E.R. The Road to Sedan: the French Army, 1866–70: Ph. D. Diss. University of Reading, 1975. P. 31. См. также: Defrasne E.R., col. L’Armée française au lendemain de Sadowa // Revue historique de l’ar-mée. 1968. Vol. 24. No. 2. P. 121–136.

169

Crouzet F. Recherches sur la production d’armements en France (1815–1913) / L’économie franc̜aise du XVIIIe au XXe siècle: perspectives nationales et internationales. Paris, 2000. P. 159 n. 35.

170

Der 18. August 1870. S. 3.

171

Haselhorst O. Waffe, Waffengebrauch und Taktik im Deutsch-Französischen Krieg 1870/71 / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. S. 231.

172

Зедделер Л.Л. Пехота, артиллерия и кавалерия в бою и вне боя в германо-французской войне 1870–1871 годов // Военный сборник. 1872. Том 86. С. 38.

173

Waldersee A.v. Denkwürdigkeiten des General-Feldmarschalls Alfred Grafen von Waldersee. Bd. 1. Stuttgart-Berlin, 1922. S. 50.

174

Koch R. Les canons à balles dans l’armée du Rhin en 1870 // Revue historique des armées. 2009. Vol. 255. P. 107.

175

Rousset [L.], lt-col. Histoire générale de la guerre franco-allemande (1870–71). T. I. Paris, 1900. P. 64.

176

Der 18. August 1870. S. 4.

177

Thoumas [Ch.], général. Paris, Tours, Bordeaux: souvenirs de la Guerre de 1870–1871. Paris, 1893. P. 2–5.

178

Schneider F.T. Der Krieg in französischer Sicht / Entscheidung 1870. S. 170.

179

Kühlich F. Op. cit. S. 59.

180

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation (Documents annexes). Paris, 1911. P. 274.

181

Serman W., Bertaud J.-P. Op. cit. P. 303–304.

182

Драгомиров М.И. Австро-прусская война. 1866 год. М., 2011. С. 49.

183

Kühlich F. Op. cit. S. 71.

184

Анненков М.Н. Указ. соч. С. 10.

185

Зиновьев М. Заметки о германской армии // Военный сборник. 1873. Том 91. С. 241.

186

Там же. С. 243.

187

Зедделер Л.Л. Указ. соч. С. 93.

188

Деметр К. Германский офицерский корпус в обществе и государстве 1650–1945. М., 2007. С. 260.

189

Kühlich F. Op. cit. S. 61.

190

Müller H. Die Entwickelung der Feld-Artillerie in Bezug auf Material, Organisation und Taktik von 1815 bis 1870. Berlin, 1873. S. 320.

191

Kunz H. Die Deutsche Reiterei in den Schlachten und Gefechten des Krieges von 1870/1871. Berlin, 1895. S. 34.

192

Kühlich F. Op. cit. S. 53.

193

Verdy du Vernois J. v. Studien über den Krieg auf Grundlage des Deutsch-Französischen Krieges 1870–71. Teil 2. Operationspläne. Berlin, 1896. Heft 2. S. 42.

194

Moltke H.K. B. v. Aufzeichnungen… S. 251.

195

Шлиффен А. Канны. М., 1936. С. 81.

196

Moltkes Militärische Werke. Teil I. Moltkes Militärische Korrespondenz. Bd. 3. Aus den Dienstschriften des Krieges 1870/71. Berlin, 1897. S. 120.

197

Ibid. S. 132.

198

Bucholz A. Moltke and the German Wars, 1864–1871. Basingstoke, 2001. P. 147.

199

Jarras L. Op. cit. P. 8–16.

200

Verdy du Vernois J.v. Op. cit. S. 53.

201

Howard M. Op. cit. P. 37.

202

Генерал Жаррас присутствовал на этом совещании и оставил его весьма подробное описание: Jarras L. Op. cit. P. 41–48.

203

Ducrot A.-A. Op. cit. T. II. P. 147, 149–150.

204

Laurent S. Politiques de l’ombre. État, renseignement et surveillance en France. Paris, 2009. P. 209–217.

205

Pietri F. Op. cit. T. III. 15 Juin. P. 737.

206

Stoffel E. Op. cit. P. 111–112.

207

Stone D. «First Reich». Inside the German Army during the War with France 1870–71. L., 2002. Р. 37.

208

Howard M. Op. cit. P. 52.

209

Fermer D. Op. cit. P. 74.

210

Showalter D. Op. cit. Р. 236.

211

Jarras L. Op. cit. P. 54.

212

Ibid. P. 58.

213

Войде К.М. Указ. соч. Т. 1. С. 58.

214

Du Barail F., général. Mes souvenirs. T. III: 1864–1879. Paris, 1898. P. 136–137.

215

Jarras L. Op. cit. P. 7.

216

Broglie G., de. Op. cit. P. 131.

217

Herre F. Moltke. Stuttgart, 1984. S. 283.

218

Hohenlohe-Ingelfingen K. Aus meinem Leben. Bd. 4. Der Krieg 1870/71. Die Reise nach Rußland. Berlin, 1907. S. 6.

219

Мольтке Г. Указ. соч. С. 11.

220

Bucholz A. Op. cit. P. 163.

221

Moltkes Militärische Werke… S. 160.

222

Kretschman H.v. Kriegsbriefe aus den Jahren 1870/71. Stuttgart, 1904. S. 60.

223

Fransecky E.v. Denkwürdigkeiten des preußischen Generals der Infanterie Eduard von Fransecky. Bielefeld — Leipzig, 1926. S. 484.

224

Verdy du Vernois J.v. Im Großen Hauptquartier 1870/71. Berlin, 1896. S. 33.

225

Dalwigk zu Lichtenfels R.v. Die Tagebücher des Freiherrs Reinhardt von Dalwigk zu Lichtenfels aus den Jahren 1860–71. Osnabrück, 1967. S. 433.

226

Waldersee A.v. Op. cit. S. 82.

227

Helmert H., Usczeck H. Op. cit. S. 174.

228

Kaiser Friedrich III. Das Kriegstagebuch von 1870/71. Berlin — Leipzig, 1926. S. 9.

229

Barry Q. Moltke and his generals. A study in leadership. Solihull, 2015. Р. 123.

230

Ibid. P. 261.

231

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 31.

232

Waldersee A. v. Op. cit. S. 85.

233

Bronsart von Schellendorf P. Geheimes Kriegstagebuch 1870–1871. Bonn, 1954. S. 36.

234

Verdy du Vernois J. In Großen Hauptquartier. S. 45.

235

Kunz H. Op. cit. S. 41.

236

Ibid. S. 42.

237

Цит. по: Fay Ch. Journal d’un officier de l’armée du Rhin. Bruxelles; Paris, 1871. P. 23.

238

См. подробнее: Laurent S. Politiques de l’ombre… P. 224–227.

239

Fay Ch. Op. cit. P. 36, 41–42.

240

Ibid. P. 40.

241

Blumenthal L.v. Tagebücher aus den Jahren 1866 und 1870/71. Stuttgart-Berlin, 1902. S. 65.

242

Verdy du Vernois J.v. Studien über den Krieg… Teil 1. Ereignisse in den Grenzbezirken. Berlin, 1892. S. 8.

243

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 18.

244

Леер Г.А. Публичные лекции о войне 1870 г. между Францией и Германией до Седана включительно. С. 2.

245

Jarras L. Op. cit. P. 62.

246

Fay Ch. Op. cit. P. 44.

247

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 80.

248

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 23.

249

Broglie G. Op. cit. P. 132.

250

Иссерсон Г. Указ. соч. С. 175.

251

Howard M. Op. cit. P. 83.

252

Broglie G. Op. cit. P. 135.

253

Ibid.

254

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 36.

255

Rousset [L.], lt-col. Op. cit. T. I. P. 240.

256

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 50.

257

Войде К.М. Указ. соч. Т. 1. С. 129.

258

Howard M. Op. cit. P. 75.

259

Jarras L. Op. cit. P. 52.

260

Kaulbach E. Der Feldzug 1870 bis zum Fall von Sedan. Zur deutschen militärischen Führung in heutiger Sicht / Entscheidung 1870. S. 64.

261

Frossard [Ch.], général. Rapport sur les opérations du deuxième corps de l’armée du Rhin dans la campagne de 1870. Pt. 1. Paris, 1872. P. 45–46.

262

Ibid. P. 141.

263

Ibid. P. 141–142; Kaulbach E. Op. cit. S. 78.

264

Войде К.М. Указ. соч. Т. 1. С. 51.

265

Jarras L. Op. cit. P. 67.

266

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 62.

267

Verdy du Vernois J. Im grossen Hauptquartier. S. 57.

268

Ibid. S. 61.

269

Blumenthal L. v. Op. cit. S. 74.

270

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 47.

271

Ganschow J.P.P. Kriegsvölkerrecht im Deutsch-Französischen Krieg 1870/1871 / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. S. 337.

272

Ibid. S. 117.

273

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 103.

274

Fritsch H. Erinnerungen und Betrachtungen 1870/71. Bonn, 1913. S. 92.

275

Fransecky E.v. Op. cit. S. 494.

276

Шмидт А. Французско-германская война 1870 года. Заметки по военно-санитарной части. Отчет от командированного на театр военных действий. Варшава, 1871. С. XIX.

277

Цит. по: Roth F. La guerre de 1870… P. 65.

278

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 26.

279

Ibid. S. 40.

280

Voigts-Rhetz C.v. Briefe des Generals der Infanterie von Vogts-Rhetz aus den Kriegsjahren 1866 und 1870/71. Berlin, 1906. S. 67.

281

Ibid. S. 69.

282

Jarras L. Op. cit. P. 72.

283

Moltkes Militärische Werke… S. 190.

284

Der 18. August. S. 5.

285

Moltkes Militärische Werke… S. 208.

286

Stosch A.v. Denkwürdigkeiten des Generals und Admirals Albrecht von Stosch. Stuttgart — Leipzig, 1904. S. 191.

287

Moltkes Militärische Werke… S. 213.

288

Kretschman H. Op. cit. S. 66.

289

Moltkes Militärische Werke… S. 215.

290

Шлиффен А. Указ. соч. С. 227.

291

Jarras L. Op. cit. P. 82.

292

Jarras L. Op. cit. P. 87.

293

Du Barail. Op. cit. P. 171.

294

Jarras L. Op. cit. P. 94–95, 98–99.

295

Moltkes Militärische Werke… S. 219.

296

Voigts-Rhetz C.v. Op. cit. S. 72.

297

Moltkes Militärische Werke… S. 222.

298

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 115.

299

Roth F. La guerre de 1870… P. 72.

300

Ibid. P. 69.

301

Jarras L. Op.cit. P. 89.

302

Howard M. Op. cit. P. 113.

303

Der 18. August 1870. S. 11.

304

Kaulbach E. Op. cit. S. 71.

305

Moltkes Militärische Werke… S. 228.

306

Ibid. S. 229.

307

Du Barail. Op. cit. P. 173.

308

Du Barail. Op. cit. P. 176.

309

Roth F. La guerre de 1870… P. 71.

310

Du Barail. Op. cit. P. 174.

311

Kunz H. Op. cit. S. 90.

312

Moser O. Kurzer strategischer Überblick über den Krieg 1870/71. Berlin, 1893. S. 15.

313

Ascoli D. Op. cit. P. 136.

314

Voigts-Rhetz C.v. Op. cit. S. 169.

315

Roth F. La guerre de 1870… P. 79.

316

Kunz H. Op. cit. S. 124.

317

Цит. по: Koch R. Op. cit. P. 101.

318

Prinz Friedrich Karl von Preußen. Denkwürdigkeiten aus seinem Leben. Bd. 2. 1866–1885. Stuttgart — Leipzig, 1910. S. 204.

319

Roth F. La guerre de 1870… P. 80.

320

Moltke H.K. B. v. Ausgewählte Werke. Bd. 2. Berlin, 1925 S. 89.

321

Шлиффен А. Указ. соч. С. 242.

322

Ascoli D. Op. cit. P. 339.

323

Войде К.М. Указ. соч. Т. 1. С. 266.

324

Procès Bazaine: Compte rendu sténographique… Paris, 1873. P. 17.

325

Du Barail. Op. cit. P. 178.

326

Verdy du Vernois J. Im großen Hauptqartier. S. 83.

327

Barry Q. Moltke and his generals. Р. 212.

328

Zuber T. Op. cit. P. 254.

329

Hoenig F. Das Große Hauptquartier und die Oberkommandos am 17. und 18. August 1870. Berlin, 1892. S. 18.

330

Der 18. August. S. 103. Соотношение сил сторон в целом вызывает споры по сегодняшний день. Так, у различных исследователей можно встретить как утверждения о том, что силы противников были примерно равными — по 180 тысяч солдат (Helmert H., Usczeck H. Op. cit. S. 203), так и сведения о двукратном немецком превосходстве — 230 тысяч против 120 (Ascoli D. Op. cit. P. 229). Мы в данном случае опираемся на подсчеты, сделанные немецкими историками на основе собственных архивов и французских публикаций спустя три десятилетия после войны.

331

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 62.

332

Der 18. August. S. 81.

333

Kaulbach E. Op. cit. S. 81.

334

Waldersee A. v. Op. cit. S. 89.

335

Moltkes Militärische Werke… S. 234.

336

Der 18. August. S. 129.

337

Ibid. S. 99.

338

Barry Q. The Franco-Prussian war 1870–71. Vol. 1. P. 133.

339

Roth F. La guerre de 1870… P. 82.

340

Stone D. Op. cit. Р. 123.

341

Frossard. Rapport… P. 115–116.

342

Koch R. Op. cit. P. 101.

343

Ibid. P. 124.

344

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 93.

345

Procès Bazaine… P. 20–21.

346

Roth F. La guerre de 1870… P. 84.

347

Verdy du Vernois J. Im großen Hauptquartier. S. 88.

348

Waldersee A. v. Op. cit. S. 90.

349

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 44.

350

Мольтке Г. Указ. соч. С. 56.

351

Howard M. Op. cit. P. 141.

352

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 45.

353

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 102.

354

Ibid. S. 115.

355

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 82.

356

Цит. по: Иссерсон Г. Указ. соч. С. 203.

357

Kretschman H.v. Op. cit. S. 67.

358

Цит. по: Hewitson M. The people’s war. Histories of violence in the German lands, 1820–1888. Oxford, 2017. Р. 464.

359

Bleibtreu K. Op. cit. S. VII.

360

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 112.

361

Шлиффен А. Указ. соч. С. 278.

362

Kaulbach E. Op. cit. S. 83.

363

Stone D. Op. cit. Р. 87.

364

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 106.

365

Kaulbach E. Op. cit. S. 84.

366

Showalter D. Prussian-German operational art, 1740–1943 / The evolution of operational art. From Napoleon to the present. Oxford, 2011. P. 43.

367

Корпуса под номерами 8–11 никогда не существовали; большим номером французское командование пыталось впечатлить своего противника.

368

The Franco-German War 1870–71 by generals and other officers who took part in the campaign. L., 1900. P. 204.

369

Цит. по: Fermer D. Op. cit. P. 111.

370

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 115; Майкл Говард дает практически аналогичную цифру уже на 21 августа: Howard M. Op. cit. P. 145; Франсуа Рот оценивает силы Мак-Магона максимум в 100 тыс. человек: Roth F. La guerre de 1870… P. 128.

371

Trochu L., gén. Oeuvres posthumes. T.I. Tours, 1896. P. 119–120.

372

Fermer D. Op. cit. P. 106.

373

Enquête parlementaire sur le 4 septembre. La revolution lyonnaise du 4 septembre 1870 au 8 février 1871. Rapport fait au nom de la commission d’enquête par M. de Sugny. Paris, 1873 T. I. Dépositions des témoins. P. 28.

374

Broglie G. Op. cit. P. 141.

375

Procès Bazaine… P. 25.

376

Ibid. P. 27.

377

Ibid.

378

Цит. по: Broglie G. Op. cit. P. 144.

379

Stoffel E. La dépêche du 20 août 1870 du maréchal Bazaine au maréchal de Mac-Mahon. Paris, 1874.

380

Verdy du Vernois J. In Großen Hauptquartier. S. 123.

381

Hartmann J. Erlebtes aus dem Kriege 1870/71. Wiesbaden, 1885. S. 28.

382

Moltkes Militärische Werke… S. 220.

383

Fermer D. Op. cit. P. 95.

384

Fransecky E.v. Op. cit. S. 520.

385

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 71.

386

Moltkes Militärische Werke… S. 237.

387

Ibid. S. 240.

388

Stosch A.v. Op.cit. S. 193.

389

Moltkes Militärische Werke… S. 250.

390

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 132.

391

Moltkes Militärische Werke… S. 255.

392

Михневич Н.П. Значение Германо-Французской войны… С. 209.

393

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 127.

394

Stosch A.v. Op. cit. S. 187.

395

Михневич Н.П. Значение Германо-Французской войны… С. 407.

396

Procès Bazaine… P. 31.

397

Scherff W. v. Kriegslehren in kriegsgeschichtlichen Beispielen der Neuzeit. Heft 4. Berlin, 1896. S. 192.

398

Войде К.М. Указ. соч. Т. 2. С. 131–132.

399

Broglie G. Op. cit. 146.

400

The Franco-German War. P. 207.

401

Howard M. Op. cit. P. 156.

402

Procès Bazaine… P. 91.

403

Broglie G. Op. cit. 147.

404

Blumenthal L.v. Op. cit. S. 89.

405

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 54.

406

Fermer D. Op. cit. P. 132.

407

Broglie G. Op. cit. P. 147.

408

The Franco-German War. P. 229.

409

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 222.

410

Михневич Н.П. Значение Германо-Французской войны… С. 216.

411

Howard M. Op. cit. P. 163.

412

Moltkes Militärische Werke… S. 264.

413

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 167.

414

Blumenthal L.v. Op. cit. S. 91.

415

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 91.

416

Fermer D. Op. cit. P. 141.

417

Showalter D. Prussian-German operational art, 1740–1943. P. 43.

418

Fermer D. Op. cit. P. 149.

419

Howard М. Op. cit P. 167.

420

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 187.

421

Fermer D. Op. cit. P. 152.

422

The Franco-German War. P. 246.

423

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 202.

424

The Franco-German War. P. 252.

425

Barry Q. The Franco-Prussian War 1870–71. Vol. 1. P. 228.

426

Herre F. Op. cit. S. 297.

427

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 59.

428

Fermer D. Op. cit. P. 176.

429

Barry Q. The Franco-Prussian War 1870–71. Vol. 1. P. 244.

430

Bismarck O.v. Die gesammelten Werke. Bd. 7. Berlin, 1924. S. 334.

431

Moltke H.K.B.v. Aufzeichnungen… S. 262.

432

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 100.

433

The Franco-German War. P. 255.

434

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 208.

435

Blumenthal L.v. Op. cit. S. 102.

436

Russell W.H. My diary during the last war. L., N.Y., 1874. P. 222.

437

Botzenhart M. Französische Kriegsgefangene in Deutschland 1870/71 // Francia. Forschungen zur westeuropäischen Geschichte. Bd. 21/3. 1994. S. 26.

438

The Franco-German War. P. 256.

439

Fermer D. Op. cit. P. 161; Войде К. М. Указ. соч. Т. 2. С. 258.

440

Михневич Н.П. Значение Германо-Французской войны… С. 224.

441

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 61.

442

Vogts-Rhetz C. v. Op. cit. S. 52.

443

Hatzfeldt P. Briefe des Grafen Paul Hatzfeldt an seine Frau. Leipzig, 1907. S. 43.

444

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 107.

445

Kaulbach E. Op. cit. S. 56.

446

Haselhorst O. Operationen der deutschen Heere im Krieg gegen Frankreich 1870/71 / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. S. 91.

447

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 339.

448

Kühlich F. Op. cit. S. 80.

449

Haselhorst O. Operationen… S. 91.

450

Kühlich F. Op. cit. S. 57.

451

Showalter D. The wars of German unification. Р. 269.

452

Steinbach M. Abgrund Metz. Kriegserfahrung, Belagerungsalltag und nationale Erziehung im Schatten einer Festung 1870/71. München, 2002. S. 49.

453

Showalter D. The wars of German unification. Р. 289.

454

Ibid. Р. 288.

455

Hewitson M. Op. cit. Р. 468.

456

Showalter D. The wars of German unification. Р. 289.

457

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 106.

458

Kunz H. Konnte Marschall Bazaine im Jahre 1870 Frankreich retten? Berlin, 1896.S. 126.

459

Du Barail. Op. cit. P. 178–179.

460

Sheridan. Personal memoirs. Vol. 2. N.Y., 1888. P. 448.

461

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 203.

462

Moltkes Militärische Werke… S. 242.

463

Fermer D. Op. cit. P. 124; Kunz H. Die deutsche Reiterei. S. 177.

464

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 78.

465

Мериме П. Собрание сочинений: В 6 тт. Т. 6 Письма. М., 1963. С. 264.

466

Autin J. L’Impératrice Eugénie ou l’empire d’une femme. Paris, 1990. P. 259.

467

De l’Empire à la République: Comités secrets du Parlement, 1870–1871. Paris, 2011. P. 95.

468

Ibid. P. 100.

469

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 112.

470

Trochu L. Oeuvres posthumes. T. I. P. 166.

471

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation. P. 70.

472

De l’Empire à la République… P. 123–124.

473

Письмо контр-адмирала Лихачева от 1/13 августа 1870 г. РГАВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Д. 3175. Л. 5 об. — 6.

474

Гонкур Э. и Ж. Дневник. Т. II. С. 16.

475

Debuchy V. La Vie à Paris pendant le Siège, 1870–1871. Paris, 1999. P. 27.

476

Récits de femmes pendant la guerre franco-prussienne (1870–1871). Éd. par Emma Lowndes. Paris, 2013. P. 167.

477

Письмо контр-адмирала Лихачева от 1/13 августа 1870 г. РГАВМФ. Ф. 410. Канцелярия морского министерства. Оп. 2. Д. 3175. По донесениям контр-адмирала Лихачева с франко-прусской войны. Л. 6 об.

478

Цит. по: Шнеерсон Л.Н. Указ. соч. С. 158.

479

Цит. по: Autin J. Op. cit. P. 261.

480

Trochu L. Oeuvres posthumes. T. I. P. 145.

481

Autin J. Op. cit. P. 262.

482

Lelorrain J. Op. cit. P. 396.

483

Paris assiégé, 1870–1871… P. 107.

484

Гонкур Э. и Ж. Дневник. Т. II. С. 17.

485

Autin J. Op. cit. P. 263.

486

Cornut-Gentille P. Le 4 septembre 1870. L’invention de la République. Paris, 2017. P. 98–101.

487

Trochu L. Oeuvres posthumes. T. I. P. 177–178; Price R. Op. cit. P. 456–457.

488

Trochu L. Oeuvres posthumes. T. I. P. 155.

489

Herbette L. La journée du 4 septembre 1870. Notes et impressions d’un témoin. Montauban, 1896. P. 3–4.

490

Simon J. Souvenirs du 4 septembre: Origine et chute du Second Empire. Paris, 1874. P. 386.

491

Price R. Op. cit. P. 460.

492

Récits de femmes… P. 188.

493

Cardoni F. 1870: la révolution de velours // L’Histoire. 2009. Decembre. No. 348. P. 80.

494

Freycinet Ch. Souvenirs, 1848–1878. Paris, 1912. P. 115–116.

495

Wright V., Anceau É. Les préfets de Gambetta. Paris, 2007. P. 53.

496

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. Dépêches télégraphiques officielles. Versailles, 1875. P. 3.

497

См. подробнее: Прицкер Д.П. Жорж Клемансо. Политическая биография. М., 1983. С. 24–29.

498

Freycinet Ch. Op. cit. P. 110.

499

Deschanel P. Op. cit. P. 60.

500

Hazareesingh S. Republicanism, War and Democracy: The Ligue du Midi in France’s War Against Prussia, 1870–1871 // French History. 2003. Vol. 17. Issue 1. P. 55.

501

Trochu L. Oeuvres posthumes. T. I. P. 198–199.

502

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 178.

503

Ibid. P. 180–181.

504

Цит. по: Farcy J-Cl. La guerre de 1870–71 en Eure-et-Loir. Chartres, 1981. P. 31.

505

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation. P. 70.

506

Andrieux L. A travers la République: Mémoires. Paris, 1926. P. 39.

507

Paris assiégé, 1870–1871: Correspondance Fouqué — Le Coeur. Paris, 2014. P. 103–104.

508

Chanet J-Fr. Op. cit. P. 218.

509

Guislin J-M. Le Nord, Douai et Rimbaud pendant la guerre de 1870 et la Commune // Revue du Nord. 2006. № 1. P. 98.

510

Записка контр-адмирала Лихачева от 14/26 августа 1870 г. РГАВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Д. 3175. Л. 7–8 об.

511

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 133–137.

512

Цит. по: Bonhomme É. Bordeaux et la Défense nationale // Annales du Midi. 1998. T. 110. № 223. P. 323.

513

Цит. по: Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 155.

514

Цит. по : Deschanel P. Op. cit. P. 63.

515

Osgood S.M. French Royalism under the Third and Fourth Republics. The Hague, 1960. P. 5–6.

516

Mitchell A. The German Influence in France after 1870: The Formation of the French Republic. Chapell Hill, 1979. P. 51.

517

Roth F. La guerre de 1870. P. 215–216.

518

Forrest A. The Legacy of the French Revolutionary Wars: the nation-in-arms in French republican memory. Cambridge, 2009. P. 115–116, 122.

519

Bonhomme E. Gambetta et Bordeaux // Les annèes 1870–1871 dans la Sud-Ouest Atlantique. Bayonne, 2012. P. 51–52.

520

Paris assiégé, 1870–1871… P. 146.

521

Audoin-Rouzeau S. French Public Opinion in 1870–71… P. 402.

522

Цит. по: Gadille J. La Penseé et l’action politiques des évêques françaises au début de la IIIe République, 1870–1883. Vol. I. Paris, 1967. P. 209.

523

Bourachot A., Ortholan H. Les deux sieges de Paris, 1870–1871. Paris, 2016. P. 109–110.

524

Crépin A. Op. cit. P. 280–283.

525

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 15.

526

Цит. по: Bonhomme É. Les militaries et le gouvernement de Défense nationale: les officiers républicains de la défaite à la politique // Militaires en République, 1870–1962. Les officiers, le pouvoir et la vie publique en France: Actes du colloque international. Paris: Publications de la Sorbonne, 1999. P. 579.

527

Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 158.

528

Цит. по: Bonhomme É. Les militaries et le gouvernement de Défense nationale… P. 579.

529

Tanguy J.-Fr. La Bretagne entre conquête républicaine et intégration nationale: 1870–1914 // Annales de Bretagne et des Pays de l’Ouest. 2004. Vol. 111. No. 4. P. 76–81; Audoin-Rouzeau S. 1870 La France dans la guerre… P. 168–169.

530

См. подробнее: Hazareesingh S. Op. cit. P. 55–65, 71–78.

531

Greenberg L.M. Sisters of liberty: Marseille, Lyon, Paris and the reaction to a centralized state, 1868–1871. Cambridge (Mass.), 1971. P. 227.

532

Enquête parlementaire sur le 4 septembre. La revolution lyonnaise du 4 septembre 1870 au 8 février 1871. P. 68–73.

533

Andrieux L. Op. cit. 59–60.

534

Greenberg L.M. Op. cit. P. 236–237.

535

Rey D. La Corse en 1870–1871: crise d’intégration et triomphe des stéréotypes // Revue Mediterrán Tanulmányok. 2014. P. 92–93.

536

См.: Weber E. Peasants into Frenchmen. The Modernization of Rural France, 1870–1914. Stanford, 1976.

537

Roth F. La guerre de 1870… P. 216–217.

538

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation. P. 170–171.

539

Цит. по: Chanet J-Fr. Op. cit. P. 221.

540

Lelorrain J. Op. cit. P. 423.

541

Tanguy J.-Fr. Op. cit. P. 72–73.

542

Guislin J.-M. Op. cit. P. 98.

543

Roth F. La guerre de 1870… P. 219.

544

Deschanel P. Op. cit. P. 64.

545

Freycinet Ch. Op. cit. P. 124.

546

Moltkes Militärische Werke… S. 279.

547

Hale L. The «People’s War» in France 1870–1871. L., 1904. P. 4.

548

Kunz H. Die deutsche Reiterei. S. 206.

549

Moltke H.K. B. v. Ausgewählte Werke. Bd. 2. S. 106.

550

Verdy du Vernois J. Im Großen Haupquartier. S. 162.

551

Ibid. S. 169.

552

Barry Q. The Franco-Prussian War 1870–71. Vol. 2. P. 17.

553

Moltkes Militärische Werke… S. 297.

554

The Franco-German War. P. 269.

555

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 85.

556

Horne A. Op. cit. Р. 62.

557

The Franco-German War. P. 261.

558

Russell W. Op. cit. P. 326.

559

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 261.

560

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 166.

561

Waldersee A. v. Op. cit. S. 97.

562

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 187.

563

The Franco-German War. P. 274.

564

Moltkes Militärische Werke… S. 295.

565

Михневич Н.П. Значение Германо-французской войны… С. 398.

566

Hatzfeldt P. Op. cit. S. 179.

567

Einleitung der Herausgeber / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. S. 11.

568

Энгельс Ф. Заметки о войне. Часть Х / Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Издание 2-е. Т. 17. М., 1960. С. 50.

569

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 283.

570

Ibid. S. 311.

571

Blumenthal L. v. Op. cit. S. 139.

572

Hatzfeldt P. Op. cit. S. 124.

573

Ibid. S. 188.

574

Ibid. S. 172.

575

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 216.

576

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 228.

577

Barry Q. Moltke and his generals. Р. 57.

578

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 199.

579

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 295.

580

Howard M. Op. cit. P. 266.

581

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 299.

582

The Franco-German War. P. 288.

583

Howard M. Op. cit. P. 216.

584

Hartmann J. Op. cit. S. 84.

585

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 109.

586

Moltkes Militärische Werke… S. 312.

587

Kretschman H. Op. cit. S. 139.

588

Steinbach M. Op. cit. S. 57.

589

Voigts-Rhetz C.v. Op. cit. S. 99.

590

Ibid. S.105.

591

Kretschman H. Op. cit. S. 91.

592

Steinbach M. Op. cit. S. 53.

593

Kretschman H. Op. cit. S. 136.

594

Шмидт А. Указ. соч. С. 64.

595

Steinbach M. Op. cit. S. 71.

596

Шмидт А. Указ. соч. С. 57.

597

Kretschman H. Op. cit. S. 105.

598

Scherff W.v. Op. cit. Heft 4. S. 280.

599

Voigts-Rhetz C.v. Op. cit. S. 145.

600

Howard M. Op. cit. P. 223.

601

Scherff W.v. Op. cit. Heft 4. S. 282.

602

Stosch A.v. Op. cit. S. 206.

603

Steinbach M. Op. cit. S. 106.

604

Kretschman H. Op. cit. S. 166.

605

The Franco-German War. P. 290.

606

Moltke H. K. B. v. AusgewählteWerke. Bd. 2. S. 108.

607

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 285.

608

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 151.

609

Waldersee A.v. Op. cit. S. 101.

610

Moltke H.K. B. v. Aufzeichnungen… S. 264.

611

Moltke H.K. B. v. Ausgewählte Werke. Bd. 2. S. 105.

612

Kunz H. Die deutsche Reiterei… S. 267.

613

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 124.

614

Moltkes Militärische Werke… S. 327.

615

Kaiser Friedrich III. Op cit. S. 168.

616

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 315.

617

Barry Q. The Franco-Prussian War 1870–71. Vol. 2. P. 22.

618

Barral P. Op. cit. P. 69.

619

Marnot B. Les ingénieurs au Parlement sous la IIIe République. Paris, 2000. P. 36.

620

Meier-Welcker H. Der Kampf mit der Republik / Entscheidung 1870. S. 108.

621

Garibaldi G. Autobiography. Vol. II. L., 1889. P. 318.

622

Vizetelly E.A. My days of adventure. The fall of France 1870–71. L., 1914. P. 235.

623

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation. P. 676–677.

624

Цит. по: Farcy J-Cl. Op. cit. P. 24–25.

625

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 167.

626

Farcy J-Cl. Op. cit. P. 68–69.

627

Lelorrain J. Op. cit. P. 402.

628

Rousset [L.]. Op. cit. T. IV. Paris, 1900. P. 46.

629

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 270.

630

Ibid. P. 278.

631

Ibid. P. 274–275.

632

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 170–171.

633

Serman W., Bertaud J.-P. Op. cit. P. 459.

634

Rousset [L.]. Op. cit. P. 48.

635

Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 167–172.

636

См.: Freycinet Ch. Op. cit. P. 205–206.

637

Ibid. P. 147–148.

638

Цит. по: Bonhomme É. Les militaires et le gouvernement de Défense nationale… P. 580–581.

639

Ibid.

640

Moltkes Militärische Werke… S. 334.

641

Howard M. Op. cit. P. 231.

642

Moltkes Militärische Werke… S. 360.

643

Hoenig F. Der Volklskrieg an der Loire. Bd. 1. S. 70.

644

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 165.

645

Moltkes Militärische Werke… S. 367.

646

The Franco-German War. P. 390.

647

Barry Q. The Franco-Prussian War 1870–71. Vol. 2. P. 108.

648

Creveld, M. van. Supplying war. Logistics from Wallenstein to Patton. Cambridge, 2004. P. 104.

649

Михневич Н.П. Значение Германо-Французской войны… С. 203.

650

Creveld, M. van. Op. cit. P. 94.

651

Hartmann J. Op. cit. S. 56.

652

Михневич Н.П. Война между Германией и Францией. С. 377.

653

Там же. С. 410.

654

Sheridan. Op. cit. P. 451.

655

Kühlich F. Op. cit. S. 201.

656

Ibid. S. 216.

657

Fritsch H. Op. cit. S. 232.

658

Creveld M. van. Op. cit. Р. 102.

659

Kühlich F. Op. cit. S. 210.

660

Ibid. S. 105.

661

Hartmann J.v. Op. cit. S. 141.

662

Kühlich F. Op. cit. S. 239.

663

Ibid. S. 240.

664

Ibid. S. 256.

665

Цит. по: Ibid. S. 272.

666

Ibid. S. 193.

667

Ganschow J.P.P. Kriegsvölkerrecht im Deutsch-Französischen Krieg 1870/1871 / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. S. 321.

668

Botzenhart M. Op. cit. S. 16.

669

Seyfert A. Op. cit. S. 249.

670

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 63.

671

Seyfert A. Op. cit. S. 250.

672

Botzenhart M. Op. cit. S. 19.

673

Ibid. S. 22.

674

Roth F. La guerre de 1870… P. 503.

675

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 272.

676

Ibid. P. 463.

677

Ganschow J.P.P. Op. cit. S. 294.

678

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 276.

679

Igersheim F. De l’occupation à l’annexion. L’Alsace en 1870 / 1870, de la guerre à la paix: Strasbourg, Belfort: Actes de colloque. Paris, 2013. P. 92.

680

См.: Diancourt V. Les Allemands à Reims, 1870–1871. 2e éd. Reims, 1884; Gollnisch A. Quelques documents sur Sedan pendant la guerre et l’occupation, 1870–1873. Sedan, 1889; Laguerre J.-J. Les Allemands à Bar-le-Duc et dans la Meuse, 1870–1873. Bar-le-Duc, 1874.

681

Roth F. La guerre de 1870… P. 382–383; Steinbach M. Op. cit. P. 382–383.

682

Цит. по: Igersheim F. Op. cit. P. 99.

683

См. подробнее: Parisot G. De la negotiation comme instrument d’occupation pacifiée et d’exploitation économique efficace pendant la guerre de 1870–1871 // Les temps des hommes doubles: Les arrangement face à l’occupation de la Révolution française à la guerre de 1870. Rennes, 2013. P. 287.

684

См., например: Ruble A., baron de. L’Armée et l’administration allemandes en Champagne. Paris, 1872. P. 69.

685

Délerot É. Versailles pendant occupation. P., 1872. P. 146, 258–259.

686

Archives Diplomatiques, 1871–1872. Vol. II. Paris, 1872. No. 371. P. 429–430.

687

Kanter S. Exposing the Myth of the Franco-Prussian War // War & Society. 1986. Vol. 4. Iss. 1. P. 22–23.

688

Farenc C. Guerre, information et propagande en 1870–1871: le cas de la Champagne // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1984. T. 31. No.1. P. 30.

689

Igersheim F. Op. cit. P. 100.

690

Waltz G. Erlebnisse eines Feldarztes der badischen Division im Kriege 1870–71. Heidelberg, 1872. S. 20, 74.

691

Цит. по: Igersheim F. Op. cit. P. 100.

692

Farenc C. Op. cit. P. 32.

693

Часть выпусков этих изданий впоследствии собиралась и перепечатывалась. См., например: Le Moniteur prussien de Versailles / Publ. par D’Heylli. T. I–II. P., 1871.

694

Desjardins G. Tableau de la guerre des Allemands dans le department de Seine et Oise. Paris, 1873. P. 71.

695

Цит. по: Farcy J-Cl. Op. cit. P. 126.

696

Chrastil R. The Siege of Strasbourg. Harvard, 2014. P. 189–190.

697

Sauvée-Dauphin N. L’occupation prussienne à Versailles // La guerre de 1870–71 et ses consequences… P. 239.

698

Stoneman M.R. The Bavarian Army and French Civilians in the War of 1870–1871: A Cultural Interpretation // War in History. 2001. Vol. VIII. Issue 3. P. 283.

699

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 194.

700

Rohkrämer T. Daily Life at the Front and the Concept of Total War // On the Road to Total War: the American Civil War and the German Wars of Unification, 1861–1871. Cambridge, 1997. P. 504.

701

Russell W.H. Op. cit. P. 441.

702

Sauvée-Dauphin N. Op. cit. P. 240.

703

La république au défi de la guerre… P. 231–232.

704

Stoneman M. Die deutschen Greueltaten im Kriege 1870/71 am Beispiel der Bayern / Kriegsgreuel. Die Entgrenzung der Gewalt in kriegerischen Konflikten vom Mittelalter bis ins 20. Jahrhundert. Paderborn, 2008. S. 233.

705

Steinbach M. Op. cit. S. 91.

706

Ibid. S. 88.

707

La république au défi de la guerre… P. 232.

708

Surmont A. Les Allemands dans la Sarthe. Etude sur leur conduit pendant l’occupation d’après les enquêtes faites dans le département. Le Mans, 1873. P. 54.

709

См., например, телеграмму Гамбетты префекту Мезьера от 27 ноября 1870 г. Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 322.

710

Цит. по: Parisot G. Op. cit. P. 282.

711

Ibid. P. 283–284.

712

Surmont A. Op. cit. P. 64–65.

713

Цит. по: Dirou A. Op. cit. P. 206.

714

Sheridan P.H. Op. cit. P. 417.

715

Paris assiégé, 1870–1871… P. 310.

716

Цит. по: Bonhomme É. La République improvise: l’exercice du pouvoir sous la Défense nationale, 4 septembre-8 février 1871. Saint-Pierre-du-Mont, 2000. P. 314.

717

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 298–299.

718

La république au défi de la guerre… P. 232–233.

719

Waltz G. Op. cit. S. 35.

720

См., например: Saucerotte T. Lunéville pendant la guerre et le rapatriement. P., 1872. P. 13.

721

Ruble A. Op. cit. P. 26–27.

722

Sauvée-Dauphin N. Op. cit. P. 239.

723

Laussedat [A.]. La délimitation de la frontière franco-allemande. Souvenirs et impressions. P., 1901. P. 88.

724

Ruble A. Op. cit. P. 3–4.

725

La république au défi de la guerre… P. 231–232.

726

Stoneman M.R. The Bavarian Army and French Civilians… P. 275.

727

Roth F. La guerre de 1870…P. 507–508.

728

Chrastil R. Op. cit. P. 110.

729

Dumont A. L’Alsace sous le régime prussien depuis la bataille de Woerth // Revue des Deux Mondes. 1871. 2e Pér. T. 93. P. 416.

730

Chrastil R. Op. cit. P. 211–214.

731

Farenc C. Op. cit. P. 30.

732

Rohkrämer T. Op. cit. P. 499.

733

Kanter S. Op. cit. P. 24.

734

Scheurer-Kestner A. Souvenirs de jeunesse. Paris, 1905. P. 196.

735

Délerot É. Op. cit. P. 74.

736

Igersheim F. Op. cit. P. 100.

737

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation. P. 31–32.

738

Parisot G. Op. cit. P. 291–293.

739

Andrieux L. Op. cit. P. 77.

740

Roth F. La Lorraine annexée: Étude sur la Présidence de Lorraine dans L’Empire allemande (1870–1914). 2nd éd. Nancy, 2007. P. 27–28.

741

Vincler J. Op. cit. P. 91; Dirou A. Op. cit. P. 13.

742

Favre J. Gouvernement de la Défense nationale. Vol. I. Paris, 1875. P. 381.

743

Dirou A. Les francs-tireurs pendant la guerre de 1870–1871 // Stratégique. 2009. No. 1. P. 282.

744

The Franco-German War. P. 546.

745

Forrest A. Op. cit. P. 126.

746

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 250.

747

Ibid. P. 255.

748

Цит. по: Forrest A. Op. cit. P. 126.

749

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 258.

750

Ibid. P. 258–259.

751

Howard M. Op. cit. P. 250.

752

Dirou A. La guerilla en 1870… P. 242–243.

753

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 688–689.

754

Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 79–80.

755

Fritsch H. Op. cit. S. 201.

756

Ganschow J.P.P. Op. cit. S. 354.

757

Schneider F.T. Der Krieg in französischer Sicht / Entscheidung 1870. S. 195.

758

Stoneman M.R. The Bavarian Army and French Civilians… P. 273–274.

759

См.: Diancourt V. Op. cit. P. 14–15.

760

Bertin P., gén. La guerilla sur les communications allemandes dans l’Est de France // Revue historique de l’armée. 1971. № 1. P. 187.

761

Kunz H. Die deutsche Reiterei… S. 262.

762

Blumenthal L.v. Op. cit. S. 117.

763

Lelorrain J. Op. cit. P. 427.

764

Kunz H. Die deutsche Reiterei… S. 268.

765

Lipowski E. La Défense de Châteaudun, suivie du rapport officiel. Paris, 1871. P. 21.

766

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 279.

767

Décrets, arrêtés & décisions de la Délégation de Gouvernement de la défense nationale hors de Paris. Paris, 1882. P. 11–12.

768

Lebreton L. L’heroique défense de Châteaudun du 18 octobre 1870, histoire d’un mythe. Châteaudun, 2014. P. 85, 210.

769

Voigts-Rhetz C.v. Op. cit. S. 151.

770

Stosch A.v. Op. cit. S. 200.

771

Waldersee A.v. Op. cit. S. 100.

772

Ganschow J.P.P. Op. cit. S. 381.

773

Ibid. S. 373.

774

Dirou A. La guerilla en 1870… P. 214.

775

Rambeaux E. La guerre de partisans en Lorraine. Le pont de Fontenoy (1870–1871). Nancy, 1873.

776

Showalter D. The wars of German unification. Р. 317.

777

Moltkes Militärische Werke… S. 318.

778

Diancourt V. Op. cit. P. 73–76; Gollnisch A. Op. cit. P. 34; Laguerre J.-J. Op. cit. P. 137–140.

779

Цит. по: Parisot G. Op. cit. P. 290–291.

780

Цит. по: Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 81.

781

Dirou A. La guerilla en 1870. P. 107–108.

782

Dirou A. Les francs-tireurs pendant la guerre de 1870–1871… P. 293.

783

Lavisse E. L’invasion dans le département de l’Aisne. Laon, 1872. P. 18.

784

Parisot G. Op. cit. P. 281.

785

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province: Mesures générales d’organisation. P. 693.

786

Ibid. P. 637–639.

787

Ibid. P. 639–640.

788

Lavisse E. Op. cit. P. 28–29.

789

Tison S. Comment sortir de la guerre? Deuil, mémoire et traumatisme (1870–1940). Rennes, 2011. P. 36–37.

790

Dirou A. La guerilla en 1870… P. 224.

791

Parisot G. Op. cit. P. 296.

792

Hiegel Ch. Un aspect de la résistance à l’annexion à l’empire allemande en Moselle en 1870–1872 // Cahiers lorrain. 1971. Vol.133. No. 4. P. 113–118.

793

Roth F. La Lorraine annexée. P. 28.

794

Meier-Welcker H. Op. cit. S. 132.

795

Kanter S. Op. cit. P. 15–16.

796

Gates D. Warfare in the nineteenth century. Basingstoke, 2001. Р. 172.

797

Hewitson M. Op. cit. Р. 426.

798

Showalter D. The wars of German unification. Р. 314.

799

Dirou A. La guerilla en 1870… P. 109.

800

Origines diplomatiques de la guerre de 1870–1871… Vol. 29. Paris, 1932. No. 8739. P. 193–195.

801

См. циркуляр Грамона и его телеграмму генералу Флери от 4 августа 1870 г. Ibid. P. 375–380, 383.

802

Rothan G. Op. cit. Vol. I. 40.

803

Hansen J. Les Coulisses de la diplomatie, quinze ans à l’étranger (1864–1879). Paris, 1880. P. 220–225.

804

Шнеерсон Л.М. Указ. соч. С. 110.

805

См. подробнее: Decsy J. Prime Minister Gyula Andrássy’s influence on Habsburg foreign policy during the Franco-German War of 1870–1871. Boulder, 1979. P. 37–45.

806

Les Origines diplomatiques de la guerre de 1870–1871… Vol. 29. Paris, 1932. No. 8607. P. 43.

807

Lackey S. The Habsburg Army and the Franco-Prussian War: The Failure to Intervene and its Consequences // War in History. 1995. Vol. 2. Issue 2. P. 168–172, 175.

808

Lill R. Italiens Außenpolitik 1866–1871 / Europa vor der dem Krieg von 1870. München, 1987. S. 96–97.

809

Diószegi I. Österreich-Ungarn und der französisch-preussische Krieg 1870–1871. Budapest 1974. S. 60–69.

810

Sondhaus L. Austria-Hungary’s Italian Policy under Count Beust, 1866–1871 // The Historian. 1993. Vol. 56. No. 1. P. 47–53.

811

Wetzel D. A Duel of Nations. P. 40–41.

812

Hansen J. Op. cit. P. 223.

813

Beyrau D. Russiche Orientpolitik und die Entstehung des deutchen Kaiserreiches, 1866–1870/71. Wiesbaden, 1974. S. 226–229.

814

BruleyY. Le Quai d’Orsai Impérial… P. 433.

815

Письмо контр-адмирала Лихачева от 1/13 августа 1870 г. РГАВМФ. Ф. 410. Оп. 2. Д. 3175. Л. 3 об.

816

Цит. по: Шнеерсон Л.М. Указ. соч. С. 159.

817

Diószegi I. Op. cit. S. 133–134; Цит. по: Шнеерсон Л.М. Указ. соч. С. 165.

818

Wetzel D. A Duel of Nations… P. 56–57.

819

Kolb E. Der Weg aus dem Krieg… S. 147–148.

820

Großherzog Friedrich I. von Baden und die deutsche Politik von 1854–1871: Briefwechsel, Denkschriften, Tagebücher. Bd. 2. Stuttgart, 1927. S. 391.

821

Igersheim F. Op. cit. P. 96.

822

Dalwigk zu Lichtenfels R.v. Op. cit. S. 444.

823

Цит. по: Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 85.

824

Stenographische Berichte über die Verhandlungen des Deutschen Reichstages. I. Legislatur-Periode. I Session 1871. Berlin, 1871. S. 518.

825

Wetzel D. A Duel of Nations… P. 63.

826

Lill R. Op. cit. S. 97.

827

Шнеерсон Л.М. Указ. соч. С. 175.

828

Kolb E. Der Weg aus dem Krieg… S. 151–152.

829

См., например: Lipgens W. Bismarck, die öffentliche Meinung und die Annexion von Elsaß und Lothringen 1870 // Historische Zeitschrift. 1964. Bd. 199. Heft 1. S. 31–112; Lipgens W. Bismarck und die Frage der Annexion 1870: Eine Erwiderung // Historische Zeitschrift. 1968. Bd. 206. S. 586–617; Gall L. Zur Frage der Annexion von Elsaß und Lotbringen 1870 // Historische Zeitschrift. 1968. Bd. 206. S. 265–326; Kolb E. Bismarck und das Aufkommen der Annexionsforderung 1870 // Historische Zeitschrift. 1969. Bd. 209. S. 318–356.

830

La guerre de 1870–71 et ses consequences… P. 228.

831

Цит. по: Igersheim F. Op. cit. P. 97–98.

832

См.: Naujoks E. Die Elsaß-Lothringer als «preussische Minderheit» (1870–1914) / Expansion und Integration. Köln, 1984. S. 451–452, 466.

833

Wehler H.-U. Sozialdemokratie und Nationalstaat. Nationalitätenfragen in Deutschland, 1840–1914. Göttingen, 1971. S. 63.

834

См. подробнее: Kolb E. Der Weg aus dem Krieg… S. 155–156.

835

Stenographische Berichte… S. 518–519.

836

Ibid.

837

La guerre de 1870–71 et ses consequences… P. 343.

838

Haffer D. Europa in den Augen Bismarcks. Bismarcks Vorstellungen von der Politik der europäischen Mächte und vom europäischen Staatensystem. München, 2010. S. 546.

839

Mitchell A. A Stranger in Paris: Germany’s role in republican France, 1870–1940. N. Y.; Oxford, 2006. P. 56.

840

Caglioti D. Waging War on Civilians: The Expulsion of Aliens in the Franco-Prussian War // Past & Present. 2013. Vol. 221. P. 165–166; Krüger C. German suffering in the Franco-German War, 1870/71 // German history. 2011. Vol. 29. No. 3. P. 413.

841

Washburne E.B. Recollections of a Minister to France, 1869–1877. Vol. I. London, 1887. P. 44–46.

842

Waldersee A. v. Op. cit. S. 81.

843

Archives Diplomatiques… Vol. II. No. 367. P. 425–426.

844

König M. Les immigrés allemands à Paris 1870/71: entre expulsion, naturalisation et lutte sur les barricades // Migrance. Éditions Mémoire-Génériques. 2010. P. 60–64; Caglioti D. Op. cit. P. 189–190.

845

Laurent S. Op. cit. P. 236.

846

Rothan G. Op. cit. Vol. I. P. 272–276, 296–297.

847

См.: Washburne E.B. Op. cit. Vol. I. P. 80–83.

848

См. документы об американском участии: America’s aid to Germany in 1870–71. Ed. by A. Hepner. St. Louis, 1905. P. 243–251, 463.

849

Kern J.K. Politische Erinnerungen, 1833 bis 1883. Frauenfeld, 1887. S. 240, 263.

850

Washburne E.B. Op. cit. Vol. I. P. 204–205; America’s aid to Germany in 1870–71… P. 219.

851

Fontane T. Souvenirs d’un prisonnier de guerre allemande en 1870. Paris, 1872. P. 220.

852

Chrastil R. Op. cit. P. 153.

853

Ibid. P. 172.

854

Igersheim F. Op. cit. P. 100.

855

Journal du siege de Paris… Vol. I. Paris, [1873]. P. 63.

856

Giesberg R. The Treaty of Frankfort: A Study in Diplomatic History. Philadelphia, 1966. P. 18.

857

Цит. по: Шнеерсон Л.М. Указ. соч. С. 185.

858

Цит. по: Bruley Y. Le Quai d’Orsai Impérial… P. 436–437.

859

Цит. по: Шнеерсон Л.М. Указ. соч. С. 186.

860

Favre J. Op. cit. Vol. I. P. 180–181.

861

Roth F. La guerre de 1870… P. 310.

862

Favre J. Op. cit. Vol. I. P. 155–156.

863

Rey D. Op. cit. P. 92–93.

864

Lackey S. Op. cit. P. 176.

865

Gadille J. Op.cit. P. 210–211.

866

Piettre P. Le regard des Britanniques sur la France en guerre (1870–1871): l’ evolution d’une opinion attentive // Annales. Histoire, économie & société. 2012/3 (31e Année). P. 57–60, 63–64.

867

Цит. по: Schreuder D. Gladstone as «Troublemaker»: Liberal Foreign Policy and the German Annexation of Alsace-Lorraine, 1870–1871 // Journal of British Studies. 1978. Vol. 17. No. 2.P. 114.

868

Thiers A. Notes et souvenirs de M. Thiers, 1870–1873. Paris, 1901. P. 33–34.

869

Becker J. Der Krieg 1870–1871 als Problem der deutsch-französischen Beziehungen / Eine ungewöhnliche Geschichte: Deutschland — Frankreich seit 1870. Bonn, 1988. S. 15.

870

Haussonville J., comte d’. Mon journal pendant la guerre (1870–1871). Paris, 1905. P. 146.

871

Gabriac J., marquis de. Souvenirs diplomatiques de Russie et d’Allemagne, 1870–1872. Paris, 1986. P. 9.

872

Thiers A. Op. cit. P. 99–102.

873

Otte T.G. The Foreign Office Mind: The Making of British Foreign Policy, 1865–1914. Cambridge, 2011. P. 43.

874

Die Grosse Politik der Europäischen Kabinette (1871–1914). Bd. II. Berlin, 1921. S. 9.

875

Kolb E. Der Weg aus dem Krieg… S. 298–299.

876

Anderson M.S. The Eastern Question, 1774–1923. N.Y., 1966. P. 170.

877

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 232.

878

Hoenig F. Der Volkskrieg an der Loire. Bd. 1. S. 70.

879

Hale L. Op. cit. P. 89.

880

The Franco-German War. P. 400.

881

Barry Q. Moltke and his generals. Р. 117.

882

Moltkes Militärische Werke… S. 390.

883

Ibid. S. 395.

884

Hoenig F. Der Volkskrieg an der Loire. Bd. 1. S. 153.

885

Waldersee A.v. Op. cit. S. 111.

886

Ibid. S. 115.

887

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 248.

888

Barry Q. Moltke and his generals. Р. 140.

889

Howard M. Op. cit. P. 242.

890

The Franco-German War. P. 398.

891

Stosch A. v. Op. cit. S. 208.

892

Barry Q. The Franco-Prussian War 1870–71. Vol. 2. P. 134.

893

Kretschman H.v. Op. cit. S. 204.

894

Hoenig F. Der Volkskrieg an der Loire. Bd. 1. S. 366.

895

Ibid. Bd. 2. S. 153.

896

Howard M. Op. cit. P. 244.

897

Hoenig F. Der Volkskrieg an der Loire. Bd. 3. S. 151.

898

Ibid. S. 266.

899

Barry Q. The Franco-Prussian war. Vol. 2. P. 193.

900

Hoenig F. Der Volkskrieg an der Loire. Bd. 4. S. 188.

901

Blumenthal L.v. Op. cit. S. 175.

902

Kretschman H.v. Op. cit. S. 208.

903

Цит. по: Meier-Welcker H. Op. cit. S. 117.

904

Ibid. S. 138.

905

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 199.

906

Hale L. Op. cit. P. 195.

907

The Franco-German War. P. 341.

908

Howard M. Op. cit. P. 271.

909

Мольтке Г. Указ. соч. С. 183.

910

Verdy du Vernois J. Im Großen Hauptquartier. S. 270.

911

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 183.

912

Moltke H.K.B.v. Ausgewählte Werke. Bd. 2. S. 142.

913

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 347.

914

Kaiser Friedrich III.Op. cit. S. 257.

915

Глиноецкий Н. Война между Германией и Францией // Военный сборник. 1871. Том 77. Иностранное военное обозрение. С. 73.

916

Kunz H. Die deutsche Reiterei… S. 324.

917

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 286.

918

Kretschman H.v. Op. cit. S. 226.

919

Schlieffen A.v. Briefe. Göttingen, 1958. S. 254.

920

Waldersee A. v. Op. cit. S. 105.

921

Kaas F.C.v. «Potsdam ist geschlagen». Briefe aus dem Deutsch-Französischen Krieg 1870/71. Freiburg — Berlin — Wien, 2016. S. 116.

922

Hatzfeldt P. Op. cit. S. 256.

923

Тирпиц А. ф. Воспоминания. М., 2014. С. 12.

924

Giersch A. Die Marine im Deutsch-Französischen Krieg 1870/71 / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. S. 150.

925

Ibid. S. 174.

926

Штенцель А. История войн на море. Т. 2. М., 2002. С. 665.

927

Цит. по: Althammer B. Das Bismarckreich 1871–1890. Paderborn, 2009. S. 21.

928

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 51.

929

Russell W.H. Op. cit. Р. 40.

930

Hohenlohe-Schillingsfürst C. Denkwürdigkeiten des Fürsten Chlodwig zu Hohenlohe-Schillingsfürst. Bd. 2. Stuttgart-Leipzig, 1907. S. 14.

931

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 46.

932

Lenz R. Kosten und Finanzierung des Deutsch-Französischen Krieges 1870–1871. Dargestellt am Beispiel Württembergs, Bayerns und Badens. Boppard, 1970. S. 81.

933

Seyfert A. Op. cit. S. 178.

934

Schmidt D. Die wirtschaftliche Seite des Krieges / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. S. 260.

935

Spitzemberg an Varnbüler, 8. August 1870 / Entscheidung 1870. S. 351.

936

Hohenlohe-Schillingsfürst C. Op. cit. S. 17.

937

Rudolf von Bennigsen. Ein deutscher liberaler Politiker. Nach seinen Briefen und hinterlassenen Papieren. Bd. 2. Stuttgart-Leipzig, 1910. S. 176.

938

Цит. по: Kolb E. Der Weg aus dem Krieg. S. 132.

939

Hewitson M. Op. cit. Р. 282.

940

Seyfert A. Op. cit. S. 59.

941

Becker F. Op. cit. S. 164.

942

Fritsch H. Op. cit. S. 204.

943

Seyfert A. Op. cit. S. 346.

944

Ibid. S. 303.

945

Becker F. Op. cit. S. 162.

946

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 107.

947

Lenz R. Op. cit. S. 97.

948

Schmidt D. Op. cit. S. 257.

949

Ibid. S. 258.

950

Шмидт А. Указ. соч. С. V.

951

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 77.

952

Ibid. S. 75.

953

Ibid. S. 120.

954

Pflanze O. Op. cit. Bd. 1. S. 495.

955

Großherzog Friedrich I. von Baden… Bd. 2. S. 133.

956

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 126.

957

Ibid. S. 130.

958

Rudolf von Bennigsen. Op. cit. S. 175.

959

Hohenlohe-Schillingsfürst C. Op. cit. S. 24.

960

Dalwigk zu Lichtenfels R. v. Op. cit. S. 445.

961

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 134.

962

Pflanze O. Op. cit. S. 497.

963

Dalwigk zu Lichtenfels R.v. Op. cit. S. 450.

964

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 209.

965

Dalwigk zu Lichtenfels R.v. Op. cit. S. 458.

966

Ibid. S. 497.

967

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 223.

968

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 171.

969

Hatzfeldt P. Op. cit. S. 203.

970

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 211.

971

Ibid. S. 187.

972

Hohenlohe-Schillingsfürst C. Op. cit. S. 32.

973

Pflanze O. Op. cit. S. 504.

974

Stenographische Berichte über die Verhandlungen der Reichstages des Norddeutschen Bundes. I. Legislatur-Periode, II. Außerordentliche Session 1870. Berlin, 1870. S. 164.

975

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 172.

976

Kretschman H. v. Op. cit. S. 201.

977

Die Gründung des Reiches 1870/71 in Augenzeugenberichten. S. 70.

978

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 153.

979

Pflanze O. Op. cit. Bd. 1. S. 503.

980

Ludwig II an Prinz Otto, 25. November 1870. Цит. по: Ohnezeit M. Das Ende des Deutsch-Französischen Krieges, die Reichsgründung und 418 die Annexion Elsaß-Lothringens / Der Deutsch-Französische Krieg 1870–71. S. 211.

981

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 273.

982

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 165.

983

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 280.

984

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 284.

985

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 334.

986

Bismarck O.v. Werke in Auswahl. Bd. 4. S. 632.

987

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 326.

988

Stosch A.v. Op. cit. S. 224.

989

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 343.

990

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 298.

991

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 342.

992

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 325.

993

Цит. по: Ullrich V. Die nervöse Großmacht 1871–1918. Aufstieg und Untergang des deutschen Kaiserreichs. Frankfurt-am-Main, 2007. S. 21.

994

Цит. по: Ohnezeit M. Op. cit. S. 214.

995

Nipperdey T. Deutsche Geschichte 1866–1918. Bd. 2. Machtstaat vor der Demokratie. München, 1998. S. 80.

996

Freycinet Ch. Op. cit. P. 128–129.

997

Bonhomme E. Gambetta et Bordeaux. P. 47.

998

Décrets, arrêtés & décisions de la Délégation… P. 2–3.

999

Bonhomme E. Gambetta et Bordeaux… P. 47–48.

1000

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 272.

1001

Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 167–172.

1002

Enquête parlementaire sur les actes du Gouvernement de la Défense nationale. T. II. P. 283.

1003

Katzenbach E.L.-Jr. Liberals at War: The Economic Policies of the Government of National Defense, 1870–1871 // The American Historical Review. 1951. Vol. 56. No. 4. P. 812.

1004

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 694–695.

1005

Katzenbach E.L.-Jr. Op. cit. P. 811.

1006

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 274.

1007

Ibid; Thoumas [Ch.], général. Op. cit. P. 164–165.

1008

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 234–235.

1009

Freycinet Ch. Op. cit. P. 146–147.

1010

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 286–287, 334.

1011

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 29–32.

1012

Freycinet Ch. Op. cit. P. 158–159.

1013

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 32.

1014

См.: Corbin A. Le village des cannibals. Paris, 1990.

1015

Laurent S. Op. cit. P. 234.

1016

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 29–32.

1017

La république au défi de la guerre… P. 74–75.

1018

Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 147.

1019

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 229.

1020

Hazareesingh S. Op. cit. P. 66–67.

1021

Debuchy V. Op. cit. P. 24.

1022

Гонкур Э. де. Указ. соч. Т. II. С. 14.

1023

Ducrot A-A. La défense de Paris (1870–1871). Vol. I. Paris, 1875. P. 155–156.

1024

Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 87–91.

1025

Ibid. P. 92–93.

1026

Ducrot A-A. La défense de Paris… Vol. I. P. 148–154.

1027

Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 86.

1028

Debuchy V. Op. cit. P. 22.

1029

Paris assiégé, 1870–1871… P. 150.

1030

Гонкур Э. де. Указ. соч. Т. II. С. 56.

1031

Katzenbach E.L.-Jr. Op. cit. P. 807.

1032

Ibid. P. 817.

1033

Ibid.

1034

Bourachot A., Ortholan H. Op. cit. P. 109–110.

1035

Arago É. Op cit. P. 107–108.

1036

Freycinet Ch. Op. cit. P. 192.

1037

Katzenbach E.L.-Jr. Op. cit. P. 818–820.

1038

Arago É. Op. cit. P. 106.

1039

Paris assiégé, 1870–1871… P. 196.

1040

Récits de femmes… P. 197.

1041

Гонкур Э. де. Указ. соч. Т. II. С. 84.

1042

Roth F. La guerre de 1870… P. 204.

1043

См.: Cohen D. Une institution musicale entre repli et implication politique: le quotidien de l’Opéra de Paris pendant la guerre de 1870 et sous la Commune // Le Mouvement Social. 2004/3. № 208. P. 21–22.

1044

Debuchy V. Op. cit. P. 17.

1045

Ibid. P. 17.

1046

Гонкур Э. де. Указ. соч. Т. II. С. 60.

1047

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre. P. 184.

1048

Debuchy V. Op. cit. P. 115–116.

1049

Гонкур Э. Указ. соч. Т. II. P. 34.

1050

Roth F. La guerre de 1870… P. 208–209.

1051

Audoin-Rouzeau S. 1870. La France dans la guerre… P. 226.

1052

La république au défi de la guerre… P. 230.

1053

Gouttman A. Op. cit. P. 301–303.

1054

Paris assiégé, 1870–1871… P. 174.

1055

Bonhomme E. Gambetta et Bordeaux… P. 49.

1056

Katzenbach E.L.-Jr. Op. cit. P. 815.

1057

Ibid. P. 815.

1058

Bonhomme É. Bordeaux et la Défense nationale. P. 332.

1059

Roth F. La guerre de 1870… P. 342–344.

1060

La guerre de 1870–71. La défense nationale en province… P. 653.

1061

Chanet J-Fr. Op. cit. P. 221.

1062

Paris assiégé, 1870–1871… P. 161, 166.

1063

Russell W.H. Op. cit. P. 155.

1064

Bonhomme É. Gambetta et Bordeaux… P. 50.

1065

Буш М. Так говорил Бисмарк! М., 2014. С. 332.

1066

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 79.

1067

Verdy du Vernois J. In Großen Hauptquartier. S. 294.

1068

Herre F. Op. cit. S. 318.

1069

Moltkes Militärische Werke… S. 417.

1070

Blumenthal L.v. Op. cit. S. 164.

1071

Moltkes Militärische Werke… S. 432.

1072

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 212.

1073

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 221.

1074

Herre F. Op. cit. S. 314.

1075

Stosch A. v. Op. cit. S. 226.

1076

Waldersee A. v. Op. cit. S. 107.

1077

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 316.

1078

Craig G. Die preussischdeutsche Armee 1640–1945. Düsseldorf. 1960. S. 233.

1079

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 303.

1080

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 212.

1081

Kaiser Friedrich III. Op. cit. S. 274.

1082

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 266.

1083

The Franco-German War. P. 308.

1084

Blumenthal L. v. Op. cit. S. 215.

1085

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 343.

1086

Ibid. S. 373.

1087

Moltkes Militärische Werke… S. 517.

1088

The Franco-German War. P. 324.

1089

Tombs R. The wars against Paris / On the Road to Total War… P. 549.

1090

Showalter D. The wars of German unification. Р. 326.

1091

Großherzog Friedrich I. von Baden… S. 317.

1092

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 310.

1093

Moltke H.K. B. v. Leben und Werk in Selbstzeugnissen. Leipzig, s.a. S. XVIII.

1094

Moltkes Militärische Werke… S. 426.

1095

The Franco-German War. P. 430.

1096

Heeresbewegungen im Kriege 1870–1871. Berlin, 1901. S. 70.

1097

Kretschman H. v. Op. cit. S. 245.

1098

Stosch A. v. Op. cit. S. 214.

1099

Moltkes Militärische Werke… S. 438.

1100

Waldersee A. v. Op. cit. S. 112.

1101

Moltkes Militärische Werke… S. 462.

1102

Kretschman H. Op. cit. S. 218.

1103

Friedrich III. Op. cit. S. 255.

1104

Showalter D. The wars of German unification. Р. 297.

1105

Aus dem persönlichen Tagebuch des Obersten Xaver Wiebe / Entscheidung 1870. S. 366.

1106

Moltkes Militärische Werke… S. 422.

1107

Voigts-Rhetz K. Op. cit. S. 272.

1108

Barry Q. The Franco-Prussian War 1870–71. Vol. 2. P. 295.

1109

Moltkes Militärische Werke… S. 480.

1110

Ibid. S. 494.

1111

Kretschman H. v. Op. cit. S. 258.

1112

Howard M. Op. cit. P. 318.

1113

Moltkes Militärische Werke… S. 530.

1114

Blumenthal L. v. Op. cit. S. 212.

1115

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 383.

1116

Heeresbewegungen im Kriege 1870–1871. S. 89.

1117

Ibid. S. 93.

1118

Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 243.

1119

The Franco-German War. P. 507.

1120

Showalter D. The wars of German unification. Р. 320.

1121

Moltkes Militärische Werke… S. 508.

1122

Fransecky E. v. Op. cit. S. 550.

1123

Ibid. S. 554.

1124

La république au défi de la guerre… P. 126–127.

1125

Friedrich Wilhelms Tagebücher… S. 129.

1126

Moltkes Militärische Werke… S. 518.

1127

Heeresbewegungen im Kriege 1870–1871. S. 137.

1128

Howard M. Op. cit. P. 336.

1129

Heeresbewegungen im Kriege 1870–1871. S. 138.

1130

La république au défi de la guerre… P. 128.

1131

Barry Q. Moltke and his generals. Р. 209.

1132

Blumenthal L. v. Op. cit. S. 220.

1133

Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 375.

1134

The Franco-German War. P. 446.

1135

Meier-Welcker H. Op. cit. S. 150.

1136

Шнеерсон Л.М. Указ. соч. С. 231–232.

1137

Rothan G. Op. cit. P. 387–388.

1138

Kolb E. Der Weg aus dem Krieg… S. 312–313, 316; Giesberg R. Op. cit. P. 76–79.

1139

Vinoy J. Campagne de 1870–1871, l’armistice et la Commune. Paris, 1872. P. 13–14.

1140

Howard M. Op. cit. P. 347.

1141

Favre J. Op. cit. Vol. II. P. 388.

1142

Цит. по: Farcy J-Cl. Op. cit. P. 126.

1143

Цит. по: Ibid. P. 126–127.

1144

Gadille J. Op. cit. P. 210–211.

1145

Freycinet Ch. Op. cit. P. 238.

1146

Цит. по: Deschanel P. Op. cit. P. 132–133.

1147

Ibid.

1148

Roth F. La guerre de 1870… P. 457–458.

1149

Chapelle S., Roynette O. Tuer le temps: le journal d’Auguste Castan pendant la guerre de 1870–1871 // Revue d’histoire du XIXe siècle. 2015. Vol. 51. P. 168.

1150

Moltke H.K. B. v. Aufzeichnungen… S. 273.

1151

Favre J. Op. cit. Vol. I. P. 185.

1152

Цит. по: Kolb E. Der Weg aus dem Krieg… S. 358.

1153

Roth F. La Lorraine annexée… P. 32.

1154

Mémoire adressé à l’Assemblée nationale à Bordeaux par les membres du Conseil municipal de la ville de Metz / Rédigé par August Prost. Metz, 1871. P. 5.

1155

Archives du ministère des Affaires étrangères. 2QO Guerre de 1870. 77 Negociations de la paix — Alsace-Lorraine.

1156

Stern Fr. Gold and Iron. Bismarck, Bleichröder and the building of the German empire. New York, 1979. P. 151.

1157

Ibid. P. 151–152.

1158

Documents diplomatiques français (далее DDF). Ser. 1. Vol. I. P., 1929. № 2. Р. 8.

1159

Цит. по: Mayeur J.-M. Op. cit. Р. 135.

1160

Scheurer-Kestner A. Op. cit. P. 240.

1161

См. подробнее: Allain J-C. Les conséquences de la défaite sur les relations intereuropéennes // La guerre de 1870–71 etses consequences… P. 323–338.

1162

Kolb E. Der Weg aus dem Krieg… S. 170.

1163

Favre J. Op. cit. Vol. III. P. 338–339.

1164

Schreuder D. Op. cit. P. 118–120.

1165

Цит. по: Krebs G. La question d’Alsace-Lorraine / La Naissance du Reich. Sous la dir. de Gilbert Krebs et Gérard Schneilin. Paris, 1995. P. 114.

1166

Roth F. La guerre de 1870… P. 502–503.

1167

Hartmann J. Op. cit. S. 237.

1168

Chapelle S., Roynette O. Op. cit. P. 168.

1169

Tombs R. The Thiers Government and the Outbreak of Civil War in France, February-April 1871 // The Historical Journal. 1980. Vol. 23. No. 4. P. 822–824.

1170

Simon J. Le Gouvernement de Monsieur Thiers: 8 février 1871–24 mai 1873. T. I. Paris, 1880. P. 95.

1171

Taithe B. Citizenship and Wars: France in Turmoil 1870–1871. N.Y.; London, 2001. P. 118–120.

1172

Serman W., Bertaud J.-P. Op. cit. P. 496–497.

1173

См.: Tombs R. How Bloody was la Semaine Sanglante of 1871? A Revision // The Historical Journal. 2012. Vol. 55. No. 3. P. 679–704.

1174

Poidevin R., Bariéty J. Op. cit. P. 96–97.

1175

Wahl A. L’option et l’emigration des alsaciens-lorrains (1871–1872). Paris, 1974. Р. 34.

1176

Bariéty J., Poidevin R. Op. cit. P. 98.

1177

DDF. Ser. 1. Vol. I. Paris, 1929. № 2. Р. 6.

1178

Ibid.

1179

Stenographische Berichte über die Verhandlungen des Deutschen Reichstages. I. Legislatur-Periode. I Session 1871. S. 518–519.

1180

Laussedat. Op. cit. P. 57–58.

1181

Ibid. P. 77.

1182

Monnet S. La politique extérieure de la France depuis 1870. Paris, 2000. P. 10.

1183

Roth F. La guerre de 1870… P. 508–509.

1184

См.: Hartshorne R. The Franco-German Boundary of 1871 // World Politics. 1950. Vol. 2. No. 2. P. 209–250.

1185

Monnet S. Op. cit. P. 10. Впрочем, встречаются и более высокие оценки: Mitchell A. The Divided Path… P. 303.

1186

Emerit M. Op. cit. P. 256–264.

1187

Serman W., Bertaud J.-P. Op. cit. P. 502.

1188

Varley K. Under the Shadow of Defeat: The War of 1870–71 in French Memory. N.Y., 2008. P. 102–103.

1189

Laussedat, col. Op. cit. P. 97–99.

1190

Wahl A. Op. cit. P. 91.

1191

Ibid. P. 213–215.

1192

Ibid. P. 135.

1193

Merlet L. Aperçu général sur l’invasion prussienne dans le département d’Eure-et-Loir. Chartres, 1872. P. 11.

1194

Roth F. Occupation et liberation des departments lorrains // La guerre de 1870–71 et ses consequences… P. 315–316.

1195

DDF. Ser. I. Vol. I. № 47 и № 77. P. 68, 100.

1196

Ibid. № 96, 99. См. также прим. к № 99. Р. 121.

1197

Freytag G. Gesammelte Aufsätze. Leipzig, 1888. S. 507–509.

1198

DDF. Ser. I. Vol. I. № 191. P. 225.

1199

Mitchell A. The Divided Path: The German Influence on Social Reform in France after 1870. Chapel Hill, 1991. P. 303–305, 315.

1200

Die Grosse Politik… Bd. I. № 66. S. 110.

1201

Varley K. Op. cit. P. 193.

1202

См. подробнее: Turetti L. Quand la France pleurait l’Alsace-Lorraine: les «provinces perdues» aux sources du patriotisme républicain, 1870–1914. Strasbourg, 2008.

1203

Borelly M-T. L’image de l’Alsace-Lorraine à travers quelques oeuvres littéraires françaises, 1871–1914 // Travaux et Rechereches 4 (Centre de Recherches des relations internationales de l’Université de Metz, 1973/1). P. 27.

1204

Цит. по: Mayeur J-M. Op. cit. Р. 302.

1205

Ziebura G. Die deutsche Frage in der öffentlichen Meinung Frankreichs von 1911–1914. Berlin, 1955. S. 31.

1206

Chrastil R. Who Lost the Franco-Prussian War? Blame, Politics, and Citizenship in the 1870s // Proceedings of the Western Society for French History. 2004. Vol. 32. P. 288–291.

1207

См. подробнее: Joly B. La France et la Revanche, 1871–1914 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. Vol. 46. 1999. N2. P. 325–348.

1208

Dalisson R. Les racines d’une commémoration: les fêtes de la Revanche et les inaugurations de monuments aux morts de 1870 en France (1871–1914) // Revue historique des armées. Vol. 274. No. 1. P. 23–24.

1209

DDF. Ser. 1. Vol. I. № 2. Р. 8.

1210

Varley K. Op. cit. P. 60.

1211

См. подробнее: Becker A. War Memorials: A Legacy of Total War? / On the Road to Total War… P. 664.

1212

Золя Э. Мои воспоминания из военных лет (Парижские письма) // Вестник Европы. 1877. Июнь. Кн. VI. С. 857.

1213

Chrastil R. Who Lost the Franco-Prussian War? P. 290–291.

1214

Шарль К. Интеллектуалы во Франции: Вторая половина XIX века. М., 2005. C. 231.

1215

Гонкур Э. и Ж. де. Указ. соч. Т. II. С. 25.

1216

Annales de L’Assemblée Nationale. Paris, 1873. Tome 14. Séance du mercredi 13 novembre 1872. P. 18.

1217

См. подробнее: Gödde-Baumanns B. Ansichten eines Krieges. Die «Kriegsschuldfrage» von 1870 in zeitgenössischem Bewußtsein, Publi-zistik und wissenschaftlicher Diskussion 1870–1914 / Europa vor dem Krieg von 1870. S. 175–201.

1218

Treitschke H.v. Aufsätze, Reden und Briefe. Bd.3. Meersburg, 1929. S. 610.

1219

Losser A. Socialistes et democrats du Reichsland devant la question d’Alsace-Lorraine // Revue d’Alsace. 1982. No. 108. P. 167; Ziebura G. Op cit. S. 35.

1220

Wehler H.-U. Sozialdemokratie und Nationalstaat… S. 64–65.

1221

Gödde-Baumanns B. Op. cit. S. 201.

1222

Леер Г.А. Публичные лекции о войне 1870 г. между Францией и Германией до Седана включительно. C. 3.

1223

Wehler H.-U. Das Deutsche Kaiserreich 1871–1918. Göttingen, 1973. S. 182.

1224

Цит. по: Ullrich V. Op. cit. S. 27.

1225

Moltke H.K. B. v. Aufzeichnungen… S. 270.

Content

Бодров Андрей Владимирович и др Железо и кровь. Франко-германская война

Предисловие

Глава 1 «Окно возможностей»

Глава 2 Дуэлянты

Глава 3 Самая известная в мире депеша

Глава 4 Две шпаги

Глава 5 Дебют

Глава 6 Москва — Иерусалим

Глава 7 Канны XIX века

Глава 8 Падение Бонапарта

Глава 9 Рождение тотальной войны

Глава 10 Оккупация и сопротивление

Глава 11 Битва дипломатов

Глава 12 Перелом

Глава 13 «Единство, скрепленное кровью»

Глава 14 Сражающаяся Франция, сражающийся Париж

Глава 15 Последние бои

Глава 16 Час дипломатов

Глава 17 Мир?

Заключение

Источники

Примечания