Дж. М. Миро

Обыкновенные монстры

Original title:

ORDINARY MONSTERS

by J. M. Miro

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2022 by Ides of March Creative Inc.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Посвящается Дэйву Балчину

И когда люди не могли более сносить их, исполины обратились против них и поглотили человечество.

Книга Еноха

Нечто на мощеной лестнице. 1874

1. Потерянные дети

Впервые Элиза Грей увидела ребенка в сумерках в товарном вагоне, медленно движущемся по залитому дождем участку железной дороги в трех милях к западу от городка Бери-Сент-Эдмундс, расположенного в английском графстве Саффолк. Ей, неграмотной и не имевшей представления о мире девчонке с темными, как дождь, глазами, было шестнадцать лет; голодная, не евшая с позапрошлой ночи, она бежала без оглядки, не надев даже пальто и шляпы, потому что не знала, куда направляется и что ее ждет дальше. На шее у нее все еще виднелись следы пальцев бывшего нанимателя, на ребрах – синяки от его сапог. В животе она носила его ребенка, хотя еще не догадывалась об этом. Она оставила умирающего хозяина в ночной рубашке с торчащей из глаза заколкой.

С тех пор девушка не останавливалась. Когда она, спотыкаясь, вышла из-за деревьев и разглядела по ту сторону темнеющего поля приближающийся товарняк, то и не надеялась, что успеет добежать до поезда. Все же она каким-то образом перелезла через забор и под ледяными струями дождя пробралась через раскисшее поле, а потом принялась карабкаться по насыпи, то и дело поскальзываясь и падая в жирную грязь, пачкавшую ей юбки, но, даже несмотря на это, продолжая отчаянно царапать землю и упорно двигаться дальше.

В тот момент она услышала лай собак. Увидела, как из-за деревьев во тьме вырастают силуэты всадников, вереницей скачущих вдоль ограды вслед за мчащимися вперед черными псами. Всадники пришпоривали лошадей, пуская их галопом, и, когда она уже ухватилась за поручень вагона и из последних сил подтянулась, чтобы взобраться на площадку, послышался звук выстрела. Что-то мелькнуло перед ее глазами, она обернулась и увидела всадника в цилиндре – отца убитого ею мужчины, который с грозным видом поднялся в седле и перезаряжал винтовку. Не успел он прицелиться, как она бросилась внутрь вагона, зарылась в кучу соломы подальше от двери и, тяжело дыша, неподвижно лежала, пока поезд набирал скорость.

Должно быть, она заснула, а когда проснулась, ее волосы прилипли к шее, пол вагона по-прежнему с грохотом раскачивался, дождь лил через открытую дверь. В полутьме вырисовывались очертания перевязанных бечевкой ящиков с этикетками «Грин Кинг» и валявшихся на соломе деревянных досок.

Но, помимо этого, в стороне она увидела что-то еще: какое-то синеватое мерцание, похожее на всполохи далеких молний. Сначала Элиза приняла его за свет лампы, но когда подползла поближе, то выяснилось, что это не так. На соломе лежал спящий ребенок. Мальчик.

Элиза запомнила это мгновение на всю жизнь. Запомнила, как лицо ребенка мерцало голубым светом, будто сквозь его кожу проходили лучи фонаря. Как вены на щеках, ручках и шее младенца переплетались в причудливом узоре.

Девушка подползла ближе.

Рядом с ребенком лежала его мать. Она была мертва.

Что управляет жизнью, если не случай?

Элиза наблюдала, как исходящее от крошечного существа свечение постепенно гаснет. В это мгновение перед ее мысленным взором эпизод за эпизодом пролетела вся ее жизнь: картинки того, чем она была и чем станет. Скрючившись на коленях на раскачивающейся в такт вагону соломенной куче, она почувствовала, как замедляется ее сердце. Нет, этого не может быть. Наверное, голубое сияние ей просто привиделось от усталости, страха и боли, от неизвестности впереди.

– Кто же ты, малыш? – прошептала она. – Откуда ты взялся?

Элиза не считала себя какой-то особенной, не считала себя умной. Она прекрасно знала, что ничем не выделяется, потому что ей твердили об этом с раннего детства. Если ее бессмертная душа принадлежала Иисусу, то бренная плоть могла достаться любому, кто был готов накормить ее, одеть и дать кров. Так уж устроен мир. Но сейчас, под барабанную дробь ледяных капель, когда накопившаяся усталость навалилась на нее, словно дверь, ведущая в пустоту, она прижала к себе ребенка и с удивлением ощутила ранее неизвестное ей чувство. Оно напоминало гнев и отдавало такой же дерзостью, но все же это был не он. Никогда еще в жизни она не держала на руках существа настолько беспомощного и настолько неготового к жизни в этом мире. Элиза зарыдала, грустя о себе и о ребенке, сожалея о том, чего уже не могла исправить, а потом, выплакавшись, просто села, держа младенца на руках, и стала смотреть на дождь.

Элиза Маккензи Грей. Таково было ее полное имя, которое она шепотом повторяла малышу, словно открывая ему некую тайну, но не решаясь добавить: «Маккензи, потому что так звали моего отца, доброго человека, которого Господь забрал слишком рано». Еще она не добавила: «Грей, потому что так звали того, кто взял в жены мою овдовевшую мать; высокого, как отец, и прекрасного, как дьявол, мужчину, задурившего ей голову, но быстро доказавшего, что не стоит верить его красивым речам». Всего лишь через неделю после бракосочетания его очарование развеялось в парах алкоголя и в звоне бутылок, перекатывающихся по полу их убогого жилища на севере Лестера. По утрам он взял обыкновение грубо домогаться Элизы, чего она, совсем еще девочка, не понимала, ощущая только боль и глухой стыд. Когда Элизе было тринадцать, мать продала ее в услужение; девочка навсегда запомнила, как мать с сухими глазами и сжатыми добела губами отправляла ее в агентство, готовая на все, лишь бы избавить дочь от этого ужасного человека.

Но ей встретился другой – ее новый работодатель, отпрыск семейства сахарного промышленника, носивший тонкий жилет с карманными часами и ухоженные усики, который однажды позвал Элизу в свой кабинет и спросил, как ее зовут, хотя к тому времени она работала в его доме уже два года. Как-то раз он тихонько постучал в дверь ее комнаты, беззвучно вошел, держа в руке свечу, и закрыл дверь за собой, прежде чем она успела встать с кровати и спросить, в чем дело. Теперь он лежал мертвый за много миль, на полу ее комнаты в луже черной крови.

Убитый ее собственной рукой.

Небо на востоке начало светлеть. Когда ребенок захныкал от голода, Элиза вынула из кармана единственную оставшуюся у нее корочку хлеба, тщательно прожевала ее и вложила ему в рот. Тот принялся голодно посасывать кашицу, раскрыв глаза и не сводя взгляда с девушки. Кожа его была такой бледной, что под ней проступали уходящие вглубь тельца голубые вены. Элиза подползла к мертвой матери малыша и вытащила из складок ее юбки небольшую пачку фунтовых банкнот и маленький кошелек с монетами. Аккуратно развязав плащ женщины и вынув из рукавов ее руки, она откатила тело в сторону. На шее у покойницы висел кожаный шнурок с двумя тяжелыми ключами. От них все равно не было никакой пользы, так что Элиза даже не попыталась их отвязать. Лиловые юбки покойницы оказались для нее слишком длинными, и, бормоча заупокойную молитву, девушка закатывала их, подтыкая у пояса. Мать младенца, в отличие от Элизы, была довольно полной, даже пухловатой, с темными волосами; на ее груди и ребрах виднелись странные шрамы в виде неровных бороздок и пузырчатые следы – не как от ожогов или оспы, а такие, будто плоть ее расплавилась и так и застыла. Элиза даже думать не хотела о том, что могло бы нанести такие раны.

Новая одежда оказалась мягче ее собственной, нежнее и тоньше. На рассвете, когда паровоз затормозил на небольшом переезде, Элиза с ребенком на руках выскочила из вагона и пошла по рельсам к первой попавшейся платформе. Они оказались в деревушке Марлоу, а так как это имя было не хуже и не лучше других, Элиза решила так и назвать мальчика – Марлоу. Остановившись в единственной гостинице у старого трактира, она заплатила за комнату и улеглась на чистые простыни, даже не сняв ботинки. Ребенок прижался к ее теплой мягкой груди, и вместе они заснули.

Утром она купила билет третьего класса на поезд до Кембриджа, откуда они с малышом доехали до вокзала Кингс-Кросс, располагавшегося в мрачном, окутанном дымкой Лондоне.

Денег матери младенца надолго не хватило. В Ротерхите Элиза рассказала, что ее молодой муж погиб, когда попал на телеге в аварию, и что ей нужна работа. Она нашла место и жилье в пабе лодочника на Черч-стрит, ночуя вместе с хозяином и его женой, и некоторое время была вполне довольна жизнью. Девушка не возражала против тяжелой работы, мытья полов, расстановки по полкам банок, взвешивания и просеивания муки и сахара из бочек. Оказалось даже, что она неплохо справляется с подсчетами. По воскресеньям Элиза брала Марлоу на прогулку через весь район Бермондси в Баттерси-парк, где за высокой травой сквозь дымку виднелась Темза. Там она развлекалась тем, что шлепала босиком по лужам, бросалась камнями в гусей и пела малышу колыбельные собственного сочинения под безразличными, похожими на потухшие огоньки свечей взглядами придорожных нищих. К тому времени беременность ее стала почти заметной, что весьма тревожило ее, поскольку она понимала, что носит ребенка бывшего хозяина. Однажды, когда она тужилась на ночном горшке, все ее тело охватила жесткая судорога и наружу вышло нечто красное и скользкое. Несмотря на ужасную боль, девушка даже обрадовалась, что все так закончилось.

Одним туманным июньским вечером Элизу на улице, где в воздухе стояла поднимавшаяся от Темзы вонь, остановила некая женщина. Тогда девушка работала прачкой в Уоппинге, денег едва хватало им с малышом на еду, и они спали под виадуком. Платок ее превратился в лохмотья, руки покрывали пятна и красные язвы. Остановившая Элизу женщина была огромного роста, почти великаншей, с плечами борца и густыми белыми волосами, заплетенными в косу. Глаза у нее были маленькие и черные и напоминали начищенные до блеска пуговицы на хороших сапогах. Она представилась именем Бринт. Говорила Бринт с сильным американским акцентом. Она сказала, что и сама бы испугалась, увидев в полумраке кого-то вроде себя, но заверила Элизу, что им с малышом нечего опасаться, ведь каждый человек чем-то отличается от других, пусть даже эта разница незаметна, и это служит лишь проявлением чуда Господнего. Как выяснилось, великанша уже несколько лет работала на ярмарках и прекрасно понимала, какое впечатление оказывает на людей, но недавно познакомилась с его преподобием Уокером, которому сейчас прислуживает в театре «Голова Турка». И, извинившись за излишнюю настойчивость, великанша поинтересовалась, не даст ли Элиза ответ на вопрос: обрела ли она уже спасение?

Девушка ничего не ответила, а лишь продолжила молча стоять, и тогда широкоплечая Бринт откинула капюшон, чтобы разглядеть лицо ребенка. В этот момент Элиза ощутила какое-то беспокойство, будто Марлоу был сам не свой, словно происходило что-то не то. Но младенец лишь мирно спал. Тут Элиза обратила внимание на покрывавшие руки женщины и уходившие под рукава татуировки – вроде тех, которыми хвастается какой-нибудь матрос, только что вернувшийся из Вест-Индии: переплетение странных существ с чудовищными мордами. Они виднелись и на шее женщины, словно покрывали все ее тело.

– Не бойся, – сказала Бринт.

Но Элиза не боялась, она просто не видела раньше ничего подобного.

Бринт, проводив ее по темному переулку и через покрытый лужами двор, подвела Элизу к ветхому театру, выходящему на грязную реку. Внутри небольшого, едва ли превосходящего размером железнодорожный вагон помещения было дымно и тускло. Преподобный Уокер в рубашке и жилете расхаживал по маленькой сцене при свете бросающих на его лицо отблески свечей и, обращаясь к толпе моряков и уличных бродяг, разглагольствовал о грядущем апокалипсисе. Закончив проповедь, он принялся рекламировать эликсиры, притирания и мази собственного приготовления. Позже Элизу с ребенком отвели за кулисы, где преподобный – худой мужчина – сидел, вытирая полотенцем лоб и шею. Сказать по правде, по росту его можно было принять за мальчика, но волосы проповедника покрывала седина, а его усталые глаза горели огнем. Мягкими, дрожащими пальцами он отвинтил крышку пузырька с опиумной настойкой.

– Существует лишь одна Книга Христа, – произнес он тихим голосом и поднял налитые кровью глаза. – Но разных видов христиан во всем мире едва ли не столько, сколько всего людей когда-либо ходило по этой земле.

Он сжал кулак, а потом разжал, растопырив пальцы.

– Множество из одного, – прошептал он.

– «Множество из одного», – повторила Бринт, словно вознося молитву. – Этим двоим негде жить, ваше преподобие.

Его преподобие что-то пробурчал и сверкнул глазами. Казалось, будто он совершенно забыл про окружающих и полагал, что находится один. Губы его безмолвно шевелились.

Бринт ткнула Элизу в бок:

– Просто он сейчас устал. Но ты ему понравилась, дорогуша. И ребеночек тоже. Так ты хочешь выспаться?

Они остались. Сначала на одну ночь, затем на сутки, потом на неделю и на следующую. Элизе нравилось, как Бринт воркует с ребенком, да и, кроме женщины и его преподобия, в театре никого больше не было: великанша выполняла всю домашнюю работу, а проповедник под скрип досок старого здания смешивал эликсиры, по выражению Бринт, «споря с Господом Богом через закрытую дверь». Сначала Элиза подумала, что Бринт с его преподобием любовники, но потом поняла, что он не интересуется женщинами, испытав при этом величайшее облегчение. Элиза стирала, ходила за покупками и даже немного готовила, хотя Бринт каждый вечер и гримасничала, нюхая кастрюлю с ее стряпней. Еще девушка подметала зал, помогала подрезать свечи на сцене и ежедневно выстраивала скамейки из досок и кирпичей.

Стоял октябрь, когда в театр явились двое мужчин в строгих пальто. Тот, что был повыше, провел рукой по мокрой бороде, пряча глаза под полями цилиндра. Однако Элиза сразу же узнала его. Это был отец ее покойного работодателя.

Спрятавшись за занавесом, она задрожала всем телом, мечтая исчезнуть, но все же не находя сил отвести глаз от мрачной фигуры. Она столько раз представляла себе этот момент, просыпаясь ночью в поту. Оцепенев, Элиза следила, как суровый мужчина, изучая лица, обходит толпу, и словно дожидалась, когда он ее заметит. Но он не посмотрел в ее сторону. Встретив в дальней части театра своего спутника, он расстегнул пальто и достал золотые карманные часы на цепочке, а затем они вдвоем протиснулись к выходу, будто опаздывая на какую-то встречу, и исчезли в туманном Уоппинге. Элиза тяжело вздохнула.

– Кто это был, детка? – спросила Бринт позже глухим голосом, сжав покрытые татуировками кулаки, на которых плясали отблески фонарей. – Что они с тобой сделали?

Но Элиза ничего не сказала, не осмелилась рассказать, что она сделала с ними, а только крепче сжала ребенка и задрожала. Это не было совпадением, она знала, что за ней охотятся и будут охотиться всегда. Ощущение спокойствия, которое только-только начало окутывать ее в этом месте, где она жила с Бринт и преподобным Уокером, развеялось. Ей нельзя было здесь оставаться. Это было бы неправильно.

Но она не ушла. Не нашла в себе сил. И однажды серым утром, когда она брела по Раньянс-Корт с ведром воды для стирки, перед ней выросла Бринт, доставшая из-под своей широкой юбки сложенный лист бумаги. У забора неподалеку валялся какой-то пьяница. На веревке сушилось белье. Элиза взяла протянутый великаншей лист, развернула его и увидела свой портрет.

Это был обрывок газеты с объявлением о вознаграждении за поимку убийцы.

Элиза не умела читать и только спросила:

– Там мое имя?

– Ох, милая, – прошептала Бринт.

И Элиза рассказала ей все – прямо там, посреди мрачного заднего двора. Сначала она говорила сбивчиво, запинаясь, потом в страшной спешке и, по мере того как продолжала говорить, ощущала облегчение, удивляясь тому, как раньше держала свою историю в тайне. Она рассказала о хозяине в ночной рубашке, об отблесках свечи в его глазах, сверкающих голодом, о том, как ей было больно и как боль продолжалась, пока он не закончил свое дело, о том, что его руки пахли лосьоном, и о том, как она, корчась от боли, ощупывая пальцами комод, наткнулась на… какую-то вещь, что-то острое, и ударила его этой штуковиной, осознав, что сделала, только после того, как оттолкнула его от себя. Рассказала она и о вагоне товарного поезда, и о лампе, которая вовсе не была лампой, и о том, как выглядел ребенок в ту первую ночь, и даже о банкнотах, найденных в одежде его оцепеневшей матери. Закончив, она посмотрела на Бринт, которая уселась на перевернутое ведро, сжав губы, высоко подняв свои крупные колени, выставив вперед живот и закрыв глаза.

– Бринт? – промолвила Элиза, снова ощутив страх. – За меня предлагают большую награду?

При этих ее словах Бринт подняла руки, покрытые татуировками, и осмотрела их, словно решая какую-то загадку.

– Да, я видела это в тебе, – сказала она тихо. – С самого первого дня, когда мы встретились на улице. Я знала, что ты что-то скрываешь.

– Так большая награда-то, Бринт? – повторила Элиза.

Женщина кивнула.

– И что ты теперь сделаешь? Расскажешь его преподобию?

Бринт подняла голову и медленно покачала ею из стороны в сторону:

– Этот мир огромен, деточка. Кое-кто считает, что если быстро бежать, то можно убежать от чего угодно. Даже от своих ошибок.

– Ты… ты и правда так думаешь?

– Ах… я сама в бегах уже восемнадцать лет. Но от себя не убежишь.

Элиза вытерла глаза и шмыгнула носом.

– Я не хотела, – прошептала она.

Бринт кивком указала на клочок газеты в руках девушки, встала и повернулась, чтобы пойти прочь, но тут же замерла.

– Иногда ублюдки заслуживают того, как с ними поступают, – гневно произнесла она.

Марлоу подрастал, превращаясь в черноволосого и шумного мальчугана, хотя кожа его сохраняла жутковато-бледный, нездоровый вид, как будто он никогда не видел солнечного света. И все же он выглядел совершенным милашкой: его голубые глаза и улыбка были способны растопить лед в любом сердце. Впрочем, временами в нем проявлялась какая-то странная вспыльчивость, и по мере взросления его лицо все чаще искажалось от злости, когда он, раздраженно топая ногой, настаивал на своем, и тогда Элиза с опаской размышляла, что же за дьявол в него вселился. В такие моменты мальчик кричал, верещал и хватал все, что попадалось под руку: куски угля, чернильницу, что угодно, – и разбивал вдребезги. Бринт пыталась убедить девушку, что такое поведение свойственно всем детям, что через такие приступы гнева проходит каждый и что с ним все в порядке, но Элиза не была в этом уверена.

Однажды вечером на Сент-Джорджес-стрит внимание Марлоу привлекло нечто в витрине лавки – палочка лакрицы или какое-то другое лакомство, – а Элиза то ли слишком устала, то ли слишком торопилась, поэтому отказала ему и сквозь толпу потащила за руку прочь от лавки к широкой мощеной лестнице, ведущей на Болт-Аллей. «Хочу! Хочу!» – вопил он, бросая на нее гневные, преисполненные злобы взгляды. Она ощутила жар в ладони и пальцах – в тех местах, где касались их руки. Остановившись посреди мощеной лестницы в тусклом свете газового фонаря, девушка увидела, что от ребенка исходит прежнее голубое сияние, и ее руку пронзила мучительная боль. Марлоу буквально пылал от злости, наблюдая за тем, как она извивается от боли. Элиза громко закричала и оттолкнула его от себя, и в то же мгновение увидела у подножия лестницы фигуру в плаще, которая стояла, повернувшись к ним, неподвижно, будто колонна. Лица у фигуры не было, один лишь дым, и, увидев этот дым, Элиза содрогнулась…

Но тут Марлоу затих, сияние погасло. Лежа в грязи, там, куда она его толкнула, он с недоумением смотрел на нее. Теперь на его лице отражался лишь страх. Он заплакал. Элиза прижала к себе обожженную ладонь, закутала ее шалью и здоровой рукой повела мальчика за собой, тихо успокаивая его и ощущая одновременно страх и стыд. Перед тем как уйти, она оглянулась, но у подножия лестницы никого не было.

Когда Марлоу исполнилось шесть, они потеряли театр из-за долгов по арендной плате, и им пришлось ютиться в жалкой комнатушке на Флауэр-энд-Дин-стрит в Спиталфилдсе. Элиза иногда думала о том, что Бринт, возможно, ошибалась и что в конце концов можно убежать от своих ошибок. Теперь девушка занималась тем, что после отлива спускалась из Спиталфилдса к Темзе и старалась найти в густом грязном иле что-то полезное; Бринт была слишком грузной для подобной работы, а Марлоу – слишком маленьким. Однако он резво носился по туманным улицам мимо груженных углем телег, подбирая с булыжной мостовой упавшие угольки и ловко уворачиваясь от железных колес, а Бринт обычно стояла у тумбы на краю дороги и в волнении следила за ним. Спиталфилдс Элиза недолюбливала – это был темный и порочный район, но ей нравилось, что в нем Марлоу учился выживать, проявлять твердость и бдительность, нравилось, как его большие глаза темнеют от получаемых жизненных знаний.

Но иногда по ночам он все так же подкрадывался, ложился рядом на изъеденный клопами матрас и прижимался к ней всем телом, а она слушала, как быстро бьется его сердце, и ей казалось, что он по-прежнему такой же простодушный, миленький и хорошенький, как в младенчестве.

Однако так было не всегда. Весной того же года она нашла его скрюченным в заваленном мусором переулке у Трал-стрит. Он сжимал свое левое запястье правой рукой, и от его рук, шеи и лица исходило то же сияние, что и годы назад, – голубое и зыбкое, словно пробивающееся сквозь туман. Когда мальчик отдернул правую руку, кожа левой руки на мгновение стала пузыриться, но тут же снова обрела обычный вид. Элиза не смогла сдержать крик изумления, хотя видела такое не в первый раз, а Марлоу повернулся и с виноватым видом потянул ее за рукав:

– Мам?..

Они стояли в переулке одни, но шагах в десяти была затянутая туманом улица, с которой до них доносился грохот колес и крики торговцев.

– О господи, – прошептала она, становясь перед ним на колени и не зная, что еще сказать.

Она надеялась, что он забыл тот день, когда обжег ей руку, хотя и не была в этом уверена. Все же она прекрасно понимала, что в этом мире не к добру чем-то отличаться от других, и попыталась объяснить это и ему. Она сказала, что каждому человеку Бог даровал две судьбы и что их задача в этой жизни – выбрать одну или другую. Посмотрев на его белые от холода щеки и спускавшиеся до ушей черные волосы, она заглянула в его маленькое личико и почувствовала непреодолимую грусть.

– У тебя всегда есть выбор, Марлоу, – повторила она. – Ты понимаешь?

Он кивнул. Но ей казалось, что он ничего не понял.

– А это плохо, мама? – спросил он едва слышным шепотом.

– О нет, дорогой. Нет.

Он на мгновение задумался:

– Потому что это от Бога?

Прикусив губу, она кивнула.

– Мам?

– Да?

– А что, если я не хочу отличаться?

Она ответила, что он никогда не должен бояться себя, но это голубоватое сияние, чем бы оно ни было, следует скрывать. «Даже от его преподобия?» – «Да». – «Даже от Бринт?» – «Да, даже от Бринт». Она сказала, что со временем ему станет известно его предназначение, но до тех пор кто-то может захотеть воспользоваться им в своих целях, а многие другие – испугаться.

В том же году преподобный Уокер стал кашлять кровью. Один кровопускатель из Уайтчепела сказал, что ему мог бы помочь сухой климат, но Бринт только насупилась и вышла в туман. Позже она объяснила, что в свое время его преподобие, еще будучи мальчишкой, покинул американские пустыни и все, чего он хочет теперь, – это вернуться туда и там умереть. Сменялись освещенные газовыми лампами ночи, и его лицо все серело, а глаза все желтели, пока он не прекратил даже притворяться, что смешивает эликсиры, и стал просто продавать виски, утверждая, что этот напиток благословил святой отшельник из Аграпура, хотя Элиза подозревала, что покупателям все равно. Но даже эту ложь он произносил слабо и неубедительно, как человек, который сам не верит своим словам или словам вообще кого бы то ни было.

Однажды ночью его преподобие, стоя на ящике под дождем на Вентворт-Роуд и обращаясь к прохожим с призывом спасти свою душу, болезненно содрогнувшись, рухнул, и Бринт на руках отнесла его обратно в их лачугу. В нескольких местах через худую крышу внутрь проникала вода, обои давно отвалились, вокруг окна пушилась плесень. Именно в этой комнате, когда его преподобие уже седьмой день пребывал в бреду, Элиза с Марлоу услышали тихий стук в дверь. Она встала и открыла дверь, думая, что это Бринт, но на пороге стоял незнакомый мужчина.

Его шляпу и бороду окружал ореол тусклого серого света с площадки, а растворившиеся в тени глаза разглядеть было невозможно.

– Мисс Элиза Грей? – спросил он.

Голос у него был негрубый, почти даже любезный – такой, каким, по ее представлениям, дедушка должен рассказывать внукам сказки перед сном.

– Да, – ответила она, чуть помедлив.

– Это Бринт вернулась? – спросил Марлоу с другого конца комнаты. – Мама? Это Бринт?

Мужчина снял шляпу и склонил голову вбок, чтобы посмотреть ей за спину, и она сразу разглядела его лицо, особенно отметив недобрый взгляд и длинный красный шрам над глазом. В лацкане у него торчал белый цветок. Элиза попыталась было закрыть дверь, но он своей большой рукой почти без усилия оттолкнул ее в сторону, вошел и захлопнул дверь за собой.

– Мы вроде еще не знакомы, мисс Грей? – сказал он. – Думаю, со временем мы это исправим. А это кто такой?

Мужчина посмотрел на Марлоу, стоявшего посреди комнаты и прижимавшего к груди маленького коричневого плюшевого медведя. Один глаз у него отсутствовал, а из ноги торчала набивка, но это было единственное сокровище мальчика. Марлоу уставился на незнакомца с пустым выражением на бледном лице. Это был еще не страх, но уже осознание, что происходит что-то не то.

– Всё в порядке, дорогой, – сказала Элиза. – Ступай к его преподобию. У нас с джентльменом просто кое-какие дела.

– С джентльменом, – пробормотал мужчина, будто это слово его позабавило. – Так кто же ты такой, сынок?

– Марлоу, – уверенно ответил мальчик.

– И сколько же тебе лет, Марлоу?

– Шесть.

– А кто это там на матрасе? – Мужчина махнул шляпой в сторону лежащего в бреду его преподобия, в поту повернувшегося лицом к стене.

– Преподобный Уокер, – ответил Марлоу. – Но он болен.

– Ступай, – поспешно повторила Элиза, чувствуя, как из груди едва не выскакивает сердце. – Посиди с его преподобием. Иди.

– Вы полицейский? – спросил Марлоу.

– Ма-а-арлоу, – чуть осуждающе протянула Элиза.

– Что ж, сынок, так и есть.

Мужчина покрутил в руках шляпу, изучающе рассматривая мальчика, а затем встретился взглядом с Элизой. Его глаза были маленькими и черными, а взгляд – жестким.

– А где женщина?

– Какая женщина?

Он поднял руку над головой, жестом показывая рост Бринт.

– Американка. Занималась борьбой.

– Если хотите поговорить с ней…

– Не хочу.

Он положил шляпу на стоявший у стены перекошенный стул, поймал в мутном окне свое отражение, приосанился, провел рукой по усам и огляделся. На нем был клетчатый зеленый костюм, а его пальцы покрывали чернильные пятна, как у банковского клерка. Белый цветок при ближайшем рассмотрении оказался увядшим.

– Так чего же вы тогда хотите? – спросила Элиза, стараясь говорить без страха.

Он улыбнулся и распахнул полу сюртука так, чтобы был виден закрепленный на бедре револьвер.

– Мисс Грей, некий джентльмен сомнительного происхождения, проживающий в настоящее время в Блэквелл-Корт, расспрашивает о вас по всему Спиталфилдсу. Он утверждает, что вы должны получить наследство, и хочет найти вас.

– Меня?

Его глаза сверкнули.

– Вас.

– Не может быть. У меня нет родственников.

– Естественно, нет. Вы Элиза Маккензи Грей, ранее проживавшая в Бери-Сент-Эдмундс и находящаяся в розыске за убийство… вашего работодателя… не так ли?

Элиза почувствовала, как горят ее щеки.

– За вас обещано значительное вознаграждение. Хотя ничего не сказано о ребенке.

Мужчина бросил на Марлоу невыразительный взгляд.

– Не думаю, что упомянутый мной джентльмен захочет видеть и его. Могу подыскать мальчику какое-нибудь подходящее местечко подмастерья. Подальше от работного дома. Все лучше, чем оставаться здесь, в компании умирающего проповедника и сумасшедшей американки.

– Бринт не сумасшедшая, – отозвался Марлоу из угла.

– Милый, – с отчаянием произнесла Элиза. – Сходи к Коуэтт и попроси Бринт прийти побыстрее, хорошо? Скажи ей, что ее хочет видеть его преподобие.

Она шагнула к двери, чтобы открыть ее и выпроводить мальчика, но услышала глухой щелчок и замерла.

– Отойди от двери, будь столь любезна.

Мужчина поднял револьвер, сверкающий в проникающем через окно тусклом сером свете, и снова надел шляпу.

– Не очень-то ты похожа на убийцу, следует признаться, – сказал он.

Свободной рукой он достал из кармана жилета пару никелированных наручников и через мгновение оказался рядом с Элизой. Грубо схватив ее за руку, он защелкнул наручник на ее правом запястье и потянулся к левому. Она попыталась сопротивляться:

– Прекратите…

На другом конце комнаты Марлоу вскочил на ноги:

– Мама? Мама?

Не обращая внимания на крики ребенка, мужчина продолжал толкать Элизу к двери. Тогда мальчик, такой маленький, подбежал к ним, и все произошедшее после показалось девушке будто замедленным. Марлоу обеими руками схватился за запястье мужчины, словно пытаясь удержать его. Тот повернулся и, как ей почудилось, целую вечность (хотя на самом деле прошло не более секунды) в изумлении смотрел на мальчика, а затем по его исказившемуся лицу пробежала волна ужаса. Марлоу окутало сияние. Мужчина выронил револьвер и открыл рот, чтобы закричать, но не закричал.

Элиза шагнула назад и ударилась спиной о стену. Марлоу повернулся, и она не могла видеть его лица, но смотрела на руку мужчины, в которую вцепился мальчик, видела, как его кожа идет пузырями и размягчается, словно воск. Шея его дернулась, ноги подкосились, а потом весь он словно поплыл и стал стекать вниз, точно густая патока. Его зеленый костюм вздулся в нескольких самых неожиданных местах, и через пару мгновений сильный мужчина в расцвете сил превратился в безвольный кусок плоти: его лицо перекосила гримаса агонии, глаза вылезли из орбит и застыли в расплавленной массе, что прежде была его головой.

Марлоу молча отпустил его запястье. Голубоватое сияние погасло. Из застывшего месива плоти торчала рука.

– Мама?

Он посмотрел на нее и заплакал.

В ветхой комнатушке было очень холодно и сыро. Элиза подошла к ребенку и, с наручниками на руках, как могла, обняла мальчика, ощущая его и свою дрожь. Он уткнулся лицом в ее плечо, и она почувствовала такой ужас, такую жалость и такую любовь, как никогда ранее.

Но ей не было страшно. По крайней мере, не перед своим маленьким мальчиком.

Ключи от наручников она нашла в кармане пиджака мужчины. Освободившись, она закутала Марлоу в хорошее одеяло, зажгла последний остававшийся в ящике кусок угля и укачивала его, пока он не заснул возле постели его преподобия. Все это время искаженное тело охотника за головами лежало у окна. Мальчик, по всей видимости, утомился, поэтому заснул быстро. Пока он спал, Элиза закатала тело незнакомца вместе с его револьвером в другое одеяло, а затем с трудом, отдуваясь, подтащила его к двери и спустила по скрипящим ступеням, по крыльцу и доволокла до глухого переулка.

Мужчины не перестанут преследовать ее, кем бы они ни были. В Уоппинге, в Спиталфилдсе, везде. У них будут разные лица, разный возраст, разное оружие, но деньги, которые предлагают за ее голову, останутся неизменными, и их всегда будет слишком много для того, чтобы они от них отказались.

Элиза не стала возвращаться домой. Она подумала о Марлоу, которого любила, и с внезапной ясностью осознала, что с Бринт ему будет гораздо безопаснее. С Бринт, которая знает, как устроен мир, которую не разыскивают охотники за головами, которая говорит, что когда-нибудь вернется в Америку, хотя теперь это и казалось чем-то вроде мечты. Через две улицы в Блэквеллcком суде ждал человек с кружкой пива в руке и оружием в кармане, и он не спал даже в этот час. Она поплотнее укуталась в грязную шаль, скрестила руки и направилась прочь по окутанной туманом улице, вымощенной мокрым булыжником. Сердце ее разрывалось, но она не позволила себе замедлить шаг, повернуться или оглянуться на треснувшее окно их съемной комнаты, боясь увидеть там маленький силуэт – силуэт завернутого в одеяло ребенка, прижимающего к стеклу свою бледную ладонь.

Карта из пыли. 1882

2. Огоньки под кожей

Ощущения были такие, как будто у него под кожей бегают маленькие огоньки. Так он пытался объяснить, что с ним происходит. Что ему больно.

Его звали Чарли Овид, и, судя по догадкам судьи, ему было лет шестнадцать. Несмотря на то что всю жизнь парня пороли и избивали, на его теле не было ни одного шрама. При росте в шесть футов – больше, вероятно, ему уже не вырасти – он оставался худым, со впалой, как у маленького мальчишки, грудью. На руках его выступали жилистые мышцы. Он и сам не знал, почему его тело устроено так, как оно устроено, но считал, что Бог здесь ни при чем, и, уже немного разбираясь в жизни, понимал, что лучше это держать при себе. Мать его была черной, а отец белым, и это в мире, где на него смотрели, как на какое-то чудовище.

Парень не мог назвать ни года, ни даже месяца своего рождения, но был сообразительнее, чем считали окружающие, и даже умел немного читать и писать свое имя, если ему давали для этого достаточно времени. Он родился в Лондоне, в Англии, но его отец мечтал о Калифорнии, о лучшем мире. И возможно, он даже нашел бы дорогу в такой мир, проживи он достаточно долго. Но он умер в одной из тех повозок, что вереницей пересекали Техас, к югу от Индейской территории, оставив Чарли и его мать на произвол судьбы. Накопленных денег им хватило лишь на то, чтобы вернуться на восток через Луизиану. После этого они стали обычными чернокожими бродягами в стране, где их и без того было полно, а когда пять лет спустя мать Чарли заболела и умерла, у него не осталось ничего, кроме ее обручального кольца. Оно было серебряным, с гербом из скрещенных молотков на фоне пылающего солнца, и мальчик, которому не было еще и десяти, держал его в руках и рассматривал при свете фонаря, вспоминая запах матери, восхищаясь своим отцом, который подарил ей его в знак любви, и пытаясь представить, кем он был. Чарли до сих пор прятал это кольцо в рукаве. Никто не смел отнять его у него.

Мать знала о способностях сына, о том, что он может исцелять себя. И все равно любила его. Но он изо всех сил старался скрыть эту особенность от остальных, и такая секретность – как и дар исцеления – помогала ему выживать. Выжил же он на речных работах к югу от Натчеза в штате Миссисипи и в темных лачугах, разбросанных вокруг того же города неподалеку от Ривер-Форкс-Роуд. Но теперь, стоя в кандалах посреди темной подсобки на складе, он не был уверен, что выживет и на этот раз. Все, чему он когда-либо был свидетелем на протяжении своей короткой жизни, научило его одной и той же печальной истине: в конце концов все тебя бросают. В этом мире у тебя есть только ты сам.

На нем не было ни ботинок, ни куртки, домотканую рубашку покрывали пятна крови, брюки истрепались. Его держали на складе, а не в тюрьме, потому что жена шерифа якобы боялась его. Хотя, скорее всего, так и было. Он находился здесь уже две недели, с кандалами на лодыжках и наручниками на запястьях. Иногда приходил помощник шерифа с другими белыми мужчинами, которые несли в руках дубинки и цепи; они ставили фонарь на пол и среди безумного хоровода теней избивали его ради забавы, а потом со смехом наблюдали, как затягиваются его раны. Но даже несмотря на быстрое исцеление, кровь была настоящей, как и ощущаемая им боль. И ужас, который он испытывал, лежа и плача в темноте, тоже был настоящим.

После этого он мог лишь в кромешной темноте переползать от стены к стене, чувствуя, как горят огоньки на его ранах и как течет из глаз и носа; двигался он осторожно, чтобы не опрокинуть помойное ведро. Наручники постоянно соскальзывали с его худых запястий, пока шериф не принес другие, специально выкованные для него кузнецом. Единственной мебелью в комнате была скамья, подвешенная к стене на ржавых цепях, и он ложился на нее, когда считал, что уже настала ночь, и иногда пытался заснуть.

Когда со стороны улицы послышались голоса, он как раз лежал на скамье. Время было не обеденное, он точно знал: его кормили только два раза в день, и еду приносил помощник шерифа на подносе, застеленном марлей, прямо из кухни, расположенной на соседней улице, причем старался как можно более смачно плюнуть в миску, прежде чем поставить ее на пол. Чарли ненавидел его, ненавидел и боялся, его пугала непринужденная жестокость этого человека, то, как он называл Чарли «полукровкой», пугал его грубый смех. Но больше всего мальчик боялся его взгляда, говорившего о том, что он, Чарли, всего лишь животное, а вовсе и не человек.

Снаружи послышался лязг отодвигаемых засовов большой двери склада, а затем медленный стук приближающихся сапог. Дрожа от страха, Чарли поднялся на ноги.

Он убил человека. Мужчину. Белого. Так ему сказали. Того самого мистера Джессапа, который расхаживал по речной пристани, куда причаливали пароходы, идущие на юг в Новый Орлеан и на север в Сент-Луис. Который держал в руке хлыст, как будто на дворе все еще был 1860 год, как будто не было войны, не было никакой отмены рабства, а обещание свободы еще не обернулось ложью. Человек, которого он убил, несомненно, заслуживал смерти – он был в этом уверен и не ощущал угрызений совести. Но дело в том, что Чарли ничего не помнил об убийстве. Он узнал о случившемся, потому что на разбирательстве все говорили о том, что это его рук дело. Обвинения подтвердил даже старина Бенджи с вечно печальным взглядом и дрожащими руками: «Ага, среди бела дня, сэр. Ага, на платформе лесопилки, сэр». В тот раз Чарли решили выпороть за какой-то проступок, и экзекуция продолжалась так долго, что он почувствовал, как порезы начинают закрываться. Мистер Джессап тоже увидел это, разозлился и принялся грязно ругаться, призывая на чертенка дьявола. Чарли в страхе развернулся – должно быть, слишком быстро – и врезался в мистера Джессапа, а тот упал на платформу и смешно ударился головой, после чего затих. Но когда мальчика попытались пристрелить, пули выходили из его плоти на глазах у изумленных палачей. Тогда его снова привязали к столбу, прицелились как следует, но все равно не смогли убить и уже не знали, что с ним делать.

Шаги остановились. Послышалось звяканье связки ключей и скрежет железных замков, а затем тяжелая дверь содрогнулась. По всему складу эхом разнесся звук удара дубинки по металлу.

– Встать! – крикнул помощник шерифа. – К тебе посетители, парень. Стой ровнее!

Чарли вздрогнул и прислонился к дальней стене. Холодные кирпичи уперлись ему в спину. Он держал руки перед лицом и дрожал. До сих пор никто никогда не приходил к нему.

Мальчик сделал глубокий испуганный вдох.

Дверь распахнулась.

Элис Куик, усталая и глубоко разочарованная во всем мире, с сжатыми кулаками и побелевшими от напряжения костяшками, стояла у разрушенного склада в Натчезе и наблюдала, как по крутой улочке к ней неспешно приближается ее партнер Коултон. Прошло четыре дня с тех пор, как в прибрежной забегаловке в Новом Орлеане она сочла, что нужно поближе познакомить нос некоего джентльмена с медной поверхностью барной стойки, и только револьвер Коултона и их последующий поспешный уход предотвратили почти неминуемое кровопролитие. В последнее время ее все больше раздражала бесцеремонная манера некоторых мужчин носить женское платье, словно в этом нет ничего предосудительного. Ей было уже за тридцать, но она оставалась незамужней, да и никогда не желала этого. С детства она выживала с помощью насилия и своего ума, и этого ей казалось достаточно. Турнюрам и корсетам она предпочитала брюки, а на широких плечах носила длинный плащ из промасленной кожи с подвернутыми рукавами, скроенный для ночных сторожей. Когда-то он был черным, но теперь местами выцвел и стал почти серым; украшали его потускневшие серебряные пуговицы. На лоб ей спадали жирные и спутанные волосы соломенного цвета, которые она сама подстригла до приемлемой длины. Ее можно было назвать почти красивой – миловидное лицо с вытянутым подбородком, тонкие черты, – но в глазах этой женщины застыла жестокость, сломанный много лет назад нос был плохо вправлен, и улыбалась она не настолько часто, чтобы привлечь внимание мужчин. Это ее вполне устраивало. Она была женщиной-детективом, и добиться серьезного отношения к себе было довольно трудно и без того, чтобы ее чертову руку целовали на каждом шагу.

Коултон же тем временем, казалось, нисколько не спешил, неторопливо прогуливаясь под зелеными тополями. На ходу он лениво нахлобучил на голову шляпу-котелок и зацепился большим пальцем за карман жилета. Их окружала тишина обшарпанного речного городишки со все еще красивыми зданиями своеобразной архитектуры, построенными на костях рабов, – красивыми, как ядовитый цветок. Коултон шел от дома шерифа, рядом с которым располагалась маленькая кирпичная тюрьма.

Элис начинала ненавидеть эту работу.

Первую сироту, девочку по имени Мэри, она нашла в марте прошлого года в одном из пансионов в Шеффилде, Англия. Второй ребенок пропал еще до того, как они добрались до Кейптауна в Южной Африке. Впоследствии обнаружилась только его недавно вырытая могила с маленьким деревянным крестом. Он умер от лихорадки и был погребен за счет дамского благотворительного общества. Коултон рассказывал о других – из Оксфорда, Белфаста и самого Уайтчепела. В июне они отплыли в Балтимор и забрали из местного работного дома девочку, а позже направились на юг к Новому Орлеану, где оплатили проезд на пароходе вверх по реке. И вот теперь они здесь, в Миссисипи, разыскивают некоего Чарльза Овида, кем бы он ни был.

Больше она ничего не знала, потому что ей не предоставили никаких сведений, кроме имени ребенка и адреса городского суда Натчеза. Так все и работало. Она не задавала вопросов, просто приступала к делу. Иногда ей сообщали только название улицы, или района, или лишь города. Неважно. Она всегда находила их.

Несмотря на жару, Коултон был одет в желтый клетчатый костюм. Усы его нелепо нависали над нижней челюстью. Он был почти лысым, но тщательно причесывал оставшиеся редкие волосы, то и дело поднимая руку, чтобы пригладить их. Это, пожалуй, был самый надежный человек из всех, кого она знала за всю свою жизнь, – надежный и вежливый, как какой-нибудь образцовый англичанин среднего класса. Но Элис сама видела, как он с яростью проносился сквозь толпу в прокуренном пабе в Дептфорде, оставляя за собой трупы, и знала, что легкомысленно к нему относиться нельзя.

– Нет его там, – сказал Коултон, наконец-то подойдя поближе. – Его держат на складе.

Он медленно обмахнулся котелком и вытер лицо носовым платком.

– Похоже, жена шерифа не захотела оставлять его с другими.

– Потому что он черный?

– Ну, не то чтобы. Думаю, у них в каталажке полно таких.

Она ждала.

– Придется посидеть с местным судьей, послушать, что он скажет, – продолжил Коултон. – Шериф согласился на встречу вечером. С юридической точки зрения парень не является чьей-то собственностью, но, похоже, на деле это почти так и есть. Насколько можно судить, он вроде как приписан к депо.

– И что он натворил?

– Убил белого мужчину.

Элис подняла глаза.

– Ага. Вроде как несчастный случай на пристани, где он работал. Ссора с надзирателем, тот упал с платформы, ударился головой и упал замертво. Возможно, не такая уж и большая потеря для мира. Шериф не считает, что убийство было намеренным, но для него это и неважно. Что случилось, то случилось, назад уже ничего не вернешь. Парня осудили и признали виновным. Приговор привели в исполнение.

– Привели в?..

Коултон развел руками:

– Пристрелили его. Шесть дней назад. Но не сработало.

– Что значит «не сработало»?

Коултон обернулся и, заслонившись рукой от солнца, посмотрел на тюрьму.

– Ну, в общем, парень еще дышит. Вот что это значит. Жена шерифа утверждает, что ему все нипочем.

– Держу пари, самому ему так не кажется.

– Ну да.

– И потому его заперли на складе. Не хотят, чтобы белые горожане расправились с ним по-своему.

– Мисс Куик, они не хотят, чтобы белым горожанам вообще было что-то известно. Что касается добропорядочных жителей Натчеза, то они уверены, что Чарльза Овида застрелили в тюрьме шесть дней назад. Ему уже вырыли могилу.

«Ему все нипочем». Элис надула щеки. Она издавна ненавидела распространенные в маленьких городках суеверия. Этим людям нужна лишь причина, любая причина, чтобы продолжать избивать чернокожего подростка, убившего белого человека. И нелепое предположение о том, что тому все нипочем, приходилось им как нельзя кстати.

– Так что же они собираются делать? – спросила она. – Ну, то есть что бы они с ним сделали, если бы не явились мы и не предложили бы забрать его?

– Думаю, его все же собираются похоронить.

Элис помолчала.

– Но если они не могут его убить…

Коултон перехватил ее взгляд.

И тут до нее дошло. Они собираются похоронить его заживо. Она отвела глаза в сторону:

– Дерьмовое место.

– Что есть, то есть.

Коултон прищурился в том направлении, куда был устремлен ее взгляд, ничего не увидел и, подняв голову, посмотрел на безоблачное небо.

По улице к ним приближались двое мужчин, силуэты которых расплывались в раскаленном воздухе. Они шли пешком, без лошадей, оба в костюмах. Мужчина повыше горизонтально перед собой держал винтовку. Шериф и его помощник, как предположила Элис.

– Что бы вы хотели с ними сделать? – тихо спросила она.

– Думаю, то же, что и вы, мисс Куик, – ответил Коултон, надевая обратно свой котелок и оборачиваясь. – Только наши работодатели этого не одобрили бы. Правосудие – это просто ведро с дыркой в дне, как говаривал мой отец. Вы готовы?

Элис потерла костяшки пальцев.

Она проработала с Фрэнком Коултоном тринадцать месяцев и уже почти начала ему доверять – по крайней мере, больше, чем всем остальным. Он нашел ее по объявлению, которое она разместила в газете «Таймс». Однажды он, сжимая в кармане пальто газетную вырезку, поднялся по искореженным от влаги ступеням дома в Дептфорде, где она тогда жила. Изо рта его вылетал пар, будто на морозе. Прежде всего он захотел удостовериться в ее профессионализме. Снаружи по сырому переулку расходился желтый туман. По его словам, он кое-что слышал о том, что она проходила обучение в агентстве Пинкертона в Чикаго и что однажды в доках Ост-Индии избила мужчину до потери сознания голыми руками. Верны ли его сведения?

«Что есть истина? – подумала она с раздражением. – Что вообще значит это слово?»

С четырнадцати лет она выживала благодаря мелкому воровству на улицах Чикаго – вот что истина. Как истина и то, что ее мать, которую она не видела почти двадцать лет, поместили в психиатрическую лечебницу для преступников, а больше у нее никого не было во всем мире. В восемнадцать лет она влезла не в тот карман, и схватившая ее за запястье рука оказалась рукой Аллана Пинкертона, частного детектива, железнодорожника и агента разведки северян, но вместо того, чтобы сдать ее в полицию, он предложил ей поступить к нему на обучение, и, к своему удивлению, она согласилась. Он обучил ее искусству работы под прикрытием. Она занималась этим восемь лет и делала свою работу отлично, что могли бы подтвердить десятка два ублюдков, которых она засадила за решетку: это читалось в их полных ненависти глазах, когда они сплевывали и вытирали рот. Но когда управлять агентством стали сыновья Пинкертона, ее отстранили от работы только потому, что она была «хрупкой» женщиной, не подходящей для детективной работы. Когда Уильям Пинкертон объявил ей, что она уволена, Элис пробила кулаком стену в его кабинете.

– Какая хрупкая у вас стена, – сказала она.

После этого единственным местом, где она смогла найти работу, оказались ипподромы вдоль восточного побережья, а когда иссякла и эта возможность, она купила билет на рейсовый пароход до Лондона (куда же еще) – почему бы и нет? По другую сторону океана лежал темный город, полный порока, головорезов и туманных, освещенных тусклыми газовыми фонарями переулков, – даже женщина-детектив из Чикаго с волосами цвета мутной серы и похожими на молотки кулаками смогла найти в нем занятие по душе.

Шериф с помощником приближались по жаркой улице, вежливо кивая. Последний насвистывал себе под нос какую-то мелодию, плохо и не в такт.

– Мистер Коултон, мы могли бы пройтись вместе, – сказал шериф. – А вы, должно быть, миссис…

– Мисс Куик, – представил ее Коултон. – Не позволяйте ее прекрасной внешности обмануть вас, джентльмены. Я привел ее с собой для своей защиты.

Шерифу такое заявление, по всей видимости, показалось забавным. Его помощник держал винтовку, изучая Элис, как некое странное существо, выброшенное из реки на берег, но в его глазах не было ни презрения, ни враждебности. Перехватив ее взгляд, он робко улыбнулся.

– Давненько к нам не приезжали гости из-за границы, – сказал шериф. – Еще с довоенных времен. А ведь когда-то тут прохода не было от разного народа. Французы, испанцы. Однажды здесь даже как-то проживала русская графиня, не так ли, Олвин? Тоже отличалась своеобразным поведением…

Олвин, помощник, покраснел.

– Да, отец что-то рассказывал. Но сам-то я плохо помню. Кстати, я тоже еще не женат, мисс.

Прикусив язык, Элис воздержалась от колкого ответа и только спросила:

– Где мальчишка?

– Ах да. Вы же приехали за Чарли Овидом. – Лицо шерифа потемнело от сожаления. – Тогда идемте.

На мгновение замолчав, он поправил шляпу и нахмурился:

– Не знаю, правильно ли я поступаю. Но учитывая, что вы проделали такой путь и что позже побеседуете с судьей, думаю, особой проблемы тут нет. Просто не хочется, чтобы вы распространялись о том, что увидите. Этот мальчишка сейчас у нас самая больная мозоль. Просто проклятие какое-то.

– Порождение зла, – пробормотал помощник. – Вроде тех, из Библии.

– Каких именно? – спросила Элис.

Он снова покраснел.

– Приспешников Сатаны. Тех монстров, чудовищ, что он создал.

Элис остановилась и оглядела его с головы до ног.

– В Библии такого нет. Вы имеете в виду Левиафана и Бегемота?

– Тех самых.

– Это порождения Господа. Их создал Бог.

На лице помощника отразилась неуверенность.

– О, не думаю, что…

– А стоило бы.

Шериф отпирал тяжеленную дверь склада, замок за замком.

– Англия, говорите, – пробормотал он. – Далековато для черномазого пацана.

– Так точно, – только и кивнул стоявший у него за спиной Коултон.

На последнем замке шериф остановился и оглянулся.

– Знаете, сдается мне, судья ни за что не отпустит этого парня, – произнес он самодовольно. – Ни с вами, ни с кем бы то ни было еще.

– Надеюсь, вы ошибаетесь, – сказал Коултон.

– Ну, тут ничего личного. – Шериф изобразил подобие улыбки. – Кстати, мне самому всегда хотелось увидеть Англию. Моя все время твердит: «Билл, может, пора тебе повесить шпоры на гвоздь да отправиться вместе со мной в путешествие». Ее родители из Корнуолла. Не знаю даже, может, я уже и староват для того, чтобы странствовать по миру, словно бродячий лудильщик. Но путь точно неблизкий, я вам скажу.

На складе было темно, чувствовался слабый кислый запах хлопка и ржавчины. Воздух был удушливый, густой. Сразу за дверью на вбитых в стену гвоздях висели два старых фонаря. Помощник шерифа снял один из них, открыл стеклянную дверцу и кремнем поджег фитиль, после чего закрыл за посетителями дверь. Фонарь свободно раскачивался в его кулаке. Элис разглядела во мраке очертания огромных механизмов, крюков и цепей, длинными петлями свисавших со стропил. Шериф провел их через весь склад к мрачному коридору, стены которого были изрешечены дырами, словно от пуль. Сквозь них пробивался дневной свет. Вдоль противоположной от них стены виднелись очертания дверей, ряд которых завершала одна толстая железная дверь с несколькими замками. Здесь шериф ненамного задержался.

Его помощник поставил фонарь на пол и с размаху ударил прикладом винтовки по двери.

– Встать! – крикнул он. – К тебе посетители, парень. Стой ровнее!

Повернувшись к Элис, он почти смущенно добавил:

– Не знаю даже, как он там, мисс. Только не пугайтесь. Он немного смахивает на животное.

Элис ничего не сказала.

Дверь распахнулась. Внутри царила кромешная тьма. В нос ударило ужасное зловоние: запах немытой плоти, грязи и испражнений.

– Боже правый, – пробормотал Коултон. – Это он?

Шериф прижал платок ко рту и степенно кивнул. Помощник протянул ему фонарь и осторожно вошел внутрь каморки. Элис разглядела прижавшегося к дальней стене паренька, высокого и худого. На запястьях и на щиколотках у него были кандалы, отбрасывавшие отблески света. Проскользнув внутрь, она окинула взглядом потрепанные штаны, запятнанную кровью рубаху и увидела застывший в глазах подростка ужас. Однако лицо мальчика было гладким, точеным, без синяков и отеков, а ресницы – длинными и темными. Она ожидала увидеть нечто ужасное, но то, что предстало перед ее глазами, можно было назвать скорее странным. Маленькие оттопыренные уши торчали, как ручки чашек. Паренек поднял ладони перед собой, желая защититься от возможных побоев или же будто от света, резавшего ему глаза. Цепи тихо позвякивали в такт его дыханию.

– В жизни не видел ничего подобного, – произнес помощник шерифа едва ли не с восхищением, а потом обратился к Элис: – И никто из нас бы не поверил, не увидь мы это собственными глазами. Все это пятна от его собственной крови, но на нем не осталось ни царапины. Ударь его дубинкой – он лишь отскакивает. Пырни ножом – рана тут же затягивается. Клянусь, одного этого почти достаточно, чтобы поверить в дьявола.

– Да уж, – пробормотала Элис, в тусклом свете оглядывая помощника.

– Давай, Олвин, покажи им, – сказал шериф.

Мальчик втянул голову в плечи.

– Ради бога, мистер Коултон! – пожалуй, несколько громче, чем следовало бы, воскликнула Элис.

Коултон вытянул руку, останавливая помощника шерифа.

– В этом нет необходимости, Олвин, – сказал он спокойно. – Мы верим вам. Потому мы и здесь.

Достав из кармана письмо с инструкциями, написанное их работодателем в Лондоне, он развернул его и поднес к свету. На конверте красовался герб Карндейла. Сургучная печать напоминала кровавый отпечаток большого пальца.

От Элис не укрылось, что Чарльз Овид тоже обратил на конверт внимание. Подросток затих, по-кошачьи затаился, и лишь глаза его продолжали блестеть в полутьме.

Каморка была вытянутой, но узкой. Элис шагнула вперед, чувствуя, как в ней закипает отвращение при мысли об этих двух мужчинах и их обращении с несчастным бедолагой. Что бы там ни говорил ей Коултон, она понимала, что раны сами по себе не заживают. Черт, некоторые из них вообще никогда не заживают. Об этом она тоже знала не понаслышке.

Она сняла перчатки, обнажив красные с синяками костяшки, и посмотрела на надетые на парня кандалы.

– Для начала можно снять вот это, – бросила она через плечо. – Олвин?

Никто не пошевелился. Шериф посмотрел на Коултона.

– Всё в порядке, сэр, – сказал Коултон, опуская конверт обратно к себе в карман жилета. – Уверяю вас. Так нужно для исследования.

Помощник шерифа прошел в дальний конец, опустился на колено, раскрыл кандалы, а затем поднялся и снял с парня наручники. Потом отошел назад, держа в руках позвякивающие цепи.

Элис подошла к Овиду и взяла его за руки – мягкие, без синяков и царапин. К ее удивлению, на них не было даже мозолей. Но паренек заметно дрожал.

– Так лучше? – тихо спросила она.

Овид ничего не ответил.

– Мисс, – недовольно встрял шериф. – Дамам лучше не прикасаться к таким. По крайней мере, здесь, в Натчезе. Отойдите, пожалуйста.

Элис пропустила его слова мимо ушей. Приподняв подбородок Овида, она вгляделась в его глаза. Вопреки всем пережитым испытаниям, вопреки дрожи и тревоге, он смотрел на нее спокойным, умным взглядом, в котором не читалось никакого страха. Лишь спокойствие и уверенность ребенка, который с ранних лет привык полагаться только на себя. Другие, вероятно, этого не замечали. Но ей это было очевидно.

– Мисс, – снова обратился к ней шериф.

– Чарльз Овид, – прошептала она, не в силах сдерживать возмущение в голосе. – Чарли, да? Меня зовут Элис. А это мистер Коултон. Люди, на которых мы работаем, послали нас, чтобы помочь тебе и увезти тебя отсюда.

Она скорее ощутила, чем услышала приближение шерифа, который взял ее под руку и уверенно, но не грубо отвел в сторону.

– Этот вопрос можно обсудить с судьей. А до тех пор мы будем поддерживать порядок.

Но Элис не сводила глаз с Чарли Овида.

Если он и понял ее, то не подал вида, лишь вздрогнул при приближении шерифа и опустил глаза, все так же дрожа в свете фонаря.

Позже тем же вечером Элис с Коултоном сидели в кабинете судьи в прекрасном здании суда, окна которого выходили в сквер. На ней было длинное синее платье с туго затянутым корсетом, и всякий раз, как она шевелилась, ей приходилось с трудом втягивать в себя воздух. Она ненавидела эти неудобства, как ненавидела и слишком мягкие кудри, в которые были завиты ее свежевымытые волосы, ненавидела помаду на губах. В окна проникали лучи вечернего солнца и путались в занавесках. Судья прошелся по кабинету, включив один за другим газовые светильники, а затем вернулся к своему столу и сел. Он только что пообедал и еще не надел пиджак. Посмотрев на Элис, он перевел взгляд на Коултона.

– Прекрасный вечер, – сказал он, разглаживая свои длинные усы.

Абсолютно пустой, сияющий в красных лучах заходящего солнца стол был сделан из орехового дерева. Судья был грузным мужчиной с дряблой шеей. Элис поразила алебастровая белизна его рук, которые он положил на стол перед собой.

– Не знаю, что именно сказал вам шериф, ваша честь, но хочу заверить, что мы представляем эдинбургский институт Карндейл. Мы приехали из-за мальчика, Овида.

Он достал из лежавшего рядом с ним портфеля письма с документами и рекомендациями и передал их судье. Тот одну за другой изучил бумаги.

– Это какого-то рода клиника?

– Да, сэр.

Судья кивнул:

– Билл говорит, вы хотите забрать мальчишку с собой. Это так?

– Да, сэр.

– Я вот чего не понимаю. Как в вашем институте вообще узнали о существовании этого мальчишки? Вы же, должно быть, отправились из Эдинбурга… сколько… недели четыре назад? Или даже шесть? Тогда он еще никого не прикончил. Представить себе не могу, что на этом свете до него кому-то вообще было дело. Нигде, ни в каких записях он не числится. Все равно что призрак, мистер Коултон.

Коултон кивнул:

– Верно, ваша честь.

– И?

Коултон бросил взгляд на Элис и отвел глаза в сторону.

– В Карндейле стараются брать на заметку все подобные случаи. И предвидеть возможные. В некоторых случаях там заранее прослеживают родословную… подозреваемых.

Коултон развел руками:

– Даже не буду делать вид, что понимаю их методы. Я только знаю, что сотрудники института уже несколько лет искали родственников Чарльза Овида с тех пор, как их внимание привлек его дядя.

Судья двумя пальцами постучал по бумагам и повернулся лицом к окну.

– Знаете, мы убивали этого мальчишку уже дважды, – пробормотал он. – Полагаю, Билл боится его.

– Трижды, – вставила Элис.

Коултон перекинул ногу на ногу, разгладил брюки, повертел в руках шляпу.

– Это… просто особое медицинское состояние, ваша честь. Ничего больше. Вы же образованный человек, сэр, если можно так выразиться. Сами знаете, как легко напугать людей тем, чего они не понимают.

Судья наклонил голову:

– Не просто каких-то людей. Меня он тоже пугает.

Солнечный свет угас, тени от газовых фонарей выхватывали из темноты скуластое лицо судьи, морщины вокруг его усталых глаз.

– Но как это связать с проблемой правосудия? Чарльз Овид убил человека.

– Да, сэр, убил.

– Белого, – подчеркнула Элис. – Разве не в этом заключается главная проблема?

– Да, мэм, белого. Я знал Хэнка Джессапа. Возможно, его и нельзя было назвать джентльменом, но он был честен и порядочен. Каждое воскресенье я видел его в церкви. Целый город возмущенных граждан заваливает меня гневными письмами о том, куда катится наш округ. Половина из этих людей настроена на старое доброе линчевание.

– А другая половина? – едким тоном спросила Элис.

– Чарльза Овида казнили на прошлой неделе в частном порядке, – прервал ее Коултон. – Насколько я знаю. И насколько всем известно.

– Не совсем. Для начала есть Билл с Олвином. Еще малыш Джимми Мак, который находился в тюрьме той ночью. И жёны. Жёны Билла и Олвина. Дам руку на отсечение, что они тоже знают правду.

– Не забудьте тех, кому помощник шерифа целую неделю позволял избивать мальчишку ради забавы, – горько добавила Элис.

Судья молча посмотрел на нее.

– Ваша честь, если позволите, – поспешил сказать Коултон. – Кто поверит, что в тюрьме Натчеза в цепях сидит черномазый мальчишка, которого не берут даже пули? В этом есть что-то библейское. Словно некое чудо. Это просто невозможно, что бы там ни болтали жёны помощников за чашкой чая. Подумаешь, досужие сплетни. Разве кто-то станет возражать, если вы выступите с официальным заявлением о казни преступника?

– Но это будет ложь, – сказал судья.

– Так ли? – хмыкнул Коултон, разглаживая брюки. – Единственная проблема – это ходячий труп, от которого, похоже, вам не удается избавиться. Мальчишка, совершивший убийство, помер. Перестал дышать. Неважно, что позже он вернулся к жизни. Приговор был приведен в исполнение, справедливость и правосудие восторжествовали. Я ни в коей мере не утверждаю, что это какой-то рядовой случай. Но в том, что касается правосудия, я не вижу никаких затруднений. Да, те, кто знает, что он до сих пор расхаживает по белому свету, могут не согласиться. Но вот вам и решение: мы представляем шотландскую клинику, и заверяю вас, что если вы отдадите мальчишку нам, то он никогда не вернется в Натчез, штат Миссисипи. Пока такое физиологическое состояние изучено не до конца, но, насколько можно судить, оно обычно приводит к летальному исходу. Мальчишке осталось жить от силы несколько лет.

– «Несколько лет»?

– Да, сэр.

– Так почему бы мне не назначить ему десять лет каторги?

– А избирателям это не покажется слишком мягким наказанием?

Элис наблюдала, как судья впитывает все это. Всю свою жизнь она знала мужчин, подобных этому, мужчин, которые были убеждены в своей правоте, самодовольно взирая на нее, как на «красивую штучку», и не желая выслушивать никакие доводы тех, кого считают ниже себя. На мгновение ей пришло в голову, что она должна постараться соответствовать его ожиданиям: восхищаться им, поддакивать, мило болтать, хлопать ресницами. Но нет. Она до такого не опустится.

Судья в полумраке изучал посетителей, сложив пальцы домиком. Затем вздохнул, повернулся и посмотрел в окно.

– Моя хозяйка печет такой яблочный пирог, какого вы никогда в жизни не пробовали. Три года подряд этот пирог получал голубые ленты на пикнике Дочерей Конфедерации. И сейчас на моей кухне на тарелке лежит холодный кусок этого пирога. Мне жаль, что вы проделали такой долгий путь.

Коултон прочистил горло и встал. Элис тоже встала, ощущая, что ее платье задирается до самых щиколоток. Коултон вертел в пальцах свою шляпу.

– Может, не стоит торопиться, сэр? Обдумаете все как следует сегодня вечером и ночью, а завтра утром мы могли бы вернуться и…

– Мистер Коултон. Я согласился встретиться с вами только из вежливости, вот и всё.

– Ваша честь…

Судья поднял руку.

– Ваш мальчишка покинет камеру только в ящике из соснового дерева, – тихо произнес он. – И мне все равно, будет он в нем шевелиться или нет.

– Сукин сын, – прошипела Элис, когда они спускались по ступеням суда.

В самом неженственном жесте она засунула руку под юбку и потянула за застежки корсета, ослабляя их, чтобы как следует вздохнуть. Уже стемнело, но дневная жара еще не спала. В теплой ночи громко стрекотали цикады.

– И ради этого я надевала платье?

– Да, но это того стоило. Только посмотри на себя. Будем надеяться, что нам не попадется по дороге этот помощник шерифа, Олвин. Иначе он точно захлебнется слюнями, увидев тебя в таком наряде.

Элис сдержалась от колкого замечания. Она все еще слишком злилась, чтобы отвлекаться.

– Так это правда, что бедняге осталось жить всего несколько лет?

– Чарли Овид переживет всех нас, – вздохнул Коултон.

– Они все так чертовски уверены, что этот ребенок подобен Иисусу. Но от этого ему только хуже. И с чего они взяли, что ему неведомы страдания?

– О, страдать-то он может. Просто исцеляется и не умирает, вот и всё.

Что-то в тоне Коултона заставило ее задуматься.

– А ты сам-то веришь в это?

– Я не видел на нем никаких отметин, – пожал он плечами. – А ты?

– Может, и заметила бы, если бы ему подняли рубаху. Или, может, у него ноги – сплошное кровавое месиво. Насколько внимательно ты присматривался?

Коултон пожал плечами.

– Достаточно, чтобы понять, что мир не такой, каким я хочу его видеть. Послушай, – продолжил он мягким тоном. – Мне нужно, чтобы ты переоделась, а потом отправила свой багаж на пристань. Расплатись по счетам. Встретимся в отеле через час. Думаю, хватит с нас этого городишки, Натчеза.

Элис резко остановилась под статуей какого-то павшего генерала Конфедерации посреди поросшей травой пустой площади. Через мгновение Коултон тоже остановился и медленно пошел обратно.

– Я не уйду без этого ребенка, – решительно сказала она.

По улице проехал экипаж. Фонари на нем медленно раскачивались.

Коултон подошел ближе.

– Я тоже, – ответил он уверенно.

Было девять часов, когда они вышли из холла отеля и направились по набережной Сильвер-стрит к реке, а затем по переулкам к старому складу. В свете южной луны вырисовывалось темное, выцветшее здание. Довольно долго они стояли в тени, а затем, не говоря ни слова, пересекли улицу. В кармане пальто Коултона что-то позвякивало. Элис настороженно озиралась по сторонам, но поблизости никого не было.

Коултону понадобилась всего минута, чтобы встать на колени перед толстой дверью и отпереть замок. Он поднялся, молча посмотрел на Элис, а потом потянул дверь на себя и скользнул в темноту, напарница последовала за ним. Фонаря у них не было, но они уверенно шли по проходу, в котором уже побывали днем. У каморки Овида Коултон снова достал кольцо с отмычками и ловким движением открыл замки.

Внутри царила кромешная тьма. Элис долгое время ничего не могла разглядеть, и ей стало интересно, видит ли их мальчик. Прочистив горло, Коултон прошептал:

– Чарли, парень? Ты здесь?

Элис на мгновение испугалась, что мальчика увели, но потом услышала в темноте вздох, звон цепей, и в едва заметном ореоле лунного света выросла фигура. Похоже, пленник нисколько не удивился неожиданным посетителям.

– Давай-ка сниму… – пробормотал Коултон.

Теперь, когда ее глаза привыкли к темноте, Элис внимательно смотрела на мальчика.

– Мы пришли вытащить тебя отсюда, – сказала она. – Пойдешь с нами?

Но Овид лишь неподвижно стоял, продолжая рассматривать их в темноте. Его странное спокойствие настораживало.

– Бумаги, – прошептал он низким хриплым голосом, как будто давно не разговаривал. – Где они?

– Какие бумаги? – заморгал Коултон. – О чем он?

До Элис вдруг дошло:

– Письмо из Карндейла, которое ты показывал шерифу. Где оно?

Коултон достал из кармана жилета конверт и открыл его.

– Да тебе оно все равно без толку, парень. Просто инструкции, формуляры, юридические документы.

Но Овид, не обращая внимания на письмо, схватил конверт и пробежал пальцами по гербу Карндейла, на котором были изображены два скрещенных молотка на фоне огненного солнца.

– Что это? – прошептал он.

– Паренек, времени у нас немного… – начал Коултон.

– Это герб института Карндейл, Чарли, – ответила Элис. – Который нас и нанял. Мы на него работаем.

Тут ей в голову пришла мысль:

– Ты раньше видел этот символ? Он что-то значит для тебя?

– Сюда идут, – прошептал мальчик.

Элис замерла.

А затем и сама услышала приближающийся скрип мужских сапог. Бесшумно скользнув ко входу, она тихо закрыла дверь и прислонилась к стене за ней. Коултон встал рядом с ней, наматывая на кулак цепь. Неизвестный засвистел, и Элис узнала его: это был помощник шерифа Олвин. Коултон похлопал себя по карманам.

– Пистолет при тебе? – прошипел он.

Но она специально не взяла с собой оружие, потому что знала, что громкий звук выдаст их и обязательно привлечет нежелательное внимание. В любом случае достаточно будет лишь кулаков.

Вдруг Овид в одно мгновение оказался перед ними и уже шарил в карманах Коултона, а тот стоял пораженный, просто позволив ему достать самую острую из отмычек. Присев на край скамейки, паренек закатал рукава, крепко зажал отмычку в правом кулаке, как вилку, и резким движением, не издав ни звука, ударил себя по правому предплечью, погружая отмычку глубоко в плоть и доводя глубокую рваную рану почти до запястья.

– О господи! – прошептала Элис.

Кровь черными каплями стекала в темноту, мальчик стиснул зубы и резко задышал через нос, пуская пузыри. Затем уронил отмычку, с лязгом упавшую на пол, погрузил пальцы в зияющую рану и вытащил из нее тонкий шестидюймовый заостренный кусок металла. Клинок.

И тут же, к удивлению Элис, рана на его руке начала затягиваться и исчезать, оставляя после себя только пятна крови, порванный рукав и липкую лужицу на полу.

Происходящее казалось сном. Не говоря ни слова, Чарли выпрямился и встал у двери, дрожа всем телом, но крепко сжимая в правой руке оружие.

Под дверью показался оранжевый свет, загрохотали массивные замки. Раздался бодрый голос помощника шерифа:

– Похоже, ты у нас еще задержишься, парень.

Дверь широко распахнулась и на мгновение закрыла Элис обзор, так что она не видела ни Чарли, ни помощника шерифа, а лишь заметила, как упал фонарь, и услышала удивленный возглас, после чего послышался удар чего-то тяжелого о пол. Фонарь разбился, наступила темнота.

Сжав кулаки, Элис выпрыгнула из-за двери, но помощник шерифа уже был мертв. Он лежал на полу с воткнутым в горло лезвием. Чарли уставился на него.

– Что это, черт побери, было? – не сдержалась она.

Но Коултон казался совершенно спокойным.

– Позволь-ка взглянуть, сынок, – сказал он, схватив мальчика за запястье, и принялся вертеть его руку, пока тот не отдернул ее.

Встав над мертвецом на колено, Чарли выдернул клинок, с хлюпаньем вышедший из тела, вытер оружие о свои штаны и засунул за пазуху.

– Почему вы пришли за мной? – прошептал он дрожащим, несмотря на уверенные движения, голосом.

Элис, все еще испытывавшая потрясение, не знала, что сказать.

– Потому что это наша работа, – наконец ответила она. – И потому что никто бы больше не пришел.

– Это было необязательно.

– Почему?

– Я бы этого не сделал.

– У нас нет времени на всякие разглагольствования, – вмешался Коултон. – Пароход отплывает через пятнадцать минут. Нужно поспешить.

Элиз задержала взгляд на мальчике.

– Может, когда-нибудь и придешь, – сказала она. – Когда-нибудь, когда тебе будет за кем приходить.

Коултон уже снимал плащ и протягивал мальчику свой котелок. В этой одежде, которая была ему коротка, Чарли выглядел забавно, но ничего другого все равно не оставалось. Элис стянула с помощника шерифа башмаки, и мальчик надел и их тоже. По примерным расчетам у них оставалось минут десять, прежде чем отсутствие помощника должны были заметить и пойти его искать. Подвернув на мальчике рукава плаща, Элис застегнула его поверх окровавленной рубахи, подняла воротник и хмыкнула.

– Ну ладно, пойдем.

Коултон уже шел впереди и махал им рукой. Они быстро покинули склад, вернулись на освещенную лунным светом улицу и пошли вдоль стены к пристани. После затхлого склада воздух снаружи казался чистым и неправдоподобно приятным. Элис старалась не думать об увиденном, о мальчике и о спрятанном в его руке лезвии. Старалась, но все же не могла.

Возле пристани стоял освещенный огнями большой колесный пароход. В волнах рябило его отражение, матросы суетливо возились с грузом и канатами. Коултон провел их по мостику к небольшой кассе и негромко поговорил с человеком за стойкой. Через пару минут они поспешили обратно и по трапу поднялись на палубу парохода. Чарли натянул котелок на глаза, поднял воротник и засунул руки в карманы, но, на взгляд Элис, по-прежнему походил на чернокожего паренька в неподходящей по размеру одежде и нелепо больших ботинках, надетых на босу ногу. Как бы то ни было, замысел Коултона сработал – их никто не остановил, и через несколько минут они уже следовали по коридору за носильщиком к своей каюте. Снаружи послышались крики матросов, сбрасывающих канаты. Пароход качнулся и лениво двинулся к центру темной Миссисипи.

Элис с Коултоном сидели в салоне – единственные посетители в столь поздний час – и ужинали.

Чарли, притворившегося спящим, они оставили в каюте. Завязывать руки они ему не стали, предположив, что если они покажут, что доверяют ему, то и он будет доверять им. Газовые фонари были притушены, снаружи доносились слабые всплески гребного колеса. Прислонившись к латунным перилам стойки, за ними через зеркало наблюдал чернокожий официант. Коултон отрезал свой стейк маленькими кусочками, накалывал их на вилку вместе с картофелем и макал в подливку. У Элис аппетита не было.

– Ты знал? – спросила она. – Ты знал, что он на это способен?

Коултон поймал ее взгляд.

– Нет, – ответил он тихо.

Элис покачала головой.

– Это и пытался объяснить нам шериф. Пытался предупредить нас.

– Да, все эти дети, сироты… все они по-своему ненормальны. Но это не делает их какими-то монстрами.

Элис задумалась:

– Так ли? А может, наоборот, как раз и делает?

– Нет, – уверенно произнес Коултон.

Она продолжила сидеть, сложив руки на коленях, и смотреть в тарелку. Во всех этих сиротах действительно было нечто странное, не поддающееся выражению, – то, о чем они с Коултоном не смели заговорить, слыша лишь вихри слухов из какой-то прежней жизни.

– Он мог уйти в любой момент, – медленно произнесла она. – Он хранил в себе нож. Все это время. Почему он не попытался сбежать раньше?

Она подняла голову. Вспомнив, насколько уверенным выглядел Коултон в подсобке, она вдруг почувствовала себя одураченной, как будто ей соврали.

– Так что же такое «Институт Карндейл» на самом деле, мистер Коултон? Только не говорите, что он изучает детей с «особыми медицинскими состояниями». На кого я работаю?

– Что ж… во-первых, мы хорошие люди.

– Ну конечно.

– Это так и есть.

– Все называют себя хорошими.

Но Коултон был настроен серьезно. Пригладив волосы, он нахмурился:

– Перед нашей поездкой я сказал миссис Харрогейт, что вы заслуживаете знать больше. Она не была уверена в вашей… готовности. Но, думаю, сейчас как раз то самое время. Просто сформулируйте вопросы в своей голове, и вы сможете задать их ей, когда мы вернемся в Лондон.

– Она действительно хочет встретиться со мной?

– Да.

Элис удивилась, потому что до этого встречалась со своим работодателем напрямую всего лишь раз. Но ответ Коултона ее удовлетворил, и она взяла в руки вилку и нож.

– Не знаю, как вы всё это терпите, – сменила она тему. – Всех этих людей. Этого чертового судью. На вашем месте я бы сразу выбросила его из окна.

– И что бы это нам дало?

– Кое-что дало бы. По крайней мере, у меня стало бы лучше на душе.

– Я немного разбираюсь в том, как устроен этот мир, мисс Куик. Вежливость здесь важнее правды. Гораздо важнее.

Она подумала о дрожащем мальчике в лохмотьях, которого держали под замком на складе.

– Вежливость, – повторила она.

– Да, – слегка усмехнулся Коултон. – Для вас, пожалуй, это трудновато.

– Я могу быть вежливой.

– Конечно.

– Что? Да, могу.

Коултон отложил приборы, проглотил еду, отпил вина, вытер рот и посмотрел на нее.

– За всю свою жизнь я не встречал человека, смахивающего на нарыв на ярко-красном заду пекаря больше, чем вы, Элис Куик. И это я еще выражаюсь в самой учтивой манере.

Он потянулся в карман пальто и достал небольшой сложенный листок бумаги.

– Доставлено посыльным в гостиницу, – сказал он, снова принимаясь за ужин. – Новое задание. Имя – Марлоу. Вы должны отправиться в следующее место: цирк Бичера и Фокса в Ремингтоне, штат Иллинойс.

– В Ремингтоне.

– Так точно.

– В Ремингтоне находится лечебница моей матери. Ну, или где-то там поблизости.

– Для вас это проблема? – взглянул на нее Коултон.

Немного помедлив, она помотала головой:

– Всё в порядке. Просто кажется, что все опять пойдет через задницу.

Она помолчала.

– Погодите-ка. Я должна отправиться? А вы?

– Я буду сопровождать Овида до Лондона.

Коултон достал из кармана еще один конверт:

– Здесь билет на речное судно до Сент-Луиса, отплывающее с первыми лучами солнца. Не волнуйтесь, в Натчез он не заходит. До Ремингтона вы доберетесь по железной дороге. Заодно здесь несколько рекомендаций, которые я потрудился написать на ваше имя, документы и прочее. А также лондонский адрес, по которому вы найдете миссис Харрогейт. Если что-то случится, свяжитесь с ней напрямую. И вот еще несколько банкнот на дорожные расходы и два билета первого класса на пароход, отбывающий из Нью-Йорка через восемнадцать дней.

Он прожевал очередной кусок стейка.

– А также письменные свидетельства о том, что этот парень, Марлоу, был в младенчестве украден кормилицей и вывезен из Англии, что его семья наняла вас, чтобы вы его разыскали, и так далее и тому подобное.

Элис просмотрела бумаги:

– У него есть какие-то опознавательные черты?

– Да. Родимое пятно.

– Это необычно.

Коултон кивнул.

– И что из всего этого правда?

– Кое-что. Достаточно.

– Но это лишь еще один сирота.

– Так точно.

– Ну… если только я не увижу, что он вытаскивает из своих чертовых рук ножи…

Коултон улыбнулся.

Элис подцепила вилкой кусочек стейка и прожевала его.

– А почему меня отправляют туда одну?

На лице Коултона отразилось какое-то странное чувство.

– Дошли сведения о… кое-каких обстоятельствах, – ответил он неохотно. – Я услышал об этом прямо перед тем, как мы покинули Ливерпуль. О том, что объявился некий мужчина, задающий вопросы. О Миссисипи, о валюте США. Проявлявший, если можно так сказать, интерес к детям, которыми интересовались и мы. И совершенно точно собиравший сведения об Овиде. Я даже опасался столкнуться с ним здесь, в Натчезе. И боюсь, как бы он не встретился нам теперь на обратном пути.

Некоторое время Элис молча изучала лицо Коултона:

– Он детектив?

Колтон покачал головой:

– Он был связан с институтом. Его зовут Марбер. Джейкоб Марбер.

– Джейкоб… Марбер.

– Так точно.

Что-то в тоне Коултона вновь заставило ее задуматься, и она отложила вилку и нож на тарелку.

– Вы знали его, – сказала она.

– Я знал о нем, – поправил ее Коултон, разглядывая свои руки. – У него была необычная репутация. Джейкоб Марбер – опасный человек, мисс Куик. Если он охотится за Чарльзом Овидом, то лучше доставить паренька в Лондон как можно быстрее. А вам с этим Марлоу в Иллинойсе ничего не угрожает.

Коултон нахмурился, как бы решая, стоит ли говорить дальше.

– Марбер в чем-то обвинил институт – не знаю, в чем именно. Возможно, в результате какого-то происшествия кто-то погиб. Неважно. Мы потеряли его след много лет назад, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Кое-кто до сих пор считает его мертвым. Но не я. Уж слишком он был хорош в своем ремесле, стал одним из лучших.

– И чем же он занимался?

Коултон встретился с ней взглядом:

– Тем же, чем и мы. За исключением того, что он действовал более кровавыми методами.

Элис задумалась:

– А как его узнать? Вдруг я встречу его?

– Вы узнаете. Уж он-то точно вас напугает.

– Я не боюсь.

Коултон вздохнул:

– Боитесь. Просто еще не понимаете этого.

Элис сложила руки на коленях и вдруг ощутила пробежавший по спине холодок. Она рассматривала их с Коултоном отражения в искривленном стекле иллюминатора, в темноте которого таились мощные потоки Миссисипи, рассматривала официанта, стоявшего с заложенными за спину руками. Разглядывала плюшевые зеленые кресла и хилые папоротники в горшках. И все это в туманном сиянии газовых светильников.

– Он пожалеет, этот ваш мистер Марбер, – сказала она наконец. – Если вдруг решит заехать в Ремингтон.

Коултон устало улыбнулся, оценив ее боевой настрой, но улыбка его быстро померкла, он отодвинул тарелку и поднялся на ноги, вытирая жирные пальцы салфеткой.

– Было бы лучше, если бы вы к тому времени оказались далеко оттуда, – произнес он тихо.

3. Ребенок на краю света

Прошло тринадцать месяцев с тех пор, как Бринт в последний раз приснился Сон. Но вот он вернулся, такой же кошмарный, как и всегда, и напугал ее настолько, что она боялась заснуть всю ночь и до утра сидела в своем темном вагончике, попивая крепкий кофе и разглядывая в лунном свете личико Марлоу, тихо посапывающего в своей кровати, повторяя себе, что ничего не случилось, что все хорошо, что они в безопасности.

Но глаза ее всякий раз постепенно тяжелели, она начинала клевать носом, и тогда Сон возвращался.

Начинался он всегда одинаково. Она сидит на корточках в своем детском платяном шкафу, стараясь спрятаться, принюхиваясь к едкому запаху нафталина и прислушиваясь к шороху одежды. Все происходит ночью, она в доме своего дяди в Сан-Франциско и, приоткрыв пальцем дверцу, видит проникающий внутрь лунный свет. Она как будто вновь становится маленькой девочкой, но при этом все же остается взрослой Бринт, уставшей и измученной заботами, а где-то неподалеку от страха хнычет маленький Марлоу. Она медленно выбирается из шкафа, берет мальчика за руку и прикладывает палец к губам, требуя тишины.

Вместе с ними в доме находится кто-то еще.

Бринт с Марлоу идут в холл. Крутая узкая лестница, площадка в серебристом свете. Все двери в комнаты открыты и погружены в тень. Они – и Бринт, и ребенок – до невозможности медленно спускаются ступенька за ступенькой. Она напрягает слух, пытаясь уловить звуки другого существа, где бы оно ни скрывалось.

И тут до нее доносятся эти звуки. Шаги над головой. С третьего этажа вокруг начинает расплываться кромешная тьма – медленно, в окружении вороха темных искр. Бринт бросается бежать, перескакивая по две ступеньки за раз, таща за собой мальчика. Но тьма устремляется за ними – неимоверно быстро, и из нее высовывается длинная-предлинная рука с бледными, скрюченными и неестественно вытянутыми пальцами. Кажется, что она всасывает в себя любые остатки света. Марлоу кричит. Тьма сгущается, формируя фигуру без лица; там, где должен быть рот, она видит всего лишь…

Бринт рывком села на кровати, скидывая с себя одеяло и ощущая холодный пот на лбу. Сквозь узкое, высоко расположенное оконце светили звезды. Она смахнула с лица волосы.

Марлоу.

В кровати его не было. Она в панике сползла с койки. Половицы циркового вагончика заскрипели под ее весом. Откинув потрепанную занавеску, она увидела мальчика: он сидел за столом, ел бутерброд с маслом и разглядывал гравюры в какой-то книге. Ею оказался «Ад» Данте с иллюстрациями Доре, на которых был изображен бешеный хоровод мятущихся, корчащихся в муках душ, – давний подарок его преподобия, единственная книга в вагончике, помимо Библии. Сердце великанши заколотилось где-то в пятках.

– Все в порядке, дорогой? – выдавила она из себя. – Чем занимаешься?

– Читаю.

Она села рядом с ним:

– Не спится?

– Ты снова говорила во сне. Опять тот самый сон?

Посмотрев на него, она медленно кивнула.

– Я там был?

Она снова кивнула.

Звездный свет отражался от его черных волос, от рукавов его ночной рубашки. Марлоу смотрел на нее темными серьезными глазами. Лицо его было бледным, почти как у мертвеца.

– На этот раз я тебя спас?

– Да, спас, мой милый, – солгала она. – Ты всегда спасаешь меня.

– Хорошо, – удовлетворенно сказал он и обнял ее.

Она провела рукой по его волосам. В последний раз Сон был таким ярким на неделе, когда умер его преподобие, то есть больше года назад, еще в той сырой, заплесневелой комнате в Спиталфилдсе. После того дня, как мать Марлоу исчезла в тумане, его преподобие продержался еще два года, и все это время Бринт присматривала за ними обоими, за маленьким мальчиком и за умирающим мужчиной, половину времени злясь на Элизу, а остальное время страшась за ее судьбу. Она всегда надеялась на ее возвращение, но та так и не дала знать о себе. Мальчик не вспоминал о том дне и даже почти никогда не говорил о своей матери, разве что по вечерам, когда погружался в сон. Конечно, Бринт знала, что Элиза Маккензи Грей не была его настоящей матерью, но бедняжка спасла ребенка от неминуемой гибели и заботилась о нем как о родном. Если это нельзя назвать материнской любовью, то что тогда вообще значит «мать»?

Но теперь Сон вернулся. Сидя за столом и обнимая Марлоу, Бринт испытывала в кончиках пальцев странное покалывание, похожее на предчувствие, почти как перед переменой погоды, и потому ощущала неизбежность чего-то плохого – того, что обязательно наступит, пусть даже они к этому и не готовы.

Марлоу кое-чем отличался от других детей.

Бринт об этом прекрасно знала. Прежде всего, очевидно, что это было сияние. Иногда от кожи Марлоу начинал исходить странный голубоватый свет, а сам он смотрел на нее таким до боли отчаянным взглядом, что ей становилось ясно: никакой это не фокус и не баловство. Вряд ли мистер Бичер с мистером Фоксом по-настоящему понимали, что это, – артистам цирка дозволялось хранить свои тайны, секреты своего ремесла. Скорее всего, они считали, что ребенок размалевывает себя какой-то светящейся краской, например с добавлением иридия, вроде того, как это делают английские медиумы, изображая на своих сеансах «эктоплазму». И неважно, что сияние было более странным, более красивым, как будто исходило изнутри, так что складывалось впечатление, что под кожей мальчика можно разглядеть его яркие вены, кости, легкие и прочие внутренности.

Однажды, когда она раскрашивала свое лицо для вечернего выступления, Марлоу признался ей в своем страхе:

– Что, если я однажды просто не смогу остановиться, Бринт? Что тогда?

– Тогда мы всегда с легкостью будем находить дорогу в темноте.

Его взгляд, отражавшийся в зеркале, был печальным и до мрачности серьезным.

– Позволь мне беспокоиться за нас двоих, хорошо? – добавила она.

– Мама говорила, что у меня есть выбор. Что я всегда могу выбирать.

– И это правда.

– Но ведь не все же время? Ну, то есть я про выбор. Нельзя же все время выбирать.

Казалось, он думает о чем-то более темном, более тревожном. Уж не о своей ли матери, Элизе?

– Да, иногда выбирать не приходится. Это тоже верно.

– Ну да, – кивнул он.

Она посмотрела на него – посмотрела по-настоящему. Так, как он сам изучал в зеркале свое серое лицо, прикусывая губу и откидывая нависавшую над глазами копну черных волос. Отложив грим, она крепко прижала его к себе.

– Ах, дорогой, – произнесла она и вздохнула так, как вздыхала всякий раз, когда не знала, что еще сказать.

Теперь, держа одной рукой подол юбки, она пробиралась сквозь утреннюю грязь и растяжки палаток к конторе мистера Бичера. Стараясь не отставать, Марлоу едва ли не бежал.

Бичер, один из двоих партнеров-хозяев, считался управляющим и казначеем. Ночью Бринт решила, что разговор с ним все равно неизбежен, но сразу после завтрака к ним в вагончик постучалась девушка и сообщила, что их с мальчиком ждут в конторе мистера Бичера – по возможности прямо сейчас. Бринт не верила в совпадения, а верила, напротив, в закономерности и в то, что все в мире происходит не просто так, независимо от ее понимания. Вспомнив о сне и о том чувстве, которое он вызвал и которое еще не развеялось до конца, она нахмурилась и потянулась за шляпой.

Повсюду воняло лошадьми и сеном, валялись втоптанные в грязь афиши и мусор. На ступеньках фургонов на корточках сидели небритые артисты, прихлебывая кофе из жестяных кружек, – те, чьи способности обычно казались людям отталкивающими. Уроды, клоуны, предсказатели судьбы и пожиратели огня. Все они потемневшим взглядом следовали за ними. Бринт с Марлоу жили в цирке и выступали между основными номерами уже шесть недель, но до сих пор считались чужаками, и общались с ними немногие. Великанша, впрочем, не возражала. Она прожила среди таких людей всю жизнь и знала, что они ничем не хуже других и ничем не лучше нее, несмотря на все их странности. Люди всегда лишь люди, и это в основном означает, что они всегда стараются ухватить кусок побольше.

Она всегда была не такой, как все, всю свою жизнь.

– Ты белая ворона, – повторял ее дядя, когда она была еще девочкой и они жили в Сан-Франциско в многоквартирном доме, которым он управлял.

В определенных кругах он считался довольно известным борцом и выигрывал один бой за другим, пока однажды вечером не проиграл, после чего начал медленно заболевать: его мучили головные боли, его руки распухали так, что кулаки не могли сжиматься до конца, а речь становилась невнятной. Он научил Бринт бороться, и к десяти годам она могла справиться с любым мальчишкой с любой улицы. Иногда ей казалось даже, что драки – это все, что она знала в жизни. Впрочем, дядю она любила, потому что он был добр к ней и никогда, несмотря на большой рост и огромную силу племянницы, не заставлял ее чувствовать себя странной. Порой она удивлялась, вспоминая, сколько всего повидала в жизни, например: через год после смерти дяди встретила в Сан-Франциско его преподобие и поехала с ним на юг, в Мексику. Именно там она сделала свою первую татуировку. Позже они с преподобным отплыли в Англию, после чего странствовали по Испании, а затем снова прибыли в Англию. Теперь, вернувшись в Америку, она осознала, что нет такого места, которое она полноправно может назвать своим домом.

Погрузившись в воспоминания, она брела по ярмарочному лагерю. Марлоу семенил за ней, перепрыгивая лужицы и грязь. На душе у нее было беспокойно. В холодном воздухе раздался двойной удар молота, затем еще один, словно предупреждая их. Престарелый клоун в рубашке и жилете окунулся лицом в бочку с водой, держа в руках бритву, и серьезно кивнул им, когда они проходили мимо. У забора шла женщина во фраке поверх длинных панталон, которая тащила ведро с водой. На темном фоне неба вырисовывался длинный ряд низко нависших облаков.

Она не знала, чего хочет мистер Бичер, но подумала, что они с Марлоу в любом случае работали в этом балагане слишком долго – уже больше месяца, – пора было двигаться дальше.

Их было трое. Они сидели вокруг рабочего стола мистера Бичера в забрызганной грязью палатке, которую он называл своим кабинетом, и все как один повернулись, когда она вошла. Дверной проем был низким, и Бринт пришлось наклониться. Она протянула руку и почувствовала, как Марлоу сжал своим маленьким кулачком два ее пальца. Среди присутствовавших была женщина в синем бархатном платье и широкополой шляпе, аккуратно надвинутой поверх соломенных кудрей так, чтобы глаза оставались в тени. Под подолом ее юбки Бринт разглядела забрызганные грязью сапоги. Когда глаза великанши чуть привыкли к полумраку, она увидела, что нос женщины когда-то явно был сломан и теперь посажен криво, а глаза ее смотрят жестко и холодно. Вообще, во всем ее виде ощущались свирепость и подозрительность, которые при других обстоятельствах могли бы даже понравиться Бринт.

Мистер Фокс, как всегда изображавший из себя джентльмена, вежливо встал, но Бичер просто откинулся в кресле, мрачно пожевывая сигару.

– А вот и она, великанша Бринт собственной персоной, – нагловато заявил он. – Кстати, хорошо, что ты привела ребенка, дорогуша. Это мисс Элис Куик, частный детектив из…

– Англии, – закончила незнакомка, с любопытством поглядывавшая на Марлоу.

– С отдаленных островов прекраснейшей Англии. Мисс Куик как раз рассуждала о том, что тут легко совершить ошибку, не так ли? Ну да, спутать одного похищенного мальчишку с другим.

– Я не говорила слова «похищенный», – тихо сказала женщина.

Бринт медлила, изучая их лица и давая глазам привыкнуть. Затем повернулась к хозяину:

– Мистер Фокс, прошу, объясните, в чем дело.

– Дело в мальчике, мисс Бринт. В вашем Марлоу. Поправьте меня, если я не прав, но, насколько мне известно, он не приходится вам кровным родственником.

Бринт ничего не ответила, и мистер Фокс, словно извиняясь, прочистил горло.

– Прошу вас, садитесь. Я уверен, вам всё сейчас объяснят. Привет, сынок.

Марлоу молча оглядывался по сторонам.

В палатке, освещаемой только одним старинным фонарем, стоявшим на углу стола, было тесно. Бринт вдруг подумала, что она может просто схватить Марлоу и выйти, и никому из находящихся в кабинете не удастся ее остановить, даже этой женщине, так называемому детективу. Она помнила, что Элиза впуталась в Англии в какую-то дурную историю, но не хотелось выяснять, есть ли между теми событиями и нынешним визитом незнакомки какая-то связь.

– На самом деле его зовут Стивен Халлидэй, – сказала женщина, мисс Куик, с подозрением поглядев на Марлоу, который прижимался к руке Бринт, а затем снова на великаншу. – Может, ему пока что лучше побыть снаружи? Ради его же собственного блага.

Но никто не ответил и даже не пошевелился: лишь Марлоу тихо переступал с ноги на ногу. Приняв, по всей видимости, какое-то решение, женщина продолжила:

– Восемь лет назад Стивена Халлидэя похитила его кормилица. Это произошло в Норфолке, в Англии. Все это время родные мальчика разыскивали его. Я прибыла сюда по их поручению. Со всеми необходимыми бумагами, разумеется.

Она достала из внутреннего кармана толстый, перевязанный бечевкой конверт и положила его на стол. Бринт развернула документы и под пристальными взорами остальных приступила к чтению. В конверте лежали различные формуляры и досье со штемпелями лондонских и нью-йоркских контор. Поняла Бринт далеко не все, но большинство документов доказывали личность мальчика и описывали историю его похищения. Также она обнаружила рекомендации и лицензии на имя мисс Элис Куик, подписанные неким лордом Халлидэем, признававшим ее его законным представителем в данном деле. Если верить документам, Марлоу был похищенным в младенчестве наследником Халлидэев, имеющих огромные владения на востоке Англии, которого с тех пор, как он исчез в лондонском смоге, его семейство постоянно разыскивало. В бумагах говорилось, что его можно опознать по родимому пятну в форме ключа на спине. У Бринт закружилась голова, к лицу прилил жар. Она знала, о чем идет речь. Знала это пятно.

– Мне очень жаль, что это выяснилось при таких обстоятельствах, – тихо сказала мисс Куик. – Семья мальчика, конечно же, будет вам очень благодарна.

– Нет, – вырвалось у Бринт, и она тут же пожалела об этом ответе.

Мистер Бичер разгладил пальцем усы и посмотрел на мистера Фокса, сжимая зубами дымящуюся сигару. Бринт подумала о Сне и о своем чувстве, что надвигается нечто плохое. Она постаралась сосредоточиться на этом ощущении, но не смогла. Великанша медленно закатала рукава, обнажив покрытые татуировками руки. Да что с ней не так? Ведь это его настоящая семья. Его настоящая мать. Его дом.

Мисс Куик внимательно наблюдала за ней, словно читая по ее лицу все мысли.

– Прошу прощения, мисс Бринт, но это юридическое постановление. Не просьба.

– На ее стороне закон, – сказал мистер Фокс. – А нам не нужны проблемы.

– Какой еще закон? – спросила Бринт, собираясь с духом. – Законы Англии тут не действуют.

– Тот факт, что вам было известно о личности мальчика, но вы отказались вернуть его семье, послужит обвинением в похищении, мэм. Мистер Фокс и мистер Бичер тоже окажутся под ударом, как и все их предприятие. Вам будет грозить с десяток лет тюремного заключения, если не хуже.

– О боже, – театрально пробормотал Бичер, явно восхищаясь собой. – О нет. «Если не хуже».

– Разумеется, мы готовы выплатить вам компенсацию, – продолжила мисс Куик.

Бринт обхватила Марлоу за плечи, словно защищая его.

– Компенсацию?

– Финансовую. По причине потери дохода.

– Потери дохода?

Мистер Фокс снял очки. Руки и ноги у него были длинные, как у лугового паука, и такая же, как у него, маленькая и словно покрытая шерстью голова.

– Марлоу, сынок. Сними рубашку и повернись к нам.

Он расстегнул подтяжки, поднял рубашку и повернулся. Мисс Куик резко вдохнула. Торс мальчика был ослепительно бледным, словно ребенок никогда не знал солнечного света. Посреди его спины красовалось красное родимое пятно в форме ключа.

– Это он, – сказал мистер Бичер, изумленно поглядывая на мистера Фокса. – Наследник Халлидэев.

Феликс Фокс надел очки, внимательно исследовал родимое пятно, снова снял их, прочистил горло, но ничего не сказал.

Как и все остальные.

Он потер лоб, будто собираясь с мыслями, и наконец произнес:

– Бринт. В этом деле замешаны деньги. Деньги и влиятельные люди, уверенные в том, что этот мальчик – их родственник. Думаете, они так просто остановятся? – Он прищурил свои водянистые глаза. – Вы ведь и сами прекрасно понимаете.

Примерно о том же думала и Бринт.

Мисс Куик надела перчатки и встала перед мальчиком на колени, не дотрагиваясь до него.

– Твое настоящее имя – Стивен. Стивен Халлидэй. Ты пропал еще младенцем. Мне поручили найти тебя и отвезти к родителям в Англию.

– Они будут очень рады, узнав, что ты жив и здоров, сынок, – сказал мистер Фокс. – Мисс Куик здесь, чтобы помочь тебе, и ты можешь ей доверять. Она хороший человек.

Мальчик слушал все это молча, внимательно следя за губами говорящих, но не подавал никаких знаков того, что понимает, о чем идет речь, лишь потянулся к руке Бринт и крепко сжал ее.

Мисс Куик поднялась:

– Почему он молчит? Он что, глухой?

– Глухой! – усмехнулся Бичер. – Боже правый! Конечно, нет. Правда?

Мистер Фокс скрестил руки, словно желая побыстрее со всем покончить.

– Любой закон в мире подтвердит, что мальчику будет лучше с его семьей, Бринт, – он нахмурил брови. – Мисс Куик собирается уехать утром. Полагаю, необходимости продолжать этот разговор нет. Подготовьте мальчика.

– Подготовить? – Бринт подняла голову, словно приходя в чувство. – К чему?

– Ах да. Нам предстоит еще обсудить некоторые детали, – сказал Бичер. – Компенсацию и прочее. Как и было предложено. В конце концов, был уговор.

– Вы правы, – сказала мисс Куик.

Бичер поднял длинную серую руку:

– Сегодня мальчик продолжит выступать. До утра он наш.

– Превосходно.

Марлоу заправил рубашку, застегнул подтяжки и уставился на женщину-детектива, мисс Куик.

– Сынок? – обратился к нему мистер Фокс.

Он не ответил. В палатке повисла тишина.

– Марлоу, – медленно и осторожно произнесла мисс Куик. – Я знаю, тебе, должно быть, многое непонятно. И у тебя могут быть вопросы ко мне.

Мальчик пристально смотрел на нее своими бледно-голубыми глазами, как будто старался найти что-то, что могло доказать ее истинную сущность. Мисс Куик молча выдержала этот взгляд, целомудренно сложив перед собой белые перчатки, словно понимая, что важно не двигаться и не отводить глаз. С другого конца палатки за ними наблюдала Бринт, рассматривая длинные ресницы мальчика, его веснушки на носу, взъерошенные волосы – все то, что было до боли ей знакомо. Такой маленький для своих восьми лет. Или так и должен выглядеть восьмилетний ребенок?

Наконец мисс Куик вздрогнула и неуверенно огляделась по сторонам.

– Что ему нужно? – спросила она.

Бринт насупилась.

– Мадам… – начал Фокс.

Но прежде чем он успел закончить свою мысль, мальчик наклонился к мисс Куик, как бы отвечая на ее вопрос, и что-то тихо прошептал ей на ухо. Женщина-детектив взглянула на Бринт, лицо ее омрачилось печалью. Затем она вновь опустилась на колени.

– О нет, дорогой. Нет, Бринт придется остаться здесь.

Из палатки директоров цирка Элис Куик вышла с сильным желанием ударить что-то или кого-то, в особенности своего работодателя, миссис Харрогейт, прямо по ее жирному лицу или, возможно, Фрэнка Коултона. Она ненавидела свою работу, ненавидела то, что ей приходится делать.

«Бедняжка, – подумала она о ребенке. – И эта несчастная женщина с татуированными руками и печальным взглядом».

Нагибаясь под цирковыми растяжками, она, пробираясь по грязи, прокладывала себе путь к самому большому шатру, желая как можно быстрее вернуться в Ремингтон. Всё, с нее хватит. Пора заканчивать со всем этим. Разыскивать по всему свету сирот, лгать. Не этот несчастный ребенок стал для нее последней каплей. На нее глубоко подействовал тот поступок Овида в Миссисипи, когда он распорол себе руку и достал из нее самодельный нож. Она не забыла и предупреждение Коултона по поводу некоего Джейкоба Марбера, который якобы идет по их следам и тоже охотится на этих детей.

Нет уж. Она выполнит это последнее поручение, доставит Марлоу в Англию. А потом выскажет все Харрогейт начистоту: с нее хватит.

Правда, с этой женщиной, миссис Харрогейт, она виделась лишь однажды, в отеле «Гранд-Метрополитен» на Стрэнде, еще в самом начале. Там царил полумрак, в зеркалах отражались электрические лампы, блестели полированные панели из красного дерева, а с потолка свисали канделябры в виде пылающих колес. В холле с высокими мраморными колоннами и бархатной ковровой дорожкой поджидал мальчик-слуга, проводивший их с Коултоном до лифта. Они поднялись на четвертый этаж; по дороге в карманах плаща она одной рукой сжимала кольт «Миротворец», а другой – латунный кастет.

Коултон провел ее по длинному зловещему коридору, а затем остановился, чтобы повернуть ключ в замке широкой двери, и они вошли в гостиную, на противоположной стене которой тоже были двери: они оказались приоткрыты. Посреди комнаты они увидели маленький китайский столик из лакированного красного дерева. На нем расположился серебряный поднос с дымящимся чайником, а у дальнего окна спиной к вошедшим стояла женщина средних лет в черном наряде.

– Мисс Куик, – сказала она, поворачиваясь. – Я слышала о вас много любопытного. Проходите. Мистер Коултон возьмет ваш плащ.

– Предпочту не снимать его, – ответила Элис, все так же сжимая в кармане револьвер.

Женщина представилась давно овдовевшей миссис Харрогейт, одной из сотрудников института Карндейл – доверенным лицом этого учреждения здесь, в Лондоне. Элис внимательно наблюдала за ней. Эта женщина походила на экономку во всем, за исключением взгляда. Ей можно было дать лет сорок или даже пятьдесят. Она плавно прошла по ковру, сложив перед собой руки с покрасневшими, словно от щелочи, пальцами, на которых не было ни одного кольца. Ее щеку, переносицу и один глаз покрывало большое фиолетовое родимое пятно, отчего читать выражение ее лица было трудно. Она поджимала губы, будто только что отведала нечто весьма кислое, а в ее темных глазах блестела безжалостность. Косметикой она не пользовалась. На груди у нее висело единственное украшение – серебряный крестик.

– Я уродлива, – призналась она совершенно искренне.

– Вовсе нет, – покраснев, произнесла Элис.

Миссис Харрогейт жестом предложила ей сесть и тут же села сама; после секундного размышления Элис последовала ее примеру. Коултон налил им чаю, а затем растворился в тени, пока хозяйка объясняла, что ей нужно. По ее словам, все было довольно просто, хотя, возможно, и немного необычно. Институт Карндейл был благотворительной организацией, заинтересованной в благополучии особых детей – детей с редким заболеванием, которые не могли получить лечение в других местах. Работа Элис заключалась в том, чтобы разыскивать этих детей, располагая их именами и информацией об их примерном местонахождении. Как только они будут обнаружены, мистер Коултон привезет их сюда, в Сити. А она, миссис Харрогейт, проследит за тем, чтобы их благополучно доставили в институт. Элис должна будет подчиняться непосредственно мистеру Коултону, а он обязуется следить за тем, чтобы ей платили, покрывали все связанные с поисками расходы и прочее. С ней заключат контракт до конца года, и, если институту понадобятся ее дальнейшие услуги, он будет продлен. Миссис Харрогейт заверила Элис, что все это вполне законно, но подчеркнула, что будет необходимо все же проявлять осторожность, а потом выразила надежду на то, что условия покажутся ей удовлетворительными.

Элис разглядывала темный чай в чашке, но не пила его. Она думала о детях.

– Ах, – продолжила миссис Харрогейт. – Вы хотите спросить, как быть, если наши маленькие пациенты не захотят ехать?

Элис кивнула.

– Мы не занимаемся похищениями, мисс Куик. Если дети не захотят ехать, то принуждать их никто не станет. Хотя, на мой взгляд, такое маловероятно. Мистер Коултон… умеет убеждать.

Элис подняла глаза:

– Что вы хотите этим сказать?

– Ну… вы же пришли сюда, не так ли?

Элис почувствовала, как у нее краснеют щеки.

– Вряд ли это то же самое.

Миссис Харрогейт улыбнулась и отпила чай.

– Этим детям станет только хуже, если никто не будет лечить их, мисс Куик, – сказала она через мгновение. – Как правило, этот факт быстро убеждает.

– А их родители? Они приезжают с ними?

Миссис Харрогейт помедлила, наполовину поднеся чашку к губам, а затем наклонилась, словно собираясь поведать великую тайну:

– Все эти дети – несчастные сироты. У них нет родителей, понимаете ли. Они сами по себе в этом суровом мире.

– Все?

– Все, – нахмурилась миссис Харрогейт. – Похоже, таково одно из условий.

– Вашего института?

– Заболевания.

– Так оно заразно?

Миссис Харрогейт слабо улыбнулась:

– Это не чума, мисс Куик. Вы им не заразитесь и не заболеете. Не стоит об этом беспокоиться.

Элис не была уверена, что понимает. Она попыталась представить, как странствует по миру, одного за другим выслеживая больных детей и забирая их, словно какое-то чудовище из сказки. Девушка медленно покачала головой. Всегда можно заняться чем-то еще.

– Я до сих пор не понимаю, в чем именно будет заключаться моя работа, – неохотно произнесла она.

– Как же? В том, чтобы помогать детям.

– Красть их.

Миссис Харрогейт снова улыбнулась:

– Ну, не стоит драматизировать. Возможно, вам станет яснее, если я расскажу вам то, что известно мне. Я знаю не очень много. Вероятно, вы слышали о Королевском обществе, не так ли? Здесь, в Англии, оно стало провозвестником нового организованного научного подхода к изучению окружающего мира. На одном из первых заседаний перед членами общества предстала слепая девушка с необъяснимой способностью: она утверждала, что видит мертвых. Но никто из ученых не хотел обманываться – такие заявления люди делали на протяжении столетий; однако, как бы это их ни смущало, никто из них не мог доказать, что девушка говорит неправду. Особенную неловкость испытывали анатомы. Примерно через год был основан институт Карндейл, посвященный изучению именно тех феноменов, что выходили за рамки научных исследований. В первый же месяц в него доставили сестер-близняшек из деревушки в Уэльсе. У обеих в пятилетнем возрасте проявились необычные способности. Были и другие дети со схожими – если можно так выразиться – симптомами. С тех пор институт разыскивает таких детей, чтобы вместе с ними работать над исследованием их болезни.

– Работать в каком смысле?

Миссис Харрогейт перехватила ее взгляд. Глаза у нее были очень темными.

– Их тело, мисс Куик, способно на невероятные, – тихо произнесла она, – на самые странные вещи, насколько можно судить. Затягивать раны, трансформироваться.

Элис не знала, что сказать.

– Я не понимаю.

– Я тоже. Я не эксперт. Но, полагаю, не обязательно обладать научным складом ума, чтобы понять, как это могут воспринимать окружающие: как… даже не знаю… как некое чудо.

Элис с беспокойством посмотрела на миссис Харрогейт, пытаясь понять, к чему она клонит.

– Прошу прощения? – тихо сказала девушка.

– Да?

– Почему вы обратились именно ко мне?

– Вы сами понимаете почему.

– Есть и другие детективы.

– Но не такие, как вы.

Элис провела языком по пересохшим губам. До нее начало доходить.

– И… кем вы меня считаете?

– Свидетелем, конечно же.

Миссис Харрогейт разгладила платье.

– Да будет вам, мисс Куик, вы же не думаете, что мы не провели соответствующие исследования?

Элис ничего не ответила, а миссис Харрогейт достала сумочку и вынула из нее длинный коричневый конверт. В нем лежали документы, один из которых она начала зачитывать вслух:

– Элис Куик из Чикаго, штат Иллинойс. Это вы, верно? Вы выросли в религиозной общине Адры Норн в Бент-Ни-Холлоу под опекой своей матери?

Элис ошарашенно кивнула. Она не слышала этого имени долгие годы.

Странное лицо этой похожей на экономку женщины смягчилось.

– В раннем детстве вы стали свидетелем некоего чуда. Вы видели, как Адра Норн зашла в костер, постояла в нем, а затем вышла без единого ожога. О да, эта история довольно известна в определенных кругах. Наш директор, доктор Бергаст, состоял с Адрой Норн в переписке. Фактически они были знакомы на протяжении многих лет. Очень печально, что с вашей матерью случилось то, что случилось. Лично мне вас очень жаль. И ее, разумеется, тоже.

– Она была психически нездорова. И остается такой и сейчас.

– Тем не менее.

Элис встала. Она выслушала достаточно.

– Вам следует проявить жалость к людям, которых она сожгла заживо, пока те спали, – сказала она. – Приберегите ее для них.

– Мисс Куик, прошу вас, сядьте.

– Я сама найду дорогу к выходу.

– Сядьте.

Голос был холодным, мрачным и глубоким, как будто принадлежал гораздо более старой и грубой женщине. Элис в ярости обернулась, но с удивлением увидела, что миссис Харрогейт вовсе не выглядит властной: все те же округлые формы, то же родимое пятно, те же красные пальцы, тянущиеся за второй чашкой чая.

– Мисс Куик, вы, как никто другой, знаете, сколько страданий причиняют предрассудки, как быстро рождается страх. Вы нужны этим детям.

Элис замерла, сжав кулаки. Коултон спокойно стоял возле вешалки для шляп, свободно опустив руки. Выражение его лица, скрытого полями котелка, было нечитаемо.

– А если я откажусь?

Но миссис Харрогейт лишь мягко улыбнулась и налила себе чай.

Конечно же, Элис не отказалась.

И вот она, выбившаяся из сил и забрызганная грязью, делает то, чего поклялась не делать: бродит по всему миру среди несчастных и обездоленных, точно чудовище из сказки, с пустыми скрюченными руками, желая украсть восьмилетнего ребенка.

Ремингтон находился в тридцати милях к северо-востоку от Блумингтона, далеко от магистральной ветки. Сойдя с поезда, Элис прошла в другой конец города и, даже не собрав дорожные чемоданы, купила билет в старомодный почтовый вагон, уезжавший в тот же вечер. С тех пор прошло четыре дня. Теперь она ехала через зеленые поля, тополя и дубы, наблюдая за тем, как огромные грозовые тучи американского Среднего Запада в сгущающихся сумерках темнеют на горизонте. Она уехала отсюда почти шесть лет назад и чувствовала, что страна изменилась. Как и она сама.

Из цирка Элис вышла в рассеянности. Она отправилась на окраину города к кузнецу и купила телегу с подбитыми железом колесами, соломенный тюфяк и вьючную лошадь, которую держали в конюшне на заднем дворе. Кобыла была тощей и костлявой, с язвами вокруг рта и лишь одним остекленевшим глазом, но Элис не стала спорить. Она внимательно оглядела старомодную кожаную упряжь и веревки, свисавшие с крючков над прилавком, и ничего не сказала. Вещи выглядели так, будто висели здесь со дня основания города. Кузнец со светлой пышной бородой в знак договора плюнул на грязную ладонь и протянул ей руку. Она пожала ее, купила топорик, одеяла и кремень, вышла на крыльцо и некоторое время стояла на дощатом полу, массируя вывихнутое запястье и разглядывая вытоптанное поле в конце улицы и нависшую над ним вершину. Думала о ребенке. Над головой висело белое с темными следами испарений небо; когда она подняла голову, ей пришлось прищуриться от яркости. Чуть погодя она купила в лавке коробку хлеба и ящик вяленого мяса, а также мешок засохших яблок. Утром она собиралась везти ребенка на восток, в Лафайетт, что в штате Индиана.

Кое о чем она осознанно предпочитала не думать – не вспоминать свою мать, находящуюся в лечебнице милях в пятнадцати отсюда. Мать, с которой она не встречалась много лет, которую посетила в свой последний день в Иллинойсе, прежде чем отправиться на восток, и которую увидела только мельком, когда та гуляла по территории в сопровождении сиделки. Седовласую, сгорбленную, с до жути гладким лицом, остекленевшим мертвым взглядом и порхавшими в воздухе, словно маленькие птички, пальцами. Тогда Элис просто стояла в конце огороженного парка и наблюдала, как ее мать ковыляет по соседней тропинке, время от времени касаясь каменной стены, как это делают слепые. Девушка не позвала ее, не подошла к ней, не обняла.

Когда Элис довела вьючную лошадь до гостиницы, был еще только полдень. Она сняла синее платье и облачилась в любимую одежду: мужские брюки, выцветший плащ и поношенную шляпу с потрепанными полями. Вернувшись на улицу, она забралась на телегу, накинула на колени одеяло и, устроившись поудобнее, натянула поводья и поехала из города на север.

Элис знала дорогу, помнила ее. Небо оставалось светлым. Хотя пока она ехала, начался дождь со слабым туманом, но Элис не стала останавливаться под деревьями, и вскоре туман рассеялся, а мир засиял снова. Сердце комом стояло в горле. Она не боялась, но не имела понятия, что скажет своей матери и узнает ли та вообще свою дочь. Прошло столько времени. Одному богу известно, что делают с пациентами в таких местах.

Добравшись до приюта, она долго сидела в старой телеге, натянув вожжи на костяшки пальцев и разглядывая темный гранитный фасад здания, в окнах которого сияли ослепляющие блики. Не было слышно ни звука, со стороны выстроившихся вдоль лужайки деревьев не доносилось даже пения птиц. Она не знала, что будет делать или говорить, не знала даже, зачем приехала. Что могла предложить ей мать сейчас, после стольких лет? И что она сама может предложить своей матери?

Наконец Элис решила слезть с телеги, которая скрипнула и задрожала под ее весом. Она поднялась по старым ступеням и вошла внутрь. В вестибюле было тускло и пахло лаком; за большим столом сидела медсестра и что-то писала в бухгалтерской книге. Когда Элис подошла, она подняла голову и посмотрела на посетительницу с явным неодобрением. Женщина была очень стара. Позади ее стола находилась запертая на замок дверь, через которую можно было попасть в палаты.

Элис помедлила.

– Я хочу повидаться с Рейчел Куик. Она пациентка. Я ее дочь.

Женщина нахмурилась:

– День посещения – воскресенье.

– Я приехала издалека. Из Англии. И мне нужно уезжать уже завтра утром. Прошу вас.

– И вы не потрудились написать заранее?

Медсестра дважды, потом трижды постучала карандашом по столу и вздохнула. Затем взяла лежавшую сбоку толстую книгу в кожаном переплете.

– Мне нужен идентификационный номер пациента.

Элис покачала головой:

– Прошу прощения. Мне не сказали…

– Конечно, не сказали. Никто никому не говорит, такое уж правило. Видите ли, доктор Крейн не доверяет именам. Ладно, так и быть, я посмотрю. Говорите, Рейчел Куик?

– Да, мэм, – кивнула Элис.

– Она прибыла сюда недавно?

– Восемнадцать лет назад.

Медсестра снова подняла голову:

– И по какой причине?

Элис помедлила.

– Религиозная мания. Сожгла одиннадцать человек, пока те спали. Пыталась воссоздать чудо, свидетелем которого, по ее мнению, она стала.

Медсестра посмотрела на нее как-то странно.

– Пациентка номер семнадцать, – тихо промолвила она. – Так вы ее дочь. Я и не знала, что у нее есть дети. Разве с вами никто не связывался?

– Не связывался?

Медсестра осторожно закрыла книгу, не сводя глаз с Элис.

– Ваша мать была неплохой женщиной, мисс Куик. Мы все знали ее. Конечно, она доставляла кое-какие хлопоты. Но в целом была хорошим человеком.

Элис не понимала.

– Что вы хотите этим сказать? – прошептала она.

Медсестра степенно встала, соединив руки перед собой.

– Ваша мать скончалась семь лет назад. Во сне. Приношу свои соболезнования.

Семь лет.

Элис ничего не сказала. Наверное, она должна была почувствовать стыд. Но в сердце ничего не саднило – ни печаль, ни гнев, ни скорбь, – и это ее удивляло. «Может, это и есть горе, – подумала она. – Вот так ощущают потерю. Как пустоту. Как дующий из пустоты в пустоту ветер».

Медсестра, накинув шаль, вывела ее на улицу и показала на маленькое кладбище на холме. Дальше Элис пошла одна. Она некоторое время постояла у надгробия матери, размышляя, стоит ли произнести какую-то речь или помолиться, но в конце концов просто уставилась в небо, ни о чем не думая, а потом направилась обратно к телеге и лошади, которая покорно ждала ее, дергая ушами и нервно закатывая глаза, и постаралась поудобнее устроиться за вожжами.

В Ремингтон Элис вернулась уже ночью. Под фонарями у таверны плясали тени. Издалека доносились звуки ярмарки, грохот барабанов, рев толпы.

Она поднялась в свой номер в гостинице, но уснуть не смогла. Сложив руки за головой, она наблюдала, как на потолке пляшут блики фонариков. Элис думала о Джейкобе Марбере и о том, как изменилось лицо Коултона, когда тот упомянул об этом человеке. Это был не страх, а что-то еще более темное и странное.

Сон не шел. Тогда она переоделась, натянула ботинки и вышла на улицу. Цирк манил огнями свечей, расставленных в банках из красно-зеленого стекла; перед шатром толпились горожане в давно вышедших из моды костюмах; дамы, к чьим шляпкам булавками были приколоты бумажные цветы, звали своих детей. Клоун с льняным мешком за плечами раздавал листовки. Внутри шатра натужно надрывались тромбон с басом. Развернувшись перед входом, она пошлепала по грязи дальше в тень, не обращая внимания на испачканные брюки. Смех затихал за плечами. Элис остановилась у одной из палаток, подняла голову и прочитала выведенную на ней надпись.

Она едва не прошла дальше. Но какое-то странное чувство одернуло ее и заставило остановиться. У входа, зажав в зубах сигарету, сидел продавец билетов. Внутри палатки собралась толпа мужчин в шляпах и сюртуках, они наблюдали за двумя танцовщицами. Музыки не было. Девушки танцевали полностью обнаженными, вокруг их запястий были обмотаны черные ленты. Они медленно вращали руками и дергали плечами. Вдруг Элис поняла: в руках у них вовсе не ленты, а змеи. Мужчины смотрели на девушек очень серьезно, будто пытаясь разглядеть в их танце намеки на еще не упомянутое в книге судеб будущее. Когда они закончили танцевать, в центр вышел мужчина с длинными волосами, заплетенными в косу, прикрепил к своим соскам грузы на цепочках и, пригнувшись, прошелся по сцене. Затем одна из танцовщиц появилась среди толпы с деревянным ящиком, в котором грохотали бутылки спиртного, а на цепочке у нее на шее позвякивали бокалы. Ее лицо, покрытое густым слоем грима, выглядело изможденным и осунувшимся.

Потом сквозь толпу, раздвигая настороженных и хмурых зрителей, прошла великанша Бринт. Остановившись перед Элис, она нависла над ней, обнажив руки с пляшущими в отблесках фонарей татуировками, похожими на какие-то странные руны.

– Хочу, чтобы ты знала, что утром он будет готов к отъезду, – хрипло произнесла она. – Я не стану его задерживать. Мальчику нужно быть со своими родными. Так правильно.

В глазах великанши в такт ее словам плясали огни. Элис вдруг затошнило, и она ощутила испытываемую этой женщиной боль. Боль, знакомую ей самой.

– Я доставлю его в целости и сохранности, – сказала она.

Бринт хмыкнула, повернулась и пошла прочь.

В этот момент на сцену на стуле вывезли мальчика, Марлоу. Он сидел, покорно сложив руки на коленях, словно ученик на уроке, и ждал. Зрители молчали. Продавец билетов прошелся вдоль стен, один за другим гася фонари, пока весь шатер не погрузился во тьму.

Первое, что бросалось в глаза при взгляде на мальчика, – его худоба: сплошные кожа да кости. Потом вокруг него возникло голубоватое сияние, поначалу едва заметное, как будто исходящее от самого воздуха. Постепенно оно разгоралось, распространяясь по всему телу мальчика. Он сидел совершенно неподвижно, зажав левую руку правой. Казалось, что воздух в палатке дрожит. Элис не могла отвести от него взгляда.

Мальчик менялся. Кожа его постепенно становилась прозрачной, и сквозь нее просвечивали синие легкие, кости и переплетающиеся под лицом и горлом нити вен. Он смотрел на зрителей черными, твердыми, острыми, как обсидиан, глазами. Элис нервно сглотнула, по ее рукам пробежали мурашки. Она вспомнила, как ощутила нечто подобное давным-давно, когда в шесть лет в Чикаго ее застала гроза и повсюду бушевали электрические вихри. Мать затащила ее домой и насухо вытерла полотенцем. В печке в их подвале шипели дрова, а над озером продолжали сверкать молнии. Пахло горящим кедром и чаем из бостонского шиповника, налитым в кружки со сколами. А еще маслом и кожей матери – этого запаха Элис не чувствовала уже четверть века. Она заплакала. Стоя там в темноте, она тыльной стороной запястья вытирала глаза. Освещенные голубым сиянием лица мужчин тоже казались мокрыми от слез.

Исходящее от мальчика сияние усилилось. А потом стало еще ярче.

4. Человек из тьмы

Уолтер был голоден. Очень голоден.

Среди темной толпы и шумных повозок Уайтчепела сновали уличные торговки с корзинами – девушки и женщины в дырявых шалях, похожих на обрывки тьмы вокруг белых шей. Уолтер наблюдал за ними, сидя в переулке. Принюхиваясь к ночному воздуху, к теплому запаху крови. Его кожа была серой, без волос, а губы – красными и влажными. Ногти на сжатых в карманах кулаках походили на ножи.

Торговки не подозревали, что за ними наблюдают. Ему это нравилось. Но он выслеживал лишь одну из многих. Женщину с ожогами на теле. Она не должна была знать, что он ее ищет.

Люди толкались и кричали. Продавец пирожков громко рекламировал свой товар. Уолтер пытался кое-что вспомнить, но делать это было больно. Он помнил женщину, у которой было оружие или которая сама была оружием, либо что-то еще. Она могла ранить его дорогого Джейкоба и поэтому внушала ему страх. Уолтер выходил по ночам, потому что так хотел Джейкоб, его дорогой Джейкоб, добрый Джейкоб. Потому что холодными, пропахшими серой ночами мало кто видел, как он выглядит.

«Уолтер, Уолтер, Уолтер, Уолтер…»

Но он точно не знал, что за женщину ищет. У продавщицы корзин, за которой он следовал этой ночью, были соломенные волосы, исхудалое лицо и шрамы по всей груди и горлу, словно она побывала в огне. Неужели это она могла причинить вред его Джейкобу? Толпа расступилась; Уолтер смотрел, как она пробирается через улицу, волоча в грязи тяжелые юбки. Толпа снова сомкнулась. Нужно расспросить ее. Нужно найти ее и заставить рассказать, что она знает. Он забрался на штабель ящиков и успел заметить, как торговка, пошатываясь, словно пьяная, прошла между двух освещенных фонарями дверных проемов, а затем скрылась в темноте переулка.

«…иди, Уолтер, найди ее, заставь показать, что она прячет…»

Уолтер облизал губы и осмотрелся. Затем он пригнулся – от густой тьмы отделилась его тень – и, подняв воротник и низко надвинув шляпу, незаметно проскользнул сквозь толпу.

Темный переулок манил его.

И снова Уолтер бодрствует. Где он сейчас? Последнее, что он помнил, – это ночные доки в Лаймхаусе, а до этого – питейное заведение возле скотобойни, но больше ничего припомнить не мог. Хотя нет, неправда. Была еще пристань в темноте, всплеск Темзы, плачущая в переулке продавщица цветов. Он приоткрыл слипшиеся веки. Бурые облупившиеся стены, сонные тела в темных углах комнаты. Зажатая в пальцах трубка, уже холодная, с черной жвачкой опиума, давно прокуренной насквозь.

«Уолтер, Уол…»

Он встал, пошатываясь и держась за стены. Нужно вернуться, нужно прийти в ту комнату, которую он снимал под крошащимися потолками Сент-Эннс-Корт за полпенни в неделю. Пол был мокрым. Он посмотрел вниз. Кто-то забрал его ботинки.

«…тер, Уолтер, что ты сделал с нами, Уолтер, Уол…»

Голоса. Постоянно шепчущие голоса. Они замолкали лишь на время, пока он курил, но едва он выходил из оцепенения, его череп начинал пульсировать и голоса снова появлялись в его голове.

Точное время он определить не смог, но понял, что ночь уже точно миновала. Переулок за окном был окутан туманом. Ах да, Джейкоб дал ему задание. Теперь он вспомнил. Какая-то женщина, которая могла причинить ему боль. Точно. Джейкоб поручил ему найти ее. Прошлепав по луже, Уолтер зацепился за тумбу, а потом растворился в гуле Маркет-стрит. Затем он проследовал по переулку между доходными домами, повернул налево, пересек вторую улицу и нырнул под навес табачной лавки. Крутой спуск по каменной лестнице. Из проема на него смотрели дети; какие-то женщины копались в куче мусора. У Сент-Эннс-Корт он свернул в сторону, проскользнул мимо витой железной решетки и осторожно прошел по грязи, избегая глубоких луж с густой жижей. От окна тянулась веревка с пожелтевшим и заплатанным бельем, безвольно свисающим в тумане. Под телегой со сломанной осью спал пьяный крысолов.

«Уолтер, Уолтер, Уолтер, Уолтер, Уолтер…»

Вот и его дверь. Распахнутая настежь. Пошатываясь, он забрел внутрь, спустился по трем ступенькам. Единственным источником света было разбитое окно.

«…иди к нам, Уолтер, иди к нам, Уолтер, принеси нам кейрасс и…»

Он пытался вспомнить. Ах да, вот они, на полке у дальней стены, поблескивают в тени, его красавцы. В трех огромных стеклянных банках. Плавают в мутной зеленоватой жидкости, бледные черепастые зародыши, похожие на потерявшие форму законсервированные фрукты, скрученные, искаженные, вырванные из чрева. С широко распахнутыми глазами, прижатыми к стеклу ручками, следящие за ним, тихо взывающие к нему.

«Уолтер, Уолтер, что ты оставил в…»

Повернувшись, он увидел свою сломанную кровать и запутавшуюся в постельном белье желтоволосую продавщицу корзин. С разрезанным от уха до уха горлом, со вспоротым животом, будто кто-то рылся внутри нее в бесплодных поисках. Глаза девушки были вырезаны из глазниц и лежали рядом с телом.

«…потому что она прятала это, но где это, Уолтер, где эта штуковина, что причиняет боль…»

Он закрыл глаза. Потом открыл их снова. Освещение в подвале изменилось. В стеклянных банках все так же светились его красавцы, зеленоватые, чарующие. Покачиваясь, он постоял над мертвой девушкой, а потом плюхнулся прямо на промерзший пол и заснул. Когда он проснулся, в голове уже прояснилось; над ним стояла женщина средних лет и смотрела на тело продавщицы корзин.

– Ну и натворил ты дел, я погляжу, Уолтер, – сказала она будничным тоном. – Ну что ж, сама виновата. Нужно было прийти раньше.

«…она знает нас, Уолтер, откуда она знает нас…»

– Ты знаешь нас, – произнес он глухо. – Откуда?

– Нас?

Она ступила в прямоугольник света, лившегося из окна. Представительница общества, которое он некогда знал, но к которому больше не был причастен. Руками, на которые были натянуты перчатки, она уверенно сжимала сумку. Черное платье с высоким воротником, черные перчатки, синее перо на шляпе, родимое пятно, покрывающее половину лица. Темные глаза и глубокий голос, от которого веет опасностью.

– Мы здесь одни, Уолтер. Я следила за тобой какое-то время.

– Уолтер, Уолтер, жалкий Уолтер, – прошептал он.

«…может, это она, может, это у нее…»

– Ты – Уолтер Ластер, – сказала женщина. – Джейкоб Марбер был твоим другом.

«Ну да, – подумал он. – Был моим другом. Джейкоб Марбер. Он и есть мой друг. Я люблю его».

Он ощутил прилив благодарности, но вдруг его внимание привлекло горло женщины. Такое красивое.

– Я миссис Харрогейт, Уолтер. Я пришла помочь тебе.

«Ну да, – подумал он. – Миссис Харрогейт поможет нам».

Поднявшись и выпрямившись во весь рост, он прочувствовал себя целиком; в его голове что-то щелкнуло, и на мгновение он понял… а потом мысли вновь стали утекать в тайник на задворках его разума, дверь в этот тайник захлопнулась, и Уолтера начала одолевать дремота, а голоса принялись шептать все громче и громче. Он хотел предупредить женщину о голосах, но не сделал этого.

Она подошла к его драгоценным красавцам, лениво колыхающимся в банках, излучающих потусторонний зеленый свет, и внимательно к ним пригляделась.

«…почему она смотрит на нас, Уолтер, что она хочет, Уолтер, это у нее та штука, что доставляет боль…»

Та штука, что доставляет боль, точно… Женщина повернулась к нему спиной, и он стал подкрадываться ближе, дюйм за дюймом, совсем неслышно. Он сам не знал, что делает, – ах, ничего, ничего плохого – просто стоит и, сжав кулаки, принюхивается к запаху сирени, исходящему от пудры для волос.

«…сделай это, Уолтер, сделай сейчас…»

– О, Уолтер, – голос этой женщины, миссис Харрогейт, послышался как будто издалека. – Я весьма разочарована. Тебе следует научиться лучше себя контролировать.

«…сейчас, сейчас, сейчас, сейчас, сейчас…»

Он подкрался еще ближе. Она рылась в своей сумочке. Но едва он коснулся пальцами ее шеи, как она, эта полноватая женщина, плавно – невероятно плавно – развернулась во мраке, в ее руке что-то мелькнуло, а потом в его черепе вспыхнула безумная боль.

Маргарет Харрогейт опустила свинцовую дубинку обратно в сумочку и застегнула ее. От сильного удара ее запястье заныло.

«Уолтер Ластер, – подумала она. – Ну что ж.

Опустившись рядом с ним на колени, она пощупала его пульс, но запястье Уолтера было не просто холодным, а ледяным, как дыхание смерти. Мгновение она колебалась, но потом сняла шляпу и перчатки и приложила ухо к его груди. Сердцебиения слышно не было, но она знала, что это ничего не значит, ровным счетом ничего, поэтому осторожно приподняла его верхнюю губу, обнажив длинные желтые зубы, размер которых подчеркивали отошедшие от них багровые десны, – все, как ей и говорили. Лицо Уолтера было бескровно-бледным, цвета прокисшего молока. Гладкая лысина, безволосое тело. Горло окольцовывали три красных, похожих на складки кожи, линии.

Поднявшись и поправив шляпу, миссис Харрогейт переступила через Уолтера и склонилась над мертвой женщиной на кровати. Нужно было что-то делать, и она подозревала, что действовать придется ей.

Миссис Харрогейт быстро оглядела жалкую комнатушку: сырые кирпичные стены, сконцентрированная у дальней стены темнота, которая казалась почти живой, три странных зародыша в банках на полке. Затем она принялась за работу. Воспользовавшись тряпкой, которая у Уолтера была вместо полотенца, она запихнула внутренности мертвой женщины обратно в дыру в ее животе, сунула туда же ее глазные яблоки, а потом завернула труп в разорванное одеяло и со стуком опустила на пол. Сквозь ткань уже проступали кровавые пятна, но на ее одежде никаких следов не осталось, и она встала, удовлетворенно уперев руки в бока. Затем подняла Уолтера и перенесла во двор, где опустила в грязь и прислонила к стене. Ее поразила легкость его тела – одни лишь кожа да кости. Все равно что поднять птичье гнездо.

Спустившись обратно в подвал, она расстегнула свой саквояж, достала из него две специально принесенные банки с маслом и вылила его на кровать, на завернутое тело женщины и на деревянные полки. У стеклянных банок она задержалась. В них плавали зародыши, бледные, неподвижные. Она постучала по стеклу костяшкой пальца. Бедняжки. «Тератологические врожденные дефекты». На двух банках все еще наклеены этикетки Хантерианской коллекции Королевского хирургического колледжа. Как такое жалкое существо, как Уолтер Ластер, смогло попасть в такое учреждение и тайно вынести эти экспонаты? Еще одна загадка. Так, так.

Что побудило ее сделать то, что она сделала дальше? Что ж, возможно, это было какое-то особое чувство, или интуиция, как выразился бы Фрэнк Коултон, то есть нечто, чему она научилась доверять, – точнее сказать она не могла. Миссис Харрогейт взяла одну из банок – ту, в которой находился самый маленький плод, с тонкими, словно лепестки, веками, но почти человеческими чертами лица, и вынесла ее наружу. Она была тяжелой, гораздо тяжелее Уолтера, и, когда она несла ее, формальдегид неровно бился о стеклянные стенки. Уолтер по-прежнему лежал в грязи и не шевелился.

Вечерело. Вернувшись в комнату, она достала из сумочки длинную спичку, чиркнула ею о кирпичную стену и уронила на пропитанную маслом постель. Вспыхнуло пламя. Она поправила вуаль на лице; родимое пятно, похожее на фиолетовый отпечаток руки, покрывало щеку, нос и один глаз – она жила с ним всю жизнь, но ей все же не хотелось, чтобы на улице на нее пялились. После этого она спокойно вышла наружу, оставив дверь в комнату открытой, подхватила Уолтера под руку, накинула шаль на банку с зародышем, а затем, взяв и ее, под грохот и рев огненного вихря за спиной на глазах поднявшего бледное лицо пьяницы, сидевшего в углу двора, сквозь туман прошла на Блум-Стэйрс-стрит, чтобы поймать кеб.

Такова была особенность ее работы, того, чем она занималась. В ней присутствовала жестокость, неотъемлемая неженская жестокость, которой она наслаждалась. Ее муж, упокой Господь его душу, видел в ней эту ее особенность и любил ее за это. Конечно, не то чтобы она каждый день занималась сжиганием трупов и похищением несчастных, одурманенных убийц. Нет, в основном, как она полагала, ее работа напоминала труд управляющего банка или страховой конторы: она контролировала дела, которые выполнялись для доктора Бергаста в столице, и в целях эффективности упорядочивала их. Но все же, несмотря на скуку, это была тайная жизнь, жизнь под прикрытием. И Маргарет Харрогейт это нравилось. Эта работа слишком хорошо ей удавалась, чтобы она когда-нибудь задумалась о том, чтобы бросить ее.

Здание, принадлежащее институту Карндейл и расположенное по адресу Никель-стрит-Уэст, 23, в районе Блэкфрайерс, не имело опознавательных знаков. Это было внушительное пятиэтажное строение, и Маргарет Харрогейт стала его единственной обитательницей. Она ходила по тускло освещенным, но богато обставленным комнатам, грелась у топящегося углем камина, задергивала плотные теплые портьеры или, точно привидение, стояла у выступавшего наружу эркерного окна. При жизни ее мужа здесь были горничные, кухарка и даже экипаж с лошадьми, содержавшимися в просторной вымощенной конюшне, к которой вел свой подъезд. Но теперь здесь жила только она – так долго, что присутствие гостей ощущалось как прерывание привычного порядка вещей, как нечто неправильное. Днем она занималась институтскими делами. Частично это заключалось в заполнении бумаг, организации переписки, нерегулярных встречах с инвесторами. Но в основном это означало, что всякий раз, когда Фрэнк Коултон или его новый партнер, женщина по фамилии Куик, привозили сироту, Маргарет осматривала ребенка, подтверждала природу его таланта и записывала свои выводы в одну из больших институтских книг, хранившихся в углублении за угольным ящиком.

«Таланты» – так называл их доктор Бергаст. Она же видела перед собой поистине библейские кошмары: пульсирующая, как вода, плоть мальчика, способного менять свое лицо; малыша, возлагающего руки на труп и поднимающего его, превращая эту плоть в бескостного великана. Два года назад перед ней предстала девочка двенадцати лет – костяная ведьма, как описал ее доктор Бергаст. Свистом она подняла из могилы скелет, который пустился в безумную пляску смерти. Так и есть – сплошные кошмары. Сама Маргарет Харрогейт, хвала Богу, никакими подобными талантами не обладала. Как и ее покойный муж. После всего увиденного она все еще не была уверена, можно ли считать способности этих детей естественными или неестественными, правильными или неправильными.

Уолтер Ластер, однако, был созданием откровенно порочным. Она знала это, видела по его бескровной, безволосой, как у личинки, коже, по его аппетиту, по острым зубам. Подобного им еще не встречалось, и он определенно мог бы заинтриговать доктора Бергаста.

Именно ее муж открыл перед ней двери Карндейла почти тридцать лет назад. Точнее, причиной стала его смерть: он умер от лихорадки на вторую зиму их совместной жизни. Это было в 1855 году. Впервые она увидела Генри Бергаста через три недели после похорон, когда тот отпер своим ключом железные ворота на Никель-стрит-Уэст и нажал на звонок, держа в одной руке букет лилий, а в другой – шляпу с кожаным ранцем. Она тогда не нашлась что сказать. Слуги к тому времени уже покинули дом, и ей пришлось самой открывать дверь.

– Примите мои искренние соболезнования, миссис Харрогейт, – начал он. – Возможно, ваш муж говорил обо мне?

Она взглянула на его приятное волевое лицо, на напомаженные черные волосы. Нет, этот человек явно был ей незнаком.

– Я директор института Карндейл. Я был работодателем вашего мужа. Мне хотелось бы обсудить кое-что с вами наедине. Могу я войти?

– Хорошо, – нехотя ответила она, провела его к дивану в прихожей и уселась первой, сняв черные перчатки и положив их на колени.

Ей показалось, что он пришел выселить ее.

Возраст доктора Бергаста тогда казался неопределенным: он не выглядел ни молодым, ни старым, но назвать его юным тоже было нельзя. От него исходила какая-то энергия, которую практически можно было почувствовать, как аромат духов. Жесты его были медленными и обдуманными. Когда он скрещивал ноги, его колени и лодыжки мягко щелкали. Он был широкоплечим, сероглазым и властным мужчиной с густой черной бородой. Одет он был в безупречный, сшитый по моде сезона черный костюм со свежесрезанной белой розой на лацкане. Несмотря на серый и дождливый полдень, на нем не было ни капли воды.

– Я чрезвычайно сожалею о вашей утрате, – начал он, без тени отвращения рассматривая ее родимое пятно. – Ваш муж не боялся смерти и не хотел, чтобы она становилась поводом для скорби. Мы часто говорили об этом. Но он не размышлял о том, как продолжат свою жизнь те, кто любил его.

– Да, – сказала она.

– Вы когда-нибудь задумывались, как будете жить дальше? Ведь вы еще молоды…

– Я не лишена средств к существованию. И у меня есть сестра в Девоне.

– Ага. – Он сделал паузу и, казалось, что-то взвешивал. Опустив руку с изящным запястьем на колено, он вежливо нахмурился. – Я надеялся, что вы рассмотрите другую возможность, миссис Харрогейт. Всех нас ежедневно окружают невидимые силы. Что есть потеря? Что есть смерть? Кто из нас отрицает то, чего не может объяснить? Бога и ангелов, гравитацию и электричество, смерть и тайны жизни. Есть силы, действие которых мы понимаем, и силы, принципы которых еще не можем истолковать. Институт Карндейл занимается исследованием одной из таких тайн. Ваш муж помогал нам в наших экспериментах, как и его отец, и отец его отца.

Она молча кивнула.

– Я говорю о реке, о стене, о покрове, о саване, миссис Харрогейт. Говорю о переходе из одного мира в другой. О смерти, мадам. О том, что мы знаем больше, чем осознаем.

Он подался вперед и понизил голос. Она уловила запах мяты и табака.

– Мы нуждаемся в мертвых больше, чем они нуждаются в нас. Но человеческое тело состоит из практически равного количества мертвых и живых тканей. Подумайте об этом. Мы носим свою смерть в себе. И кто скажет, что в смерти пропорции не меняются на противоположные? Химия смерти, физика увядания, математика царства мертвых – вот те тайны, к разгадке которых наука еще не подошла.

Он моргнул и провел языком по губам. Его красота пугала.

– Среди нас, миссис Харрогейт, есть несколько человек, уже пожилых, которые некогда были одарены, которые родились с определенными неистребимыми… талантами. – Он внимательно изучал ее лицо. – Талантом манипулировать мертвыми клетками, например. Возможно, вы знакомы с подобным из работы мужа. Нет? Таланты могут проявляться во многих странных формах. Это может быть дар исцеления или уничтожения, приостановки жизни или воскрешения. И при этом никогда в живой ткани не происходило никаких изменений. Эти мужчины и женщины живут в Карндейле очень, очень давно. С тех пор, как я был ребенком. И еще ранее.

– Карндейл – это нечто вроде… больницы?

– Частной клиники, если можно так выразиться. В высшей степени частной.

Облаченная в траур Маргарет Харрогейт пристально посмотрела на посетителя, размышляя.

– Вы предлагаете мне его работу, – сказала она в замешательстве. – Работу мистера Харрогейта.

– Ваш муж очень верил в вас. Это было его собственное желание.

Доктор Бергаст встал, собираясь выйти. Она посмотрела на расставленные вдоль окон папоротники, которые не поливали уже по крайней мере неделю. Из своего портфеля гость достал толстую, перевязанную шпагатом пачку писем от ее покойного мужа, адресованных ему самому, и положил ее на банкетку.

– Полагаюсь на ваше благоразумие, – сказал он у стойки для шляп. – Каким бы ни было ваше решение.

На протяжении следующей недели она медленно читала письма при свете свечей. Как оказалось, институт занимал территорию усадьбы, построенной в семнадцатом веке на берегу озера и вобравшей в себя владения старого монастыря. Она располагалась на некотором расстоянии к северо-западу от Эдинбурга. Доктор Бергаст вырос на территории монастыря, он был сыном прежнего директора, носящего то же имя, а впоследствии и сам занял эту должность. В письмах мужа миссис Харрогейт встречала много непонятных для нее тем: обсуждения орсина, что бы это ни было, и гостей института. Впоследствии она узнала о таких вещах больше, чем ей хотелось бы. Но тогда, читая письма, она вспомнила, что видела институт лишь однажды и издалека, в первое лето своего замужества, когда они с супругом рука об руку прогуливались вдоль низкой полуразрушенной стены. Несмотря на яркое солнце, небо было темно-синего, почти черного цвета. Они стояли на высоком утесе из странной красной глины и любовались видом на темное озеро и остров, на котором виднелись каменные ребра древнего монастыря и разросшееся посреди руин дерево с золотистыми листьями. На берегу за островом располагалась прекрасная усадьба. Внизу мрачно покачивались на ветру карликовые сосны. В каменном ограждении возвышалась арка, построенная, возможно, в четырнадцатом веке, – зеленая от мха и испещренная странными знаками. Она была закрыта черными воротами с гербом Карндейла, и именно там молодые супруги остановились: заглянув за решетку, они не решились идти дальше.

Значит, доля правды во всем этом есть.

Заинтригованная и растерянная, она написала доктору Бергасту, что с удовольствием возьмет на себя обязанности своего покойного мужа. Так началась ее странная вторая жизнь – жизнь, которую она вела уже почти на протяжении тридцати лет, жизнь, полная тайн и тьмы.

Работа нечасто приводила ее на север, в сам институт. В тех редких случаях, когда это случалось, она останавливала экипаж у ворот, вспоминая мужа и задумываясь о том, какой могла бы быть их жизнь, случись все иначе. Шли годы; она старела.

Затем они узнали о появлении нового существа – оно было ужасно. Доктор Бергаст назвал его другром, теневым существом, ни мертвым, ни живым. Конечно, к тому времени до нее уже доходили слухи: намеки на странные события в Карндейле, молва об экспериментах доктора Бергаста. Она пыталась не обращать на это внимания. Однако во время своих редких поездок на север она и сама замечала, как меняется доктор: она знала, что он чего-то боится, чего-то неестественного. Поэтому, когда он написал ей о другре, предупреждая, что тот преследует юные таланты, не найденных ими детей, она тоже испугалась.

Все это началось лет десять назад с находок. Доктор Бергаст направил по адресу Никель-стрит-Уэст, 23, двоих мужчин для работы под ее руководством. Их задача заключалась в том, чтобы искать детей, которые всегда оказывались сиротами. Они оба были очень способными, спокойными и мрачными людьми. Они всегда находили сирот и неизменно привозили к ней; если потребовалось бы, принесли бы и в рогожном мешке за плечами. Их звали Фрэнк Коултон – его она уже встречала ранее – и Джейкоб Марбер.

Джейкоб… было время, когда она почти жалела его. Его нашел сам доктор Бергаст на мрачных улицах Вены, вырвал из нищеты, подарил лучшую жизнь. Но с той ужасной ночи семь лет назад, когда он принес смерть в Карндейл, никто его не видел. Именно тогда все пошло не так: он зарезал двоих детей на берегу озера Лай, а после этого стал заниматься ужасными, противоестественными вещами, после которых нет пути назад, потому что тьма проникает внутрь и разъедает человека, оставляя его вывернутым наизнанку и обнажая его шрамы. После этого он исчез, скрылся с лица земли. Некоторые утверждали, что его пожрал другр. Но до Маргарет дошли другие сведения: она знала, что оно совратило его, что он поддался его чарам и что он продолжает где-то существовать, преследуя детей, словно монстр из ночных страшилок.

Мало что могло напугать Маргарет Харрогейт. Но Джейкоб Марбер как раз таки мог.

Именно об этом Маргарет Харрогейт размышляла, пока выволакивала Уолтера из фургона, протаскивала его через запертые железные ворота дома номер 23 по Никель-стрит-Уэст и поднималась с ним по четырем пролетам мрачной лестницы в заранее приготовленную комнату. После смерти мужа она не нанимала ни слуг, ни поваров, не желая нарушать свое одиночество. Тяжелая работа никогда не беспокоила ее, даже в детстве. А вот сплетен суеверных слуг она не терпела.

Привязав находившегося в бессознательном состоянии Уолтера за запястья и лодыжки к крепким дубовым столбикам незаправленной кровати, она спустилась за стеклянной банкой с зародышем и, поборов некоторые сомнения, поставила ее в гостиной на стол у окна. Один за другим сняв с него горшки с папоротниками, она переставила их на лестничную площадку.

Когда миссис Харрогейт вернулась наверх, Уолтер уже проснулся и смотрел на нее одновременно нагло и с опаской. Он был босой, так как умудрился где-то потерять свои ботинки. Она прошла в угол комнаты к шкафу и достала с верхней полки трубку, маленькое сколотое блюдце и жестяную коробочку, размером напоминавшую емкость из-под мази. Она отвинтила крышку, осторожно достала изнутри маленькую черную жвачку опиума, отрезала от нее небольшой кусочек и размазала его по блюдцу. Затем развязала Уолтеру одно запястье. Он с трудом приподнялся на локте и молча взял трубку, а она вышла, но вскоре вернулась с горящей свечой и стала водить ею под блюдцем до тех пор, пока черная жвачка не начала пузыриться и дымиться. Уолтер вдыхал дым через трубку, долго и глубоко затягиваясь, а потом со вздохом упал обратно на простыни.

Обычно она, конечно, не прибегала к опиуму. В запертом ящике стола в маленьких коричневых пакетиках она хранила порошок, побуждавший поделиться сведениями даже самых непокорных из ее посетителей. Он заставлял людей говорить. Но Уолтеру требовалось нечто посильнее.

Потом Маргарет Харрогейт поставила блюдце на пол, задула свечу и вытащила из влажных пальцев Уолтера трубку. Затем опустила голову так, что ее губы оказались у самого его уха. Она знала уже достаточно много. Знала, что Джейкоб Марбер оставил Уолтера здесь, в лондонских трущобах, чтобы тот разыскал кейрасс. По ее сведениям, это было оружие невероятной силы, которое могло уничтожить даже Джейкоба в его нынешнем состоянии. Она знала, что он боится этого оружия, и прекрасно понимала, что ни за что нельзя позволить ему его найти.

Подбородок Уолтера медленно приподнялся. Его полупрозрачные веки затрепетали – наркотик начал действовать.

– Уолтер, Уолтер, – тихо заговорила она. – Давай расскажи нам. Расскажи о Джейкобе. Он был с тобой в Лондоне? Ты должен вспомнить.

– Джейкоб… Джейкоб был здесь… – слабо прошептал Уолтер.

– Что ж, хорошо. – Она нежно, по-матерински погладила его по лысине. – Но он уехал?

– Джейкоб… он покинул меня.

– Да, Уолтер, покинул, – произнесла она. – Но куда он направился? Где Джейкоб Марбер сейчас?

5. Еще ярче

Незнакомец прошел сквозь повисшее в низине облачко пыли, широким шагом выбрался на дорогу и, не сбавляя скорости, повернул на запад, в город. Казалось, что он не отбрасывает тени. Когда незнакомец проходил мимо старого дома Скиннера с разрушенным сараем, солнце скрылось за тучами, полуденное небо потемнело. Он продолжал идти бодрым шагом. На нем было черное пальто с бледными пятнами дорожной пыли, низко надвинутая на глаза черная шляпа с высокой тульей и скрывающий лицо черный шарф. Похоже, за все время пути он совершенно не устал.

Кузнец наблюдал за приближением незнакомца с каким-то тревожным предчувствием, и, когда тот остановился, он встал и выпрямился. Было жарко, и кузнец закатал рукава, а его рубашка липла к груди. Его охватило глубокое, необъяснимое беспокойство.

Незнакомец остановился у входа, в дверном проеме, который, несмотря на дневной свет, был окутан мраком.

Кузнец привык, что к нему часто приходят попавшие в беду путники, но, когда гость так и не заговорил, он прочистил горло и спросил:

– Неприятности на дороге, мистер? Чем могу помочь?

Странный гость шевельнулся, поднял глаза, но не опустил с лица шарф, поверх которого кузнец разглядел два напоминающих маленькие угольки глаза, в них отражался огонь кузницы.

– Я ищу цирк Бичера и Фокса, – прошептал он.

– А, так ты из циркачей, – сказал кузнец, сглатывая застрявший в горле комок. – То-то я гляжу: на местных не похож. Разминулся со своими, да? Так они сейчас в Ремингтоне. В двух милях отсюда.

– Ремингтон, – прошептал незнакомец.

– Мимо не проедешь, дружище. Ты не пешком?

Незнакомец повернулся и посмотрел на подкованных лошадей кузнеца, переступавших с ноги на ногу в своих стойлах, а затем снова на кузнеца и начал палец за пальцем стягивать с рук черные перчатки.

– Нет, – тихо ответил он и, беззвучно шагнув вперед, закрыл за собой дверь.

В дни после отъезда Марлоу Бринт только спала, ела и работала. В душе ее царила пустота, как будто в жизни ничего больше не осталось. Дважды за вечер она выходила под свет софитов в шатре Фокса, полураздетая, с заплетенными в косу серебристыми волосами, с мерцающими в свете свечей татуировками, а вокруг мелькали уродливые лица. Исполнив свой номер, она затягивала бретельки платья и мощной походкой удалялась со сцены. В ее душе поселилась глубокая печаль, и она не покидала ее.

Однако Сон ушел. Уехал вместе с Марлоу в той старой телеге, которую вела наемная сыщица – та мрачная темноглазая женщина в кожаном плаще, воротник которого она подняла, чтобы защититься от холода. Теперь Бринт по нему уже почти скучала – по этому Сну, не говоря уже о человеке в черном плаще и с длинными бледными пальцами, с погруженным во тьму лицом. Почти скучала, потому что это была одна из тех вещей, которые напоминают человеку о том, что у него было раньше и что он боялся потерять.

Дневной свет уже угасал. Она работала в зверинце, разгребала стойла, таскала серые ведра с водой для мытья. Погонщик мулов, сгорбившись у своей скамьи с молотком и шилом, чинил упряжь – угрюмый, беззубый, потрепанный, как старая обувная кожа. Полжизни он провел в сточных канавах городов Аргентины и Боливии, названия которых Бринт даже не могла выговорить, и в его примитивности была какая-то ясность, делающая его присутствие терпимым. От стойл несло дымом, пропитавшим их предыдущей ночью. Комбинезон на погонщике свободно болтался, пока он раскачивался из стороны в сторону, беспрестанно ругаясь себе под нос, словно напевая какую-то странную мелодию. Он не адресовал свои слова чему-то конкретному, а бранился просто так, как будто это было самостоятельное, самоценное явление вроде молитвы или песни. «Чертова-шлюха-мать-ее-крути-сукин-сын», – бормотал он, а Бринт, усталая и печальная, кивала в такт его проклятиям.

В то последнее утро Марлоу даже ничего ей не сказал. Ни словечка. В предрассветном полумраке, вдыхая запах влажной от росы травы, она, не касаясь мальчика, проводила его до самой телеги. Потом накинула на его плечи шаль и обняла, словно желая защитить. Она надеялась, что он что-нибудь скажет, пусть даже станет капризничать, пусть даже закричит, что он чертовски зол из-за всего этого. Но он просто уставился вниз, на свои ботинки. И выглядел таким маленьким. Для Бринт это было практически самое страшное – то, что он ничего не сказал, даже когда она, опустившись на колени прямо в холодную грязь, обняла его и попрощалась, а сыщица, закинув свой маленький сундучок в заднюю часть телеги, стояла в ожидании, стягивая зубами перчатки и гладя кобылу красными от холода руками. Марлоу забрался в телегу, сыщица щелкнула вожжами, и повозка, поскрипывая, выехала через мокрое поле на старую дорогу, ведущую на восток, к восходящему солнцу.

Она попыталась представить себе Марлоу счастливым в обществе этой женщины. Представить, как он смеется в ответ на какую-нибудь шутку, как сонно кутается в ее плащ у костра в придорожной канаве, но не смогла и только сильнее сжала глаза от отчаяния. Семья мальчика разыскивала его восемь лет. Разве это не проявление любви? Разве это ничего не значит?

«В любом случае, – повторяла она себе, – сейчас он в безопасности».

В безопасности. При этой мысли она почувствовала что-то странное: желудок и ребра окутала паутина боли, так внезапно и резко, что она выпрямилась, прижала к животу руку и, задыхаясь, стала озираться вокруг. Она не знала, что с ней. На мгновение ей показалось, что она не может дышать. А потом все прошло; по крайней мере, самое неприятное чувство улетучилось, оставив на душе оцепеневшей великанши все ту же тяжесть, которую она ощущала с момента отъезда Марлоу или, скорее, его похищения. Тяжесть, состоявшую из трех частей одиночества и одной части гнева, и гнев этот был направлен прямо на нее саму. Она не должна была отпускать мальчика. Он не должен был уезжать один, без нее.

В палатку вошел мистер Бичер, который осторожно, словно не желая пачкать свою прекрасную одежду, приподнял серебряной тростью заслонку шатра, будто бы он не жил с бродячим цирком и не путешествовал с ним по самым дерьмовым городам Среднего Запада.

– Так вот ты где, – раздраженно сказал он. – Ты что, не слышала, что я тебя звал?

Бринт вытерла свои грязные руки – ладони и костяшки пальцев – о рубаху и посмотрела на него. Она должна была ненавидеть этого человека, не выносить его за то удовольствие, которое явно отражалось на его лице, когда он отдавал Марлоу этой сыщице; черт подери, она должна была сорвать с него модный твидовый костюм и окунуть его голую белую задницу в дерьмо мулов. Но она этого не сделала. Почему? Что удержало ее?

– Ладно, ближе к делу, – пренебрежительно продолжил он. – Как известно, мы не благотворительная организация. Эта повозка рассчитана на двоих, а сейчас здесь живешь только ты, да?

Бринт, вздрогнув, кивнула.

– Хорошо тут и просторно, правда?

– Нет, – ответила она.

Он оглядел ее с ног до головы:

– Хм. Тем не менее…

– Ближе к делу, мистер Бичер, – тихо сказала она.

Он покраснел.

– Дело в том, что я распорядился переселить в твой вагончик миссис Чезвик. Она принесет свои вещи утром.

– Миссис Чезвик…

– Какая-то проблема, мисс Бринт?

– Это которая разговаривает с призраками? А что не так с ее нынешним жильем?

– Не думаю, что это должно тебя волновать. Но сейчас она спит в фургоне-столовой со старым мистером Джейксом. Вряд ли это уместно. И кстати, она общается с духами, а не с призраками.

Он уже хотел выйти, но задержался и ущипнул себя за переносицу:

– И еще кое-что. Не надо мне жаловаться на ее запах. Я о нем знаю, но мне все равно.

Бринт протянула вперед большую руку, желая остановить хозяина:

– Мистер Бичер, подождите.

Он раздраженно взглянул на нее:

– Здесь тебе не рынок, женщина.

– Та сыщица, детектив, с которой уехал Марлоу. Она ведь назвала какой-то адрес, куда собиралась направиться? Куда-то в Шотландию, верно?

Мистер Бичер рассеянно подошел к перилам стойла и поскреб по ним подошвой сапога. Стоявшая внутри лошадь беспокойно встрепенулась. Сидевший поодаль погонщик продолжал выплевывать ругательства. «Проклятый-сучий-ублюдок-вертить-колотить». Бринт не обращала на него внимания.

– Сэр? – произнесла она.

– Элис Куик. Так ее звали. Так ты что, тоже собираешься нас покинуть? Хочешь поехать вслед за мальчишкой?

На лице его промелькнула ухмылка, маленькие усики дернулись. Бринт немного помолчала.

– Возможно, – ответила она наконец.

– Если ты не отработаешь время, указанное в твоем контракте, тебе не заплатят, – резко сказал он.

– Я просто хотела бы написать ему письмо, мистер Бичер.

Он фыркнул:

– Ну, в этом я тебе помочь не могу. Возможно, Феликс знает их адрес. Хотя одному богу известно, сколько из того, что она сказала, было правдой. Я чую ложь, как чуют свежее дерьмо, в которое только что наступили, мисс Бринт. В словах этой женщины не было правды ни на полдоллара.

Бринт подняла голову и встретилась с ним взглядом, ощущая, как краснеют ее щеки:

– И вы позволили ему уехать с ней? Не сказав ни слова?

Бичер усмехнулся.

– Ну и видок у тебя! – подмигнул он. – Да шучу я, женщина. Не бери в голову.

После его ухода Бринт долгое время стояла в задумчивости, а затем вышла из палатки, сжимая в руках лопату, – ей нужен был воздух. Ее серебряная коса, длинная и тяжелая, спадала на одно плечо. Она окинула взглядом заплатанные и покосившиеся палатки и возвышавшийся над всеми ними большой шатер, отбрасывающий на фоне вечернего неба тусклую холодную тень. «Марлоу», – подумала она.

И тут заметила нечто. Некую фигуру, снующую между натянутыми веревками и тросами как неуловимая тень.

Бринт охватила дрожь. У великанши закружилась голова, лопата выскользнула из ее рук и с хлюпаньем упала в грязь. Это был он. Тот самый человек из тени. Фигура из ее Сна, с длинными белыми пальцами, замотанным кашне лицом, в черном как смоль плаще и надвинутой на глаза шляпе.

Незнакомец не смотрел в ее сторону. Он перебирался через лужи, проскальзывал между палатками и двигался довольно быстро. В нем было что-то неправильное, неясное – как будто из его одежды на ходу просачивался темный дым. Он был высоким – пожалуй, таким же высоким, как и она, но не казался таким же сильным. К ее горлу подступила тошнота.

Она знала, кого он ищет.

Марлоу.

Она подобрала лопату, которую уронила в грязь, и, отерев ее рукавом, выставила перед собой, как топор. А затем бросилась за ним. Ее переполняла ярость, которой она не знала раньше. Ей казалось, что, кроме них, вокруг нет ни души. В палатках было тихо. Она следовала за темной фигурой, пробираясь по грязи мимо погасших костров.

Незнакомец два раза свернул налево и появился у дальней стороны повозки. Бринт ускорила шаг. Он ни разу не оглянулся. Ей было все равно, она даже хотела этого, хотела, чтобы он увидел ее, – настолько велика была переполнявшая ее ярость. Она знала свою силу: однажды в маленьком жалком городишке в Мексике она одним ударом свалила горного льва. Это было много-много лет назад; теперь она стала намного старше, но в ней все еще оставалось достаточно сил, чтобы справиться с этим человеком. Страх испытывают лишь коротышки и слабаки.

Незнакомец остановился у палатки Феликса Фокса, а потом заскочил внутрь и исчез. Бринт зарычала и, опустив низко, как бык, голову, принялась, не снижая скорости, размахивать лопатой. У палатки она поскользнулась в грязи, но затем встала на ноги, глубоко вздохнула, откинула лопатой занавеску и вошла внутрь.

Внутри было темно. И тихо. Она остановилась, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Стол, шкаф для бумаг. Три пустых стула. Расшатанные доски покрывала корка грязи. Дальняя половина палатки была отделена занавеской, за которой стояли маленькая кровать Феликса, шкаф и ведро с водой; она заглянула внутрь, но незнакомца, как и самого Феликса, там не было. Хозяин палатки в этот час должен был репетировать номера в большом шатре – это понятно, а вот куда делся незнакомец? Из палатки вел только один выход. Она прошла обратно к нему и, склонив плечи, чтобы не касаться головой потолка, замерла, опустив лопату и прислушиваясь. До нее не донеслось ни звука.

– Нет, ты не сошла с ума, – пробормотала она, рассматривая свое грузное отражение в тусклом высоком зеркале.

Поверхность стола была покрыта тонким слоем пыли. Нагнувшись, она опасливо провела по ней двумя пальцами, оставив на дереве бледный след. Пальцы ее почернели.

Когда Феликс Фокс вышел от своего партнера Бичера, оставив его со всеми бухгалтерскими книгами, колонками цифр и железнодорожными расписаниями, и устало двинулся по грязной площадке к большому шатру, уже наступила ночь. Очки он снял и положил в карман брюк. Впереди горели фонари. У загона тихо пофыркивали лошади. Бичер жаловался, что билеты уже не распродаются, значит, скоро им придется двигаться дальше. Но после того шторма, заставшего их у Блумингтона, им нужно было починить колеса повозок, на которых они перевозили снаряжение, а новый кузнец к завтраку был уже пьян в стельку.

«Вот пусть Бичер об этом и беспокоится», – сказал Фокс сам себе. Его партнер занимался бухгалтерией, организацией, расписанием и заказами. Да что там говорить, в сезон гастролей он практически единолично руководил цирком. Но если Бичер был его мозгом, то он, Феликс Фокс, был сердцем. Артистом. Он изучал комедию дель арте в Болонье, кукольное искусство в Праге, работал с акробатами в залитых солнцем деревнях Прованса. Именно он, Феликс, придумывал оформление, темы выступлений, хореографию; именно он каждый день работал на арене, подготавливая артистов к выступлениям; именно он рисовал декорации, собирал инвентарь и перепроверял узлы на страховочных тросах. Без Бичера не было бы цирка как предприятия, но без Феликса не было бы никакого представления.

У шатра он закурил сигару. Изнутри доносился смех. У входа, засунув руки в карманы, стоял Скутч с билетной кассой на шее.

– Ну что, не очень веселая ночка? – спросил Фокс.

– Тухлая, как задница улитки, – пожал плечами Скутч, откидывая шляпу. – Думаю, здесь всё, сушняк, ловить больше нечего, если вы позволите так выразиться, мистер Фокс, сэр.

– Скоро мы двинемся дальше, парень, – подмигнул ему Фокс. – Свежий ветер и все такое.

И он вошел внутрь. Зал был заполнен едва ли на четверть. Юная Астрид в густом гриме и в раздувающихся шароварах вышагивала по рингу, трубя в горн и выдумывая мелодию на ходу. Талантливая девочка. Ей еще не исполнилось и пятнадцати, а она уже жонглирует, скачет на канате и выполняет клоунские номера не хуже других. Правда, недавно она неловко упала, и синяк расплылся на половину лица, но зрители все равно не видят этого под гримом. Феликса не переставало удивлять чудо представления: подумать только, какая-то ветхая, забрызганная грязью палатка при свете факелов превращается в нечто прекрасное; артисты с усталыми глазами и выпирающими от недоедания ребрами – в отборных красавцев и красавиц; заляпанные пятнами краски мулы – в самых грациозных на свете жеребцов. В этом, несомненно, есть своя магия.

Надев очки, он медленно прошелся по кругу вдоль арены, считая зрителей. Над трибунами на гвоздях висели фонари, подсвечники с зеркалами исполняли роль софитов. Воздух был наполнен дымом и тенями. Всего Феликс насчитал двадцать три человека, из них восемь членов труппы, а это означало, что, даже несмотря на снижение цены, продано всего пятнадцать билетов. Провал. Сняв очки, он на мгновение зажмурился. Может, на дополнительном представлении было бы больше народа.

Жалко, что этот Марлоу, «чудесный сияющий мальчик», уехал именно сейчас. Да и Бринт теперь выглядит скучно и безжизненно, а это нисколько не заводит толпу. «Плохи дела», – подумал он. Конечно, артисты приходили и уходили и раньше, хотя контракт прерывали редко и никогда из-за того, что их забирают детективы.

Выйдя из шатра, он в темноте направился к своей палатке. Размышляя на ходу, он рассеянно уронил окурок сигары в грязь, придавил его каблуком и вошел внутрь. Феликс Фокс уже снял шляпу, когда вдруг заметил что-то странное. В темноте палатки ощущался слабый запах копоти.

– Эй, есть тут кто? – произнес он.

– Мистер Фокс, я ждал вас, – ответил незнакомый голос.

– Это мои личные покои, сэр, – резко произнес Феликс, не будучи уверенным, где именно находится говорящий. – Вы из «Ежедневного альманаха», я полагаю?

Феликс сел за рабочий стол и некоторое время возился с фонарем. Он зажег фитиль, затем закрыл маленькую стеклянную дверцу и поднял голову. Рядом с картотечным ящиком в темноте стоял незнакомец с замотанным черным шарфом лицом. Феликс ощутил беспокойство и напряженно сглотнул. Посетитель совсем не походил на журналиста из маленького городка. Это был высокий худой мужчина в длинном черном пальто или плаще и надвинутой на глаза шелковой шляпе.

– Изложите цель вашего визита, сэр, – добавил Феликс, внезапно чувствуя раздражение.

Он устал; час был поздний – в такое время гости уже не приходят без предупреждения.

– Меня ждут цирковые дела, если вы не возражаете. Я должен работать. – Феликс нервно поправил воротник.

– Не беспокойтесь о сегодняшнем представлении, мистер Фокс. О нем уже позаботились.

Голос незнакомца был мягким и очень низким. Говорил он с британским акцентом. Прежде чем Феликс успел спросить о том, какого дьявола он тут распоряжается, гость добавил:

– У вас недавно был посетитель, человек из Англии. Он назвался Коултоном, верно?

Феликс вдруг ощутил странную одышку.

– Кто? – спросил он.

Он поискал стакан воды, но его не было.

– Коултон, – повторил незнакомец. – Детектив.

– Никогда не встречал никого по имени Коултон, – поморщился Феликс, дыша часто и неглубоко. – Не кажется ли вам, сэр, что здесь слишком дымно? Может, выйдем наружу?

– Не лгите мне, мистер Фокс.

Феликс поднялся на ноги. Голова у него кружилась.

– Простите меня, мне нужно немного подышать…

– Сядьте.

Феликс потрясенно сел.

– Вы ответите на мои вопросы, сэр.

Феликса внезапно охватил страх. Он уставился на незнакомца и понял, что лишающее его воздуха удушье – дело рук загадочного посетителя, хоть он и не понимал, как у него это получается.

– Детектив, – терпеливо повторил голос. – Фрэнк Коултон. Расскажите о нем.

– Это была женщина, – просипел Феликс. – Элис Куик. Приезжала за мальчишкой Бринт.

– Мальчишкой Бринт?

– Его зовут Марлоу. Работал. На нас. Дополнительное представление.

Незнакомец в тени кивнул и слегка задвигался.

– И что же именно он делал, этот мальчишка?

Глаза Феликса выпучились, сердце гулко стучало в груди.

– Ничего. То есть светился. Голубым светом. Как фонарь. Прошу вас, я никогда не спрашивал, как он это делает…

– Расскажите мне о женщине, Элис… Куик. Она забрала мальчишку?

– Да. В Англию. Халлидэй. Его фамилия. Настоящая. Халлидэй.

– Когда она уехала?

– На прошлой неделе…

– Боюсь, что вас обманули, мистер Фокс, – спокойно произнес незнакомец, – никакого семейства Халлидэев не существует. Этого ребенка, Марлоу, у вас украли. Его отвезут в одно поместье в Шотландии. Институт Карндейл. Там с ним будут проделывать всякое – ужасные вещи. Я надеялся избавить его от этой участи.

Феликс схватился за галстук, пытаясь ослабить его. Незнакомец сделал шаг вперед, но тьма все равно по-прежнему окружала его, как будто от его одежды, от самой его кожи исходил пепел.

– Что меня действительно интересует, мистер Фокс, так это все, что вы знаете об этом мальчике, – продолжил он. – Его возраст, приметы, родина, родственники. Все. Ничего не упустите. Вы же сделаете это для меня?

В глазах у Феликса заплясали искры.

– Да, – ответил он, задыхаясь.

– Отлично, – сказал незнакомец, подходя ближе, а потом сел в кресло напротив Феликса, закинул одну ногу на другую и разгладил брюки. При каждом движении от него поднимался завиток черной пыли и словно дым рассеивался в темноте.

– Тогда не будем тратить наше время зря, – пробормотал он, а затем снял шляпу, распустил длинный черный шарф, и Феликс увидел его лицо.

Конечно, этот ублюдок Бичер ничего не смог ей рассказать. Разве его вообще интересует что-то, кроме бухгалтерской книги?

Бринт отложила пудреницу и щетку из конского волоса, уставившись в зеркальце, которое Марлоу заставил ее прибить на дверь их вагончика несколько месяцев назад. Марлоу. Зеркало висело на уровне его лица, поэтому ей приходилось пригибаться, чтобы увидеть свое отражение. В мерцающем свете свечи на нее смотрело белое от пудры лицо цирковой артистки с черными и свирепыми глазами. Она была полностью обнажена. Плоть ее покрывали лишь татуировки, каждая из которых служила напоминанием о том, где и с кем она побывала. Дракон, свернувшийся кольцом вокруг полумесяца, – дело рук китайского художника из Сан-Франциско. Она набила его в ту неделю, когда узнала о смерти брата. Сломанное дерево над левым ребром – подарок цыганского художника из Испании. «Рома» – так он называл свой народ. Они были любовниками две недели, а однажды она проснулась в поле и обнаружила, что он исчез под покровом тьмы. Но оставил ей свою золотую цепочку. На ее теле были лисы, фениксы, феи, эльфы. Между тяжелыми грудями красовалось богато украшенное распятие – Иисус, скорбно отвернувший свой лик. На него она потратила свои последние деньги незадолго до смерти его преподобия. Перед тем, как исчезла Элиза Грей, и у нее, Бринт, остался лишь один любимый человек – Марлоу. Над сердцем пустовал последний свободный участок кожи – то место, которое она однажды заполнит силуэтом сияющего мальчика. Ее мальчика. На маленьком столике в тарелке теплился огарок свечи. Она встала, натянула на себя нижнее белье и платье, накинула на плечи самую теплую шаль. И задула свечу.

«Черт с ним, с этим Бичером», – подумала она. Если она хочет найти Марлоу, нужно поговорить с самим Феликсом Фоксом.

У двери она замешкалась и оглянулась. Маленький вагончик был тусклым, узким. В нем не было ничего, что ей бы нравилось. Она не могла даже выпрямиться в полный рост. Однако, куда бы она ни посмотрела, она видела Марлоу и слышала его серьезный голос. Уложив в саквояж одежду и другие вещи, она потянулась под стол и достала книгу с гравюрами, которые любил разглядывать мальчик. Ее она тоже положила в сумку. И снова огляделась. Пусть все остальное достается женщине, которая разговаривает с призраками. Все равно утром ее, Бринт, уже тут не будет.

«Или, возможно, не будет», – поправила она себя, спускаясь по шатким ступенькам и наступая в грязь. Она надеялась, что все же уедет. На улице было темно и холодно, шел самый разгар представления. За рядами вагончиков на большом шатре рядами горели цветные фонари.

Сначала она выслушает, что скажет ей Феликс Фокс, да. Потом подумает. Она немало странствовала по миру и почти не беспокоилась о собственной безопасности, но нужно же с чего-то начинать, чтобы как-то выйти на след Марлоу.

Она не прошла и десяти шагов, как откуда-то сзади раздался звук, словно кто-то резко втянул носом воздух, а затем небо озарилось оранжевым светом. Мимо вагонов и палаток прокатилась волна жара. Великанша повернула голову. Большой шатер был охвачен огнем.

Долгое время Бринт не шевелилась. Просто стояла, освещенная этим жутким светом, и смотрела, пытаясь осмыслить то, что видит. А потом побежала. Кое-кто бежал в ту же сторону, другие – в обратную. Мужчины, женщины. Кто-то кричал про ведра и воду. Шатер превратился в сплошную огненную завесу, голубые и белые языки пламени ползли по брезентам и балкам, точно живые существа. Жар стоял невероятный. До Бринт доносилось ржание запертых лошадей, пронзительные крики; она ходила по периметру, вглядываясь в перепачканные сажей и ужасом лица и крича, чтобы люди принесли воду, выстроились в линию, убрали все с дороги. В мятущемся свете все сверкало, казалось иллюзорным, ненастоящим, тени играли на траве, как своеобразная живая татуировка. Со стороны Ремингтона через поле к ним на помощь бежали мужчины и женщины; некоторые из них были одеты наспех. Бринт увидела мистера Бичера в рубашке с закатанными рукавами: в каждом кулаке он держал ведро воды и жевал незажженную сигару. Увидела, как погонщик выводит из пламени хромую лошадь, услышала его ругань, перекрываемую ревом огня. Увидела высокого клоуна с расплавившимся гримом на лице, который лил в огонь воду, – ведро за ведром, ведро за ведром.

Но нигде не увидела Феликса Фокса.

Она остановилась. Замерла на месте, посмотрела по сторонам. Нет, его нигде не было.

– Внутри кто-то остался? – крикнула она распорядителю представления, работавшего на крутящемся под куполом колесе.

Мужчина был весь черный от дыма.

– Мистер Фокс до сих пор внутри?

Он вздохнул и покачал головой:

– Не знаю. Не видел.

Тогда она бросилась бежать. Она побежала прочь от пламени, чувствуя спиной его ужасный жар, петляя между крутых повозок в поисках палатки Феликса Фокса. Свет в ней не горел. Она ворвалась внутрь, зовя его по имени:

– Мистер Фокс? Мистер Фокс, сэр!

Внутри палатки было тихо и темно. Она пробралась к столу, вспомнив, где он сидел ранее этим же днем, нащупала фонарь со свечой и с удивлением почувствовала, что он еще теплый. Кто-то был здесь совсем недавно. Она отыскала кремень, высекла искру, зажгла свечу, закрыла маленькую стеклянную дверцу. И увидела тело.

– Боже мой, – выдохнула она.

Мистер Фокс сидел в своем кресле за письменным столом, широко раскинув ноги. Один ботинок был скинут. Его лицо было багрово-красным, глаза налились кровью, веки и кожа под ними были покрыты синяками и черными пятнами. Руки с когтистыми пальцами лежали на коленях ладонями вверх, как бы в поисках благословения или в просьбе проявить снисхождение.

Он скончался в муках.

На всей мебели тонким слоем черного снега лежала та самая странная шелковистая черная копоть, которую она уже видела утром.

Спотыкаясь, Бринт вышла из палатки, голова ее кружилась, дыхание сбивалось. На территории цирка продолжал бушевать пожар. Она долго стояла в тишине, разглядывая оранжевое зарево, а потом, не задумываясь, будто во сне, медленно вернулась к своему вагончику, взяла со стола упакованный саквояж с одеждой и книгой с гравюрами, которую так любил Марлоу, и, повернувшись спиной к ужасу, шуму и суматохе, направилась в город.

На самом краю поля, на которое еще падали отблески пожара, она остановилась. Возле ограды возвышалась какая-то фигура со шляпой в руках, совершенно неподвижная, почти неразличимая в темноте. Бринт вдохнула запах пота и сажи, исходящий от ее одежды, и сразу же поняла, кто это, поняла, что он сделал. Она знала, кого он ищет. В ушах у нее шумела кровь. Чудовище стояло неподвижно, опустив руки, и просто наблюдало, как обрушивается под собственным весом и догорает цирковой шатер. Через какое-то время незнакомец надел шляпу, развернулся и беззвучно исчез в ночи.

Бринт последовала за ним.

6. Пробуждение лича

Чарли Овид не помнил своего отца. Иногда по вечерам, когда он был еще совсем маленьким и когда еще была жива его мать, он, внимательно ловя при свете луны каждое слово и стараясь не обращать внимания на гул многолюдной ночлежки, слушал ее рассказы о том, благодаря кому появился на свет. По словам матери, отец был хорошим человеком, только слишком уж беспокойным. Она не знала его родных. Он бросил их и уехал в Лондон, чтобы самому устроить свою жизнь, и именно там они познакомились и полюбили друг друга.

– Его род не должен был пересекаться с нашим. Вообще нигде и никогда, – говорила она. – Но его это не волновало. Он верил, что грядет лучший мир и все мы станем его частью. Считал, что нам просто нужно постараться выжить, чтобы дождаться этого времени.

И Чарли с широко раскрытыми глазами внимал историям матери, пока та водила мозолистыми ладонями по его волосам. Сама она была дочерью ямайских вольноотпущенников. Ее родителей, еще молодых, привез в Англию их благодетель – белый мужчина, богатый и занимающий привилегированное положение, но, как она утверждала, преисполненный ярости по поводу существующего порядка вещей, в чем отец Чарли был на него похож. «Возможно, именно поэтому я в него и влюбилась», – шептала она. Иногда, когда ей казалось, что настал подходящий безопасный момент, она доставала из-под юбки маленькое серебряное обручальное кольцо, подаренное ей его отцом, и прижимала его к запястью Чарли, чтобы он получше рассмотрел высеченные на нем странные знаки, которые медленно исчезали с его кожи в холодном лунном свете, – скрещенные молотки и пылающее солнце.

Кем был его отец, что с ним случилось, какой была его жизнь? Все это было за пределами воображения Чарли. Порой ему казалось, что все смутные знания об отце и все догадки о нем отдавались внутри глубокой болью. Иногда он думал о том, что его плоть может исцелиться от чего угодно, но настоящие раны – те, что находятся глубоко внутри, – он не залечит никогда. Когда умерла его мать, он отправился на поиски работы, и в нем зародилось какое-то смутное желание найти на западе могилу отца, постоять с обнаженной головой у той самой караванной дороги над сухим холмиком и камнями, ставшими последним приютом человеку, которого любила его мать и который любил его, Чарли, и отдать ему дань уважения. Но конечно, этому не суждено было случиться: полукровка, парень без семьи и имени не мог просто так бродить по южным штатам – рано или поздно ему бы обязательно указали на его место.

Потом в его жизнь вошел этот мистер Коултон, англичанин, который почему-то искал именно его, Чарли. Он хранил при себе конверт с тем же гербом – два молота и пылающее солнце. Чарли всегда проявлял осторожность, но тогда его охватила яростная тревога. Он был уверен, что Карндейл даст ему ответы на вопросы об отце и поведает о том, кем тот был и что с ним случилось.

Нужно было просто дождаться подходящего момента.

Дело в том, что мистер Коултон в ярко-желтом жилете и с завивающимися усами не был похож ни на одного белого человека, которого Чарли знал ранее. Он напоминал ему благодетеля из рассказов матери – того белого мужчину, который много лет назад помог его бабушке и дедушке покинуть Ямайку. Мистер Коултон поглядывал на Чарли на протяжении всего их долгого плавания, которое они провели, сидя в роскошной нижней каюте трансатлантического парохода «Сервия» с ослепительными латунными светильниками, электрическими лампами и рассекающим, словно лезвие, серые волны стальным корпусом. Англичанин глядел на чернокожего паренька без отвращения или недовольства, без гнева и уж точно не так, как смотрят на крысу, с которой хотят разделаться. Он просто смотрел на Чарли, как смотрел бы на любого другого человека. Так же, как на старого стюарда, который каждый вечер приносил им горячие полотенца, или на краснолицего мальчишку, который гладил их белье. Чарли, который всю жизнь учился опускать при виде белых глаза и дрожать в ожидании удара плетью, просто не знал, как ему быть в такой ситуации.

Они высадились в Ливерпуле дождливым утром. Мистер Коултон подхватил свой дорожный чемодан, и они бок о бок поднялись по холму к железнодорожной станции. Капли дождя затекали под воротник и просачивались в ботинки, было невероятно холодно, что совсем не походило на ливни в дельте Миссисипи или на знакомые ему проливные речные дожди. А еще никто не смотрел на них косо, даже размахивающий своей палкой полицейский констебль. Потом мистер Коултон – усатый мужчина с большими сырыми руками и в потрепанной шляпе-котелке – купил два билета на юг, на лондонский вокзал Сент-Панкрас.

Пока вагон дребезжал и дергался, набирая скорость, а в окна хлестал дождь, Коултон со щелчком закрыл задвижку купе, сел напротив, снял шляпу и провел рукой по лысеющей голове, пригладив те немногие волосы, которые у него остались. Всю свою жизнь Чарли прожил в Миссисипи. В грязных лачугах, в тесных ночлежках, в полевых летних лагерях. По воскресеньям, прежде чем проделать долгий путь в шесть миль до церкви по пыльной дороге, он мылся в прохладной реке. За все годы жизни у него была всего одна пара обуви, которая постепенно превратилась из слишком большой в слишком маленькую, а потом и вовсе развалилась на части.

Белые люди отличались от него не только тем, что обязательно были богатыми или говорили и делали что хотели. Разница заключалась не только в их лошадях, экипажах и ливрейных слугах. Отличие было более глубоким. Они воспринимали мир как место, которое не обязательно должно быть таким, каким оно было: для них мир, как и человек, мог измениться. В этом и заключалась разница, как всегда думал Чарли. Иногда ему приходилось напоминать себе, что его отец, наверное, тоже был таким. И этот человек – мистер Коултон, который в Новом Орлеане купил Чарли новую одежду и оплачивал его питание, который разговаривал с ним спокойно, тихо, ничего не требуя, – этот мистер Коултон ничем не отличался от остальных белых. Он просто не понимал, что все, что есть в его распоряжении, может быть в мгновение ока отнято. Как и не понимал, что его жизнь не будет стоить и ломаного гроша, как только все дойдет до истинного конца. В этом отношении он тоже казался неискушенным. Как и любой из них.

Они пробыли в море несколько недель. Поезд же, который вез их на юг, в Лондон, шел всего несколько часов, но это путешествие показалось Чарли таким же долгим. Куда бы мальчик ни посмотрел, все казалось ему странным: зеленые поля, непривычные деревья, изгороди и овцы на далеких холмах – все это напоминало ему картину, которую он однажды видел в здании суда в Натчезе прямо перед разбирательством по его делу. Еще сильнее удивляло его то обстоятельство, что все люди, стоявшие на платформе или толкавшиеся в узком коридоре поезда, были белыми, но они не вздрагивали от него, как это случалось дома. Они просто кивали, приподнимали шляпы и проходили мимо.

Первый час их поездки Коултон сидел с закрытыми глазами; его плечи и торс в желтом жилете покачивались от грохота поезда. От внимания Чарли, однако, не укрылось, что он не спит. Поезд с ревом и грохотом пронесся по длинному туннелю, а затем вырвался из тьмы в серый дневной свет.

– Мистер Коултон, сэр, – заговорил наконец Чарли. – А кто-нибудь когда-нибудь покидал Карндейл? Ну, то есть уходил так, чтобы больше о нем не слышали?

– Карндейл – это не тюрьма, паренек. Оттуда всегда можно уйти, если захочешь.

Чарли провел языком по пересохшим губам.

– Нет, я хотел сказать… вы когда-нибудь слышали о том, кто ушел?

Коултон приподнял одно тяжелое веко, щурясь от света.

– Никогда не знал ни одного таланта, который захотел бы уехать оттуда, – ответил он. – Но ты волен это сделать, если захочешь. Англия не очень похожа на твою родную страну. Сам увидишь.

Чарли наблюдал за ним.

– Лондон – это настоящее рагу из людей. Я видел там всех. Я имею в виду не только китайцев, мавров и тому подобное. Я говорю о карточных шулерах, головорезах и карманниках, которые обчистят тебя с головы до ног, а ты этого даже не заметишь. Да уж. Истинное сердце этого чертового мира. И каждый из них волен приходить и уходить куда и когда ему заблагорассудится.

Чарли не всегда понимал, что говорит мистер Коултон. И дело было не только в акценте, но и в смысле его слов. Иногда ему казалось, что англичанин говорит на другом языке.

– Ты не выглядишь как парень, который убил двоих человек, – добавил Коултон.

Да, он не всегда понимал смысл того, о чем говорил детектив. Но эти слова он понял.

Мальчик отвернулся и посмотрел в окно – отчасти из-за того, что не знал, что сказать, но в основном потому, что это была неправда. Он не был «парнем, убившим двоих человек». Вот в чем дело, вот о чем он умолчал. Его постоянно преследовало воспоминание о том, как он перерезает ножом горло помощнику шерифа. Он снова и снова прокручивал в голове это событие и свои ощущения от него. От этого в горле поднималась тошнота. Но в Дельте нельзя вырасти черным, одиноким и беззащитным, не запачкав при этом руки.

В первый раз он подрался, когда ему было девять лет, всего через пару недель после похорон матери. Драку спровоцировал маленький матерчатый мешочек с монетами, который она вложила ему в руки перед смертью. Мужчина, с которым он подрался, оставил лежать мальчишку в луже крови в сарае, а сам вышел оттуда с монетами. После этого Чарли едва не умер с голоду. Когда ему было десять лет, он сам оставил под дождем мужчину, зажатого под тележным колесом, забрал его пальто и мешок с едой и скрылся в темноте. Это было не убийство, но уж точно преступление. Тогда он тоже был голоден, но от содеянного ему стало так плохо, что он не смог съесть украденную еду, а когда через два дня вернулся на то место, ни мужчины, ни телеги там уже не было.

Но от Бога ничего не скроется, и нет смысла что-то от Него утаивать. Да, он убивал и раньше – вот что казалось ужаснее всего. Это был такой же мальчишка четырнадцати лет, как и он, с которым они жили на разрушенном складе и который приобщил его к выпивке. Мальчишку звали Исайя. У него было всего два передних зуба и косой глаз, но он отличался острым чувством юмора и часто смешил Чарли. Однажды они, прикончив бутылку, начали, как водится среди детей и пьяниц, спорить, а потом перешли к драке. Чарли толкнул друга, и тот ударился затылком о стену, из которой торчало что-то вроде крюка для подъема грузов. Мальчишка умер, даже не успев понять, что к чему. Это сломило Чарли. С того момента он больше не прикасался к бутылке и никогда не прикоснется.

Дальше шел, конечно, надсмотрщик.

А за ним помощник шерифа.

Он понимал, что помощник шерифа был плохим и жестоким человеком, и если бы он не мучил Чарли, то мучил кого-нибудь другого. Не вмешайся он, этот человек мог бы причинить вред той белой леди, которая спасла его, мисс Куик. Элис. Он понимал это, и все равно ему было тошно из-за того, что он сделал.

Но он не мог поговорить об этом с мистером Коултоном, да и ни с кем вообще. Он держал свои чувства глубоко внутри и старался не сосредоточиваться на них. Это был его личный способ выжить.

Они прибыли на вокзал Сент-Панкрас в облаке пара и дыма. Чарли сошел на перрон и в изумлении огляделся вокруг. Он был достаточно высок, чтобы видеть поверх головных уборов людей в толпе. Воздух был темным от копоти; высоко над ними вздымался потолок из стали и стекла. Он, щурясь и задыхаясь, следовал за Коултоном, пробирался сквозь толпу, проходил мимо носильщиков в кепках, катящих телеги с чемоданами, мимо мужчин в черных шелковых шляпах, мимо цветочниц, на шеях у которых висели коробки с их товаром, мимо рабочих, подметальщиков и нищих. Миновав их, он вышел в непроглядную коричневую тьму дождливого полудня. Дождь падал косыми темными струями, на черных булыжниках играли отблески уже зажженных газовых фонарей. Чарли смотрел на все это, наблюдал давку и рев толпы, и ему казалось, что на мощеной площади у вокзала Сент-Панкрас уместился весь мир. А возможно, так оно и было.

Мистер Коултон подвел его прямо к находящейся на углу стоянке кебов, посадил в двухместный фургон и высунулся из окна, чтобы привлечь внимание кучера. Тот стоял на другой стороне площади у тележки с едой, хлопая ладонями от холода, но, увидев машущего Коултона, тут же подбежал к экипажу.

– Дом номер 23 по Никель-стрит-Уэст, – объявил детектив, стукнув тростью по крыше. Его щеки покраснели от холода. – Блэкфрайерс. Только побыстрее.

Прочистив горло, он устроился поудобнее, а экипаж заскрипел и задрожал. Мистер Коултон ухмыльнулся Чарли.

– Добро пожаловать в Лондон, парень. В город большого дыма.

– Большого дыма, – пробормотал Чарли удивленно, пока экипаж набирал скорость.

Мимо быстро проносились огни темного города. Дождь серебристыми струйками стекал по ногам лошади. Кеб, трясясь и скрипя, катил по оживленным улицам.

Очень медленно и неторопливо Миссисипи и все ее ужасы, такие как болотная жара, бескрайнее небо и мерзость былого существования, начали блекнуть и распадаться в сознании Чарли, как расползается под дождем газетная бумага.

Они подъехали к высокому, богато украшенному дому на углу ухоженной улицы. Окна были темными. Пешеходную дорожку преграждали столбики; в сером мраке поблескивали булыжники мостовой. По другой стороне улицы сновали прохожие. Рядом с ними виднелась небольшая калитка, но Коултон провел Чарли через железные ворота, через пустующую и тусклую конюшню с высоким потолком, через мощеную площадку. Затем же они по ступеням поднялись к большим дубовым дверям. Детектив не стал звонить, а просто повернул ручку и вошел, как будто это был его собственный дом и он имел на это право. Чарли беспокойно последовал за ним, задержавшись взглядом на элегантных панелях прихожей, на свисавшей с высокого потолка тяжелой люстре, на густых папоротниках вокруг помутневшего зеркала и на пустой стойке для шляп, похожей на скелета-часового. Туфли Коултона оставляли на мягком ковре следы в виде полумесяца. Поставив свой дорожный чемодан, он вытер с лица капли дождя и прошел дальше.

– Вот мы и на месте, – произнес он с удовлетворением.

Они оказались в большом холле, из которого во мрак уходила лестница и где громко тикали большие часы, похожие на костяные. В дверях гостиной Коултон остановился, загораживая Чарли проход.

– Что за чертовщина, – пробормотал он и подошел к столу у большого окна.

В темных углах вырисовывались очертания громоздкой мебели. Коултон взял что-то со стола и повертел в руках, и только тогда Чарли разглядел, что это. Детектив держал заполненную зеленоватой жидкостью банку, в которой плавал уродливый человеческий зародыш. В полумраке казалось, что от сосуда исходит свет.

– Будьте осторожнее, – послышался мягкий женский голос. – Образцы абортированных плодов с гидроцефалией раздобыть нелегко. А за вами, Коултон, обычно так и следуют поломки и разрушения.

Перед окном, соединив перед собой бледные руки, абсолютно неподвижно стояла полная женщина в черном платье. Она плавно подалась вперед. Плечи ее были округлыми и мягкими, пухлую шею стягивал тугой воротник. Половину ее лица покрывало похожее на ожог родимое пятно, придавая ему странное, нечитаемое выражение. Чарли не слышал, как она вошла; казалось, она просто возникла из воздуха, как призрак.

– Так точно, Маргарет, – сказал Коултон, осторожно ставя на место банку, в которой плескалось ее содержимое. – Всегда восхищался вашим вкусом.

– Вам будет весьма интересно узнать, как я ее раздобыла. Она принадлежала довольно необычному… коллекционеру.

Женщина повернулась.

– Кто это? Тот мальчик с Миссисипи? А где другой, из цирка?

Коултон снял котелок и, покряхтев, стряхнул с плаща капли дождя.

– А как насчет «Добро пожаловать, мистер Коултон», «Как прошла ваша поездка, мистер Коултон?», «Надеюсь, все было благополучно, мистер Коултон»?

Женщина очень медленно выдохнула через ноздри, как будто до этого намеренно долго накапливала воздух.

– Добро пожаловать, мистер Коултон. Как прошла ваша поездка, мистер Коултон?

– Лучше не придумаешь, – ответил детектив, неожиданно ухмыляясь и опуская шляпу на диван.

– В прихожей есть вешалка для шляп. И была там всегда.

Коултон, наполовину высунувший из рукава одну руку, помедлил. Затем спокойно и неторопливо снял плащ до конца, аккуратно свернул его и положил на диван. Его желтый клетчатый костюм, казалось, светился в полумраке, словно мотылек у освещенного окна. Женщина вздохнула.

– Чарльз Овид, – произнесла она, обращая на него взгляд своих темных глаз. – Меня зовут миссис Харрогейт. Я работодатель вашего доброго мистера Коултона.

Чарли старался не смотреть на нее слишком пристально.

– Миссис Харрогейт, мэм, – сказал он, низко поклонившись.

– О, только без этих штучек, – отрезала она, пересекла гостиную, взяла его за подбородок и повернула его лицо так, чтобы заглянуть ему в глаза.

Он был заметно выше ее. Удержаться от того, чтобы не рассматривать родимое пятно, было невозможно.

– Это не Америка, Чарльз. Здесь не нужно принижать себя, по крайней мере в моем присутствии. Я выразилась понятно?

Он смущенно кивнул и отвел взгляд.

– Да, госпожа, – прошептал он.

– Да, миссис Харрогейт, – поправила она.

– Да, миссис Харрогейт.

– Итак, – продолжила она, поворачиваясь к Коултону. – А где второй, из цирка?

– Судя по всему, уже где-то посреди Атлантики.

Коултон уселся на бархатный диван. На ковре остались мокрые коричневые пятна от каблуков его ботинок.

– Я оставил этот вопрос на усмотрение мисс Куик. Думаю, она справится.

Миссис Харрогейт вздохнула:

– Одна?

– Да, она способная. Разве это проблема?

– Мои инструкции были другими, – недовольно сказала миссис Харрогейт. – И я не получила от вас ни одной телеграммы. Мне нужно будет сообщить в Карндейл.

– Послушайте, Элис Куик способна справиться с этим заданием вдвое лучше меня. Из нее можно гвозди ковать. Кроме того, Средний Запад все еще находится в полудиком состоянии. Дайте ей время. Я бы сильнее волновался, если бы она дала о себе знать.

– Вы поссорились? Поэтому она поехала одна?

Коултон улыбнулся, но было заметно, что он немного раздражен.

– Знавал я и более сговорчивых, чем она. Но нет, мы не поссорились. – Он понизил голос: – До меня дошли кое-какие слухи, Маргарет. В Ливерпуле. Перед нашим отъездом.

– Какие же?

– О возможном возвращении одного нашего старого друга. Я подумал, что он может проявить интерес к нашему парню, Чарли.

– Одного нашего старого друга.

– Да. Марбера.

– Я знаю, о ком вы говорите, мистер Коултон. Но его не было семь лет. Зачем ему возвращаться сейчас?

Коултон недовольно пожал плечами, его суровое лицо покраснело.

– Откуда мне знать. У меня не было возможности полистать его чертов дневник. Может, ему стало одиноко.

Чарли, без шляпы, в потемневших от дождя брюках, следил за этой сценой с пристальным вниманием. Он привык оставаться неподвижным и незаметным и старался вести себя так и сейчас. Но миссис Харрогейт окинула его все тем же яростным и пронзительным взглядом, как и до этого, и он понял, что она вовсе не забыла о его присутствии.

– Мистер Овид. На тумбочке вас дожидается таз с подогретой водой и свежие полотенца. Я взяла на себя смелость приобрести для вас более подходящую одежду. Я ожидала, что вы будете ниже ростом, но пока подойдут и эти вещи. Ваша комната – первая от лестницы на втором этаже. Должно быть, вы устали после путешествия. Я скоро принесу что-то, чем вы сможете утолить голод.

Чарли неуверенно повернулся и поднялся по погруженной в полумрак лестнице. Через витражные окна на лестничной площадке едва проходил свет от уличных фонарей, и они отбрасывали на его руки и одежду странные зеленоватые блики. Выделенная для него комната была оклеена обоями и заставлена мебелью. Из-под складок задернутых штор из окна просачивался свет. Посреди комнаты стояла широкая, аккуратно заправленная кровать. На тумбочке красного дерева стоял фарфоровый таз с крышкой и лежало полотенце. Когда он взял его в руки, оно показалось ему невероятно мягким. От него исходил аромат сирени. Чарли поднял крышку таза. Из него, словно во сне, пополз пар.

Чарли понимал, что миссис Харрогейт отослала его, чтобы продолжить беседу с Коултоном наедине, но он не возражал, так что с удовольствием вымыл лицо, шею и руки. Было так приятно ощущать себя чистым. Через некоторое время он открыл дверь и выглянул в коридор, куда выходили открытые двери других комнат. У него возникло ощущение, что руководители Карндейла и миссис Харрогейт скрывают гораздо больше, чем ему сообщили, но он все же не мог представить, что именно. Ему показалось, что он попал в другой мир – мир теней, плавающих в банках неестественных уродцев, мир тайн, мыла и невероятно мягких полотенец. Его безумие поражало.

Выйдя на лестничную площадку, Чарли облокотился на балюстраду, посмотрел вниз, потом вверх, а затем, сам не зная зачем, поднялся на следующий этаж. Еще один коридор, еще одна дверь. Чарли неуверенно приоткрыл ее.

От увиденного кровь застыла у него в жилах. На кровати, точно такой же, как и в его комнате, посреди спутанных простыней лежало лысое и бледное человекоподобное существо, не издававшее ни звука. Вероятно, оно спало. На тумбочке Чарли разглядел трубку, свечу, тарелку с размазанной по ней черной смолой. Запястья и лодыжки странного существа были привязаны веревкой к столбикам кровати.

– Это не твоя комната, парень, – послышался голос Коултона.

Чарли вздрогнул. В дверях стоял детектив, лицо его скрывала тень, и от этого он выглядел крупнее и грузнее обычного. Квадратная голова и длинные усы придавали его силуэту облик лохматой гориллы. Он шагнул вперед – и доски на полу застонали под его весом.

– Я не позволю так себя связывать, – предупредил его Чарли.

– Тебя связывать? – фыркнул Коултон. – Господи, парень, конечно же, никто тебя не собирается связывать.

– Кто он? Что он сделал?

– Ты имеешь в виду, кем он был, – поправил Коултон. – Другом и доверенным лицом человека, который хочет твоей смерти, парень, если я хорошо его знаю. Это, черт его побери, Уолтер Ластер.

Чарли помолчал. Все, кто хотел его смерти или мести за гибель надсмотрщика и помощника шерифа, остались в Натчезе, но вряд ли Коултон имел в виду их. Он уставился на привязанную к кровати тощую, похожую на скелет фигуру, усеянную синяками. Впрочем, губы у этого человека были мягкими и очень красными. Костлявые, острые пальцы выглядели цепкими и сильными.

– Что с ним? Он болен?

– Не болен, Чарльз, – сказала вошедшая в комнату миссис Харрогейт. – Мертв.

– Вы так и не удосужились сообщить мне, что нашли его, – произнес детектив.

– Что ж. Вы ведь только что приехали, мистер Коултон.

Чарли испугался, что они рассердятся на него за то, что он покинул свою комнату, но ругать его никто не стал. Мальчика это удивило. Миссис Харрогейт подошла к окну, двумя пальцами раздвинула портьеры и теперь наблюдала, как в изогнутое стекло бьется дождь.

– Он лич, Чарльз, – сказала женщина. – Одновременно и живой, и мертвый.

Она повернулась.

– О, не надо смотреть так удивленно. Вероятно, ты и сам знаешь, что возможно, а что нет. Нас постарались убедить, что мистер Ластер скончался от чахотки. Когда, мистер Коултон? Лет семь назад? Оказалось, что кто-то нашел способ продлить ему жизнь.

Чарли в изумлении посмотрел на нее:

– Продлить жизнь?

Никто ничего не объяснил.

– Это сделал Джейкоб, не так ли, Маргарет? – спросил Коултон. – Это был Джейкоб. И никто иной.

Миссис Харрогейт кивнула. Мистер Коултон шагнул вперед, от него пахло пеплом и табачным дымом. Он склонился над человеком на кровати, или «личем», что бы ни значило это слово. Положив было руку ему на лоб, Коултон удивленно отдернул ее.

– Вы знали, что Джейкоб способен на такое?

– Он стал сильнее, – пробормотала миссис Харрогейт, нахмурившись.

Маргарет Харрогейт оставила Коултона и Чарли в гостиной и поднялась на холодный чердак на пятом этаже, накинув на плечи шаль и натянув лайковые перчатки. Поправлять вуаль она не стала. Отперев маленькую железную решетку в верхней части лестницы, она с грохотом распахнула ее и вошла в продуваемое сквозняком помещение, пропитанное неприятным запахом. Холодный дождь продолжал упорно и уныло барабанить по крыше. Из окна с маленьким декоративным балкончиком открывался вид на холодную коричневую дымку города. Одна дверь всегда стояла открытой, из-под нее торчал лист пропитанного смолой картона.

За ней располагалась огромная конструкция из досок и проволоки – своеобразный насест, на котором возвышались темные силуэты птичьих чучел – неподвижных, намертво вцепившихся своими маленькими лапками в деревянные рейки. В поставленной рядом ловушке находилось еще одно.

Осторожно распахнув дверь, Маргарет шагнула внутрь, натягивая на левую руку толстую охотничью перчатку, и оглядела существ. Это были хрупкие бледные конструкции из костей и перьев, со впалыми темными глазницами, с наклоненными вбок головами. На неискушенного визитера они произвели бы жуткое впечатление. Однако это были лишь чучела: они не нуждались ни в сне, ни в пище, никогда не убегали. Доктор Бергаст вставил в грудь каждого из них особый часовой механизм собственного изобретения, удерживающий на месте ребра и грудную кость этих птиц, – их позвонки и мягкие тыльные части черепов закрывали диковинные металлические шестеренки.

Миссис Харрогейт вынула из лап одной костяной птицы послание, привязанное черной нитью, и развернула его. Оно гласило:

Не исследуйте дитя М., везите его сразу на север. С Ч. Овидом следуйте обычной процедуре. – Б.

Из ящика стола, стоявшего рядом с насестами, она достала маленький лист бумаги, а затем, облизав огрызок карандаша, написала на нем краткий ответ. Подумав, она сделала приписку о том, что второй ребенок, Марлоу, еще в пути. Затем плотно свернула листок, перевязала его красным шнурком и засунула в маленький кожаный мешочек на ноге ближайшей костяной птицы.

Медленно, чтобы не потревожить существо, она вынесла его под дождь и подбросила вверх. Взмахнув крыльями, оно беззвучно поднялось в воздух, дважды облетело крышу и исчезло.

Генри Бергасту не было свойственно так уж горячо интересоваться нераскрытыми талантами, не говоря уже о том, чтобы волноваться из-за какого-то конкретного ребенка. Но этот последний найденыш, Марлоу из бродячего цирка в Иллинойсе, представлял собой исключение. Его имя было ей незнакомо, но Маргарет все равно догадывалась, кто он. Она помнила ужас той ночи, семь лет назад, когда они бродили по темным угодьям Карндейла с фонарями, прощупывали шестами дно озера, разгребали заросли, а где-то в горной тьме завывал Джейкоб Марбер. Колыбель в детской была пуста, как и кровать кормилицы исчезнувшего малыша. Именно поэтому Бергаст каждые несколько дней отправлял на юг с костяными птицами очередное нетерпеливое послание и требовал новостей: прибыли ли дети, в каком они состоянии, заметила ли она что-нибудь необычное? О да, она прекрасно понимала его.

Сложись ее собственная жизнь иначе, не забери судьба ее мужа так рано, их, пожалуй, тоже ждало бы такое же благословение. Да, она тоже не остановилась бы ни перед чем, чтобы вернуть своего ребенка.

Проследив за полетом костяной птицы, Маргарет накинула вуаль, спустилась с чердака по черной лестнице для слуг и вышла на улицу. По Торн-стрит с грохотом проехал кеб, совсем рядом с ней, обдав ее брызгами и запахом мокрого конского волоса и железа. Несмотря на плохую погоду, на улицах царило оживление. Она прошла два квартала на восток, а затем повернула на север, в сторону от реки, миновав чайную лавку и банк Уиндлмана. У продавца на краю парка она купила три пирожка с луком и говядиной, а потом поплелась обратно по лужам, неся под мышкой пропитанный жиром горячий бумажный пакет.

«Джейкоб Марбер, – подумала она. – Боже правый. Охотится на сына Бергаста».

Ну что ж, удачи ему. Мир велик, и разыскать в нем кого-то трудно. Даже самому Генри понадобилось восемь лет, чтобы выследить ребенка, да еще и с помощью глифика определить путь к нему. С чего Джейкоб вдруг решил, что сможет сделать это быстрее?

Потом она напомнила себе, что ее ждут неотложные дела. Например, проверка талантов Чарльза Овида. Еще нужно сделать в ателье дальше по улице его фотографию и составить досье. Она заранее подготовила для него комнату в доме, еще до того, как доставила туда Уолтера. Все было готово. По крайней мере, так ей казалось.

Она остановилась прямо у железных ворот дома номер 23 по Никель-стрит-Уэст, достала из сумочки маленький пакетик с порошком и, расковыряв пирожки пальцами, всыпала его содержимое прямо внутрь. В гостиной она вручила их все мальчику, взяла свечу и пошла наверх. Она знала, что порошок начнет действовать через несколько минут. Спешить было некуда. Коултона она нашла в комнате Уолтера Ластера.

У кровати тоже горела свеча. Детектив стоял над личем, теребя руками свою шляпу. Неровно торчащие бакенбарды делали его похожим на неряшливого бродягу. В его глазах отражался блеск свечей.

– Похоже, он вернулся, – тихо произнес Коултон, поглядывая на миссис Харрогейт. – Вот что это значит. Джейкоб Марбер вернулся.

– Да, – ответила та.

– Посмотрите, что он натворил. Уолтер, этот тупой ублюдок.

Коултон повесил шляпу на спинку кровати и провел рукой по редеющим волосам.

– Нельзя держать его здесь, Маргарет. Это небезопасно. Ни для мальчишки, ни для всех нас. Господи, вы даже не знаете, крепки ли веревки.

– Веревки крепки.

– А замок в двери есть?

– Он останется здесь.

– Возможно. Пока будет спать. А потом? Что вы намерены сделать с ним потом?

– Доставить в Карндейл, конечно.

Коултон рассмеялся:

– Ну да. А до того, пожалуй, скормить ему одного ребенка или даже двух?

Его шутка прозвучала нелепо. Он встретился взглядом с миссис Харрогейт, и его лицо помрачнело.

– Вы серьезно? Доставить в институт? Какого черта? Разве он сможет хотя бы пройти через стражей?

Она поставила свечу и выглянула в коридор, чтобы убедиться, что поблизости нет мальчика, а затем, соединив руки перед собой, сказала:

– Он приведет нас прямо к Джейкобу. Было бы глупо не использовать его.

– Использовать как? Он всего лишь сорвавшийся с поводка пес.

– Он может оказаться довольно разговорчивым псом, мистер Коултон. Он уже выдал кое-какие интересные сведения о Джейкобе Марбере. Например, о том, что Джейкоб, по всей видимости, оставил его здесь, в Лондоне, для выполнения особого задания. Поиска, – тут Маргарет понизила голос, – поиска кейрасса.

В наступившей тишине Коултон почесал усы.

– Ну… звучит… не очень хорошо, – произнес он медленно.

– Вы понятия не имеете, что это такое, не так ли?

– Ни малейшего.

– Это оружие, мистер Коултон. Очень мощное оружие. Завладей им Джейкоб, последствия могут стать катастрофическими. Правда, ему это не удастся. Особенно если его верный лич будет заперт в Карндейле… Кроме того, – добавила Маргарет, – я полагаю, что доктор Бергаст захочет осмотреть Уолтера лично.

Коултон помассировал руку и сжал пальцы в кулак.

– Так точно, – неохотно произнес он. – И чем вы его накачали? Не опиум ли это? Где вы вообще его достали?

– У меня свои источники, мистер Коултон. Точно так же, как и у вас.

– Лучше всего было бы просто прибить этого ублюдка прямо сейчас.

Коултон склонился над неподвижной фигурой, которая некогда была Уолтером Ластером.

– Если мы вообще сможем это сделать. Тут стоит покопаться. Вырезать ему сердце, например. Разве это не так делается?

– Вам лучше знать. Вы ведь уже сталкивались с одним из личей, не так ли?

Коултон состроил гримасу:

– Что было, то было. Много лет назад, в Японии.

– И как вы с ним расправились?

– Я с ним не расправлялся. За меня это сделала его создательница.

– Хм-м. Следовало расспросить ее.

Коултон вздохнул. На мгновение в переменчивом свете свечей на его лице отразилось сострадание, которое он старательно скрывал под маской грубости.

– То, что там произошло, было просто ужасно, Маргарет, – сказал он. – Я бы ни за что не стал просить бедняжку ни о чем подобном. Я не мог допустить, чтобы она прошла через это снова.

Подойдя к окну, он приподнял тюлевую занавеску и всмотрелся в сгущающуюся тьму.

– Ладно, будь по-вашему, – сказал он наконец, повернувшись. – А не подсказал ли наш друг, где сейчас можно найти этого чертового Джейкоба Марбера? Если его не было в Натчезе и если он не встретился мне на обратном пути, то зачем интересовался моим местонахождением? Куда он отправился, Маргарет?

Миссис Харрогейт не сводила с детектива напряженного взгляда.

– А вы сами не догадываетесь?

На лице Коултона отразилось понимание.

– Тот парнишка из цирка, – пробормотал он. – Марлоу.

Маргарет разгладила свои черные юбки и, сцепив пальцы, выставила руки перед собой.

– Он искал вовсе не Чарли, – продолжил Коултон. – Он выслеживал Марлоу.

– И если он его еще не нашел, то вскоре найдет, – тихо закончила Маргарет.

Когда пришло время, Маргарет повела Коултона и Чарли в подвал. Они прошли через толстую дверь без всяких знаков, сырой и темный проход и, миновав еще одну запертую дверь, оказались в очень старой комнате. Одна из ее стен была каменной; она покосилась и выглядела ужасно древней, как если бы ее возвели еще во времена Римской империи. Подвал был глубоким и не имел окон. Уже на протяжении многих лет Маргарет осматривала здесь прибывших детей. Коултон придерживался мнения, что с Чарли делать это вовсе не обязательно.

– Этот парень – хаэлан, Маргарет, – сказал он ей еще до того, как они спустились. – Исследовать тут больше нечего. Я видел все своими глазами. Он вынул нож прямо из своей руки и перерезал им человеку горло.

Но Маргарет знала, что хаэланы крайне редки и владеют своими способностями в разной степени, потому пожелала убедиться в этом сама. Отперев дверь, она высоко подняла фонарь, осветив звуконепроницаемую комнату для осмотров, в которой потолок, стены и даже фарфоровая плитка под ногами были выкрашены в белый цвет; посередине, как на скотобойне, проходил сток. Она уже несколько дней готовилась к возвращению Коултона и поставила возле двери накрытый белым полотенцем столик с различными острыми инструментами, а в дальнем углу – маленький красный ящик с наброшенной поверх простыней. В центре комнаты прямо над стоком стояло зловещего вида кресло с железными кандалами, ввинченными в его ножки и подлокотники. Оно было нужно не для того, чтобы причинять боль, а для того, чтобы внушать страх. Страх мог стать для скрытых и не спешащих проявляться талантов своеобразным спусковым крючком.

– Мистер Коултон? – заметно напуганным голосом спросил остановившийся в дверях Чарльз.

– Ступай дальше, парень, – сказал Коултон. – Тебе тут ничего не грозит. Клянусь.

Маргарет, приосанившись, предложила им пройти внутрь, а потом поежилась от сырости и потерла руки. Сырость – единственная вещь во всем доме, совладать с которой она была не в силах. Мерцающая в углу комнаты маленькая печка едва ли могла с ней справиться. Это был не единственный вариант ее использования: она могла пригодиться, чтобы что-нибудь сжечь.

– Итак, Чарльз, – строго начала Маргарет. – Что сообщил тебе мистер Коултон? Он рассказал тебе о Карндейле, о его цели?

Мальчик ничего не ответил, а только нервно посмотрел на детектива, и женщина недовольно нахмурилась. Ведь это его работа – вводить детей в курс дела, не так ли?

– Институт Карндейл – это безопасное убежище для таких людей, как ты, место, где ты научишься правильно использовать свой талант. Им руководит доктор Бергаст. Если наш тест пройдет так, как я ожидаю, то скоро ты встретишься с ним лично. Но сначала я должна убедиться в том, что ты действительно способен на то, что о тебе говорят. Это ясно?

Чарльз медленно моргнул. В мальчике чувствовался пытливый ум; он действительно хорошо держался.

– Я не дам себя заковать, – сказал он.

– Дашь, – ответила Маргарет. – Эти ограничения, Чарльз, необходимы для нашей безопасности – не для того, чтобы причинить тебе боль. Зачем нам вообще было доставлять тебя сюда, если бы мы собирались лишь заставить тебя страдать? Ты и сам понимаешь, что в этом нет никакого смысла.

Мальчик с сомнением посмотрел на кресло, потом на миссис Харрогейт, помялся. Затем сел. Коултон опустился рядом с ним на корточки и маленьким ключиком застегнул кандалы, дважды повернув его в каждом замке. Он оставил его прямо в замочной скважине, кивнул мальчику и бесшумно отошел.

– Мистер Коултон сказал мне, что ты хаэлан. Так называются люди с подобными способностями. Это редкий талант, но ты такой не один. Есть и другие. Сколько тебе было лет, когда ты впервые понял, что умеешь делать?

Чарли провел языком по губам:

– Мама говорила, что я всегда это умел. Она считала, что не нужно никому показывать мои способности. Что нужно хранить их в тайне.

– Твоя мать была мудрой женщиной. А сколько человек были свидетелями твоих способностей?

– Не знаю, миссис Харрогейт.

– Но их было не так уж мало, верно?

Мальчик кивнул.

– Я бы сказал, что в одном Натчезе человек тринадцать, – вмешался Коултон. – Все, кто присутствовал на казни.

– Ага. Но они не поверили в увиденное, – пробормотала Маргарет. – Постарались выдумать какое-то объяснение. Так обычно и бывает, так что это не помеха. А теперь скажи, Чарльз, сколько человек ты убил?

Мальчик резко поднял голову.

– Миссис?

– Убил, Чарльз. Сколько?

– Двоих, миссис Харрогейт, мэм, – тихо пролепетал Чарли.

Она пощелкала языком. Он явно лгал ей – это было видно по его лицу. Порошок, который она дала ему, еще не подействовал. Но не важно, она была довольна этой ложью и была рада увидеть, что он стыдится ее. Уж слишком много в этом кресле перебывало детей, покалеченных миром до такой степени, что боль и обида переставали казаться им постыдными. Они-то и беспокоили ее больше всего.

Шелестя по выбеленному полу черными юбками, Маргарет пересекла комнату и взяла со столика возле двери длинный хирургический нож.

– Это больно, Чарльз? Когда ты исцеляешь себя?

– Да. – Помолчав, мальчик добавил: – Как будто изнутри у меня все горит.

– Понимаешь, я должна увидеть это собственными глазами, – сказала Маргарет. – Мне придется тебя поранить. Но я хотела бы получить твое согласие.

– Да, мэм. – Он посмотрел на нее ясными глазами. – Я согласен.

Она пересекла комнату и провела по руке мальчика ножом. Ярко-красная кровь медленно потекла по запястью, по костяшкам пальцев, закапала на белый кафель. Чарли, задержав дыхание, заскрипел зубами от боли и уставился на рану. Порез затягивался прямо на глазах.

Маргарет Харрогейт посмотрела на Коултона. Тот равнодушно пожал плечами. Она повернулась обратно к мальчику.

– Всего существует пять видов талантов, Чарльз. Ты принадлежишь ко второму. Ты – хаэлан, или, как выражается доктор Бергаст, «регенератор». Когда твои клетки умирают, точнее, умирает любая часть тебя, твой организм оживляет ее. Это необычайно редкий талант. Ты будешь стареть не так, как все остальные. Не так, как все, воспринимать риск, опасность, любовь. А теперь подумай как следует, Чарльз. Что еще ты умеешь делать?

– Что еще?..

– Необычное. Особое. Можешь ли ты… управлять своей плотью? Или передвигать предметы, не касаясь их? Удавалось ли тебе когда-нибудь проскальзывать в место, настолько узкое и тесное, что при обычных обстоятельствах ты никогда бы туда не пролез?

– Думаю, что нет, миссис Харрогейт. Нет.

– Видишь ящик в углу? Попробуй сдвинуть его. Сосредоточься.

Овид закрыл глаза. Потом снова открыл.

– Не понимаю, – сказал он.

– Закрой глаза. Представь себе чистое белое небо. А теперь представь в этом небе темное облако в форме двери. Оно приближается. Посмотри на него. В нем есть замочная скважина, а у тебя в руках ключ. Что произойдет, если ты вставишь его внутрь и повернешь?

Мальчик выглядел смущенным, недовольным.

Маргарет провела по зубам языком, раздумывая. Возможно, у него нет дара «морталинга», а возможно, ему просто нужно научиться контролировать себя. Но это неважно.

– Расскажи о своей матери, – она сменила тему. – Какое твое самое радостное воспоминание о ней?

– О маме? – Чарли подозрительно посмотрел на миссис Харрогейт через полуприкрытые веки.

Она ждала.

– О маме… – повторил он мягче.

Порошок явно начинал действовать.

– Мама для меня – это единственное радостное воспоминание, – начал он. – Но сейчас я даже не помню ее голоса. Она пела в церкви, пела так, что можно было почувствовать, как солнечный свет озаряет ангелов. Как по языку разливается мед. Так это ощущалось. Однажды она вернулась домой, и от нее пахло мукой и сахаром, потому что тогда она работала на старой кухне и на той неделе там пекли пироги. Она закатала рукава, и все руки, локти, предплечья у нее были в сахаре, и мы вместе слизывали его.

Маргарет улыбнулась:

– А у нее… были какие-нибудь способности? Как у тебя.

– Нет.

– А у отца? Очевидно, он был белым…

– Папу я не помню, – резко ответил Чарльз, опуская глаза и разглядывая пятнышки крови на белой плитке.

Было заметно, что ему не хочется затрагивать эту тему, и Маргарет ощутила укол вины, но расспросы были необходимы; требовалось установить некоторые факты.

– Папа умер, когда вез нас в Калифорнию, – наконец произнес Чарли. – Мне всегда хотелось найти место, где он похоронен, и рассказать ему, что я вырос и стараюсь быть таким же хорошим человеком, каким, по словам мамы, был он сам. «Он был хорошим человеком, он любил нас, он верил в лучший мир» – так она всегда говорила. Но в то же время он боялся – боялся за меня. Может, он догадывался, на что я способен, я не знаю. Я тогда был совсем маленьким.

Чарльз поднял голову. Глаза его казались стеклянными.

– Может, он просто знал, что на этой земле нет места для таких, как я. Для меня нигде нет места.

– Ох.

– Он был отсюда. Я знаю.

– Из Лондона?

– Нет, мэм. Отсюда.

Маргарет нахмурилась, неуверенная, что правильно поняла слова мальчика, и посмотрела на Коултона, который все внимательно слушал. Ей хотелось задать еще несколько вопросов, но ее что-то остановило, какой-то инстинкт, которому она научилась доверять, поэтому, разгладив юбки, она отвернулась.

– Хорошо, Чарльз. Спасибо. А теперь постарайся сосредоточиться. Я понимаю, ты устал, но я задам тебе последний вопрос: что ты хочешь, Чарльз?

Голова мальчика упала было на грудь, но тут же вздернулась.

– Я хочу, чтобы меня никогда больше не били и не делали мне больно, – произнес он глухо.

– Сколько порошка вы ему дали? – спросил Коултон. – Похоже, он уже едва держится. Выяснили все, что нужно?

Маргарет кивнула.

– Я хочу знать, как он выглядел… как выглядел мой отец… – бормотал Чарли. – Я хочу снова услышать мамин голос, я не могу вспомнить ее голос…

Она расстегнула наручники и помогла Коултону поднять мальчика. Тот, спотыкаясь, на согнутых ногах побрел вперед. Несмотря на свою худобу, он оказался довольно грузным.

– Бедняга, – прошептала она, отходя в сторону. – Все они заслуживают лучшего обращения.

Чарли Овид проснулся на бархатном диване в гостиной, сложив руки за головой. За каминной решеткой горел огонь. У мальчишки болела голова. Он лежал неподвижно, пытаясь вспомнить осмотр и все то, что там произошло.

В дымоходе у камина выл ветер – звук напоминал низкое гудение. На улице где-то далеко негромко пел пьяница. По булыжникам мостовой стучали подковы лошадей. Мелкий дождь медленно барабанил в окно, то и дело стихая и снова усиливаясь.

Чарли неловко пошевелился, затем сел и во мраке провел рукой по лицу. Похоже, в Блэкфрайерсе жизнь бьет ключом даже по ночам. Через приоткрытое окно в комнату проникал влажный воздух, оставлявший во рту привкус мела. Ноздри заложило черной коркой. Чарли не знал ничего подобного этому месту – Лондону, этому огромному городу, построенному человеческими руками; ничего такого старого – да что там, даже древнего, – словно находившегося здесь всегда и расползавшегося на многие мили вокруг, как величественная бурая Миссисипи, которую он любил. Повсюду были грязь, глубокие, исчезающие во мраке переулки и кривые тупики, темные лестницы, ведущие в подвалы, где маячили похожие на привидения фигуры, – и все это он видел лишь мельком, на большой скорости несясь от вокзала Сент-Панкрас в экипаже сквозь мутный дождь по переполненным улицам…

Да что с ним такое? Он потер запястья. Похоже, тогда, в той жуткой комнате в подвале, миссис Харрогейт осталась довольна. Он, конечно же, не доверял ей, ее манере бесшумно скользить по полу в черном платье, ее темному, немигающему взгляду и раздражающему багровому пятну на обветренном лице. «Нет, – подумал он, – это нечестно с моей стороны, ведь она тоже отличается от других и знает, каково это – ловить беспокойные взгляды». Но все же не смог избавиться от ощущения, что она смотрит на него, как на тюк с товаром, оценивая его вес и предположительную ценность. Правда, мистеру Коултону он доверял еще меньше – что есть, то есть. Но, по крайней мере, он внимательно наблюдал за этим мужчиной и пришел к убеждению, что тот был хорошим человеком, что бы это ни значило. «Человек, влекомый состраданием» – так бы выразился молодой пастор в его церкви. Наверное, сейчас они оба удалились в свои спальни наверху, где спало и это существо – лич, связанный и одурманенный, с серо-синей кожей и окровавленными губами, словно вынырнувший из кошмара. Чарли лег обратно в постель, размышляя обо всем, что с ним случилось в последнее время, об институте, о том, чем все это обернется. Его переполняла тревога.

А затем он кое-что услышал.

Едва заметный скрип двери этажом выше. Очень медленный. За которым не последовали шаги или скрип половиц. Он ждал. Никто не шел.

Потом до его слуха донесся тихий шум, похожий на скрежет маленьких коготков по дереву. Чарли приподнялся на кровати и уставился на лестницу.

Ничего. Старинные костяные часы едва слышно отсчитывали секунды. Кроме их тиканья и стука дождя о стекло – никаких других звуков. Чарли встал, подошел к основанию лестницы, положил руку на перила и прислушался.

– Мистер Коултон, сэр? – позвал он. – Миссис Харрогейт?

Ответа не было.

В тишине он стал подниматься по лестнице. Площадка второго этажа была погружена в полумрак. Как и площадка третьего. Но на четвертом этаже он увидел, что дверь в комнату лича открыта. За ней царила полнейшая тьма.

Чарли замер, сердце у него бешено колотилось.

– Мистер? – промолвил он. – Вы не спите?

В верхней части дверного проема дальней комнаты, как будто поджидая его, расплываясь в темноте, зашевелилось нечто бледное и неясное. Потом оно скользнуло вниз и зависло там вверх ногами, поглядывая на него огромными черными глазами. Чарли испуганно шагнул назад. Тварь медленно, очень медленно обнажила свои длинные зубы. У Чарли внутри что-то щелкнуло, он открыл рот, чтобы позвать мистера Коултона или миссис Харрогейт, кого угодно, но никакого звука не последовало. Он попятился назад. Лич со скрежетом упал на пол, выпрямился; на запястьях и лодыжках у него болтались обрывки веревок.

А затем он прыгнул.

Чарли бросился вниз по лестнице, перескакивая по четыре ступеньки за раз. Он едва не упал у подножия, но устоял и, пошатываясь, вбежал в гостиную, захлопнув за собой дверь. До него не доносилось ни звука. Где же мистер Коултон и миссис Харрогейт? С ними все в порядке? Он осторожно зашагал спиной вперед, споткнулся о диван и ухватился за него, чтобы не потерять равновесие. На протяжении довольно долгого времени ничего не происходило; Чарли повторял себе, что ему все привиделось, что это лишь обман его собственного воображения.

Затем раздался стук в дверь. Один, два. Во внезапно наступившей тишине ручка медленно повернулась вниз, скрипнули петли, и в комнату проскользнуло нечто, похожее на серого человекоподобного паука. Оно поползло по стене к потолку и оттуда уставилось на Чарли, склонив голову набок и щелкая зубами.

Прежде чем он успел позвать на помощь или найти какое-нибудь оружие, тварь молниеносно бросилась на него – и они столкнулись под грохот горшков с папоротниками и ломающейся мебели. Мелькнули обрывки веревок. Лич вцепился в горло Чарли когтями, прижался к нему лицом и щелкнул челюстями. Мальчик отбивался молча, не издавая ни звука. Он выставил вперед колено и изо всех сил пнул на удивление легкую тварь, отшвырнув ее к дальней стене. Краем глаза он заметил на полке банку со странным зародышем, который, казалось, с любопытством взирал на происходящее, прижав к стеклу свои деформированные ручки. Когда лич снова бросился на Чарли, мальчик схватил банку, поднял ее над головой и изо всех сил обрушил монстру на голову.

Последовала зловещая тишина. Оглушенный лич лежал в зловонной луже, вращая головой и сжимая в когтях липкий комок. Чарли не стал дожидаться, пока тварь придет в себя; распахнув дверь, он пересек прихожую и выбежал на улицу; споткнулся, но удержался и побежал дальше, к железным воротам; распахнул их и, выбежав наружу, с лязгом захлопнул. Затем развернулся и уставился в темноту, стоя на темной, мокрой от дождя мостовой.

Из-за дождя рубаха уже прилипла к телу. Чарли точно не знал, сможет ли тварь преодолеть ворота, но надеялся, что ей это не удастся.

Послышался звон разбитого стекла. Это было большое эркерное окно гостиной. Сквозь черный дождь мальчик увидел очертания бледной фигуры, жавшейся к стене дома.

Чарли бросился бежать. Он, уворачиваясь, понесся между столбиков и свернул в темный переулок, споткнувшись о груду разбитых ящиков. В дверных проемах мелькали какие-то силуэты; они оборачивались, поднимали лица, но он не останавливался. Миновав небольшой дворик, он снова свернул в переулок, пробежал мимо маленького парка со скамейками и статуей, маячившей в свете газовых фонарей, а потом остановился на полпути вниз по кривой лестнице. Тварь каким-то образом опередила его. Лич, сгорбившись и подняв голову, стоял на самой нижней ступени и издавал зубами жуткий щелкающий звук.

Несмотря на холодный дождь, предплечья и грудь Чарли горели в тех местах, где лич поцарапал их, пытаясь добраться до его горла. Мальчик задыхался. Боль была странной, не такой, как обычно. Он стоял на мокрой земле, опустив плечи и чувствуя, как уходят силы, как нарастает ужас.

Внезапно тварь, виляя из стороны в сторону, бросилась вперед по лестнице на четвереньках. Обрывки веревок на запястьях и лодыжках лича трепетали на ветру. Чарли повернулся и побежал. У верхней ступени стояла железная урна с крышкой. Он схватил ее, развернулся и со всей силы метнул в лича, угодив тому в челюсть. Тварь завизжала и отпрянула в сторону, в тень. Чарли снова бросился бежать и оказался на улице, освещенной слабым светом газовых фонарей.

Перед ним расстилалась река, расплавленная тьма оранжевых огней и каких-то странных очертаний, возможно лодок и яликов. Слева от себя Чарли различил мост и побежал к нему. Вокруг не было ни души. Его шаги гулко отдавались в темноте. Добравшись почти до середины моста, Чарли остановился и оглянулся. Лича позади не было. Мальчик, тяжело дыша, вытер губы, подошел к каменным перилам и увидел его.

Лич быстро бежал вниз головой по нижней стороне моста, расплываясь во мраке серым пятном.

Чарли снова побежал, но не успел он преодолеть и десяти футов, как тварь переползла через перила и присела перед ним в облачке туманного газового света, задрав голову и изучая его.

– Что тебе нужно? – закричал Чарли; капли дождя били его по лицу. – Что тебе нужно от меня?

Лич пополз вперед, открыв рот.

– Убирайся! Пошел прочь! – крикнул Чарли.

Монстр остановился. Какое-то время, показавшееся мальчику очень долгим, ничего не происходило. А потом лич прыгнул на него, выпустив когти и щелкнув зубами. Ожидая этого, Чарли упал набок, так что существо лишь слегка задело его, и изо всех сил ударил тварь кулаками, а затем схватил и швырнул прямо на каменные перила. Чудовище закачалось в поисках опоры, но не нашло ее. Чарли, задыхаясь и всхлипывая, держался за бок. Пошатнувшись в последний раз, лич рухнул прямо в воду и погрузился в темноту Темзы.

Мальчик прижался спиной к ледяному камню, а потом сполз вниз и уселся в слабом ореоле света газового фонаря. Его трясло и трясло без остановки. Глаза заполнила влага: он не мог понять, был это дождь или слезы.

7. Каждый незнакомец – новое начало

Элис Куик, обмотав запястья вожжами, выехала из Ремингтона, сидя в повозке рядом с дремавшим под одеялом «сияющим мальчиком». В полумраке накрапывал дождь; за деревьями мерцало красное зарево. Когда они проезжали мимо Мервилла и Оукс-Холлоу, окончательно стемнело, и путешественники остановились на ночлег в заброшенном сарае у дороги. Утром они снова двинулись в путь, на котором им почти никто не встречался. Ночью Элис улеглась на дно повозки рядом с мальчиком, не снимая верхней одежды и прижавшись к нему для сохранения тепла, а следующей ночью, когда они пересекли границу Индианы, она спала прямо на траве, прислонившись к железному колесу их телеги, опустив подбородок на грудь и время от времени вороша сапогами угли в костре.

В Лафейетте им пришлось задержаться на два дня, чтобы продать лошадь и повозку. Там же Элис купила билеты третьего класса на поезд до Кармела, а от Кармела до самого Колумбуса в штате Огайо они делили купе со старушкой, которая держала на коленях собачонку. На десятый день Элис и Марлоу добрались до Рочестера в штате Нью-Йорк. Пока она расписывалась в книге с кожаным переплетом под именем «миссис Коултон», мальчик стоял под балконом на крыльце, но все равно промок из-за косо лившего дождя. С балкона, на который вела дверь из зала с люстрой со свечами, выглядывали шлюхи; они размахивали шелковыми веерами, словно птицы крыльями.

На следующее утро Элис прочитала в газетах о пожаре.

Известие это уже устарело. Сидя в шумном зале для завтраков, она мысленно отсчитала дни и поняла, что пожар произошел через шесть дней после их отъезда. Первым загорелся большой шатер, от него пламя перекинулось на зверинец, и в общей сложности погибло одиннадцать человек и двадцать шесть животных. На стене столовой висела плохая линогравюра с изображением охваченного пламенем циркового шатра. Элис посмотрела на мальчика, который склонился над тарелкой бифштекса и яичницы и усердно жевал, на его маленькое серьезное лицо, на размытые серым дождем мансардные окна дома напротив, на стоявший в тени соседний стол и решила, что он не должен ничего узнать.

На следующий день они купили в городе одежду для мальчика и пообедали в чайной лавке возле парка, освещенного огнями небольшой ярмарки. В ту ночь Элис плохо спалось; она сквозь занавески разглядывала улицу, положив на маленький столик у своей постели револьвер. В очередной раз перечитав статью о пожаре, она сложила газету вчетверо и убрала в рукав, как носовой платок. Потом задула свечи. В длинных лужах посреди дороги пульсировали и танцевали оранжевые огни железнодорожной станции.

Марлоу оказался совсем неразговорчивым и за неделю поездки едва ли произнес пару слов. Элис провела рукой по своим немытым волосам. Из головы не лезли мысли о пожаре, обо всех этих людях. В газетах писали, что это был несчастный случай. А что по этому поводу сказал бы Коултон? Она представила его глубокие бледные глаза, его усталый рот. Мрачность в его голосе, когда он говорил о том человеке, Марбере. Джейкобе Марбере. Охотнике за головами, который перестал им быть. Позади нее в темноте слышалось тихое дыхание черноволосого мальчика, свидетельствующее о том, что он все еще жив.

В этом жестоком мире случалось всякое – все что угодно. И все же Элис не могла отделаться от мрачных мыслей. Она вспоминала о приюте, в котором ее мать провела последние годы своей жизни, о тишине коридоров с выскобленными полами, по которым она ходила, о ее одинокой могиле. О ней самой. Элис хотелось вспомнить что-нибудь доброе, но на ум ничего не приходило. А разве она, Элис, сделала для своей матери что-нибудь доброе? Она потерла глаза кулаком. У нее не было даже фотографии, ничего, что напомнило бы ей, как выглядела эта женщина, которая просто исчезла, будто ее и не существовало. А что люди вообще оставляют после себя? Элис посмотрела на зарывшегося в подушку мальчика. Она должна доставить его в Лондон к миссис Харрогейт. Хорошо, она это сделает. В окна гостиницы барабанил дождь. Она увидела, как улицу неуверенной походкой пересекли два человека, посильнее натянув на головы шляпы. Сердце Элис погрузилось во тьму. Она ощущала некую угрозу и невольно снова потянулась к спрятанной в рукаве газете.

– В чем дело, Элис? – пробормотала она себе под нос. – Что же ускользает от твоего внимания?

Из окна на нее смотрело похожее на призрак собственное отражение.

Мальчик проспал допоздна. Элис его не будила, а сидела рядом, сопротивляясь желанию пригладить его растрепавшиеся волосы. Просто сидела на постели и ждала, когда он откроет глаза.

– Доброе утро, – сказала она, когда тот наконец проснулся.

– Мне снились лошади, – ответил он сонно. – Как ты и говорила.

Он был таким маленьким. Но все же не жаловался на тяготы поездки. Первую неделю он вообще молчал и стал немного общительнее только в последние дни. Если он и смотрел в свое будущее со страхом, то ничего об этом не говорил. Элис мало приходилось контактировать с детьми, и ее удивляло странное, но приятное ощущение, которое она испытывала, когда он касался ее, брал своей маленькой рукой ее руку или улыбался, показывая неровные зубки. Спал он, раскинув руки над головой, как будто сдавался бравшим его в плен бандитам. Ел, держа в одной руке вилку, а в другой ложку, отделяя ими куски и поднося их ко рту обоими приборами по очереди. Надевая новые ботинки, он не раз путал правый с левым.

– Пошустрее. Поезд отправляется в полдень, – поторопила его Элис.

Он присел и посмотрел на нее усталым взглядом:

– Ты же сказала, что мы можем здесь задержаться. Посмотреть на озеро.

– Насмотришься еще на воду, когда мы поплывем по океану из Нью-Йорка. Собирайся.

Его замершее под одеялом тельце казалось таким хрупким. Он как будто хотел что-то сказать, но промолчал. Не обиделся, не пожаловался, а просто встал и начал собираться. Она наблюдала, как он неловко умывается над тазиком.

– Хорошо спалось? – спросила она, стараясь скрыть сквозящее в голосе чувство вины.

Она не предполагала, что ему настолько сильно захочется посмотреть на озеро. Хотя почему бы и нет? Бедняжка, пожалуй, мало что видел в своей жизни, кроме бродячего цирка.

Тем временем он усердно растирал покрасневшие лицо, уши и шею. Потом досуха вытерся полотенцем, избегая при этом ее взгляда.

– Просто такое расписание, – объяснила она, подходя поближе. – Лайнер отправляется меньше чем через неделю, и мне не хотелось бы на него опоздать.

Он нахмурился и посмотрел на ее через зеркало.

– На нас кое-кто полагается – те, кто хотят с тобой встретиться, – добавила она. – Они давно ждут. Хорошие люди.

Он наконец повернулся и посмотрел на нее:

– Какие они?

– Я точно не знаю. Добрые, – ответила она, помолчав.

– Ты так говоришь, как будто не уверена.

Элис облизала губы, не зная, что сказать.

– Марлоу, они ведь твоя семья.

– Моя семья – это Бринт.

– Нет, – твердо сказала она. – Она не твоя семья.

При этих словах в горле у нее встал комок. Сейчас их разговор длился дольше, чем за все две недели. Черт бы подрал Коултона за то, что он взвалил на нее это задание. К черту эту работу. Дождь продолжал барабанить в стекло. Марлоу пристально вглядывался в ее грустное и задумчивое лицо, как будто прекрасно знал, как устроен мир, и жалел ее за то, что ей приходится делать.

Элис отвернулась и принялась торопливо зашнуровывать ботинки.

«Это последний раз, – подумала она. – А потом я скажу, что с меня хватит».

По мере приближения к Центральному вокзалу охватившее ее неприятное чувство не проходило, а становилось только сильнее. Через три дня они уже вышли из окутанного клубами дыма поезда в Нью-Йорке, ступив на шумный перрон под навесом с закопченными стеклами и стальными балками. Элис с замиранием сердца опасливо осмотрелась по сторонам. Повсюду черные шляпы, бледные лица, отблески серебряных набалдашников тростей. Засунув руку в карман непромокаемого плаща, она нащупала заряженный кольт «Миротворец».

Марлоу схватил ее за другую руку, и она посмотрела на него с удивлением. Может, он просто боялся потеряться в толпе. Но ей понравилось – это чувство ее даже поразило, – и она напряженно улыбнулась, прежде чем начать прокладывать путь среди снующих туда-сюда носильщиков.

В конце платформы бродила слепая женщина с вытянутым лицом и распущенными волосами.

– Неправильный путь, не туда, нет, не туда, неправильный путь, – повторяла она прохожим.

Никто не обращал на нее внимания.

Элис почуяла любопытство мальчика.

– Не смотри на нее, Марлоу. Это просто сумасшедшая. Разговаривает сама с собой. Идем.

Но когда они торопливо прошли мимо безумной, та вытаращилась на них своими молочно-белыми глазами, а потом продолжила поворачивать голову им вслед, как будто наблюдала за ними. Элис, которая все время беспокойно оглядывалась, вздрогнула. Мимо проносились прохожие.

Через несколько недель путешествия Элис начала уставать от грязных гостиничных комнат, вечной пыли и затертого до дыр постельного белья. Тем не менее ей пришлось по кривым улочкам отвести Марлоу к гавани, куда причаливали огромные пассажирские лайнеры. Там она нашла маленький обшарпанный домик, предназначавшийся, возможно, для моряков, а может, и для пассажиров, которые едва могли наскрести денег на билет в третий класс. Это была древняя деревянная постройка, трехэтажная, с двускатными фронтонами, почти целой черепичной крышей и узким холлом под ней. Вероятно, ее возвели не одно столетие назад, еще до революции, и теперь она просто наблюдала, как вокруг разрастается город. Элис прошла в зал, тускло освещаемый масляными лампами с оранжевым пламенем. Пол под ногами скрипел, как палуба на корабле. Она невольно подумала о том, сколько тысяч ног ходили до нее по этим же половицам.

Арендовать комнату оказалось не так уж и просто. Навстречу им проковылял управлявший этим заведением старик с масляной лампой в одной руке и тяжелой связкой ключей в другой. Его сальные волосы свисали до самого воротника. На локтях рубашки виднелись заплатки.

– А где же ваш муж? – спросил он с подозрением.

Прежде чем ответить, Элис аккуратно вытерла о ковер подошвы башмаков, запачканные зеленоватой жижей, стекавшей на улицы с соседнего свечного заводика, и посмотрела старику прямо в глаза:

– Умер.

Тот хмыкнул и окинул взглядом Марлоу.

– Ваш мальчишка? У меня тут приличное заведение. Никаких посетителей принимать не разрешается.

Поняв намек, Элис нахмурилась. Она могла бы переломать его нос в шести местах – он бы не успел и глазом моргнуть, – но сейчас ей было не до дерзостей.

– Так вы берете деньги или нет? – спокойно спросила она. – Нам на три ночи.

– Оплата целиком и вперед.

Спорить она не стала, и он взмахом руки показал, куда им идти.

«Ладно, подойдет и такой вариант», – подумала Элис, по-прежнему ощущая смутную тревогу.

Старик провел их в однокомнатный номер, отдернул занавески, откинул поеденные молью одеяла и открыл дверь платяного шкафа, чтобы зеркало на двери отражало дневной свет, после чего вышел, оставив их одних. Стены были настолько тонкие, что было прекрасно слышно, как он нетвердой походкой ковыляет по коридору, спускается по лестнице, пересекает холл и возвращается на первый этаж.

Элис с Марлоу переглянулись.

– Для мышей это был бы настоящий дворец, – сказала она.

Мальчик улыбнулся.

Им многое предстояло сделать. Следующие несколько дней они устало толкались в очередях, заполняли бумаги для таможенных служб или подыскивали извозчика, чтобы тот подъехал к постоялому двору и перевез их скромный багаж. На пристани всегда было многолюдно; подъемные краны с толстыми канатами переносили с берега на баржи огромные ящики, полицейские мрачно сновали среди рабочих и семей, только что прибывших со Стейтен-Айленда, – прижавшихся друг к другу, несчастных, настороженных. Плохое предчувствие у Элис внутри разрасталось. Время от времени она заглядывала в какую-нибудь подворотню или останавливалась у витрин бакалейных лавок, чтобы оглядеться, но никто за ними не следил.

В их последнюю ночь в Нью-Йорке она не спала, а просто лежала рядом с Марлоу, прислушиваясь к его дыханию и разглядывая темный потолок. Через несколько часов они поднимутся по трапу, найдут свою каюту, пароход выйдет из гавани и поплывет прочь. Колокола моряцкой церкви в нескольких улицах от них пробили полночь. На потолке виднелось желтоватое пятно – должно быть, много лет назад в этом месте собралась вода. Увидев его, Элис вспомнила родимое пятно на лице миссис Харрогейт. Вскоре она снова увидит его.

В этот момент ее пронзило странное ощущение. Скорее всего, это походило на резкое снижение температуры, будто на солнце наползла тень. Элис нахмурилась, повернулась лицом в подушку и притихла. А потом услышала звук. Тихий скрип в коридоре, как будто кто-то специально старался не шуметь. Элис встала с кровати, натянула брюки, рубашку, сапоги. Замерла и прислушалась. Шарканье на лестнице медленно приближалось к третьему этажу, их этажу.

Элис начала тихо, но проворно запихивать в дорожные чемоданы их немногочисленные вещи, включая одежду Марлоу и маленькое дорожное зеркальце, которое всегда носила с собой. Заполнив их, она захлопнула крышки и застегнула ремни. Потом подошла к окну и открыла его, чувствуя, как холод ночи пробуждает в ней гнев. Наконец она достала свой кольт «Миротворец», взвела курок и, медленно вращая смазанный маслом барабан, один за другим вставила в него патроны.

– Марлоу, – прошептала она и потрясла мальчика.

Тот тревожно открыл глаза. Элис прижала палец к губам и кивнула на дверь.

Было абсолютно тихо. Неправдоподобно тихо. Не было слышно ни храпа, ни кашля, ни тихого бормотания других жильцов. Именно эта тишина и насторожила Элис. Марлоу уже неловко надевал свои башмачки и натягивал пальто. Элис подошла к двери, приложила к ней ухо, и тут они оба услышали шум. Шаги – четкие, спокойные, неторопливые. Кто-то шел прямо к их номеру. Элис прижала ладонь к двери, отступила от нее на расстояние вытянутой руки и, держа револьвер на уровне груди, направила его прямо на дверь. Шаги стихли.

Никакого движения. Ни звука.

Потом кто-то – по всей вероятности, мужчина – прочистил горло. По спине у Элис пробежал холодок страха и тревоги.

Она быстро моргнула, чтобы получше видеть, и разглядела, как через щель под дверью, постепенно рассеиваясь, просачивается черный дым. Потом он заструился через щели со всех четырех сторон двери, становясь плотнее и темнее. Дверь тихонько заскрипела, и кто-то попытался открыть ее с другой стороны. Элис сковал ледяной ужас.

«Просто. Бежим. Черт возьми», – пронеслось в ее голове.

Схватив Марлоу за руку, она потащила его к открытому окну.

– Быстрее, ради всего святого, – прошипела Элис. – Быстрее!

Она взобралась на подоконник первой, подняв и выставив на крышу два небольших дорожных чемодана, затем подхватила Марлоу под мышки и вытащила его наружу.

Кто бы ни стоял за дверью, он, очевидно, услышал, что происходит внутри. По двери заколотили руками и ногами. Комнату наполнил черный дым, запахло сажей и пылью, так что Элис пришлось вытащить носовой платок и на мгновение отвернуться. Затем она соскочила с подоконника, подбежала к ночному столику и выхватила из ящика документы и два билета на лайнер. Она уже не старалась двигаться как можно тише. Дверь содрогалась от обрушивавшихся на нее ударов.

Крыша была покатой, и Марлоу присел на пятки, прижав колени к груди. Одной рукой Элис схватила ладонь мальчика, а другой – их чемоданы. Пошатываясь и спотыкаясь, они поднялись на самый гребень, обогнули дымоход и спустились ближе к карнизу на другой стороне. Там Элис перебросила чемоданы на крышу соседнего здания и прижала голову Марлоу к своему плечу.

– Закрой глаза, – прошептала она.

И прыгнула.

Неудачно приземлившись на левое колено, она перевернулась на бок и затем быстро встала, оглядываясь. Никаких признаков погони. Это было чистое безумие. Крыша здания была плоской, и с нее вела чугунная лестница, по которой Элис и Марлоу быстро спустились. С улицы можно было разглядеть мансардное окно их номера, и Элис пристально вгляделась в темноту. Никого. И все же из окна просачивался слабый дымок, а затем в темном окне вырос еще более темный силуэт, который будто хотел увидеть, как они уходят.

Но к этому моменту Элис, прихрамывавшая из-за ушибленного колена, и Марлоу, которого она крепко держала за руку, уже полубегом пустились прочь.

К счастью, ногу она не сломала, но колено у нее распухло, словно чудовищный и необычно мягкий баклажан, и ходить ей было больно.

Прихрамывая и не выпуская руки Марлоу, она выбралась на Вашингтон-авеню, прошла, постоянно оглядываясь, мимо гладких черных карет, привезших в театр зрителей, и, остановившись в маленьком парке за статуей какого-то мертвого американского революционера, сползла на мокрую траву и вытянула перед собой пульсирующую ногу.

Вглядываясь в темноту, она попыталась перевести дыхание и собраться с мыслями:

– Ты видел что-то подобное раньше? Когда-нибудь?

Мальчик покачал головой, его голубые глаза тревожно расширились. Она знала, что дети, с которыми они работали, были непохожи на других людей. «Таланты», как их называл Коултон. И она знала, что тот человек, которого они оставили позади, тоже был не совсем обычным.

– Не лги мне, Марлоу, – сурово произнесла Элис.

– Я не лгу, – ответил тот едва слышным шепотом.

В тот же миг ее нога вспыхнула от боли. Она вскрикнула, обхватив колено руками. Голос ее отразился от стен и эхом замолк вдали.

– Он идет за нами? – спросил Марлоу.

Она ничего не ответила, а лишь торопливо огляделась по сторонам.

Парк был небольшим – всего лишь квадрат покрытой травой земли со статуей посередине да одинокий фонарь на углу. С трех сторон парк окружали здания. По улице позади них изредка проезжали кебы. Если бы тот странный незнакомец настиг их, бежать было бы некуда.

Должно быть, она на время отключилась, а когда снова открыла глаза, Марлоу сменил положение и сидел рядом с ней, скрестив ноги. Под головой у нее в качестве подушки лежало пальто. В темноте отчетливо проступало бледное лицо мальчика.

Элис постаралась присесть, но повалилась навзничь.

– Нога болит? – прошептал Марлоу.

– Колено. Как долго я была без сознания?

– Совсем недолго.

Она хотела пошутить насчет странного существа в отеле, но не смогла придумать ничего хотя бы немного смешного и снова закрыла глаза.

– Элис?

– Да?

– Меня ведь на самом деле зовут не Стивен Халлидэй?

Она, преодолевая боль, открыла один глаз.

– А почему… почему ты спрашиваешь?

– Я знаю, что это неправда.

– Да, на самом деле тебя зовут не так, – неохотно призналась она.

– Тогда кто я?

– Нам обязательно говорить об этом сейчас?

Она взглянула ему в лицо, стиснув зубы:

– Послушай, я не знаю, кто ты. А кем ты сам хочешь быть?

– Марлоу.

– Хорошо. – Она снова откинула назад голову.

– Элис? А почему ты назвала меня Стивеном Халлидэем, если я не он?

Колено снова заныло. Сырость травы проникала сквозь одежду, и Элис стало холодно. И как только утром они доберутся до лайнера сквозь толпы пассажиров? Она поморщилась.

– Ну… так мне приказали люди, которые меня наняли. И наверное, так было легче убедить тебя поехать со мной. И по крайней мере… так было проще для всех.

– Ты имеешь в виду Бринт?

– Да, Бринт. И тебя тоже.

Некоторое время Марлоу молчал, пожевывая край рукава, а потом спросил:

– Так куда ты везешь меня?

– В Лондон. А потом в одно место в Шотландии. Под названием «Институт Карндейл». Там ты будешь в безопасности. Там есть и другие дети вроде тебя. Дети, которые… могут всякое.

– Ты поедешь туда со мной?

Элис снова поморщилась:

– Не совсем. Обычно я просто… нахожу детей.

Он кивнул:

– Не надо было мне врать.

Мальчик встал и шагнул в темноту. Элис хотела было спросить, что он задумал, но Марлоу вернулся, скрипя ботинками по мокрой траве, осторожно обошел ее, встал рядом на колени и тихо сказал:

– Я знаю, почему я им нужен. Знаю, зачем я людям, на которых ты работаешь.

Очень странное признание для восьмилетнего ребенка. Такое жуткое и спокойное. Она почувствовала, как зашевелились волосы у нее на затылке:

– Знаешь? И зачем же?

Но он не ответил. Вместо этого он сделал нечто неожиданное – протянул руку и коснулся пальцами ее запястья.

– Что это?

– Это? – Она удивленно покачала головой. – Ничего страшного. Небольшой вывих.

Она вспомнила, как ударила по руке мужчину, решившего обнять ее за талию в баре в Уайт-Рэпидс, и как смеялись его дружки. Это был погонщик скота с неплохим жалованьем, как он сам с ухмылкой похвастался, и до этого он целых четыре месяца находился в обществе одних только мужчин. Коултон, сидевший за столом, лишь хмурился, как будто она сама виновата в том, что привлекает к себе внимание, и это злило ее больше всего. Когда незадачливый ухажер снова потянулся к ее бедрам, она расставила ноги, как учил ее Аллан Пинкертон, расправила свои мускулистые плечи и со всей силы врезала ублюдку кулаком по лицу, почти не встретив сопротивления. Ноги погонщика подкосились, и он упал. Бар затих, мужчины отвернулись, а потом снова заговорили. Коултон так ничего и не предпринял.

Мальчик присел, сложив руки на коленях и переплетя пальцы. Затем протянул к ней обе ладони, как будто желая что-то показать.

– Ты что делаешь? – спросила она.

Очень медленно он принялся развязывать шнурки на ее ботинках, а потом стащил их и закатал штанины ее брюк. Элис не останавливала его. Обнажив ее поврежденное колено, он вопросительно посмотрел на нее, а потом осторожно прижал к нему обе ладони. Она почувствовала исходящее от его рук тепло – это было приятно. Оно распространилось по всему бедру, причиняя небольшую боль. Затем усилилось. Колено жгло все сильнее. Элис посмотрела на мальчика. Глаза его были закрыты. Он сиял.

Марлоу сиял ярко-голубым светом, на коже его проступили светлые прожилки, вены, силуэты костей черепа и рук. Свет отражался от мокрой травы и мраморной статуи. Вдруг жар в колене стал совсем нестерпимым, а боль невероятно острой. Не сдержавшись, Элис вскрикнула и подалась назад. Жжение тут же прекратилось. Сияние погасло.

– Марлоу, – задыхаясь, прошептала она. – Марлоу?

Внутри нее что-то изменилось. Она почувствовала это сразу. В глазах после яркого света все еще плясали пятна. Она выпрямила ногу и подвигала ею из стороны в сторону. Боль в колене пропала. Оно исцелилось.

Сердце у Элис бешено заколотилось. Она в изумлении уставилась на мальчика.

– Только не волнуйся, – прошептал он.

Лицо его было бледным. Теперь он осторожно прижимал ладони с заметно распухшими пальцами к своей маленькой груди.

– Все будет хорошо, – пообещал он, и его лицо дернулось. – Я забрал твою боль. Теперь она у меня. Это быстро пройдет.

Элис постаралась осознать сказанное мальчиком, но не смогла. Она вспомнила Коултона, вспомнила Чарли Овида и спрятанный в его теле нож.

– Быть того не может, – произнесла она, осторожно поднимаясь и делая пробные шаги.

– Мне так и говорили, что ты не поверишь.

– Кто говорил?

Мальчик не ответил. Отвечать было не обязательно. Конечно, Элис ему верила. Доказательством его словам служило ее собственное колено. Невольно она подумала о зеленом огне, который загорался в глазах матери, когда вера брала над ней верх, подумала о ее безумии и о том, во что бы она поверила, хотя бы мельком увидев это. Внезапно Элис охватила печаль. Мама.

Не прошло и часа, как Марлоу вытянул руки и показал ей свои запястья. Отек спал. Уже светало. Город казался пустым и оцепеневшим.

– Видишь, совсем недолго, – сказал он. – И боль была не такая уж сильная.

Тут Элис, к своему изумлению и стыду, испытала нечто вроде отвращения. Ей не хотелось прикасаться к нему. Он доверил ей нечто важное, помог ей, и это отвращение показалось ей сродни предательству. Понизив голос, она спросила:

– А ты так часто делаешь, Марлоу?

– Да, – кратко ответил он.

– И как это началось?

Он пожал плечами, ощущая себя неловко:

– Я не всегда могу это контролировать. Раньше не мог.

– Тебе помогут. В Карндейле.

Потянувшись, она встала на ноги, потопала ими, чтобы снова согреться, и спросила:

– А твоя подруга, Бринт, она знала?

Мальчик запахнул пальто поплотнее и, не поднимая головы, ответил:

– Мы об этом не говорили.

Элис кивнула, оглядывая пустую площадь и вырисовывающиеся на фоне неба серые силуэты зданий. Где-то за ними находился преследовавший их человек, точнее, существо из темного дыма. Подобная мысль казалась безумной, и все же Элис понимала, что это правда. Она видела его своими собственными глазами.

– Надо бы раздобыть что-нибудь поесть. Пойдем к пристани.

Подняв их небольшие дорожные чемоданчики, она надула щеки. Марлоу внимательно посмотрел на нее:

– Элис?

– Да?

– А ничего, что я боюсь?

– Каждый может испугаться. Я тоже испугалась.

– В гостинице?

Она кивнула:

– И раньше тоже. Страх означает, что твоя голова предупреждает тебя об опасности. Это неплохо. Главное – что ты делаешь, когда тебе страшно.

Мальчик немного подумал:

– Та… штука в гостинице. Она меня напугала.

– Через час мы будем уже на корабле. И никогда больше его не увидим.

– Еще как увидим.

Элис пугала странная манера мальчика с уверенностью говорить о том, что еще не произошло. Хоть обычно ее не заботили дети и она не задумывалась о любви или отношениях, при взгляде на него, маленького и беззащитного ребенка, ее сердце билось сильнее и сжималось от боли. Но вместе с тем, думая о том, на что он еще способен, она испытывала непонятное отвращение. Она не была религиозна и не считала его дар исцеления божественным, потому что не могла представить себе Бога, который бы создал такой полный страданий мир. В Вашингтоне были люди, называвшие себя «натуралистами» и считавшие, что все живые существа представляют собой элементы общего закономерного развития, что люди некогда походили на обезьян и, меняясь, постепенно стали такими, как сейчас. Однако, когда она смотрела на Марлоу, то не могла избавиться от ощущения некоей тайны. Мама в свое время говорила ей, что чудеса существуют, но большинство людей просто боятся их увидеть. «Смотри сердцем, а не глазами, – бормотала она, проводя по волосам маленькой Элис холодной ладонью. – Нужно только немного веры, и чудеса обязательно покажутся. Ты веришь?» И Элис очень торжественно отвечала: «Я верю, мама, верю».

Всю жизнь в ее голове пламенем вспыхивали подобные воспоминания: знание о другом мире за пределами этого, о невозможном, которое станет возможным, если она увидит его.

«Если ты чего-то не видишь, дочка, то это не значит, что его нет», – сердито шептала ей мать.

Ну что ж, теперь она увидела. И теперь она верит.

С первыми лучами солнца они в толпе поднялись на борт. Носильщики катили по трапу чемоданы, стюарды в белой форме степенно кивали, когда они проходили мимо. В сероватой мгле кружили чайки, наполняя воздух своими пронзительными криками. Они заняли каюту второго класса в сверкающем, новом океанском лайнере; их небольшой багаж уже доставили на борт. Коридоры были заполнены курившими сигары мужчинами и смеющимися женщинами, прижимающими ко рту обтянутые перчатками руки. Марлоу старался держаться как можно ближе к Элис. Ощущая на себе взгляды пассажиров, удивлявшихся ее мужскому костюму, она опасливо ступала на еще недавно больную ногу. В каюте Элис переоделась в сиреневое платье, в котором чувствовала себя неловко и которое ненавидела за тесноту, а Марлоу в это время рассматривал в иллюминатор пришвартованные в гавани корабли.

Когда пришло время отчаливать, они вместе со всеми поднялись на палубу, оперлись о перила и стали наблюдать за собравшейся на причале толпой. Небо заполонили тучи чаек, причал был забит до отказа. Загудели двигатели. Раздались хлопки, в воздух взмыли серпантины, толпа взревела.

Но мальчик не сводил глаз с затерявшегося среди зевак человека, почти невидимого, стоящего в тени здания склада. Казалось, над ним клубится темнота. Он был высоким, лицо его закрывал черный шарф. На нем была шелковая шляпа, длинный черный плащ и черные перчатки. Он смотрел на мальчика в ответ, и в его взгляде ощущалась чистая ненависть.

Но корабль уже отчалил, застонали его огромные океанские турбины. Матросы подняли канаты, с которых стекали струи маслянистой воды. Элис повернулась и перегнулась через перила, тоже заметив странного незнакомца. Она знала, кто это. Он пробирался через толпу к кораблю, будто его тянуло невидимой веревкой, хотя расстояние между ними быстро увеличивалось. Серпантины всё падали, оркестр на палубе заиграл вальс, и в общей шумной суматохе Элис потеряла незнакомца из виду. А потом было лишь море лиц: сотни самых обычных людей, машущих им вслед обтянутыми перчатками руками, силуэт Нью-Йорка за стеклами иллюминаторов и черный дым пароходных двигателей. Чернота, развеиваясь, стелилась над причалом, и с ней, казалось, развеялся и таинственный незнакомец.

8. Чудовища в тумане

«Уолтер, Уолтер, Уолтер, просыпайся, Уолтер, просыпайся…»

Уолтер Ластер приоткрыл глаза и поморщился от ослепляющего света, причинявшего ему невероятную боль.

«…мальчишка, Уолтер, что случилось с мальчишкой, ты не закончил начатое, Уолтер…»

Так холодно.

Как же он замерз.

Уолтер тряхнул головой, и с его щеки и левого уха упала засохшая грязь. Он медленно встал, словно являлся на белый свет, восставая из-под земли. Прищурившись, он огляделся. Река. Темза. Он стоял на берегу Темзы – весь в густой липкой грязи, которая была похожа на что-то совсем другое.

«…мальчишка, мальчишка, мальчишка, мальчишка…»

Да, мальчишка.

Нужно найти мальчишку.

Вдруг он услышал низкий свист и смех. Копающиеся в грязи нищие. Ребятишки. Трое мальчишек в подвернутых до колен рваных штанах, с мокрыми и раскрасневшимися от холода лицами, мокрыми носами и блестящими губами. Он прыгал и брел по вязкой жиже, падал и снова поднимался на ноги. Дети, смеясь, разбежались. Один бросил в него камень.

Кажется, он помнит мост под дождем. Он тонул, да. Долго. Несколько дней? Он был бос, и его ноги болели от холода, а одежда стала жесткой и пропиталась дурнопахнущей желтой грязью. Дальше вдоль берега по мелководью одиноко брел кто-то в длинном заплатанном пальто и шляпе, и Уолтер уверенно направился к нему. Он пытался вспомнить что-то важное. Но что же?

«Ты знаешь что, Уолтер, знаешь что…»

Когда Уолтер подошел ближе, незнакомец подозрительно оглянулся. Это был старик, усатый, со впалыми щеками, неприятно пахнущий и злобный на вид.

– А ну, отвали, – прошипел он, размахивая костлявой рукой. – Найди себе другое место.

Уолтер схватил старика за воротник. Тот беспомощно забарахтался на фоне белого дневного неба и нависшей над ними высокой стены набережной. Уолтеру хотелось, чтобы вся эта возня побыстрее закончилась, и он просто погрузил старика головой в грязь. Все глубже и глубже. Его руки и ноги задергались, а потом он затих. Уолтер перевернул старика и изучил его покрытое грязью лицо и пристальные глаза. Вычерпал из его беззубого рта грязь. Закончив, он снял с плеча мертвеца мешок и стянул с него пальто, оставив тело валяться в грязи с обращенным к небу лицом. Переступив через труп старика, Уолтер подобрал и надел его помятую шляпу и пальто, а затем направился к зиявшему ярдах в двадцати от него отверстию канализационного туннеля.

Туннель был достаточно высоким, чтобы в нем можно было стоять в полный рост. Посередине медленной рекой текли нечистоты, стены покрывала вонючая корка. Его глазам была приятна темнота.

«О, приди к нам, Уолтер, приди к Джейкобу, он идет, Джейкоб идет за мальчишкой…»

Джейкоб. Его друг. Он хотел поймать мальчишку для Джейкоба, вот в чем дело. Да. Туннель повернул и разделился надвое. Уолтер услышал с восточной стороны слабый шорох, поднялся по короткой лестнице и оказался на заполненной сточными водами платформе, расположенной над глубокой пещерой. Ему показалось, что ее дальняя стена движется, но потом он понял, что она кишит крысами.

Через тридцать футов обнаружился проход. Внутри мерцал свет – одинокая свеча на поблескивающем блюдце-подсвечнике, освещающая странное пространство вокруг. Уолтер увидел старую цистерну с потрескавшимися стенами, в которой лежали стонущие, задыхающиеся во сне нищие. С ног до головы покрытый грязью, он на мгновение задержался в проходе. Тут же сидели трое мальчишек, дразнивших его у реки, и настороженно смотрели на него. Они уже не смеялись. Спотыкаясь, он подошел к свободному месту – там лежало скомканное, изъеденное вшами одеяло – и лег. Ему просто хотелось спать. Вот и всё. Спать.

Уолтер уснул.

Проснулся он от странного металлического вкуса во рту. Свеча почти догорела, и пламя ее слабо трепетало. Пока он спал, кто-то воткнул ему между ребрами нож. Руки и рубаху покрывала засохшая кровь. С каждым его вдохом и выдохом рукоятка ножа покачивалась. Уолтер посмотрел на нее с удивлением, а затем огляделся по сторонам. В цистерне никого не было. Куда все подевались? Он обеими руками ухватился за рукоятку ножа, медленно вытащил его, а потом, пошатываясь, поднялся на ноги и увидел тела. Штук десять. Может, двенадцать. Они лежали в куче лохмотьев в углу цистерны, как будто у них отсутствовали кости. Их глазницы были пусты. На полу виднелись кровавые полосы – словно по нему тащили окровавленные трупы. Уолтер в замешательстве огляделся вокруг.

Потом он медленно и неуверенно вышел в темный канализационный туннель, пытаясь проделать обратный путь. В голове у него гудело, мысли путались. Когда он выбрался наружу, оказалось, что наступила ночь. На землю опустился густой туман. Уолтер постоял в темноте, разглядывая реку и странные желтые огни, мерцающие в тумане. Потом поднялся по крутой каменной лестнице на набережную, постоял перед освещенной витриной с манекеном продавца за стеклом. Было ужасно холодно. Почему он вечно не может согреться?

Позже он оказался во дворике перед тем местом, где должна была находиться его съемная комната. Вокруг были сплошные развалины. Здание рухнуло. Из-под обломков торчали обугленные бревна. Уолтер провел рукой по гладкой и безволосой, как лоно содомита, голове и беспомощно уставился в туман, в темноту. Потом, ступая босыми ногами по острым обломкам, снова двинулся в ночь.

Мальчишка. Он почти чувствовал в густом городском воздухе запах мальчишки, этот резкий металлический аромат. Уолтер повертелся, принюхиваясь.

Очень долго после того, как лич упал в реку, Чарли просто сидел посреди моста Блэкфрайерс, сгорбившись от боли, не обращая внимания на ночной дождь, барабанивший по каменным перилам, темным плитам и странно блестевшим в темноте лужам. Дрожь не унималась. Грудь и руки горели. С головой тоже что-то было не так, и мальчик то и дело обессиленно закрывал глаза и снова просыпался, не понимая, где находится. Дождь замедлился и прекратился совсем, и сквозь его пелену пробился неяркий серый дневной свет. По мосту загрохотали фургоны и кареты, зашагали клерки в темных костюмах и котелках, не обращая на мальчика внимания и просто переступая через него. Через некоторое время его стукнул дубинкой по колену констебль.

– А ну, проваливай отсюда, черномазый. Если только не хочешь провести ночь в каменном мешке.

Чарли неуверенно поднялся на ноги.

Констебль скучающим взглядом окинул перила.

– Лондонские доки в той стороне. – Он указал дубинкой по течению реки.

Спотыкаясь и стараясь прийти в себя, Чарли заковылял прочь. Небо светлело. Скоро наступит день. Вокруг него простирался лабиринт из кривых переулков и темных закоулков с одетыми в лохмотья уличными дворниками, гадящими на мостовую лошадьми, ужасной вонью сточных канав, по которым текли нечистоты. Окружавшие его со всех сторон здания казались ему огромными, и это давило на него.

Он немного подремал в каком-то полуразрушенном проходе и проснулся оттого, что по его ноге ползла огромная крыса. Из повозки на углу улицы он стащил пирог с мясом и, пошатываясь, вышел к потоку лошадей и проносящихся мимо экипажей с железными колесами, один из которых едва не сшиб его с ног. Его руки и грудь выглядели как-то неестественно, кожа была странно мягкой и болезненной. А ведь он уже должен был выздороветь. Наверное, в когтях лича был какой-то яд, проникший глубоко в его тело. Потом он заснул в луже в каком-то переулке возле реки и наутро проснулся промокшим. Рядом с ним присела какая-то босая девочка в лохмотьях. Вторая, помладше, стояла позади.

– Эй, ты, – спокойно сказала первая. – Ты, это, давай вставай.

Она потянула его за пульсирующую от боли руку. Чарли вскрикнул и содрогнулся, стал на четвереньки, а затем неуверенно поднялся на ноги.

– Так-то лучше, – усмехнулась девочка.

Она была мулаткой, как и он. Но очень маленькой – ей можно было дать лет шесть-семь, не больше. С немытыми волосами и бледными пятнами на лице. Другая девочка, похожая на летучую мышь, длинноволосая шатенка, казалась еще меньше. Засунув палец в нос, она окинула его оценивающим взглядом, но ничего не сказала.

– Меня зовут Джилли, – усмехнувшись, представилась старшая. – А это Джудж. Чего таращишься? Сам-то не лучше нас.

Голова у Чарли кружилась от поднявшегося жара. Он попытался что-то сказать, но только немного покачался из стороны в сторону.

Девочки взяли его за руки с двух сторон, как перебравшего на ярмарке пьянчугу, и куда-то повели. Потянули его в самый мрак Уоппинга, наполненного сырыми тенями. Где-то поблизости, судя по зловонию, протекала река. Время от времени Джилли и Джудж останавливались, чтобы дать ему отдышаться у склизкой стены, и с интересом разглядывали его, а иногда задерживались, чтобы выковырять из открытых водосточных труб кусочек металла или пуговицу, вытирая находку о свои лохмотья и пряча куда-то в карманы.

Наконец они подошли к облупившемуся зданию склада с кривыми, поскрипывавшими в тумане стенами. Девочки провели Чарли внутрь, а потом по шаткой лестнице на верхний этаж. У разбитых окон кучкой сидели дети и с интересом смотрели на него.

– Что за чертовщина, Джилли? – спросил высокий мальчишка, который уже встал и подошел ко вновь прибывшим. Он был моложе Чарли, но почти одного с ним роста. – Кого ты притащила сюда? Какой-то доходяга? Что скажет мистер Пламб?

– С Пламбом у меня все схвачено, – усмехнулась Джилли.

– Кто бы сомневался, – сказал мальчишка.

– Но погоди, Миллард, – тоненьким голоском вмешалась младшая, Джудж. – Ты же говорил, что нам нужен кто-то, чтобы стоять на шухере. А он как раз подходит.

Высокий мальчишка подошел к Чарли поближе и оглядел его, как покупатель рассматривает лежащий на прилавке кусок мяса:

– А имя у него есть?

– Ага. Руперт, – ответила Джилли.

– Никакой он не Руперт. Ты что, правда Руперт?

Схватившись за скованную болью грудь, Чарли поморщился и опустился на пол.

– Что с ним? Его что, порезали?

– Да так, немного ослаб. Ему бы харчей.

– Никакой он не Руперт, Джилли. И посмотри на него, у него кровь.

Чарли, не обращая внимания на пререкающихся между собой детей, заскрипел зубами от боли.

– Чарли, – прошептал он. – Меня зовут… Чарли.

Миллард ухмыльнулся двум девочкам. Во рту у него недоставало всех передних зубов.

– Я же говорил.

– Привет, Чарли, – присела перед ним Джилли. – Не подумай про Милларда ничего плохого, он просто на взводе. Скоро успокоится.

Через мгновение Джудж тоже опустилась на пол рядом с ним. В руках у нее была побитая жестяная миска, в которой лежал комок каши с торчавшей из него ложкой.

– На, пожуй, – сказала Джилли, взяв принесенную подругой миску. – Не отравлено.

Чарли поел и снова уснул, а проснувшись, почувствовал себя немного лучше. Острая боль в груди и руках утихала. На складе стало темнее, потрескавшиеся стекла блестели, как от мороза. Рядом с ним, прижав колени к груди, сидел Миллард.

– Думал, ты кони двинул, – усмехнулся он. – Вот, поешь, станет получше.

Он протянул Чарли засаленный бумажный пакет, внутри которого лежали три бледных шарика из теста, еще теплых. На вкус они были сладкими; Чарли медленно жевал их, перекатывая с одной щеки к другой и с трудом глотая. Сознание постепенно прояснялось, чувства обострялись.

– Ну вот, – сказал Миллард. – Хлебнуть хочешь?

Он протянул Чарли жестяную кружку, тот отпил из нее и удивился, ощутив вкус крепкого пива. Горького и густого. Потом вытер губы рукой.

– Есть работенка, – сказал Миллард. – Как раз докажешь, что не зря тебя подобрали. Давай, двигаем.

Он повел Чарли вниз по разрушенной лестнице. Маленькие воришки уже стояли у выхода со склада, у них было четыре покачивающихся тусклых фонаря с выпуклыми стеклами.

Джилли подошла к Чарли и, изучив его лицо и словно разглядев что-то, кивнула.

– Готовы? – спросил Миллард.

– Ага, – пожала плечами Джилли, не сводя глаз с Чарли. – Ну что, лучше? Точно, лучше. Твои гляделки нам еще пригодятся. Свистеть умеешь?

– Свистеть?

Рядом с Джилли возникла Джудж, обеими руками прижимавшая к груди фонарь. Кивнув Чарли, она несколько раз протяжно свистнула.

– Типа такого, – добавила она высоким голоском.

– Свистеть я умею, – сказал Чарли.

– Здорово. Значит, как появятся эти чертовы фараоны, свистнешь, – сказал Миллард. – Три раза, тихо и по-быстрому, как Джудж. Усек?

– Погоди? А почему я? Зачем я вам?

Джилли посмотрела на него как на дурачка:

– Эх, Чарли. Потому что ты не такая шпана, как мы.

– Шпана?

Джудж кивнула, выставив на него широкие, как блюдца, глаза.

– Ага, – подтвердил Миллард. – Если мы будем околачиваться вокруг без дела, фараоны сразу что-нибудь заподозрят. А ты можешь сказать, что ищешь работу.

– Ночью? В темноте?

– Сразу видно, что в Лондоне ты совсем недавно, салага, – усмехнулась Джилли.

Ночь была густой и холодной. Маленькие беспризорники высыпали в темноту, словно крысы. Чарли следовал за Джилли, а Джилли шла за фонарем Джудж, узким лучом прорезавшим окутавший Уоппинг туман. Вокруг не было ни души. Они пробирались по узким переулкам и скользким деревянным мосткам, переброшенным через открытые сточные канавы, поднимались по шатким лестницам и ползли вдоль каменных стен между мрачными, грязными дворами. Потом они прошли через заброшенное здание, свернули налево, торопливо спустились по мокрым ступенькам, снова свернули налево и перелезли через деревянные перила, которые под весом Чарли раскачивались.

Они вышли под грязный берег у причала. Джилли приложила палец к губам, Джудж задвинула глазок фонаря и в темноте медленно повела их вверх по склону. Несколько ребят остались внизу, наблюдая за рекой и за горящими на баржах огнями.

Джилли потянула Чарли за рукав – и он наклонился к ней.

– Иди прямо по этой дороге, – прошептала она, показывая направление. – Встань на углу вон у тех складов. Держись подальше от света. Свистни, если увидишь законников.

– А вы с Джудж?

– Да иди ты уже, – прошипела она, нетерпеливо покачав головой.

Чарли пошел. Вдруг, услышав всплеск, он обернулся и увидел, как к пирсу приближается темный ялик с четырьмя маленькими фигурками внутри. Когда лодка подплыла к берегу, Джилли и еще двое ребят бесшумно, как тени, запрыгнули на борт. Ялик разок-другой качнулся и медленно двинулся к пришвартованной барже.

Чарли пошел дальше и встал в темном углу, как ему и было велено. Шли минуты. В какой-то момент он увидел вдалеке на причале покачивающийся огонек фонаря, двигающийся между построек, но не приближающийся. Потом Чарли снова посмотрел на реку, где суетились мелкие фигурки, перетаскивая по одному ящику всемером или ввосьмером. Они работали быстро, слаженно и не особенно скрытно. Очевидно, кто-то получил за это определенное вознаграждение. Немного погодя Чарли услышал крик, а затем отдаленный всплеск. Он пригнулся, присмотрелся и увидел, что ялик остановился на середине реки и раскачивается из стороны в сторону. Маленькие воришки сгрудились на нем, как муравьи. Однако вскоре они снова причалили и принялись поднимать ящики сетями с помощью заранее установленного оставшимися на суше товарищами большого шкива. Все вместе, по шесть человек за раз, они переносили ящики под причал, складывая их в густой грязи. Потом они целых два часа перетаскивали ящики на склад, причем для этого потребовалось несколько заходов. Сначала Чарли с интересом размышлял над тем, что же такое тяжелое они украли, но вскоре усталость и напряжение, которое он испытал за последние дни, вытеснили из его головы все любопытство.

Когда работа была окончена и все вернулись, близился рассвет. Через некоторое время послышался стук железных колес и тихое ржание лошадей, а потом на склад вошли двое взрослых мужчин, крупных и мрачных; из-под шляп-котелков виднелись сальные волосы.

– Здорово, пострелята, – произнес тот, что был повыше и похудее.

Никто не пошевелился.

– Это Заводила, – прошептал Миллард на ухо Чарли, кивком указывая на говорившего мужчину, который прошел в центр помещения. Другой остался у двери.

– Помалкивай в тряпочку, – добавил он. – Лучше, чтобы он тебя вообще не увидел.

Заводила разгладил рукой бакенбарды и обратился к своему спутнику:

– Готовьте телегу, мистер Туэйт. Похоже, у нас срочная доставка.

Затем он обошел ящики, пересчитывая их вслух очень медленно и нарочито громко.

– Один, два, три, четыре… хм, недурно. Пять, шесть, семь, восемь, девять. Великолепно, – сказал он и обернулся на замерших в испуге «пострелят».

Потом поднял брови, развернулся и поднял котелок.

– Что это? Разве их не должно быть десять? Я что, сбился со счета?

– Один мы потеряли, сэр, – тихо произнесла Джилли.

Мужчина замер.

– Что? Не расслышал.

– Я сказала, один мы потеряли, сэр, – повторила Джилли громче. – Свалился в воду.

Мужчина в один миг подошел к девочке, широко расставляя длинные и тонкие, как ножницы, ноги и скрипя половицами. Он прижал руки к коленям и наклонился так низко, что заглянул Джилли прямо в глаза:

– Один потеряли? Свалился в воду, значит.

– Да, мистер Пламб, сэр.

– Заказ был на десять. Не так ли, мистер Туэйт?

– Ага, на десять, мистер Пламб, – подтвердил его более полный спутник, снова вырастая в дверях.

– Так их почти десять, – прошептала Джилли. – Почти все.

– Почти все, – повторил мистер Пламб.

Схватив девочку за руку, он стал загибать один за другим пальцы к ее ладони.

– Так, давай посчитаем. Один, два, три, четыре, пять. Верно? А теперь на другой руке. Шесть, семь, восемь, девять.

Дойдя до ее маленького мизинца, он так резко дернул за него и согнул, что девочка вскрикнула и резко подалась назад.

– А, ну неважно, подумаешь, – сказал мужчина. – У тебя же остались почти все пальцы.

Джилли, казавшаяся такой крошечной рядом с высоким Заводилой, скорчилась от боли. Все остальные замерли, никто не проронил ни слова.

– Вас держат здесь не из милосердия, – продолжил мужчина. – Вам дают работу, и вы обязаны ее выполнять.

Чарли больше не мог просто смотреть. Он шагнул вперед, сердце его бешено застучало.

– Оставьте ее в покое, – сказал он. – Она еще совсем ребенок.

В тот же момент стоявший у двери полный мужчина, мистер Туэйт, словно тень, метнулся вперед, вытащил из складок пальто дубинку и со всей силы ударил Чарли по скуле, отчего тот не удержался на ногах. Все вокруг заплясало, в глазах у мальчика потемнело. Он задыхался. Барахтаясь в грязи, Чарли попытался подняться, в ушах стоял звон.

– А это еще кто такой? Новенький? – мистер Пламб толкнул Джилли на пол и повернулся к Чарли.

– Не обращайте на него внимания, мистер Пламб, сэр, – умоляюще затараторила Джилли, прижимая руку к груди. – Так, один дурачок. Заткнись ты, – последние ее слова были адресованы уже Чарли.

Тот в замешательстве подался назад. Щека болела, по ней текла кровь.

– Не умеет следить за языком, так мы его отрежем, – пригрозил мистер Пламб.

– Я сама его отрежу, – сказала Джилли.

– С тебя станется, чертова ты заноза, – рассмеялся мистер Пламб. – Настоящая дикарка.

Когда мужчины ушли, Джилли поспешила к Чарли. Дубинка порвала ему кожу под глазом и задела нос. Он потряс головой, ощущая плотную тяжесть, будто его нос наполнили водой.

– Твой палец…

– Не бери в голову. Вот так, держи повыше, – бормотала Джилли.

Она осторожно приподняла его подбородок, потом резко охнула, и Чарли внезапно все понял. Он поспешно отпрянул, прикрывая щеку рукой, но было уже поздно. Джилли в ужасе уставилась на него:

– Что это, Чарли?

На глазах у него выступили слезы.

– Ты не человек, – прошептала девочка, делая шаг назад. – У людей так не бывает.

– Джилли…

– Не подходи! – внезапно закричала она. – Джудж! А ну-ка посмотри на Чарли.

Но не успела маленькая, похожая на мышку девочка подойти, как к Чарли подскочил Миллард, схватил его за голову и принялся вертеть из стороны в сторону. Другие дети сгрудились вокруг, вытаращив глаза.

– Черт подери, – пробормотал он. – Просто выродок какой-то. Монстр.

Чарли оттолкнул его.

– Чарли – монстр? – спросила девочка, одна из самых маленьких, лет трех, и заплакала.

– Нет… – прошептал Чарли.

– Джек-попрыгун! – пустился в плач другой ребенок.

И они все с визгом разбежались от него – все, кроме Милларда и Джилли, – а сам Чарли попятился назад, ощущая, как его переполняют боль, гнев и унижение. Он рассматривал бледные, искаженные страхом лица, в полутьме выглядывающие из-за бочек, ящиков и прогнивших досок. На него разом навалились воспоминания обо всех его неприятностях – и нападение лича, и погоня в ночи, и Заводила; все это напомнило ему прежнюю жизнь в Миссисиппи, где его называли выродком, уродом, чудовищем, и наполнило его тем, чего он не ощущал уже давно.

Яростью.

– А ну к черту всех вас! – закричал он уставившимся на него грязным воришкам. – Ступайте в ад, все вы!

На глазах выступили слезы. Он выскочил из склада в сумерки, в оседающий туман и побежал – по остывающим мощеным улицам, по тенистым переулкам и кривым аллеям, по промокшим доскам мостков. Царившую вокруг темноту и сгущавшийся туман разбавляли лишь факелы над дверями питейных заведений. Чарли снова пронзило беспокойство, он вновь оказался совсем один в большом городе. Наверное, его опять ищет этот лич, ползая по зданиям, как огромный бледный паук.

Он не знал, как долго блуждал по улицам, но примерно в середине ночи вышел на широкую мощеную дорогу, освещаемую в тумане газовыми фонарями, и вдруг услышал смех. Мимо него по набережной непринужденно прогуливались мужчины в шелковых шляпах и дамы в меховых накидках. Он снова оказался у реки. В тумане мелькали кареты. Лица пассажиров неодобрительно смотрели на Чарли из окон, и он закрыл руками свою рубаху, осознав, какой у него потрепанный вид.

А потом мальчик услышал голос – он был ему знаком. Рядом с ним стоял плотный усатый мужчина в котелке, который накинул на плечи Чарли пальто.

– Мистер Коултон? – изумленно заморгал он. – Это вы? Настоящий?

Коултон хмыкнул.

– Я разыскиваю тебя по всему проклятому городу, парень.

– Лич, он…

– Ага, парень. Знаю.

Чарли не смог сдержать слез и заплакал, содрогаясь от глубоких всхлипов. Коултон взял его за плечи. Вокруг них закружился темный туман. Преодолев мост Блэкфрайерс, он поплыл дальше в ночь.

И Чарли позволил детективу поднять себя. Чарли позволил себя понести.

Ровно в тот же час на вокзале Чаринг-Кросс со скорого поезда на третью платформу сошел незнакомец. Подошвы его ботинок оставляли грязные отпечатки, будто от сажи. С собой он не нес никакого багажа; его шелковая шляпа, словно покрытая грязью, не блестела; его длинное черное пальто и черные перчатки, казалось, всасывали в себя весь окружающий свет. И носильщики, и другие пассажиры невольно отшатывались от странного пассажира и старались не столкнуться с ним.

Он приехал не один. В нескольких вагонах позади стояла женщина с серебристыми волосами в синем платье и шали. Огромная, поразительной внешности женщина. Ее руки, запястья и горло покрывали татуировки. Она стояла, прислушиваясь к гулкому эху, шипению пара и лязгу стальных поршней паровоза, не сводя глаз со странного человека, за которым следовала из самой Америки. Да, он был опасен, но и она была опасна. Она почти желала, чтобы он обернулся и увидел ее. Ей хотелось этого еще в Ливерпуле, с раннего утра, когда они отправились из темной Нью-Йоркской гавани – да что там, с той самой освещенной бушующим пламенем ночи в Ремингтоне, когда пожар поглощал цирковой шатер. Потому что Бринт нужен был повод, шанс сделать с этим незнакомцем то, что он сделал с бедным Феликсом Фоксом. Она хотела голыми руками сжать ему горло и раздавить его.

Но он не оборачивался, не видел, что она следует за ним по пятам, а просто шел в толпе, заметный благодаря большому росту и шелковой шляпе с высокой тульей, шел мимо билетных киосков и прохода для носильщиков, а потом выбрался по туннелю в мрачный лондонский туман.

Бринт до крови прикусила губу. У выхода с вокзала Чаринг-Кросс она остановилась и окинула взглядом уличный мрак. Мимо проплывали бледные, похожие на скелеты фигуры. Наконец она разглядела его, погружавшегося в туман.

Один за другим разминая пальцы, она последовала за ним.

9. Дом номер 23 по Никель-стрит-Уэст

Через двадцать два дня после отплытия из Нью-Йорка Элис Куик и Марлоу добрались до Лондона.

В пути девушке стало плохо, и несколько дней она провела почти в бреду, тяжело втягивая воздух и скорее ощущая, нежели видя, как Марлоу стоит на коленях у ее постели и прижимает к ее лицу влажную ткань на фоне ослепительного света, льющегося из иллюминатора. Осунувшаяся, со впалыми глазами, она толкнула скрипучие железные ворота на Никель-стрит-Уэст и постучала. Адрес был записан на клочке бумаги, который Коултон вручил ей много недель назад на речном пароходе из Натчеза.

Дверь ей открыла сама миссис Харрогейт, одетая во все черное, с темной вуалью на лице и маленьким серебряным распятием на шее. Она торжествующе посмотрела на стоявшего рядом с Элис Марлоу. В гостиной за ее спиной сновали рабочие; они забивали гвозди и что-то пилили.

– У вас ремонт? – сухо поинтересовалась Элис.

Миссис Харрогейт обернулась, хлопнула в ладоши и обратилась к рабочим:

– Джентльмены, всё, на сегодня достаточно, благодарю вас.

Дом оказался совсем не таким, как ожидала Элис. В нем было тепло и уютно, горел свет, гостиная была богато украшена: папоротники в горшках, драпированные диваны, консоли и даже фортепиано с резными ножками. Впрочем, заметны здесь были и следы кое-каких недавних разрушений. Рабочие заменили стекла в выходящем на улицу эркере. Замазка вокруг рамы была еще влажной. В стенах комнаты кое-где виднелись дыры, в полу – выбоины. Как будто здесь кто-то дрался.

Из-за тусклого, обычного для Лондона дневного освещения Элис не заметила Чарли Овида, спокойно наблюдавшего за ней, и разглядела его, только когда Марлоу отпустил ее руку, после чего подошел к другому мальчику и сел рядом с ним, болтая одной ногой и застенчиво поглядывая по сторонам.

– Привет, Чарли, – сказала она, снимая шляпу. – Рада видеть тебя здесь.

Тот слегка кивнул.

– Мистер Овид несколько утомлен, – мягко произнесла миссис Харрогейт, вставая между ними. – Как, должно быть, и вы. Я ожидала, что вы прибудете раньше, мисс Куик.

– Задержались в пути, – пожала плечами Элис.

– Хм. Похоже, так и есть.

Когда рабочие ушли, миссис Харрогейт сняла вуаль, присела перед Марлоу, взяла его за подбородок и повертела голову мальчика из стороны в сторону.

– Марлоу, дитя, мы давно тебя ищем, – прошептала она. – Меня зовут миссис Харрогейт. Моя работа – позаботиться о том, чтобы ты благополучно вернулся туда, где тебе и место.

От внимания Элис не укрылась напряженность миссис Харрогейт, которая попросила Марлоу расстегнуть подтяжки, поднять рубашку и показать родимое пятно. Встав во весь рост, женщина переплела пальцы и уставилась на живот мальчика. Элис неуверенно нахмурилась. Ей поручили только найти и сопроводить ребенка, но теперь ей стало не по себе оттого, что миссис Харрогейт разглядывает его, точно лошадь перед покупкой.

Однако потом хозяйка дома отвернулась, словно внезапно потеряв интерес, и холодным беспристрастным тоном спросила, не голодны ли они и не устали ли, а затем через всю гостиную повела Элис к накрытому у окна столу. Каждый ее жест выглядел обычно или почти обычно – по крайней мере, не зловеще и не расчетливо, – так что Элис понемногу расслабилась. Она отказалась от чая, сняла шляпу, провела ладонью по волосам, повертела головой, разминая шею и плечи, и наконец начала рассказ о ночном нападении в Нью-Йорке, о пожаре в цирке, о даре сияния Марлоу и о своем исцеленном колене.

Слушая ее, миссис Харрогейт сначала слегка дергала веками, а потом пристально посмотрела на мальчика, словно кошка на птичку, и Элис ощутила прежнюю тревогу.

– Его зовут Джейкоб, – сказала миссис Харрогейт, помешивая ложечкой чай и не отрывая взгляда от мальчика. – Джейкоб Марбер. Он не… не такой, как мы.

– Да что вы говорите, – съязвила Элис.

– Мы с мистером Коултоном были весьма встревожены тем, что этот человек не пришел за мистером Овидом.

Миссис Харрогейт резко выдохнула, раздувая ноздри, словно сдерживая гнев.

– Я хочу, чтобы вы знали, что задачей мистера Коултона было предотвратить как раз то, что с вами произошло. Именно поэтому мы и пользуемся его услугами. Мне очень жаль, мисс Куик. Вы не должны были столкнуться с Джейкобом Марбером. Приношу свои извинения.

Элис, которая была уже готова выразить свое гневное возмущение, накопившееся в течение всего путешествия до Лондона по воде и суше, от такого извинения внезапно смутилась и потянулась за чашкой чая, от которой прежде отказалась.

После того как она доставила очередного ребенка, ей, как всегда, заплатили наличными – в кошельке на столике у стены лежало двадцать бумажных купюр.

Миссис Харрогейт дала Элис понять, что в ее услугах всё еще нуждаются. Когда она уже надевала шляпу, к ней подошел Марлоу, потянул ее к себе и прошептал на ухо:

– Не оставляй меня. Пожалуйста.

Она посмотрела на его маленькое лицо, в его большие доверчивые глаза.

– Я скоро вернусь, – солгала она.

И вышла в туман, ненавидя себя, свою работу, миссис Харрогейт и Коултона, где бы он ни был. Наняв экипаж, она доехала до своего дома в Дептфорде, где прошлась по комнатам, пытаясь определить, побывал ли в нем кто-то в ее отсутствие, но все было так, как она оставила: дом выглядел тусклым и обшарпанным, добавился лишь тонкий слой копоти, проникавшей внутрь из неплотно закрывавшихся окон. Спустившись, она заплатила хозяйке еще на несколько месяцев вперед, а затем вернулась к себе. Открыв платяной шкаф, она переоделась в одну из двух чистых рубашек и надела новую шляпу, но затем сняла ее и надела старую дорожную. Посмотревшись в мутное зеркало, она критическим взглядом изучила свой плащ из промасленной ткани, выцветший и потрескавшийся по швам. Потом достала коробку с патронами для своего кольта и набила ими карманы. Она подумала о том, чтобы остаться на ночь: в квартире царила тишина, просто заправленная кровать казалась заманчиво мягкой. Элис подумала о Марлоу.

– Черт подери, – прошептала она.

Когда она вернулась на Николь-стрит-Уэст, был уже вечер.

– Я знал, что ты приедешь, – сказал Марлоу, когда она вошла в теплую гостиную, но глаза его говорили о том, что он в этом сомневался. Мальчик уже как следует подкрепился, вымылся и переоделся в слишком длинный для него фланелевый спальный халат. До этого они с Чарли Овидом сидели на толстом персидском ковре у отремонтированного окна – может, беседуя, а может, и просто молча, – но в любом случае, когда она вошла, Чарли встал и поднялся по лестнице, не сказав ни слова.

– Я же говорила, что вернусь, – устало улыбнулась она и указала на то место, где сидел Чарли. – Как он?

– Он мне нравится. Он милый, – застенчиво улыбнулся Марлоу.

«Милый». Сама бы она так не выразилась. Она вспомнила, как в Натчезе Чарли вытащил из собственной плоти лезвие, как перерезал горло охраннику. Она поняла, что с Чарли что-то произошло, и это было ясно не только по медленно исчезавшим следам на его горле. На лице его отражалась какая-то новая острота, возможно, даже страдание. Надо бы спросить его самого. Или Коултона, когда он явится. Где же его черти носят?

– Выполняет поручение, – несколько раз отвечала миссис Харрогейт, и то мимоходом, поспешно поправляя шляпу и перчатки, когда собиралась выйти из дома на чердак, где, по ее словам, держала голубей, или когда возвращалась из лавки с покупками под мышкой и исчезала в одной из комнат третьего этажа.

Прошел день, за ним другой. Элис с раздражением думала, что вдова избегает ее, как будто знает, что у нее накопились вопросы и она потребует ответов.

Но если миссис Харрогейт и избегала Элис, то к Марлоу относилась более чем тепло. Одним сумрачным днем они с мальчиком проходили мимо кухни, и хозяйка вдруг позвала их. На старинной плите кипел большой котел. Миссис Харрогейт стояла у стола и чрезвычайно острым ножом шинковала одну морковку за другой – стук-стук-стук, – ловко сбрасывая ломтики в кастрюлю.

– Что же это за институт, который не может позволить себе кухарку? – спросила Элис.

– «Не может» и «не хочет» – это разные вещи. Слуги болтливы.

– Однако удобны, – добавила Элис.

– А ты, Марлоу, как, освоился? – спросила миссис Харрогейт, не обращая внимания на замечание Элис. – Похоже, вы с Чарли подружились.

Стоявший в дверях Марлоу кивнул.

Миссис Харрогейт на время отвлеклась от своего занятия:

– Выпрями спину. Так-то лучше. Не следует сутулиться – так ты уподобляешься бездельникам. Так чему тебя учили в цирке, дитя? Читать умеешь?

– Да, миссис Харрогейт.

– А математике обучен?

– Да.

– А Библию тебе читали? Тебя воспитывали как христианина?

Марлоу прикусил губу и покраснел.

– Понятно.

Она вернулась к нарезке овощей, но все же не сводила глаз с мальчика.

– Ну-ка, покажи руки. Они грязные. Как говорится, чистота сродни благочестию. Разве мисс Куик во время путешествия не научила тебя мыться?

– Она хорошо заботилась обо мне, миссис Харрогейт.

– И все же ты уже несколько дней находишься здесь под ее присмотром, а твои руки до сих пор выглядят вот так. Он теперь англичанин, мисс Куик. И вы должны постараться помочь ему влиться в общество.

Хозяйка вновь обратилась к ребенку:

– Должно быть, ты хочешь узнать, зачем ты здесь? Ты очень особенный мальчик, Марлоу.

Малыш смело посмотрел ей в глаза. В выражении его лица было нечто твердое, не по годам упрямое.

– Это из-за того, что я умею делать. И потому, что есть другие дети, такие же, как я. Вы хотите, чтобы я познакомился с ними.

– Ну, другие дети не совсем похожи на тебя, – сказала миссис Харрогейт, тщательно подбирая слова.

Она прошла через кухню, чтобы набрать картофеля, и снова вернулась к плите.

– Но ты прав, они тоже обладают талантами. Так мы называем ваши способности: твои и других детей.

– Таланты, – пробормотал Марлоу, словно пробуя слово на вкус.

– Скоро мы отправимся на север. В институте ты познакомишься с доктором Бергастом. Ты знаешь, кто это?

– Нет, миссис Харрогейт.

– Ты был его подопечным. А он – твоим опекуном. Он твоя семья.

Элис насторожилась. Это было что-то новенькое.

Марлоу смотрел на пожилую женщину без страха.

– Вам не обязательно лгать мне. Я знаю, что никакая семья меня не ищет.

– Кто сказал тебе это, дитя?

– Все хорошо, миссис Харрогейт. Иногда семья – это люди, которых ты выбираешь сам.

– Кто сказал тебе, что у тебя нет семьи?

Элис почувствовала, как рука Марлоу потянулась к ее руке. Ей стало понятно, что ему не хочется ее выдавать, но он не знает, как ответить.

– Я сказала, – призналась Элис.

Миссис Харрогейт нахмурилась. От нее повеяло почти ощутимым холодом, он витал в воздухе, как аромат.

– Мисс Куик ошибается, дитя, – сказала она мягко, но строго, и нож уверенно затанцевал в ее руках. – Ты был приемным ребенком, да. Но это ничего не меняет. Уверяю тебя, твой отец вполне реален и очень хочет тебя видеть. Тебя украла кормилица, когда ты был еще младенцем. Тебя унесли из института Карндейл ночью.

– Мой… отец.

Он снова как будто попробовал слово на зубок, ощутил его на вкус.

– Да. Он был у тебя, пока тебя, как я сказала, не похитили.

– Зачем кому-то понадобилось меня похищать?

– Потому что человек по имени Джейкоб Марбер хотел тебя убить, – без всякого притворства ответила миссис Харрогейт. – Однажды он уже пытался это сделать. О, ты был совсем маленьким, дитя; это не твоя вина. Тут и говорить нечего. Джейкоб Марбер вырос в Карндейле, но так и не научился бережно относиться к своим способностям. Много лет назад его младший брат погиб в далеком городе от рук жестокого хозяина, и это горе поглотило его. Скорбь и ненависть – близкие родственники, дитя. Когда он пришел за тобой в ту страшную ночь, твоя кормилица решила, что никто в Карндейле не может тебя защитить. С ее стороны было жестоко забирать тебя. Но, опасаясь Джейкоба Марбера, она была права.

Марлоу слушал с замиранием сердца.

– С ней… что-то случилось. Она умерла, не успев вернуть тебя домой. Но в вагоне поезда тебя нашла незнакомка и увезла с собой. Мы не знали, что с тобой стало, и могли бы навсегда тебя потерять, но Джейкоб Марбер тоже не знал, где ты. Он не смог найти тебя и тоже исчез. Вот как все было – твоему отцу пришлось несладко. Ты пропал – его семья оказалась разрушенной. Но доктор Бергаст обладает огромной целеустремленностью, в нем есть сила. Что касается Джейкоба, то мы не слышали о нем много лет. Теперь же, похоже, он вернулся. Конечно, твой отец беспокоится о тебе. Поэтому мы должны доставить тебя в Карндейл.

– Значит, это Джейкоб Марбер гнался за нами в гостинице? – тихо спросил Марлоу. – Тот монстр из дыма?

В мягком освещении кухни казалось, что лицо миссис Харрогейт сияет каким-то неземным светом.

– Монстр – это, конечно, чересчур. Но ты же понимаешь, что он до сих пор хочет навредить тебе?

– Да.

– Тогда ты также понимаешь, как важно, чтобы ты находился здесь, с нами. И почему мы должны как можно скорее отвезти тебя на север, в институт. Там ты будешь в безопасности. Джейкоб Марбер не сможет туда проникнуть.

– Почему?

– Институт… защищен.

Мальчик заметно вздрогнул:

– Миссис Харрогейт? А какой он, мой отец?

Глаза женщины сверкнули.

– Умный, как сам дьявол. Ты скоро с ним встретишься, тогда и увидишь. А сейчас, надеюсь, вы оба отведаете рагу?

После этой беседы Элис не хотелось оставлять Марлоу одного. Уж слишком много места было в этом огромном доме для столь небольшого количества жильцов. Спальня на третьем этаже, в которой разместили Чарли и Марлоу, выглядела большой и неуютной: стены в ней были оклеены шелковыми обоями, на ножки стульев были надеты кружевные чехлы, такой же красовался и на ручке двери, а у изножья кровати стоял богато украшенный диван. Мальчики делили кровать, вместе сворачиваясь под балдахином, как братья, будто провели вместе всю жизнь, а Элис по ночам сидела рядом и наблюдала за ними. Ей выделили отдельную комнату, странную, уставленную какими-то необычными приспособлениями на колесиках, прислоненными к одной из стен, – как объяснила миссис Харрогейт, то были попытки ее покойного мужа изобрести «локутивный аппарат», – которые в темноте казались жуткими. Элис плохо спалось: она часто просыпалась, чувствуя, что рядом с ней в комнате что-то есть, что-то затаившееся, но зоркое и исполненное злобы. Поэтому она предпочитала сидеть в спальне мальчиков, сохраняя бдительность. Сама миссис Харрогейт спала в комнате в конце коридора, ее дверь была постоянно приоткрыта, словно она боялась, что ночью мимо пройдет кто-то или что-то. На четвертом этаже в свою первую ночь на Никель-стрит-Уэст Элис обнаружила разобранную кровать, шкаф с испачканным нижним ящиком и завязанными в узлы веревками, но никаких следов того, для чего все это использовали.

Коултон между тем так и не появлялся.

Следы когтей на руках Чарли Овида горели. По крайней мере, так ему казалось, когда он в полумраке лежал на кровати, разглядывая лепной потолок и стараясь ни о чем не думать.

А ведь к этому времени они должны были уже зажить.

С момента его возвращения прошло несколько дней, но он по-прежнему был не в себе. Едва мистер Коултон привез его в дом номер 23 по Никель-стрит-Уэст, как все его тело охватила дрожь, и миссис Харрогейт, заметив это, сразу же уложила его в постель. В ту первую ночь она сидела с ним, и он рассказал ей все, удивляясь ее мягкости. Ему не хотелось кому бы то ни было доверять, но после всего увиденного – такого странного и необычного – было трудно, очень трудно продолжать жить, совсем ни на кого не полагаясь. Впрочем, после той ночи он больше не заговаривал о личе.

С тех пор он ни разу не заметил никаких признаков этого существа, и это его ободряло. Ни в доме, ни в манере общения миссис Харрогейт не было никаких намеков. Однако Коултон, доставив его назад, почти сразу же снова отправился на улицу, застегнув пальто на все пуговицы и положив в карман пистолет, и куда-то пропал. Он не вернулся, даже когда приехала эта женщина, мисс Элис, и Чарли догадывался, что детектив охотится за личем в тех ужасных грязных переулках.

Сейчас он лежал на чистом постельном белье на одной кровати с новым мальчиком, Марлоу, и прислушивался к его дыханию. Тот почти не разговаривал в присутствии взрослых, но, когда они оставались вдвоем, рассказывал о своей жизни в цирке, об огромной опекунше с татуировками по всему телу и даже немного о том, что произошло в нью-йоркской гостинице, о нападении. Он признавался, что очень одинок, что боится города, а на третий день рассказал о своем приемном отце, который живет в Карндейле и очень ждет встречи с ним. Чарли слушал его, лежа с закрытыми глазами, и ничего не говорил ни о собственных переживаниях, ни о матери, ни об отце, которого не знал и никогда не узнает. Мальчик внимательно следил за Чарли, как будто он мог дать ему какие-то ответы, как будто он что-то знал о мире, в который они попали, как будто он мог уберечь его. Чарли оставался ребенком, хотя и пытался не показывать этого. Иногда он надевал ботинки не на ту ногу. Однажды утром он забыл застегнуть ширинку.

Может, причиной послужил пережитый ужас, лич, его мокрые от дождя когти, а может, и чувство одиночества в городе, огромном, как целый мир. Как бы то ни было, когда Чарли остался один, он сделал то, чего никогда раньше не делал. Взял со стола нож для писем миссис Харрогейт и, не обращая внимания на боль, разрезал себе ногу, покопался в своем бедре и достал оттуда серебряное обручальное кольцо, принадлежавшее его матери. Оно совсем не выглядело изящным и даже не было похоже на женское, и Чарли подумал, что, возможно, это довольно странный выбор для обручального кольца. Пока рана затягивалась, он протер свое сокровище, провел кончиками пальцев по меткам и надел его на указательный палец. Кольцо было слишком маленьким; Чарли снял его и посмотрел на странный герб в виде скрещенных молотов и огненного солнца, размышляя о своей матери и напавшем на него чудовище, пытаясь представить холодную, северную крепость Карндейл, куда его должны были отвезти. Он догадывался, что его отец имеет к этому какое-то отношение, и доказательством тому служило кольцо. Оно скрывало правду о том, кем он был и что с ним произошло. Чарли поклялся себе, что обязательно узнает правду.

С тех пор он каждую ночь лежал без сна. Кольцо, которое он оставил на пальце, повернув его гербом внутрь, врезалось в ладонь, как талисман. В одну такую ночь новенький мальчик, Марлоу, шепотом обратился к нему, прервав его размышления:

– Чарли?

Он продолжил лежать неподвижно, но Марлоу это не обмануло.

– Чарли, я знаю, что ты не спишь.

– Я сплю. И ты давай спи, – прошептал тот в ответ.

– Я вижу, как ты моргаешь.

В ответ он поерзал и отвернулся.

Марлоу продолжал смотреть на него.

– Да сплю я, – пробормотал Чарли.

– Тогда почему ты сейчас разговариваешь?

– Я разговариваю во сне.

– Ты не спишь, – повторил мальчик.

Чарли вздохнул и закрыл глаза. Было слышно, как на лестничную площадку вышла мисс Элис и тихо разговаривала с миссис Харрогейт. Он знал, что по ночам она теперь сидит рядом и присматривает за ними. Он был благодарен ей за это, но в то же время тяготился ее присутствием. Тем не менее ему не спалось, когда она была где-то еще.

Марлоу тихо кашлянул:

– Чарли?

Он снова открыл глаза:

– Что?

– Ты тоже едешь в Шотландию? В институт?

– Ты же знаешь, что еду.

– Миссис Харрогейт сказала, что там мой отец. И что я встречусь с ним. Может, твой тоже там.

– Мой отец умер. Я уже говорил тебе. – Чарли скорчил гримасу и приподнялся на локте, крепко сжимая кольцо матери. – Так ты никогда не встречал своего отца?

– Нет.

– Тогда как ты узнаешь, что это действительно он?

Мальчик задумался.

– Я узнаю. Но он все равно не мой настоящий отец. Он мой… опекун. А семья – это люди, которых ты выбираешь сам. Бринт – вот моя семья. Но она далеко.

Чарли посмотрел на мальчика:

– Ну, у меня вообще нет семьи, Мар. И мне хорошо.

– По-моему, это грустно.

– Ты так говоришь, потому что ты маленький. Это не грустно. Это ничего.

– Я не маленький. Сколько тебе лет?

– Не знаю. Шестнадцать.

– Ты не знаешь, сколько тебе лет?

– Я же сказал, шестнадцать.

– А мне восемь.

– Ну и молодец, – сказал Чарли и замолк.

Марлоу долгое время тоже молчал, и Чарли задумался о том, не заснул ли он и не слишком ли груб он с ним был, но потом мальчик в темноте придвинулся ближе и протянул к Чарли руку. Она была теплой, мягкой и невероятно легкой. Уже давно никто не прикасался к Чарли с такой нежностью, и он не знал, как реагировать. Сердце его забилось сильнее.

– Ты похож на меня, – сонно произнес Марлоу.

– Я совсем непохож на тебя, – сказал Чарли.

– Ну, то есть ты тоже отличаешься, – пробормотал мальчик. – Ты тоже другой.

А потом он заснул, свернувшись рядом с Чарли калачиком. От него пахло молоком, и во всем этом было нечто особенное, нечто теплое и нежное, что впервые со дня его приезда – и, возможно, даже впервые за всю его жизнь – заставило Чарли просто спокойно закрыть глаза, и мгновение спустя он тоже погрузился в сон.

Стояла уже глубокая ночь, когда Элис услышала, как в темный и тихий дом, спотыкаясь, входит Коултон. Мальчики уже давно спали в своей постели.

Открылась и закрылась входная дверь, а потом на лестнице раздались тяжелые шаги Коултона. Этот звук был ей знаком, и Элис встала. Но когда ее напарник поднялся на площадку, она замерла и прислушалась. Раздался стук, а затем протяжный скребущий звук, как будто Коултон что-то тащил по коридору в заднюю спальню. Через мгновение послышался тихий голос миссис Харрогейт.

В доме по-прежнему царила тьма. Элис хорошо знала звук тела, которое волокут по полу. Она больше не злилась, точнее, не совсем злилась. Ее гнев за последние два дня остыл и превратился в нечто другое, нечто жесткое, острое и мрачное, но она чувствовала усталость от всех этих тайн. Она спустилась на площадку второго этажа, села в кресло у витражного окна и стала ждать Коултона. Однако навстречу ей бесшумно спустилась миссис Харрогейт в своем черном вдовьем халате, освещая себе путь свечой.

– Его зовут Уолтер Ластер, – тихо сказала она, ступив на лестничную площадку.

Элис спокойно посмотрела на нее:

– Еще один сирота?

– Нет. Уолтер – это… другое.

Жесткие черные глаза миссис Харрогейт блестели в свете свечи. Она стояла с подсвечником в руках; на ее уродливом лице плясали странные тени.

– Откуда вы узнаёте имена детей, которых нужно найти? – спросила вдруг Элис.

– Ах, мистер Коултон предупреждал, что у вас будут вопросы.

Элис пропустила эти слова мимо ушей:

– Я все время спрашиваю себя откуда. И не могу понять. Имени Чарли Овида нет нигде, ни в одном проклятом реестре. И не говорите мне, что оно где-то записано. А Марлоу – подкидыш из товарного поезда. Никто во всем мире не смог бы отследить судьбу такого ребенка.

– Ну, очевидно, кто-то смог, – совершенно серьезно сказала миссис Харрогейт.

– Вы находите это забавным?

– Вовсе нет.

– Думаю, пришло время все мне рассказать, – медленно произнесла Элис.

– Мне очень лестно, что вы так верите в меня. Но и я не знаю всего.

Элис предпочла проигнорировать и это:

– Можете начать с того, какого черта нас на самом деле преследовали в Нью-Йорке. И не говорите, что Джейкоб Марбер чем-то похож на Марлоу или Чарли. Это не так.

Миссис Харрогейт некоторое время молчала, словно решая что-то внутри себя.

– Сейчас поздно, – сказала она наконец.

Тем не менее вдова провела девушку в свой кабинет, расположенный напротив гостиной, и закрыла дверь. Элис еще не доводилось бывать в этой комнате, и ее удивил запах дыма из камина, темная кожаная мебель, огромный письменный стол – так обычно меблируют свои комнаты мужчины. Миссис Харрогейт переставила свечу в старую лампу – и комната засияла мягким светом. Позади стола располагался остывший камин; миссис Харрогейт подошла к стоящему за ним угольному ящику, потянулась и вытащила бутылку виски, потом достала из шкафа две чайные чашки, налила немного в каждую из них и изучающе посмотрела на Элис в свете лампы:

– Поговорим начистоту.

В ее пальцах появился блестящий шиллинг, который она бесшумно перекатывала между костяшек, а потом подняла и повертела.

– У всего существующего есть две стороны, – тихо начала она. – Открытая и скрытая, если угодно. И это верно всегда, в любое время. Но представьте, что обе стороны открыты. И что имеется еще одна, третья сторона, которую вы никогда не видите. Внутри монеты. Живые и мертвые – это две стороны одной монеты. Но есть и третья. И ее представляют как раз эти дети, их… таланты.

– А нельзя ли выражаться чуть менее фигурально?

Миссис Харрогейт улыбнулась:

– Джейкоб Марбер, который охотился за вами в Нью-Йорке, тоже некогда обладал способностями и не так уж отличался от Марлоу или Чарльза. «Повелитель пыли» – так у нас называют людей с подобными силами. Но он попал под влияние злобного существа. У него много имен, но мы называем его другром. Это… как бы мне объяснить? – Она поджала губы. – Обладатели талантов, мисс Куик, это как бы мост между живыми и мертвыми. Они находятся между двумя состояниями бытия. Между мирами, если хотите. Другр же представляет собой разложение всего сущего. Это проявление темного таланта. Живая часть его… исчезла.

– И то, что преследовало нас в Нью-Йорке, было…

– Вас в Нью-Йорке преследовал Джейкоб Марбер. Не другр.

– Но он выполнял его приказ?

– Он его слуга. Да.

– Что ему нужно, этому… другру?

– Дети, – прямо ответила миссис Харрогейт. – Он их пожирает.

Элис так и замерла с чашкой у губ. Из горла у нее вылетело нечто среднее между смехом и рычанием.

– Поймите, другр – это не существо из плоти и крови. Но все же он может разлагаться. Он должен… поддерживать свое существование. Когда он станет достаточно сильным, то сможет беспрепятственно ходить по нашему миру и питаться талантами, как молодыми, так и старыми.

– Это безумие, – прошептала Элис.

Миссис Харрогейт нахмурилась:

– Тридцать лет назад я думала так же. Даже забыла, каким необычным это казалось сначала.

Элис отвела взгляд. Она вспоминала свою первую встречу с миссис Харрогейт в гостиничном номере, когда ее завербовали. Она пыталась понять, как все это связано с тем, что ей говорили тогда. И кое-что вспомнила.

– Моя мать, – начала она, тщательно подбирая слова. – Вы сказали, что… искали меня из-за нее… – Элис сглотнула. – Вы сказали, что знали о ней.

– Да.

– Знали, что видела моя мать в тот день, когда Адра Норн вышла из пламени невредимой. Знали об этом… чуде. Была ли она одним из ваших… подопечных… талантом?

– Я и так уже сказала слишком много, – неохотно ответила миссис Харрогейт, разглаживая юбки на коленях. – Доктор Бергаст сможет поведать вам больше.

– Доктор Бергаст…

– В институте. Он знает о том, что произошло в общине Адры Норн.

Волосы миссис Харрогейт упали ей на лицо. Голос ее изменился, стал жестче, холоднее, более отстраненным.

– Утром мы отправляемся в Карндейл. Все мы. Мистер Коултон предположил, что пришло время поведать вам о том, чем мы занимаемся, больше. Я согласна. Вы поедете с нами на север и сами спросите доктора Бергаста обо всем, что хотите узнать.

– Я не поеду в Шотландию.

Миссис Харрогейт поднялась и посмотрела куда-то Элис за спину. Та обернулась и увидела, что из тени за ними наблюдает Коултон. Как долго он находился рядом?

– Отдохните немного, мисс Куик, – сказала миссис Харрогейт, со звоном поднимая чайные чашки и пряча бутылку в складках юбок. – Надеюсь, вы передумаете. Экспресс отправляется рано. Не стоит опаздывать.

Когда она ушла, Коултон издал долгий низкий стон, шагнул вперед и уселся в освободившееся кресло. Выглядел он ужасно, лицо его было серым и изможденным.

– Я готов проспать целую чертову неделю, – пробормотал он, выдавливая из себя улыбку. – Но я рад тебя видеть.

– Так вы с Харрогейт теперь не разговариваете? Это так?

– Все хорошо. – Коултон прищурил глаза от света лампы. – Или будет хорошо. Иногда так много всего хочется сказать, что начать с чего-то трудно. Я немного не согласен с ней насчет нашего мистера Ластера. Но, вижу, Марлоу цел и невредим?

– Да, он выглядит получше, чем Чарли.

– Да уж, бедняга.

– Похоже, Марлоу привязался к нему.

– А ты, похоже, привязалась к Марлоу.

Элис замолчала. Она знала этого ребенка чуть больше месяца, а уже ощущала к нему сильные чувства; в некоторой степени это были беспокойство, страх и тревога, но в основном – всепоглощающая любовь. Что было на нее весьма непохоже. Она обычно ни к кому не привязывалась. Никогда.

– Мне просто жалко его, – сказала она наконец.

– Хм, – Коултон посмотрел на нее с подозрением.

Ей стало интересно, о чем он думает. Но тут детектив наклонился вперед, открыл маленькую стеклянную дверцу лампы и прикурил от ее пламени сигару.

– Маргарет сказала, что вы видели Джейкоба Марбера. В Нью-Йорке.

– Похоже на то, – кивнула Элис.

– Я-то думал, что он ищет Чарли.

– Откуда ты знал?

Коултон изучающе посмотрел на нее в оранжевом свете огонька лампы; на его лице играли тени.

– Что ж, это моя вина, и я об этом сожалею. Я был с ним немного знаком, много лет назад. Можно сказать, мы работали вместе. Выслеживали несчастных талантов. Тогда ты бы его даже не узнала. Он был мягким. Застенчивым. Я еще говорил, что ему бы подошла профессия священника. Пальцы у него были изящные, как у пианиста. Дамы приходили от них в восторг. А он без конца краснел.

– Ты сказал, что почти не знал его.

Коултона эти слова ничуть не смутили.

– Некоторые секреты выкладывать не стоит. Ты же сама это знаешь не хуже других.

– В ваших с миссис Харрогейт рассказах о нем вообще есть хоть доля правды?

– То, что Джейкоб чувствовал себя преданным, – это точно. Винил в этом всех вокруг. А больше других, наверное, меня. Дело в том, что к тому времени он уже был обращен. Никакой трагедии. Просто таким уж он был, Джейкоб.

– Обращен. Ты имеешь в виду, на него действовал… другр?

Коултон устремил на нее продолжительный взгляд:

– Маргарет обычно не говорит так много.

– Ну, я проявила вежливость, – мрачно улыбнулась Элис.

– Джейкоб был обращен другром, это верно, – так же мрачно улыбнулся в ответ Коултон. – Но когда-то до этого он обладал талантом пыли. Был повелителем пыли, как это еще называют. Способности есть не только у детей, которых мы разыскиваем.

Это было сказано таким тоном, что Элис насторожилась. Коултон между тем откинулся в кресле, и тень полностью поглотила его лицо. Было видно лишь огонек его сигары, то вспыхивающий, то гаснущий.

– В Натчезе ты назвала Чарли монстром, чудовищем, – продолжил он, скрытый тенью. – Ты всех их так называла. Но в таком случае я тоже монстр.

Элис напряженно сглотнула:

– Так ты такой же… как они?

– Ага.

Он произнес это с тяжелой грустью, и она вдруг задумалась о том, что ему довелось повидать и что довелось пережить. Она о нем ничего не знала. Что он имел в виду, говоря о «способностях»? Может, он тоже умеет доставать ножи из своих рук? Она уставилась на свои руки, борясь с желанием спросить об этом. Но не ее это дело – знать.

– Я сказала себе, что это будет последний раз, – заговорила она наконец. – Поклялась, что привезу Марлоу и уйду, когда он окажется здесь, в безопасности. Мне не нужна эта работа. Не нужна, если я не знаю, что тут происходит.

– Возможно, настала пора узнать.

Элис внезапно почувствовала усталость и отвернулась. В доме царила тишина. Она подумала о Марлоу, спящем вместе с Чарли наверху.

– Харрогейт достала из того ящика бутылку прекрасного шотландского виски, – сказала она. – Думаешь, у нее там найдется еще одна?

Коултон подался вперед, выставляя на свет свое раскрасневшееся лицо.

– Знаю я эту бутылку. Она всего одна, – сказал он, затягиваясь сигарой и ухмыляясь, но, когда их глаза встретились, ухмылка с его лица исчезла. – Послушай. Если тебе нужны ответы, ты найдешь их в Шотландии. Вот куда ты должна отправиться. Маргарет уже пригласила тебя?

Элис кивнула.

– Так поезжай. С нами.

– В Карндейл, – сказала она тихо, как бы сама себе.

– Да, – хмыкнул он, глубоко затянулся и задержал дыхание. Глаза его сверкнули в свете лампы. – Поезжай в этот чертов Карндейл.

10. Затишье перед бурей

Было еще темно, когда Бринт следовала за монстром до вокзала Сент-Панкрас в окружении спешащих на работу клерков. Увидев, что он покупает билет, она подошла к тому же окошечку и спросила, куда направляется господин, который был здесь только что. Кассир посмотрел на нее с сомнением, снял очки и нахмурился. Она заранее натянула желтые лайковые перчатки, специально сделанные мастером из Толедо, чтобы она могла скрыть свои татуировки, оказавшись в стране крестьян-католиков. На ней было все то же платье, единственное подходящее ей по размеру. Оно уже обтрепалось под мышками, а нижние юбки были перепачканы засохшей грязью. За последнее время она похудела, и платье некрасиво висело. Однако она уверенно выдержала взгляд кассира и сказала, что ей нужен билет на тот же поезд. Мужчина пожал плечами и выписал ей билет до Хорсчестера.

– Это где? Далеко?

– Нет, милях в тридцати к северу от Лондона. Довольно милая деревушка.

Поезд уже отправлялся, и она поспешила на платформу, но монстра нигде не было. Потом она все же увидела, как он поднимается по ступенькам платформы и исчезает на втором этаже. Пробившись через толпу, Бринт поднялась наверх и попыталась найти в третьем классе место, которое позволило бы ей смотреть в окно и при этом располагалось бы рядом с выходом. В вагоне было почти пусто, только мужчина в твидовом костюме медленно чистил маленьким ножом луковицу, и молча сидели гувернантка с воспитанником, сложив руки на коленях. Ребенок напомнил ей о Марлоу.

В Хорсчестере монстр сошел с поезда, окруженный темной дымкой. Лицо его по-прежнему скрывал черный шарф. В предрассветном сумраке, не обращая внимания на встревоженные взгляды других путешественников, он зашагал прочь от маленькой станции по мощеным улицам живописного городка. Мрачная и голодная Бринт поспешила следом.

Темная одинокая фигура в городской одежде свернула на сельскую дорогу. На востоке вставало алое, словно окровавленное солнце. Бринт двигалась настороженно. Она не понимала, что ищет незнакомец. Так они прошли по железнодорожным путям, и на резком повороте вокруг невысокого, заросшего травой холма мужчина внезапно остановился. Встал как вкопанный, опустив руки. Следовавшая за ним ярдах в пятидесяти Бринт присела и постаралась спрятаться в высокой траве.

Жужжали насекомые. Дул прохладный ветерок. На голубом утреннем небе не было ни единого облачка. Мимо с регулярными интервалами проезжали поезда. Наконец наступил полдень, его сменили сумерки. А монстр все продолжал стоять.

Время от времени Бринт меняла позу. Сначала она почувствовала судороги в ногах, потом – в спине. Ночь выдалась холодной. Иногда Бринт начинала дремать, но, испугавшись, что очнется, а монстра уже не будет, просыпалась. Однако он продолжал стоять на холме – темная, словно выросшая из тени фигура, терпеливая, неподвижная.

С каждым часом Бринт охватывало все большее беспокойство. Под утро на фоне голубевшего неба над деревьями показался дым приближавшегося поезда. Что-то изменилось, хотя она и не могла бы сказать, что именно. Вскоре послышался ровный механический стук, а затем раздался пронзительный свисток. Монстр сдвинулся с места и вышел по склону прямо на рельсы.

Из-за поворота выехал поезд, пассажирский экспресс. Он несся на невероятной скорости – мешанина огней и дыма, зеленых стен и золотых надписей. Сердце Бринт опустилось в пятки.

Темный незнакомец спокойно стоял прямо посреди пути, лицом к грохочущему поезду. Края его длинного плаща развевались на ветру. Он медленно и осознанно размотал скрывавший его лицо шарф.

Поезд неумолимо приближался, издавая пронзительные гудки.

Незнакомец развел руки.

Бринт вскочила на ноги.

Он не двинулся с места, не отпрыгнул в сторону. Локомотив на всем ходу пронесся сквозь него, прямо через то место, где он стоял и где теперь осталось лишь облако дыма, сначала окутавшее весь состав и погрузившее в полумрак угольный тендер и деревянные пассажирские вагоны, а потом постепенно растаявшее на ветру. Чудовище просто исчезло, как будто его и не было, а поезд с визгом заскрежетал колесами, из-под которых выскакивали искры, содрогнулся всем составом и не сразу, а проехав еще ярдов пятьдесят, остановился.

Бринт бросилась бежать.

В то утро все обитатели дома номер 23 по Никель-стрит-Уэст поднялись сонные и раздраженные; спотыкаясь, они кое-как умылись и спустились вниз, чтобы скромно позавтракать, а затем вышли на улицу к ожидающим их экипажам. Первой проснулась и пришла в себя мисс Куик. Маргарет заранее приказала подать к воротам второй экипаж, куда тайком посадили Уолтера, но Чарли что-то заподозрил, и Элис увидела на его лице выражение страха и растерянности.

Поезд отбыл вовремя. Примерно через час после того, как они покинули Лондон, случилось что-то странное. Состав дернулся, застонал и остановился. Раздался грохот падающих на пол сундуков и чемоданов, протяжный визг колес. Маргарет, сидевшая в спальном купе в конце поезда, прямо перед багажным вагоном, схватилась за подоконник и бросила встревоженный взгляд на Уолтера. Но тот еще был одурманен и с болезненным видом, опутанный веревками дремал на сиденье. На всякий случай она проверила все узлы, подошла к окну и отдернула занавески. Коултон с мисс Куик и детьми ехали в другом купейном вагоне, ближе к голове состава.

Поезд остановился на повороте, и из окна можно было разглядеть сверкающий локомотив, маленькую фигурку спрыгнувшего вниз машиниста в комбинезоне и поднимавшееся из трубы облако черного дыма. Маргарет надеялась, что поезд не сошел с рельсов и что он скоро последует дальше, четко по расписанию. Через минуту раздался стук в дверь. Конечно же, это был Коултон, с любопытством оглядевший связанного Уолтера.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Вы должны быть с детьми, – сказала она. – Ваша задача – обеспечивать их безопасность, пока мы не доберемся до Карндейла.

– Ага. – Его взгляд снова соскользнул с нее на лича. – Свою задачу я знаю. Но нам нужно поговорить.

– Не здесь.

Она вытолкнула ворчливого детектива в коридор, захлопнула дверь купе, заперла ее маленьким латунным ключом и повернулась к нему, переплетая пальцы.

– Ну? – начала она. – Если это касается Уолтера Ластера, то я не хочу ничего обсуждать. Вопрос закрыт, мистер Коултон. Почему мы остановились?

– Не знаю, – заморгал Коултон. – Послушайте…

– Мы что-то переехали? На рельсах что-то лежало?

– Не знаю. Маргарет…

– Я буду весьма недовольна, если мы опоздаем на пересадку.

– Черт побери, Маргарет! – огрызнулся Коултон. – Дайте же хоть слово сказать.

– Мне кажется, что я вам уже дала возможность высказаться, мистер Коултон, – произнесла она нарочито спокойным голосом. – И такой тон вряд ли уместен.

– Но вы не дали.

– Не дала что?

– Не дали мне возможности высказаться. Уолтер считает, что Джейкоб уже в пути. Он сказал, что Джейкоб знает, как его найти.

Маргарет невольно расширила ноздри и подняла подбородок.

– Я в этом сомневаюсь.

– Так вы не думаете, что это возможно? Или просто не хотите, чтобы так вышло?

– Уолтер накурился опиума и совершенно опьянел. Вы сами это подтвердили.

– Но это еще не значит, что он лжет или выдумывает.

– Мы едем в институт, мистер Коултон. Джейкоб Марбер не смог бы проникнуть туда, даже если бы знал, как это сделать. Его в этом поезде нет.

Коултон нахмурился.

– Да, – признал он неохотно.

Она было повернулась, но остановилась:

– Что-то еще?

Коултон покраснел:

– Еще не поздно сменить курс. Если Джейкоб действительно ищет этого ублюдка, то, раз он знает, где его искать, обязательно найдет его – понимаете? Он обязательно направится на север. Почему бы вам не позволить мне сопровождать эту тварь на другом поезде?

– Я так не думаю.

– Ну или вы пересядьте на другой поезд. Если это не слишком опасно. Не важно. Но лучше держать его подальше от детей. Вы же видели, что случилось с Чарли.

Маргарет испытала легкое сожаление. Тогда она сочла опиум и веревки сильнее, чем они оказались на самом деле. Но в этот раз она проявила большую осторожность, увеличив дозу и натянув путы посильнее. И не отходила от лича всю дорогу. Так что сбежать он не должен. Кроме того, ей было неизвестно, сколько времени у них осталось до появления Джейкоба Марбера, и она хотела, чтобы Уолтер как можно скорее оказался заперт за стенами Карндейла. С этой стороны вагона было видно, как вдоль путей по траве медленно шагает проводник и машет кому-то руками. Некоторые пассажиры вышли прогуляться и стояли на склоне холма, куря трубки и болтая в лучах восходящего солнца. Маргарет покачала головой.

– И что же конкретно вы предлагаете, мистер Коултон? Вытащить Уолтера из поезда здесь и отнести его на ближайшую станцию? И кто это сделает – вы? Бросив детей? Или, может, я с помощью моей невероятной физической силы? Нет, боюсь, уже слишком поздно, как вы выразились, менять курс.

Коултон потеребил усы и посмотрел на нее с разочарованием – ей это не понравилось.

– Если с этими детьми что-то случится, то это останется на вашей совести, – хмуро пробормотал он.

В это время в купе другого вагона Чарли Овид, приложив руку к стеклу, наблюдал, как машинист и проводники бредут назад по рельсам, прокладывая себе путь через высокие желтые сорняки, и заглядывают под колеса. Облака на бледно-голубом небе походили на клочья ваты – после лондонского тумана он почти забыл, как выглядят настоящие небо и облака. На сиденье из красного дерева крест-накрест лежали лайковые перчатки Коултона, как бы напоминая о его отсутствии. Над сиденьем располагалась сетчатая полка для шляп и зонтов. Они ехали в современном купе с раздвижной дубовой дверью, выходящей в коридор вагона. Вернувшись на место, Чарли принялся лениво разглядывать темные узорчатые панели и изучать прикрывающие дверное стекло кружевные занавески. Теперь лицом к окну прижался Марлоу, с интересом наблюдая за людьми снаружи.

– Просто поезд на что-то наехал, вот и всё, – сказала Элис, прищурившись и надвинув на лицо шляпу. – Может, по рельсам разгуливала овца. Ничего страшного, Марлоу.

– Они все смотрят под вагоны, – заметил мальчик.

Чарли нахмурился. Что-то здесь было не так – он чуял это нутром.

– Куда пошел мистер Коултон, мисс Элис? – тихо спросил он.

– Ты знаешь куда, – ответила она, не шелохнувшись.

– Он хотел что-то спросить у миссис Харрогейт, Чарли, – заметил Марлоу, – он же сам нам так сказал. Перед тем, как уйти.

Но Чарли напряженно облизал губы. Он знал, кого с собой взяла миссис Харрогейт и почему она едет в другом конце поезда. Когда в комнате для испытаний его приковали наручниками к стулу, она сказала, что это для ее защиты, а не для его. Ему был знаком этот страх.

– Его ведь уже давно нет?

– Двенадцать минут, Чарли, – ответила Элис, приподняв шляпу и приоткрыв один глаз. – Постарайся немного поспать.

Тут они ощутили толчок, вагон застонал. Паровоз издал три резких свистка. Медленно, очень медленно, со скоростью пешехода состав пополз вперед. А потом колеса застучали быстрее – ту-тук, ту-тук, ту-тук, – и поезд начал набирать скорость.

– Вот видишь, а ты боялся, – сказала Элис.

Но дурное предчувствие Чарли только усилилось. Нахмурившись, он изучал сидевшую перед ним Элис, одетую в ее неизменный длинный плащ из непромокаемой ткани, как у хозяина ранчо. Он знал, что в маленьком дорожном чемодане она держит револьвер. Чарли видел, как Элис чистила его и заворачивала в сукно, замечал, как ее рука невольно задерживается над этим чемоданчиком, и знал, что она за человек. Легче от этого ему не становилось.

Внезапно напрягся и Марлоу. Должно быть, Элис почувствовала это, потому что сняла шляпу, выпрямила ноги и посмотрела на мальчика. Тот встал, подошел к обитой панелями двери и прижал к ней руку.

– В чем дело? – спросила Элис.

Поезд продолжал набирать скорость, их плечи покачивались в такт.

На лице Марлоу был написан испуг.

– Это он, – прошептал мальчик. – Он нашел нас. Он здесь.

11. Светящийся мальчик

Поезд двинулся снова.

Поначалу рывками и толчками, затем движение стало ровнее. От этого Маргарет Харрогейт налетела на Коултона, прижав его к окну узкого коридора. За окном медленно проплывали поля. Она ощутила усталость и раздражение – в немалой степени из-за того, что отчасти осознавала правоту Коултона.

Детектив, по крайней мере, перестал спорить, как будто оставив попытки ее переубедить. Его излишняя самоуверенность временами утомляла. Но вот он поднял мозолистую руку, повернул голову и замер, прислушиваясь. Стекла в окнах и светильниках тихонько дребезжали, сквозь пол доносился негромкий стук колес о рельсы. Маргарет, изучая волевое красное лицо детектива, вытянула руку, чтобы устоять на ногах.

– В чем дело? – спросила она.

Коултон покачал головой:

– Не знаю. Показалось, будто что-то услышал.

Она мгновенно развернулась и посмотрела на дверь в купе, из которого они вышли. Дверь до сих пор была заперта, окно в ней закрывали голубые занавески, и когда поезд проехал через дубовую рощу и вышел на открытую местность, то на них заплясали тени и пятна солнечного света.

И тут они услышали крик.

Он доносился из какого-то купе. Маргарет тут же бросилась к двери своего купе, взмахнув подолом длинного черного платья, вставила в нее ключ и, повернув его, распахнула ее. Диван, на котором раньше лежал лич, был покрыт кровавыми пятнами. Повсюду валялись перегрызенные, разорванные в клочья куски веревок. Маргарет сразу же подошла к высокому окну. Оно было открыто, задувавший в него ветер трепал ее волосы.

– Проклятье, – пробормотала она сквозь зубы.

– Как этому чертову ублюдку удалось через него протиснуться? – Коултон сплюнул на пол.

Тут из соседнего купе снова раздался крик, детектив выскочил в коридор и ударил в соседнюю дверь кулаком, но в тот же момент оттуда выбежала похожая на школьную учительницу молодая женщина с распущенными волосами, в очках. Она бросилась ему на руки, пронзительно вереща:

– Боже правый, о боже!

– Ради всего святого, дитя, – обратилась к ней Маргарет. – Постарайтесь выражаться яснее.

Но учительница лишь продолжала бессвязно лепетать с пепельно-серым лицом:

– Окно… в моем окне… это было… было…

Она не выдержала. Задрожав, учительница обмякла в руках Коултона. Он отстранил ее, подвинув, как мешок с картошкой, достал из кармана своего пальто кольт «Миротворец», передернул мощными плечами и вошел в соседнее купе. Маргарет проследовала за ним.

Оно было практически пустым: игольница, в панике брошенное на пол шитье, валяющаяся у окна половинка зеленого яблока. Коултон снял котелок, высунул голову в окно навстречу ветру и прищурился, а затем повернулся, чтобы посмотреть в другую сторону.

– Ну, что там? – спросила Маргарет, злясь на саму себя.

Она так старалась не допустить в этот раз никаких инцидентов.

– Ублюдок сбежал, – крикнул Коултон из окна, а потом втянул голову обратно. – Похоже, удрал с поезда. Может, упал. Или спрыгнул.

– Не спрыгнул, – сказала Маргарет. – Он все еще тут, внутри.

Коултон проверил патроны в револьвере и взвел курок.

– Ну ладно, – сухо согласился он и потянулся за своим котелком, но на мгновение задержался.

– Ну давайте, продолжайте, – с горечью произнесла Маргарет. – Скажите, что я должна была послушать вас.

– Это не ваша вина, Маргарет, – покачал он головой.

Но она лишь нахмурилась, протянула обтянутую перчаткой руку и взяла у него оружие.

Мастерским движением крутнув пистолет на пальце, она сделала вид, что прицеливается, и посмотрела вдоль ствола.

– Это я взяла его с собой. Так что да, это моя вина.

В коридоре уже столпился народ – в основном джентльмены в шелковых шляпах с недовольными лицами, протягивающие упавшей без чувств учительнице носовые платки. Между ними протискивался проводник, требовательно вопрошающий, что происходит.

Маргарет положила руку на запястье Коултона:

– Проследите за безопасностью детей. Если он за кем-то и охотится, так это за ними.

Коултон кивнул:

– А вы?

Она поправила маленькое распятие на груди и встретилась с ним взглядом.

– Я закончу свое дело, – сердито сказала она.

Элис задернула занавески, погрузив их купе второго класса в полумрак. В ушах ее продолжали звучать слова Марлоу: «Он нашел нас. Он здесь».

Чарли, не в силах сидеть спокойно, метался по небольшому пространству и качался в такт поезду.

– Про кого это он? Не про Уолтера Ластера? Миссис Харрогейт говорила, что он не проснется.

– Уолтера… Ластера? – после небольшой паузы переспросила Элис.

– Уолтера. Лича.

Элис подошла к двери и заперла ее. Затем сняла с полки свой дорожный чемодан, вынула из промасленной ткани револьвер, открыла маленький кожаный коробок, в котором держала патроны, и осторожно зарядила пистолет, пытаясь собраться с мыслями: «Уолтер Ластер. Должно быть, это тот, с кем ехала миссис Харрогейт в другом вагоне. Человек, которого Коултон притащил накануне вечером».

– Миссис Харрогейт сказала, что он умер. Умер, но не совсем. – Чарли дышал быстро и резко, почти задыхаясь от страха. – Нам нужно выбраться отсюда, нужно уходить. Нельзя тут оставаться. Я видел, какие у него длинные зубы. И он может ползать по стенам, как паук… И его кожа… вся белая…

Чарли схватился за ручку и принялся так сильно трясти дверь, что стекло в ней задребезжало.

– Дверь заперта, Чарли. – Элис попыталась успокоить его. – Никто сюда не войдет. Скоро вернется мистер Коултон, всё в порядке.

– Не в порядке, – обреченно произнес Чарли. – Вы не знаете, кто это. Это не человек.

Его голос теперь звучал все громче и громче:

– Ничто и никогда не могло причинить мне вреда, мисс Элис. Никогда. Но он смог. Он ранил меня.

Расстегнув манжеты, Чарли закатал рукава. На каждом его предплечье виднелось по четыре глубоких шрама, похожих на следы от когтей.

– Миссис Харрогейт сказала, что он уже мертв. Что это за мертвец такой?

– Такой, которого нужно еще немножко добить, видимо. Например, пустить ему пулю в глаз.

Элис посмотрела на Марлоу:

– Так вот о ком ты говорил? Уолтер Ластер?

Глаза Марлоу расширились.

– Нет, – прошептал он.

– Тогда о ком?

– О другом. О человеке из гостиницы.

Элис замерла:

– Джейкоб Марбер в поезде?

Мальчик кивнул и едва слышно прошептал:

– И он знает, что мы здесь.

Они сидели и ждали. Страх Чарли и Марлоу рос с каждой минутой, но Коултон все не возвращался. Весь вагон окутала густая приглушенная тишина, как будто он вдруг опустел или как будто пассажиры погрузились в глубокий сон.

Время от времени Элис приподнимала уголок занавески и выглядывала в коридор. Но там не было заметно ни малейшего движения, и даже проводник ни разу не прошел мимо. Коултона тем более не было.

Сидевший позади нее Чарли немного отодвинул занавески наружного окна, и Элис увидела, что они проезжают окраину какого-то серого промышленного города с испачканными сажей кирпичными стенами и покореженными ржавыми железными перилами. С тусклыми, покрытыми копотью крышами домов. Затем поезд поднялся по холму и устремился дальше на север.

К этому времени Коултон уже точно должен был вернуться. Жуткая тишина начинала действовать Элис на нервы. Наконец из коридора донесся звук открывающейся двери, резкий перестук рельсов и приглушенный удар, когда дверь захлопнулась. За этими звуками последовали медленные тяжелые шаги. Они доносились не с той стороны, куда ушел Коултон, а со стороны вагона носильщиков и локомотива. Элис нахмурилась, пересела на сиденье напротив и осторожно приподняла занавеску на двери.

И почти тут же опустила, в ужасе отпрянув.

Это был он.

С его черного плаща, черной шляпы и черных перчаток, словно сажа, осыпались хлопья черноты. Он был высоким, худым и широкоплечим, с густой, аккуратно подстриженной вдоль линии подбородка черной бородой. Он отвернул лицо, и глаз его разглядеть было нельзя. Наклоняя голову, он в одно за другим заглядывал в каждое купе, и по мере его продвижения вагон как будто погружался во мрак. Чарли и Марлоу замерли, уставившись на Элис, и она обернулась к ним, не в силах скрыть своих чувств. Сердце у нее в груди бешено колотилось.

– Это он, – прошептал Марлоу.

Она не отвечала, разглядывая маленькое купе, сетчатые полки над головой, панели из красного дерева и пистолет у себя в руках, который тут же спрятала в карман. Потом она подошла к окну, повозилась со створкой и опустила раму до самого низа. Занавески вылетели наружу и затрепетали, хлопая по внешней стене вагона. Элис высунула голову наружу под ревущий ветер. Волосы разметались у нее за спиной, она прищурилась. Вдоль всего вагона проходил поручень для проводника, а кое-где торчали выступы, которые можно было бы использовать в качестве опоры. Она нырнула обратно в вагон. Голова ее шла кругом.

– Быстрее. Нам нужно пробраться дальше, к хвосту поезда. Немедленно, – сказала она.

Чарли с тревогой посмотрел на Марлоу:

– Мисс Элис, он слишком маленький, он не сможет.

Но она уже поспешно застегивала на Марлоу пальто. Посмотрев мальчику в лицо, она удовлетворенно кивнула.

– Держись за меня и не отпускай. Хорошо? Закрой глаза и не открывай их, пока мы не окажемся в следующем вагоне. Так же, как в гостинице. Сможешь?

Марлоу с опаской посмотрел на запертую дверь, из-за которой начал просачиваться тонкий черный дымок.

– Марлоу?

– Хорошо.

Сняв шляпу, Элис засунула ее в свободный карман, застегнула плащ и убрала с лица волосы. Положив руки Чарли на плечи, она приободрила его:

– У тебя все получится, Чарли.

– Падение с поезда мне все равно не повредит, – кивнул он.

Сквозь грохот вагона они услышали тихий стук в дверь. Времени совсем не оставалось. Где же, черт побери, Коултон?

Элис крепко прижала Марлоу к груди, и его маленькие ручки обвились вокруг ее шеи. Она выбралась наружу, под оглушительный рев ветра, который едва не снес ее в сторону. Она ухватилась за поручень и осторожно двинулась вдоль вагона. Ветер дул ей в спину, подталкивая вперед. Под ногами проносились железнодорожные шпалы, сливаясь с гравием и превращаясь в сплошное серое пятно. За ней, быстро перебирая длинными ногами, двигался Чарли. Элис чувствовала, как дрожит Марлоу, крепко прижав свое маленькое личико к ее груди.

– Все хорошо, все хорошо, – бормотала она ему на ухо.

Время от времени она заглядывала в другие купе. Все они почему-то были пусты.

Они уже пробирались вдоль задней части вагона, как вдруг в стену, отскочив в сторону, ударилось что-то черное и твердое. Элис обернулась. Из окна их купе вылезал Джейкоб Марбер, уже без шелковой шляпы на голове. Пока она удивленно взирала на него, он начал медленно ползти за ними, перебирая обтянутыми перчатками руками и плавно переставляя ноги в мягких туфлях. Ветер трепал волосы у него перед глазами, затрудняя ему обзор, но Элис все же ощущала его злобный взгляд, устремленный на Марлоу и Чарли.

– Чарли! – крикнула она.

Он находился еще футах в десяти от нее.

– Чарли, поспеши!

Полы длинного плаща Джейкоба Марбера трепетали на ветру, словно тянущиеся к беглецам черные щупальца.

В багажном вагоне в задней части поезда было тускло и тихо. Два вентиляционных отверстия пропускали слабые лучи серого дневного света. Маргарет Харрогейт медленно пробиралась мимо чемоданов, рядов темных ящиков и бесформенных груд перетянутых бечевкой мешков с товарами, не переставая прислушиваться к слабому стуку колес, ожидая какого-нибудь другого звука и держа наготове револьвер Коултона. На середине вагона она замерла, оглядываясь. Никого.

– Уолтер? – тихо произнесла она. – Уолтер, это миссис Харрогейт.

Он был рядом. Она ощущала его присутствие, хотя и не могла сказать, откуда знает это. Маргарет спокойно двинулась вперед. Гнев рассеялся, страх исчез, на душе у нее осталась, как ей казалось, одна лишь пустота. В полутьме вырисовывались все новые ящики, сумки, корзины. В конце вагона располагалась закрытая на засов дверь. Маргарет отодвинула щеколду и распахнула дверь, и ее едва не оглушил грохот колес. Проворно перешагнув через ограждение, она, сражаясь под порывами ветра с раздувающимися юбками, перебралась над сцепками в последний вагон. Это был вагон Королевской почты. Замок в его двери был вырван.

Проникший через распахнутую дверь порыв ветра подбросил в воздух, словно конфетти, миллионы кусочков бумаги, которые медленно опускались в полумраке. По полу были разбросаны разорванные в клочья почтовые пакеты. Маргарет с лязгом захлопнула дверь, и бумажки вновь заплясали в воздухе подобно снежинкам.

За этим своеобразным снегопадом она увидела его. Уолтера. Он лежал в дальнем углу, сгорбившись и отвернув лицо. Разорванная рубаха обнажила его резко выступавшие лопатки; костяшки пальцев лича почти светились в полумраке. Он по-прежнему был бос. Послышался странный скрежещущий звук, похожий на лязг ножей в ящике стола. Маргарет завела руку с револьвером за спину.

– Уолтер, – спокойно сказала она. – Здесь холодно. Ты не замерз?

Услышав ее голос, он замер, но все же не повернул свою гладкую и безволосую голову. Уши его торчали подобно стрелкам циферблата. Обрывки бумажек продолжали кружить в воздухе.

Маргарет подошла ближе, чтобы разглядеть, над чем склонился лич. Это была пара поношенных коричневых ботинок, один из которых был расшнурован; из них торчали волосатые лодыжки. Ноги почтового служащего.

– О, Уолтер, – она постаралась не показывать голосом своего гнева. – С твоей стороны это весьма неподобающе.

Лич вздрогнул, сдвинулся с места и переполз через тело поглубже в тень. Потом поднял лицо с перепачканным кровью ртом. Она струилась по его безволосой груди и растекалась по ней красным пятном. Лич щелкал своими длинными зубами. Глаза его были совершенно черными, как будто бы он до сих пор находился под действием опиума.

– Джейкоб знает о мальчишке, – тихо сказал Уолтер.

Маргарет на мгновение застыла. Его голос звучал как скрежет натянутой веревки о камень.

– Он идет, да, сейчас он идет сюда.

Он обнажил зубы – то ли пытаясь изобразить ухмылку, то ли просто рефлекторно.

– О, я помню вас, миссис Харрогейт. Джейкоб много говорил о вас. О вас и вашем драгоценном мистере Коултоне.

Сердце Маргарет учащенно забилось. Лич казался таким собранным, погруженным в свои мысли. Леденящее душу зрелище. Очень осторожно она большим пальцем взвела курок револьвера, который по-прежнему держала за спиной.

– Джейкоб Марбер не придет, – твердо сказала она. – В тебе говорит маковое зелье. Он бросил тебя, Уолтер. Оставил тебя одного в этом ужасном городе. Это я нашла тебя, я. Не Джейкоб. Так что прекрати эти глупости и пойдем со мной. Позволь мне помочь тебе.

Он склонил голову, как бы размышляя над ее словами. Но в этом жесте не было ничего человеческого. Он поднял руки, оставив на полу два темных кровавых отпечатка.

– Мой Джейкоб… – медленно произнес он.

– Он забыл тебя.

Лич подполз чуть ближе, напрягая узловатые мышцы на худых ногах.

– О, миссис Харрогейт. Но я слышу его, – прошептал он, постучав себе по голове. – Он уже здесь.

Какое-то время они не двигались. Маргарет следила за его взглядом. Вагон дребезжал и трясся.

А потом он, широко распахнув окровавленный рот и сверкнув длинными зубами, прыгнул прямо на нее, и в то же самое мгновение Маргарет Харрогейт вскинула руку с пистолетом и выстрелила.

Сидя на задней площадке вагона Королевской почты, Бринт изо всех сил сдерживала тошноту, вцепившись татуированными руками в перила. Вокруг нее ревел ветер. По обе стороны площадки располагались ступени, проход к которым преграждали канаты с кисточками. Спиной она упиралась в запертую дверь. «Марлоу, – думала она. – Ты здесь ради Марлоу. Шевелись».

Она повторяла себе эти слова снова и снова, как будто они могли помочь. И продолжала сидеть, не двигаясь, прижимаясь к двери и наблюдая за уходящими вдаль рельсами. Она ненавидела все быстрое. Лошадей. Пассажирские лайнеры. Но оказаться на открытой площадке в хвосте бешено мчащегося поезда было, пожалуй, хуже всего.

Когда она увидела, как машинист и проводники, раскачиваясь, забираются обратно в вагоны, она подхватила свои объемные юбки и со всех ног побежала по рельсам к остановившемуся поезду, навстречу своей вытянутой тени, которую солнце отбрасывало ей за спину. Едва она втянула себя на площадку, раздался стон тормозов и состав стал набирать скорость. Бринт ухватилась за перила, задыхаясь и думая о том, что кто-то обязательно должен был заметить ее. Но поезд не замедлил ход, и к ней не явился, крича, ни один проводник – состав просто двигался дальше.

Перед ее мысленным взором снова и снова вставал тот момент, когда поезд с грохотом проехал прямо сквозь этого странного незнакомца, человека-тень, и он просто превратился в дым. Машинист, должно быть, тоже заметил его, резко затормозил, вышел и стал искать под колесами тело погибшего. С озадаченным видом он прошелся вдоль всего состава, заглядывая под каждый вагон, снял фуражку и растерянно почесал затылок. Ни он, ни проводники не нашли ни единого кусочка, ни одной части человеческого тела. А между тем струи дыма постепенно растянулись на всю длину поезда и растворились в воздухе. Каким бы странным все это ни казалось, никакого самоубийства явно не произошло. Каким-то образом этот человек-монстр – или кем он там еще был – попал внутрь поезда. А это означало, что в том же поезде находится и Марлоу.

По крайней мере, так размышляла Бринт, лежа в высокой траве и наблюдая за происходящим. Однако теперь, когда она сидела с растрепанной косой и искаженным гримасой лицом, прижавшись к двери последнего вагона и переводя дух, такое предположение показалось ей безумием. Люди, какими бы чудаковатыми они ни казались на первый взгляд, не могут бесследно растворяться в клубах дыма. А цирковые дамы – запрыгивать в движущиеся поезда.

Мысли Бринт прервал глухой стук, донесшийся изнутри почтового вагона, как будто на пол упало что-то тяжелое. Она замерла на месте. Потом стук повторился, на этот раз сильнее. Затем послышались явные звуки борьбы. Бринт прижала к запертой двери ухо. Ничего.

И тут что-то с визгом, похожим на жужжание осы, пробило деревянную обшивку вагона рядом с ее головой, оставив в ней маленькое черное отверстие. Пуля.

– Боже милостивый, – прошептала Бринт.

Она невольно попятилась, качаясь из стороны в сторону в такт движениям поезда. И тут в ее голове пронеслась четкая мысль: «Уходи».

Расправив плечи, Бринт подняла голову и, осмотрев край крыши, ухватилась за него и полезла вверх.

Широко распахнув дребезжащую дверцу вагона, Элис втолкнула внутрь Марлоу, подальше от ветра, а затем протянула руку Чарли. Джейкоба Марбера отсюда видно не было.

Они не стали останавливаться ни на секунду, а со всех ног побежали по коридору вагона, спотыкаясь и шатаясь из стороны в сторону. Пассажиры выглядывали из своих купе и удивленно смотрели им вслед. Элис то и дело в испуге оборачивалась. В конце вагона она распахнула дверь, ведущую на очередную площадку, и под грохот и лязг колес, под завывание растрепавшего все их одежды ветра подняла Марлоу, перелезла с ним через ограждение и перепрыгнула через сцепку.

Следующий вагон оказался вагоном третьего класса – переполненным, шумным, с рядами деревянных лавок и воздухом, пропитанным табачным дымом. Шуршали газеты, женщины в платках перекрикивались друг с другом через проход. Растрепанные мальчики с ошарашенным видом побежали дальше. Элис перевела дух, достала пистолет и, не обращая внимания на окружающих, поспешила за ними, стараясь не слишком задумываться над тем, что у нее затекли руки и ноги. Ряд за рядом навстречу ей поворачивались бледные лица. Среди пассажиров она заметила некоторых из тех, кого видела на лондонской платформе: двух вдов в черных платьях с суровыми, горькими лицами и мужчину с птичьей клеткой в руках.

Они уже были в трех рядах от конца вагона, как задняя дверь распахнулась и они увидели Коултона. Без шляпы-котелка, с раскрасневшимся лицом и потемневшими глазами.

– Ты бросил нас, сукин ты сын, – в сердцах воскликнула Элис и, подбежав, сильно толкнула его в грудь.

Даже не взглянув на нее, он обратился к детям:

– Вы все в порядке?

– Нет, – огрызнулся Чарли.

Элис взялась за рукав мальчика, призывая Чарли успокоиться.

Пассажиры продолжали таращиться.

– Позади Марбер, – сказала Элис. – Нельзя здесь останавливаться. Быстрее.

– Джейкоб? – Коултон схватил ее за плечи и пристально посмотрел ей в глаза. – Ты сказала…

Но тут его взгляд скользнул мимо нее, в переднюю часть вагона. Перехватив его, Элис обернулась.

В самом начале прохода, тяжело дыша, стоял Джейкоб Марбер, казавшийся сумеречным призраком, выросшим прямо из ночной тьмы. Некоторые пассажиры в изумлении поднялись со своих мест. От него валили сажа и дым, как от только что вытащенной из костра головешки. На руках его красовались необычно длинные перчатки; шляпу он потерял, и его растрепанные черные волосы торчали во все стороны. Он стоял как истукан, не делая ни шага вперед, чтобы подойти ближе, и только борода его вздымалась, как у какого-нибудь ветхозаветного судьи. Глаз его видно не было.

– Живо мне за спину, – скомандовал Коултон.

Он сбросил пиджак, оставшись в одном облегающем желтом жилете, и засучил рукава, как заправский уличный драчун. Элис почему-то обратила внимание на его очень короткую и толстую шею. Вдруг он весь будто запульсировал и уплотнился, его кожа словно затвердела, жилет на нем разошелся, плечи стали шире. Происходило что-то явно странное.

– Не следовало тебе здесь появляться, Джейкоб, – сказал он.

Наблюдая за тем, как фигура Коултона меняется на глазах и как расплываются очертания Джейкоба Марбера, Элис почувствовала такой страх, какого не испытывала никогда ранее. Это был абсолютный ужас, от которого сводило внутренности, и она едва не схватилась за живот от боли. Марлоу вцепился ей в руку. Тут Коултон сделал шаг вперед, а Джейкоб Марбер открыл рот, будто для крика, обнажив черные зубы, и она увидела, что его горло заполняет тьма, похожая на густую кровь. На стене вагона у него за спиной появилось нечто.

Сначала Элис показалось, что это след от сажи или капля темной смолы. Но пятно начало быстро разрастаться по деревянной панели, как упавшая в воду капля чернил, и, увидев это, Элис задрожала. Пятно абсолютной тьмы разъедало стену. Джейкоб Марбер поднял руки, раскрыл ладони, подобно проповеднику, призывающему прихожан узреть ужасное знамение. Он медленно вытянул их вперед, словно преодолевая сопротивление сильного течения, и вся чернота, вся эта живая тень разом хлынула к нему, проносясь по стенам, потолку и полу, затемняя окна, гася свет, окутывая всех пассажиров.

Вагон вздрогнул. Люди, корчась от ужаса, закричали. Элис достала свой кольт, но рука у нее так дрожала, что ей пришлось перехватить пистолет другой рукой и только потом спустить курок. Она снова и снова стреляла во тьму, туда, где находился Джейкоб Марбер, пока в барабане не закончились патроны, а вместо выстрелов стали раздаваться только щелчки. Ничего не изменилось. Темнота продолжала наступать.

Элис осталась стоять, бессмысленно нажимая на спусковой крючок, и только опустившаяся ей на плечо рука Коултона, тяжелая и холодная, как мешок с песком, вернула ее в чувство.

– Бегите, – крикнул он. – Живее!

Лицо детектива выглядело неестественно плотным и будто опухшим, черты его казались размытыми, а из глубоких глазниц сверкали маленькие и твердые, как речная галька, глаза.

Он развернулся, сжал свои разбухшие кулаки и бросился во тьму.

Первая пуля Маргарет Харрогейт прошла мимо, пробив стену почтового вагона. Уолтер быстро – до невозможности быстро – вскарабкался по стене и потолку. Сквозь оставленное пулей отверстие в стене внезапно проник лучик света, и Маргарет посетила неожиданная мысль: «Как же это прекрасно!»

Внезапно Уолтер навалился на нее, разрывая ей одежду и царапая плоть. Ссадины и порезы наливались кровью. Револьвер выпал из ее руки, со скрежетом прокатился по полу вагона и уперся в почтовый мешок. Уолтер был до жути легким – Маргарет могла бы поднять его одной рукой, а она отнюдь не была сильной женщиной. Однако, несмотря на небольшой вес, он обладал огромной силой, и женщина отчаянно боролась и пиналась. В последнюю секунду заметив опасность, она успела подставить ему под подбородок локоть, чтобы его похожие на кинжалы зубы не впились ей в шею, а потом резким движением отбросила его в сторону.

Он упал на спину, перевернулся и на четвереньках подполз обратно к ней. Маргарет же в это время пятилась назад, пытаясь нащупать на полу револьвер, но лич схватил ее за лодыжку, его длинные когти прошли сквозь кожу ботинка и вонзились ей в ногу.

Они боролись почти в полной тишине, если не считать тяжелого дыхания, шлепков и шарканья тел. Волосы Маргарет пропитались кровью, руки горели. Тем не менее она смогла раз-другой ударить его ногой в лицо, почувствовав, как что-то хрустнуло под ее каблуком, а затем вырвалась, схватила револьвер и пять раз подряд быстро выстрелила вперед, прямо в грудь Уолтеру Ластеру.

Его отбросило назад, к почтовому мешку, и он угодил в клубок паутины.

Пошатываясь, Маргарет поднялась на ноги. Левая рука почти не слушалась, в глаза затекла кровь. Она вытерла лицо запястьем, на котором болтался оторванный рукав. Перед ней лежал лич – худой, сгорбленный, неподвижный. Потом он слегка вздрогнул, будто только теперь ощутил озноб, повернулся и посмотрел прямо на нее. Его глаза были черными, абсолютно черными. Обсидиановыми, блестящими и нечеловеческими.

Без всяких колебаний Маргарет нажимала на спусковой крючок, пока в пистолете не кончились патроны. Перехватив револьвер так, чтобы его можно было использовать как дубинку, она медленно сделала несколько шагов назад и, упершись лопатками в стену, осмотрелась в поисках оружия получше.

Уолтер поднялся на ноги, тихо пощелкивая длинными зубами.

Он улыбался.

Застыв на месте, Элис смотрела, как Коултон бежит прямо в темноту, где прежде стоял Джейкоб Марбер. И вдруг сковывавший ее страх как будто развеялся. Подхватив под мышки маленького Марлоу и закрыв ему глаза, она распахнула заднюю дверь вагона навстречу ревущему ветру и собралась перепрыгнуть на следующую платформу. Чарли Овид, немного повозившись с дверью в поисках замка, которого в ней не было, последовал за ней. В голове у Элис понемногу прояснялось. Под ногами стремительно проносились шпалы. «Сукин сын», – подумала она. Если Коултон не остановит Джейкоба Марбера, тот будет гнаться за ними до самого последнего вагона.

Расставив ноги, она повернула барабан револьвера и как можно быстрее перезарядила его. Из вагона третьего класса не доносилось ни звука. Она прошла было в следующий, но, подняв голову, задержалась. К стене вагона в одном месте были прибиты перекладины. В один миг она подняла Марлоу на руки и вместе с ним взобралась на крышу.

Снаружи во всю ширь раскинулось ослепительно-яркое небо. Ветер затруднял дыхание. Длинное пальто Элис развевалось, путаясь в ногах. Она стояла на четвереньках, прикрывая собой маленького Марлоу. Потом на крышу взобрался Чарли, невольно открыв рот от ветра.

– Паровоз! – крикнула она. – Нужно пробраться к локомотиву! Остановить поезд!

Чарли кивнул. Крыша была деревянной, и доски имели безумный наклон. Не успела Элис пройти и несколько футов, как Марлоу замер на месте. В этот момент поезд пересекал реку. И вдалеке, по обе стороны состава, как серебро, мерцала вода. От яркости играющих на волнах солнечных бликов у Элис закружилась голова. На востоке коричневым пятном виднелся город. Мальчик закрыл глаза и так крепко обхватил Элис, что она не могла пошевелиться.

– Марлоу! – крикнула она ему в ухо. – Нам нужно идти дальше!

Тут ей показалось, что внизу с грохотом распахнулась дверь. Она в ужасе оглянулась, но ничего не увидела. Может, это был Коултон. Чарли находился уже футов на десять впереди; он, опустив голову, прижимался к крыше, словно защищаясь от ливня. Очень медленно и с большим усилием она подтолкнула Марлоу вперед на дюйм-другой. Наверняка Коултон уже догоняет их внизу. А может, Джейкоб Марбер. Она подтолкнула Марлоу еще немного вперед, а потом подняла голову и, прищурившись, оценила обстановку. Они находились на середине вагона. За ним следовали еще два пассажирских, потом угольный и, наконец, локомотив.

– Идем, – прошептала она.

И снова оглянулась. Какая сила заставила ее повернуться? Однако от увиденного она замерла и невольно обхватила мальчика рукой, инстинктивно желая защитить его.

Позади них, на крыше предыдущего вагона, прямо у самого края, опустившись на одно колено, стоял Джейкоб Марбер. Его черный плащ и борода развевались на ветру. Он наклонился вперед, расставив для равновесия руки. От него лентами расходился дым. Элис снова сковал ужас. Глаза его не отражали ровным счетом ничего – ни злобы, ни ярости, ни какого-либо другого чувства. Просто две поглощающие свет лужицы тьмы, в которых нет никакого блеска.

Он все стоял, опустившись на одно колено и не сводя с них взгляда, спокойно, словно никуда не торопится.

И тогда Элис поняла, что Коултон мертв.

Никто уже не придет им на помощь.

Взобравшись на крышу почтового вагона, Бринт вдруг споткнулась и заскользила к краю. Чудом уцепившись за поручень, она подтянулась назад. Ветер сорвал с ее головы чепец, лайковые перчатки покрылись дырами. Объемные юбки великанши развевались на ветру. Прежде чем спуститься на площадку между вагонами, она остановилась, увидев, как дверь почтового вагона распахнулась и кто-то выпрыгнул наружу. Или что-то.

Но кто это? Бледный, без рубахи, весь в крови. С неестественно длинными пальцами. И только когда он повернулся, чтобы открыть дверь следующего вагона, Бринт увидела его лицо, разглядела острые скулы и темные глаза, кровь на губах и на подбородке. Все это длилось лишь мгновение, пока она переводила дух у края крыши, а потом существо исчезло, проскользнув в багажный вагон.

«Марлоу!» – в отчаянии подумала Бринт.

Она опоздала. Эта тварь нашла его. Сердце у нее бешено заколотилось, она с трудом спустилась и ворвалась в почтовый вагон, желая поскорее найти ребенка. Внутри царил беспорядок: по полу были разбросаны обрывки бумаг, ящики, поваленные стеллажи. В задней части вагона лежало что-то, имевшее очертания человеческого тела. У Бринт перехватило дыхание. Но это был не мальчик.

Это была женщина. Но не та, что забрала Марлоу и пообещала его охранять. Это была дама средних лет в сильно порванном и растрепанном черном траурном платье, со зверски изрезанными руками и окровавленным лицом. На животе и груди у нее тоже виднелись порезы. Бринт присела рядом с ней на колени и безвольно опустила руки, боясь прикоснуться к незнакомке, которая, как оказалось, еще дышала, но очень слабо. Великанша огляделась. В нескольких футах от нее, широко раскинув руки, лежало еще одно тело. Тело почтового служащего. Но никаких следов Марлоу. Бринт мрачно повернула голову и посмотрела в ту сторону, куда удалилось существо.

Элис застыла на четвереньках, повернув голову назад. В ушах у нее гудел ветер, ослаблявший ее хватку и грозивший скинуть ее с крыши вагона. Джейкоб Марбер тоже до сих пор не двинулся с места. Не встал на ноги, не рванулся вперед, не попытался преодолеть разделявший вагоны промежуток. Просто стоял, всматриваясь в нее исподлобья своими мертвыми глазами. Элис с ужасом поняла, что он чего-то ждет. Или кого-то.

– Мисс Элис! Быстрее! – крикнул Чарли.

Сама не зная, как у нее это получилось, Элис подхватила Марлоу на руки, а потом встала и побежала навстречу ветру, стуча каблуками сапог по деревянной крыше, выставив одно плечо вперед и укрывая им мальчика. Так она достигла края крыши и, не останавливаясь, не сбавляя скорости, прыгнула, приземлившись на крышу соседнего вагона. Уже находившийся там Чарли протянул ей руку и помог подняться. Элис оглянулась.

Джейкоб Марбер медленно, но уверенно шагал вперед, выпрямившись во весь рост. Худой как щепка и черный как ночь. Казалось, он не прыгает с крыши на крышу, а просто отталкивается от края одной и ступает на край другой. А потом Элис увидела нечто еще более устрашающее.

У края крыши появилась бледная рука, за ней – вторая. Это был лич. Он залез наверх и встал рядом с черной тенью. Они выглядели почти одинаковыми – за исключением того, что один был безволосым и серым, как червяк. Два жутких чудовища.

Они не обменялись взглядами или приветствиями, не подали друг другу никаких знаков. Казалось, они ощущали присутствие друг друга. Джейкоб Марбер стоял прямо, уперев руки в бока, за его спиной клубился жуткий густой дым. А сбоку от него, присев на четвереньки, замер похожий на паука мерзкий Уолтер Ластер. Без рубашки, босой, обдуваемый ледяным ветром. Невероятно бледный, с перепачканными кровью торсом и лицом. Он открыл рот, показав длинные, похожие на кинжалы зубы.

Элис перевела взгляд на Чарли. Тот зажал уши руками и в ужасе смотрел на чудовищ.

– Нет, нет, нет, – бормотал он.

Эти слова она прочла по движениям его губ, потому что сильнейший ветер заглушал все звуки.

И тут лич – Уолтер – двинулся вперед. Сначала он пополз. Медленно, но легко, как будто ветер был для него пустяком, а передвижение по крыше раскачивающегося на ходу вагона – прогулкой по парку. Его длинные когти со скрежетом цеплялись за скреплявшие карниз металлические полосы. Элис рукой отстранила Марлоу назад, достала свой кольт и для равновесия встала на колени.

Уолтер двигался все быстрее, ускоряясь, как преследующая добычу безжалостная гончая.

Элис взвела курок.

Она уже стреляла в хозяина этого существа и не нанесла ему никакого урона, так что не надеялась, что пули подействуют на Уолтера. Но гореть ей в аду, если она хотя бы не попытается. Нужно только подождать, пока он подберется совсем близко. У нее будет лишь один шанс. Сердце ее билось спокойно. Она прицелилась.

Лич быстро сокращал расстояние, и сквозь ветер уже было слышно, как он скребет по крыше вагона когтями и щелкает зубами. Джейкоб Марбер между тем продолжал просто стоять и наблюдать за происходящим. Элис расслабила дыхание.

Существо внезапно прыгнуло, быстро преодолев промежуток между вагонами. Но не успел лич приземлиться, как что-то схватило его за ногу, и, перекрутившись и взмахнув руками, он отлетел назад, врезавшись в крышу вагона, с которого только что прыгнул.

Из промежутка между вагонами выросла огромная фигура. Это была женщина с налитыми кровью глазами, в развевающихся юбках. Очень крупная женщина.

– Бринт! Бринт! – закричал Марлоу.

В поисках ребенка великанша повертела головой, мотая своей косой, и Элис узнала ее – это была та самая женщина из цирка, «дама с татуировками», защитница Марлоу.

Лич, которого она крепко держала, дико извивался, метался, размахивал когтями. Обхватив обеими руками руку женщины, он, словно проворная ласка, скользнул ей на спину и начал рвать ее плоть. Когти твари вырывали куски мяса, а великанша вертелась на месте, пытаясь ухватить чудовище. Наконец, поймав его, она размахнулась и со всей силы бросила его на крышу. Но когда Бринт отступила, тварь снова вцепилась ей в руку и, пощелкивая зубами, взобралась ей на спину. Оттуда существо прыгнуло вперед, как бы желая добраться до Марлоу, но огромная женщина бросилась за ним и снова ухватила его за лодыжку.

Элис пыталась прицелиться, но не могла. Тут женщина подняла лицо и посмотрела прямо на Элис. Они встретились взглядами всего лишь на мгновение. Лицо женщины было бесчувственным, не передававшим никаких эмоций. Лич извивался, пытаясь освободиться. Великанша двумя руками ухватила его за ногу и, ни за что больше не держась, всем телом повалилась вбок.

– Нет! – вырвалось у Элис.

На показавшийся невообразимо долгим миг лич замер, цепляясь когтями за крышу. Бринт сильно ударилась боком о вагон. Монстр зарычал и в отчаянии оскалился на Марлоу, но вес великанши был слишком большим, она потянула его в проем между вагонами, и они вместе исчезли из виду.

– Бринт! – снова закричал Марлоу.

Элис схватила мальчика за руки и сквозь его развевающиеся на ветру волосы увидела, как на них несется Джейкоб Марбер. Солнце покрыла тьма.

Маргарет Харрогейт в агонии открыла глаза.

Каждая часть ее тела нестерпимо болела. Руки и живот покрывали слипшиеся от крови клочки бумаги. Она попыталась встать, но пошатнулась и упала. Попыталась снова. Застонав, она огляделась по сторонам. Уолтера нигде не было.

В вагоне царили тишина и полумрак. Сквозь пол ощущались толчки колес, подпрыгивающих на стыках рельсов. Маргарет, схватившись за живот, встала на колени, затем все же поднялась на ноги и, спотыкаясь, направилась к двери. Она должна во что бы то ни стало найти Уолтера. Предупредить Коултона и детей. Каким-то образом ей удалось перебраться над сцепкой на заднюю площадку соседнего вагона. Там тоже был беспорядок. Пошатываясь, она медленно прошествовала по проходу, снова перебралась над сцепкой и вошла в вагон, в котором располагалось то самое купе, где в Лондоне она укладывала накачанного наркотиками и связанного по рукам и ногам Уолтера на диван.

Казалось, это было целую вечность назад. Сейчас же ее глазам предстал настоящий хаос. Двери разнесены в щепки, оконные стекла вырваны из рам и разбиты, в купе свистит ветер. На полу в лужах темной густой крови лежали трупы с разорванными глотками. Посередине коридора она поскользнулась в каком-то застывшем месиве и едва успела схватиться за поручень, задыхаясь от боли.

Некоторые из лежавших на полу людей были еще живы; они стонали или тихо плакали, когда она проходила мимо. Но Маргарет не останавливалась, не находила в себе сил остановиться, пока не добралась до вагона третьего класса и не окинула взглядом ряды со все еще сидящими на своих местах пассажирами – задохнувшимися, с серыми, обескровленными лицами, выпученными глазами. Некоторые прижимали к себе свои вещи.

В проходе она обнаружила Коултона, лежавшего лицом вниз, с бледной, похожей на мел сморщенной кожей, как если бы он слишком долго сидел в ванной – как будто из него полностью выкачали всю кровь.

– О нет, нет, нет, нет, – прошептала она, обхватывая руками его лицо.

Его кожу и лицо окропляла ее собственная кровь. Закрыв ему веки, она оставила на них по кровавому отпечатку большого пальца. В этот момент у нее над головой раздался скрежет. Она в недоумении подняла голову. Наверху что-то грохнуло, вагон вздрогнул и качнулся из стороны в сторону. И тут Маргарет поняла, что все, кого она ищет, находятся на крыше.

Превозмогая боль, она поднялась на ноги и добралась до следующей площадки, где ее едва не повалил ветер. Ухватившись за перила и стиснув зубы, она посмотрела наверх и увидела размахивающего руками Уолтера, царапающего какую-то крупную женщину, разорванные юбки которой развевались на ветру. Сверху, со стороны переднего вагона, доносились крики Элис Куик. Маргарет попыталась собраться с мыслями.

И тут ее взгляд упал на сцепку между вагонами, скрепляющую между собой две детали: муфту и болтавшуюся под ней цепь.

Она понимала: это был их единственный шанс. Вытянувшись, насколько это было возможно, она попыталась открутить ее. Та не поддалась, даже не пошевелилась. Вагоны скрежетали и лязгали на ходу, проносящиеся внизу шпалы сливались в одно серое пятно. Сверху доносились звуки борьбы, потом крупная незнакомка вскрикнула и сорвалась с крыши, увлекая за собой Уолтера, а Маргарет, задохнувшись от боли, откинулась назад.

Бесполезно даже стараться.

Порезы на животе давали о себе знать. Все ее платье залила кровь. Ветер завывал в ушах, щипал глаза.

И тут Маргарет Харрогейт будто увидела себя со стороны. Она медленно встала на ноги и, заскрипев зубами, изо всех сил потянула за муфту.

Элис выстрелила. Пуля попала в цель, угодив Джейкобу Марберу в грудь. Тот вздрогнул, слегка поежился на ветру, но тотчас же снова выпрямился и продолжил уверенно и быстро шагать им навстречу.

Она стреляла еще раз и еще, и каждый раз пули, казалось, просто проходили через его тело, представлявшее собой уплотнившийся сгусток темноты, насквозь, хотя это и не имело смысла, противоречило всем известным Элис законам природы. Марбер никак не реагировал на ранения, а просто двигался вперед, распространяя перед собой тьму.

Чарли успел доползти до дальнего края крыши; он вцепился в него и что-то кричал. Элис подталкивала Марлоу к Чарли, но мальчик не шел, а только поглядывал назад. Как будто внутри него что-то надломилось, когда он увидел эту женщину, Бринт.

– Иди же, Марлоу! – закричала Элис. – Иди к Чарли! Поторопись!

Вдруг в Джейкобе Марбере произошла какая-то перемена. От него поднялась вверх вытянутая, похожая на косу струя дыма, которая устремилась вперед, к Элис. Она не успела увернуться и почувствовала, как что-то пронзает ей бок, отдаваясь в ребрах жгучей болью. Потом этот странный сгусток дыма вздернул ее за ноги и удерживал так в подвешенном положении под порывами ветра.

Никогда в жизни Элис не ощущала такой ужасной боли. Она цеплялась за обвивший ее темный сгусток, задыхаясь, царапала его ногтями. Вдруг Марлоу поднялся, приставил к ее ребрам свои ладони и засиял. Кожа его стала прозрачно-голубой, гораздо более яркой, чем раньше. Элис почувствовала, как темная коса выходит из ее тела, и в тот же миг, обмякнув, девушка рухнула на крышу вагона. Тьма же, чем бы она ни была, тем временем вихрем заструилась вокруг Марлоу. Ветер сбивал ее вбок, но она тут же возвращалась и закручивалась в спираль, а мальчик просто стоял в центре, вскинув руки и устремив свое маленькое личико на Джейкоба Марбера.

Тот находился уже почти у края крыши, перед проемом между вагонами, не более чем в пятнадцати футах от них. Марлоу вдруг вытянул вперед свои маленькие, беззащитные ручки, как бы призывая монстра остановиться.

Элис ошеломленно замерла. Окружавшая мальчика тьма разом устремилась к Джейкобу Марберу и окружила его, постепенно превратившись в подобие голубого светящегося тумана, а от сопротивляющегося человека в центре спирали остались лишь размытые очертания: он напоминал насекомое, застывшее в ловушке голубого янтаря.

А потом ноги Марлоу подкосились, и он упал.

Раздался громкий удар, вспыхнул и тут же погас голубой свет. Джейкоб Марбер, стоя на коленях, медленно поднял голову. Казалось, тьма сочится из самых его глаз. Лицо его исказилось в гримасе боли и ярости. Он поднялся на ноги. Элис, преодолевая боль в боку, поползла вперед и заключила мальчика в объятия.

В это же мгновение проем между крышами начал с медленным скрежетом расширяться; внизу проносились рельсы, на которые падали искры от колес последнего вагона, постепенно отдалявшегося от головы состава.

Элис с разметавшимися на ветру волосами стояла на коленях, крепко обнимая мальчика. Джейкоб Марбер, вокруг которого, как пчелиный рой, кружилась темнота, стоял теперь уже далеко от них и, ни разу не шелохнувшись, просто смотрел вперед до тех пор, пока не превратился в точку.

Поезд продолжил свой путь на север, в Шотландию.

Исчезновение Джейкоба Марбера. 1873

12. Комако и Тэси

В ночь перед тем, как Комако Оноэ – девятилетняя повелительница пыли, дитя ведьмы и сестра умирающей девочки – увидела Джейкоба Марбера во плоти и столкнулась с чем-то из ряда вон выходящим, с тем, что навсегда изменило ее жизнь, она лежала вместе с маленькой сестренкой на татами и молилась.

Молилась любым богам, которые могли ее услышать: «Спасите мою сестру, пожалуйста».

Стоял месяц хадзуки. Весь Токио накрыла удушающая жара. Рука Комако перед фонарем и тень от нее причудливо сливались в сиянии жаровни и на темном полу каморки больной.

– Покажи, Ко, – прошептала сестренка, слабо пошевелившись и блеснув глазами. – Покажи еще раз девочку в пыли.

Вокруг скрипели дубовые стропила театра, сквозь ставни доносился грохот рикш, торопливо снующих по вымощенным досками улицам старого квартала.

Комако подумала, что сейчас не время для таких развлечений. Уже прошла почти половина третьего акта, и если рабочие сцены их увидят, то обругают или, еще хуже, поколотят. Она хорошо знала привычки и нрав служителей театра, так же как другие девочки знают каллиграфию и этикет. Но все равно с тихим щелчком отодвинула ширму и в тапочках прокралась к расположенному за канатами и шкивами откидному люку, а ее тонкая, как струйка дыма, младшая сестренка поднялась с татами и последовала за ней.

Никто их не заметил. Темнота под сценой была знойной и неподвижной. Комако подождала, пока сестра спустится за ней в подпол, а потом повернулась и потянула за плетеный шнур люка, чтобы закрыть его. Сквозь щели доносились похожие на пение призрака звуки кабуки[1]. Оранжевый свет сцены полосами падал на обмотанные лентами руки и лицо девочек. Зашуршало волочащееся по пыли оби[2] сестры.

– Тэси, – обернулась Комако. – Тебе нужно отдохнуть?

Но упрямая пятилетняя девочка только нахмурила свое бледное личико и поползла дальше.

Далеко в задней части подпола среди груд реквизита и старых масок они нашли картонную коробку, наполненную шелковистой серой пылью, тщательно собранной Комако. Она вытянула перед собой руки с потрескавшейся и покрасневшей кожей.

Рядом лежало старое зеркало, которое она положила поближе. Дымящейся кучкой девочка медленно высыпала на его гладкую поверхность пыль. Закрыв глаза, она дождалась наступления тишины. По ее груди струйками стекал пот. Прохладная на ощупь пыль стала еще холодней. По ладоням девочки тоже пробежал холодок, да так резко, что она прикусила губу от неожиданности. Затем в них вспыхнула боль, пробирающаяся в кости запястий и локти. Комако медленно повернула руки, и пыль следом медленно повернулась на темном зеркале и пошла рябью; их с сестрой отражения задрожали и растворились в клубящихся песчинках. Комако уже не чувствовала рук. Холод пробирал ее насквозь. Открыв глаза, она стала медленно водить пальцами в воздухе, словно лепила из него какую-то фигуру, а пыль на зеркале повторяла ее движения, собираясь в маленький, похожий на куклу силуэт. Встав во весь рост, кукла кивнула Тэси своей маленькой головкой, и малышка тихо захихикала.

– Пусть потанцует, Ко, – прошептала сестра.

Шевеля пальцами, словно кукловод, Комако заставила маленькое создание из пыли танцевать на зеркале; руки оно скромно прижимало друг к другу, а ногами переступало, сгибая их в идеальной имитации походки принцессы, как ее изображали актеры кабуки.

Слышное в темноте дыхание малышки участилось, и Комако обернулась. Темные глаза Тэси расширились, губы покраснели.

– Тэси? – обеспокоенно прошептала Комако, смахивая с висков прилипшие влажные волосы.

Пыль закружилась и снова сложилась в неподвижную мягкую кучку. Руки Комако запульсировали.

– Вернемся наверх. Тебе нужно отдохнуть.

Маленькая сестренка ковыляла, слегка пошатывалась, как будто могла упасть в любой момент. Ее бледная кожа почти светилась в темноте.

– Ох, как же холодно, Ко, – бормотала она. – Почему так холодно?

«Гэкидзе маусу» – так называли двух сестер. «Театральные мышки». Театр Итимура-дза, пылавший огненными фонарями, простоял в многолюдном районе Асакуса Сарувака-те почти двадцать лет и славился своими представлениями на весь Токио. Живущие там девочки присматривали за реквизитом, запирали двери, тушили жаровни и свечи. В 1858 году старое здание театра сгорело дотла – в городе из дерева и бумаги ужас пожара был реален, как никогда. После ухода со сцены старого мастера, хозяина театра, его сын Кикуносукэ продолжал содержать девочек. Они не получали платы за свою помощь, но им разрешалось доедать то, что оставалось от приема пищи актеров: шарики сладкого риса, полмиски бульона, в удачные вечера пару жареных гёдза. Холодным утром они, прижимаясь друг к другу, обычно грелись возле жаровни, пока дождь моросил по витринам соседних лавочек. Вокруг скрипел пустой театр, и они воображали, что, кроме них, на всем белом свете нет ни души. Чувство оторванности от мира не покидало и днем, ибо их круглые глаза и бледная кожа всегда выделяли их из толпы. Они были хафу, полукровки, и им нигде не было места. Они не осмеливались заходить в соседние переулки из страха перед уличными мальчишками, которые забрасывали их камнями. Да, они рано познали жестокость мира и поняли, что справедливость существует только на сцене. Их отец уплыл в свою страну далеко на запад, когда Тэси была еще в животе у матери, а когда несчастная женщина не смогла найти работу, она в отчаянии привязала Тэси к спине, взяла Комако за руку и отправилась с ними в Токио, питаясь по пути подаянием. Самое раннее воспоминание Комако было о том, как она под дождем проходит через ворота большого города.

Мать их была дочерью бедного каллиграфа, давно покоящегося в могиле, и скончалась от лихорадки в богадельне всего лишь через два года после рождения Тэси. Комако мало что помнила о ней. Мягкие волосы, отражающие пламя свечи. Грусть в глазах. Истории, которые она рассказывала по вечерам: о ёкаях и мире духов, о высоком отце девочек, бородатом, рыжеволосом и похожем на дракона. Воспоминания со временем угасали. Комако уже не знала, что из того, что она помнила, было правдой. Но она рассказывала Тэси, что мама укладывала ее на ночь в огромный деревянный башмак и пела ей, своему маленькому сверчку, песенки, а потом она, Комако, склонялась над освещенным лунным светом лицом сестры, чтобы подсмотреть снившиеся ей сны. Иногда Комако рассказывала, как в пять лет она сама день за днем таскала Тэси по дождливым улицам и пробиралась в театр, чтобы переждать жару, и там, скрючившись на задних рядах, слушала представления, засовывая ей палец в рот, чтобы та не кричала. Когда их поймал подметавший зал уборщик, она, прижав к себе Тэси, пинала его ногами что было сил, но он все равно утащил их за кулисы. Там неподвижно сидел старый хозяин в белом гриме и спокойно смотрел на них. Смотрел и ни о чем не спрашивал. Он уже снял парик, и вокруг него складками лежал халат; выглядел он как настоящий демон, и Комако пришла в ужас. Наконец хозяин театра заворчал, разгладил бакенбарды и глубоким голосом произнес:

– Так это твой братик, мышка?

– Сестренка, – прошептала Комако, прижимая к себе Тэси покрепче.

– Хм, – протянул он и перевел взгляд на уборщика, стоявшего на коленях у ширмы. – В здешних стенах давно водятся мыши. Не думаю, что нас так уж отяготят еще два маленьких мышонка.

– Об этом нельзя говорить никому и никогда, – повторяла она своей младшей сестре. – О том, что я умею. Никогда.

– Но что, если это поможет людям? Вдруг случится пожар, и ты сможешь кого-то спасти?

– Как я смогу кого-то спасти?

– Потушишь огонь. С помощью пыли.

Комако решительно покачала головой:

– Так это не работает, Тэси. И они не поймут. Только сильнее испугаются.

Она говорила так отчасти потому, что боялась сама. Девочка казалась себе какой-то неправильной. Это пугало ее с самых ранних лет, и она боялась далекой дверки в своем сознании – дверки, ведущей во тьму. Так она себе и представляла свою особенность. Ей казалось, что если она будет долго держать ладони над пылью, то эта дверь откроется, ее затянет внутрь и она останется беспомощно стоять в непроглядной темноте, слепо вращая запястьями; в ушах у нее будет гудеть кровь, а в тело вопьется холод. То, что она умела делать, не было колдовством; пыль вела себя как живое существо. Долгие годы девочка верила, что это часть мира духов, на который ей довелось взглянуть одним глазком, но в этом не было красоты, значит, миром духов это быть не могло. Дар ее работал только с пылью и никогда – с песком или с грязью. Она могла крутить ее, поднимать, поворачивать и оживлять, превращать в серебристые, сверкающие в полутьме ленты, в пепельные цветы, и с возрастом эта власть только усиливалась. Глаза ее младшей сестры всегда сияли, когда она видела эти чудеса. Малышка хваталась за края своего потрепанного кимоно и смотрела. Комако тоже наблюдала за своими «представлениями», как будто все это делала не она, как будто у пыли была своя воля, а они с сестрой лишь наблюдали за тем, что она хотела им показать.

– А каково это, Ко? – прошептала Тэси однажды ночью. – Тебе неприятно?

Комако провела потрескавшимися ладонями по волосам сестры. Пальцы ее постоянно были красными и воспаленными, и она обматывала их полосками ткани, чтобы скрыть их болезненный вид.

– Представь себе темноту, – пробормотала она, – представь, что эта темнота живет в тебе, но все же не является твоей частью. Ты чувствуешь ее внутри. Она всегда ждет.

Тэси содрогнулась:

– А тебе бывает страшно?

– Иногда. Не всегда.

Однако Тэси не понимала, что это за страх, по крайней мере не совсем. Комако в этом была уверена. Когда сестренка впервые увидела, как Комако подчиняет себе пыль, то залилась смехом. Это было еще до ее болезни. Тогда ей было три года, она держала в руке яблоко и уронила его на полированный стол, когда очарованно замерла, наблюдая, как Комако выписывает руками в воздухе замысловатые фигуры и как пыль танцует в такт этим движениям, а потом широко улыбнулась, захлопала в ладоши и закричала:

– Комако, Ко! Посмотри, что ты умеешь!

Тэси воспринимала дар Комако как игру. Ей все казалось игрой. Она просовывала личико в каморку, когда ее сестра сидела на корточках на ночном горшке, и хихикала. Или ставила коробки в актерской, которая находилась прямо под их комнатой, друг на друга, забиралась на самый верх и, просунув пальцы в щели в потолке, шевелила ими около татами сестры, пока та не просыпалась и не приказывала ей прекратить озорство.

Болезнь Тэси не была неожиданным ударом. Она пришла постепенно, и поначалу девочки думали, что это просто усталость или подхваченная осенью простуда, которая скоро пройдет. Малышка совсем не переживала. Но у Комако внутри рос страх; она вообще многого боялась – в основном за свою драгоценную сестру, казавшуюся такой маленькой, хрупкой и драгоценной. Малышка лежала без сна и кашляла, ее кожа становилась все бледнее, на губах выступала кровь. Комако отвела ее в бесплатную клинику к врачу-португальцу, но он не смог ей помочь. Она трижды ходила в старый квартал к ведьме, которая успокаивала рассерженных духов ёкаев и помнила древние способы исцеления, но та лишь дала Тэси пакетик с сушеным мхом и велела пить его настой каждую ночь, когда восходит луна. Это не помогло.

– Если хочешь, чтобы духи тебя услышали, нужно заплатить больше, – сказала она, сжав запястье Комако. – Нужно показать что-то редкое.

Как будто она догадывалась о способностях Комако.

После этого девочка старалась держать Тэси подальше от ведьмы. Но потом, ровно год назад, случилась та ужасная летняя ночь, когда кожа Тэси горела, глаза ее закатились, и она лежала на руках Комако, задыхаясь. Та сидела, закрыв глаза кулаками, по ее щекам текли слезы, и она молилась – молилась мертвым, молилась духу матери, любым силам, какие только существуют на свете, – чтобы сестра не умерла. Девочки находились в крошечной комнатке в верхней части театра, стояла поздняя ночь, они были одни, и колючий холод проникал в запястья Комако, полз вверх по ее рукам, которые начинали болеть и пульсировать, но боль не была связана с пылью, она вообще не была связана ни с чем. Ко сидела у жаровни и лишь прижимала сестру к себе, ощущая, как та бьется в ее руках, словно лихорадочно размахивающая крыльями пойманная птица, и молилась.

И Тэси не умерла. Только после той ночи она будто потеряла присущий ей огонь. Ее кожа побледнела почти до прозрачности, а губы приобрели кроваво-красный оттенок. На горле появились три красные полоски, похожие на ожерелье из капелек крови. Иногда по ночам Комако просыпалась и видела, что сестра стоит в темноте, не осознавая, где находится, и всматривается в татами, будто пытается вспомнить что-то важное. Ее освещенный лунным светом бледный силуэт казался чем-то потусторонним. Скорее призраком, нежели живым человеком.

И ей, по ее собственному признанию, все время было холодно, очень холодно.

«Как мертвым», – думала Комако.

За год до этого, летом, в старом квартале свирепствовала холера, ушедшая с осенними дождями, но вернувшаяся спустя двенадцать месяцев, так что мертвецы на душных улицах лежали штабелями, словно колотые дрова. Выжившие, глядя перед собой впалыми глазами, жгли ладан, чтобы успокоить злых духов, убивавших их родных и близких.

Этот год вообще был отмечен страхом. Тэси по ночам начала ходить во сне (если вообще засыпала) – вышагивала босиком по темному полированному полу театра. Однажды ночью Комако застала ее стоящей у ведущей на улицу темной двери. Она невидящим взглядом смотрела в ночь, подставив лицо теплому ветру. Несколько недель спустя Тэси одна спустилась в переулки, прошла мимо игорных притонов и долго стояла над освещаемыми факелами телами умерших от холеры, бормоча себе под нос что-то про дверь, которую не могла открыть. Комако проснулась и, увидев, что дверь открыта нараспашку, выбежала на улицу, отыскала там сестренку и, накинув ей на плечи одеяло, отвела домой. Стоявшие у костров рабочие и скорбящие родственники умерших молчаливо провожали их взглядами. Утром кто-то красной краской нарисовал на двери театра иероглифы, обозначающие паразитов. Через две ночи после позднего представления господину Кикуносукэ принесли сложенную записку с предупреждением об одержимом демонами ребенке, и после этого Комако наконец-то увидела то, что видели все, даже рабочие сцены, даже актеры, которые знали Тэси с младенчества.

– Проклятая, – шептались они. – Воплощение болезни, которое ходит по ночам на двух ногах и плачет как ребенок.

И это было так. Комако знала, что это правда, что Тэси отличается от других. Она почти не спала, ничего не ела, могла молчать несколько дней подряд. Но в ней затаилась не холера. Комако наконец сдалась и отправила ведьме записку, предложив в качестве оплаты единственное, что у нее было: секрет пыли.

Она ждала ответа три дня, и вот он пришел в виде мятого клочка бумаги, который доставил беспокойный мальчишка в потрепанных штанах.

В записке было всего лишь одно слово.

«Приходи».

И Комако пошла, впервые за несколько месяцев выведя свою сестру на опасные, пораженные болезнью улицы. Капал теплый дождь. Она провела Тэси через переулок по мощеной дороге, полной брошенных и неподвижных рикш, а затем через еще один в квартал бедняков. Здесь на телегах лежали мертвецы, в воздухе витали болезнь и страдания. Сестры шли медленно, их деревянные гэта[3] тонули в грязи. Тэси, одетая в плащ, скрывавший ее бледную кожу, постоянно кашляла.

Переулки бедняков с выстроившимися вдоль них мастерскими были узкими и сырыми. С покатых карнизов капала вода. Расположившиеся под ними рабочие приостанавливали свои дела, чтобы посмотреть на проходящих мимо девочек.

Убежище ведьмы представляло собой давно обветшавший дом. Он стоял посреди зарослей карликового бамбука в глубине бесплодного участка. Его старомодные верхние окна, длинные и низкие, были заколочены. На крыше кое-где не хватало черепицы. С карниза длинной веранды свисали косо привязанные бамбуковые жалюзи, и когда девочки прошли по ней, то дерево заскрипело и затрещало под их весом.

Они остановились у темного прохода без дверей.

– Госпожа? – позвала Комако, а ее сестра тихо кашлянула. – Добрый день, госпожа? Вы здесь?

Из темноты донесся тихий шелест, как от крыльев. Тэси сильнее прижалась к Комако.

– Я не ожидала, что ты вернешься, – произнес мягкий красивый голос. – Что ты принесла мне, он-наноко[4]?

Комако опустилась на колени, сняла со спины сверток и положила его перед собой. Потом медленно развернула бумагу. Внутри была картонная коробка шелковистой театральной пыли. Она была одновременно и черной, и серебристой, и, когда Комако отступила от порога, на крошечных песчинках заиграл свет: вспыхнул и заплясал волнами.

– Ближе, – сказал голос. – Поднеси ближе. Мои глаза уже не те, что прежде.

Комако поднялась и внесла коробку в жаркую темноту, ее глаза постепенно привыкали к царившему там полумраку. Переступив порог, она опустилась на колени и поставила коробку перед старой женщиной.

– Да. Хорошо, – тихо сказала ведьма, не прикасаясь к ней. – Я не знаю, что можно сделать для твоей сестры, но постараюсь ей помочь. Понятно?

Комако кивнула.

– Возьми коробку.

Ведьма плавно поднялась с места и повела девочек вглубь своего старого дома. В жарком и душном коридоре Тэси взяла Комако за руку. Ее маленькие пальцы были холодными, а ногти – странно острыми. Комако ощущала это даже сквозь полоски ткани, которыми обматывала ладони. Большинство сёдзи[5] в коридоре давно сгнили, и по обе стороны девочки видели лишь пустоту и темноту. Пахло грызунами и кислыми овощами. Впереди замерцал дневной свет, и они вышли в садик внутреннего двора. Несмотря на туман и дождь, после темноты дома дневной свет показался сестрам довольно ярким. Некогда красивый сад теперь зарос сорняками и выглядел печально. На камне посреди зеленого пруда стоял какой-то неухоженный памятник, вокруг росли камыши, а чуть дальше из воды виднелся обрушившийся мостик. Они молча пересекли двор, поднялись на крытую веранду и снова погрузились в темноту.

Ведьма не была старухой. Она укладывала свои красивые волосы в высокую прическу, в которой поблескивали костяные заколки и кандзаси[6], такие же белые и острые, как ее шея. На ней был строгий меховой халат, украшенный узорчатыми цветами; она шла быстро и бесшумно, будто скользила по воздуху, не оборачиваясь и не замедляя шаг, чтобы посмотреть на девочек. Комако слышала, что она овдовела, убив мужа собственными руками, что ее изуродовали в наказание за совершенное ею зло и что она просидела в этом доме со времен сёгуната[7]. Интересно, что из того, что о ней говорят, правда?

Ведьма занимала две комнаты в самом конце дома. Подойдя к жаровне с раскаленными, несмотря на зной, углями, она сняла с сетки теплое одеяло, зажгла фонарь и поставила его возле циновки-татами. На полу в тени стояли ржавый чайник и едва заметная фарфоровая чашка.

Развернувшись и спрятав руки в длинные рукава фурисодэ[8], она замерла.

– Ты отводила ребенка к врачу?

– Мы бедны, госпожа.

– Тогда в португальскую клинику.

Комако кивнула.

– Они не смогли понять, в чем дело, – сказала она. – Озноб. И слабость. Она все время устает. Ей становится хуже.

Ведьма нахмурилась. Глаза ее казались плоскими и словно нарисованными, лишенными всякого выражения.

– Ты. Дитя. Иди сюда, ложись.

Тэси шагнула вперед и легла на татами. Ведьма ушла в темноту и долго не появлялась. Через некоторое время она вернулась, неся деревянный поднос с тихо позвякивающими чашами, палочками благовоний и воска и древним ножом с костяной рукоятью. На лбу у нее темнела линия, нарисованная пальцем, обмакнутым в сажу.

Взяв с подноса белый камешек, она вложила его в ладонь Тэси, накрыв ее своими руками.

– Вот, держи. И не отпускай. Как тебя зовут, дитя?

– Тэси Оноэ.

– И сколько тебе лет?

– Пять, госпожа.

– Откуда ты пришла?

– Из района Асакуса Сарувака-те, Токио.

Ведьма щелкнула языком.

– Из чего ты пришла в этот мир?

Тэси замялась и посмотрела на Комако:

– Я не…

– Из праха, дитя. То есть из пыли. Вот откуда ты взялась. И в него же обратишься в конце.

Ведьма выставила свое лицо на свет.

– К чему ты стремишься? – прошептала она.

Тэси ничего не сказала.

Ведьма протянула ей чашку:

– Вот, выпей.

Девочка выпила. Затем ведьма встала с колен, подняла руки, держа два деревянных блока; ее объемные рукава опали вниз. Она резко ударила ими друг от друга у Тэси над головой – и темноту разорвало облако бледной пыли, которое затем постепенно развеялось. Женщина обошла Тэси кругом, стуча блоками, а потом запела.

Песня ее не походила ни на одну из тех, что Комако слышала до этого, – она была жуткой и одновременно печальной. Веки малышки потяжелели, а потом закрылись. От нее повеяло жаром, словно от печи. Ведьма замолчала, зажгла свечу с благовониями и угольком прочертила во тьме красную дугу. В наступившей тишине внезапно раздался стук.

Белый камешек выпал из кулака Тэси.

– Так тому и быть, – тихо произнесла ведьма.

Комако вдруг охватил страх. Она не понимала, что ворожея хотела этим сказать. Ресницы Тэси задрожали, дыхание участилось. Вытянув руку, Комако коснулась рукава сестры.

Не сводя глаз с Тэси, ведьма тихо сказала:

– Пыль – вот что оживляет твой дар, он-наноко. И она же проникла внутрь твоей сестры, заставляя ее болеть. Она должна побороть ее силу.

Из соседней комнаты донесся шорох. Комако обернулась, волосы у нее на затылке встали дыбом.

– Там кто-то есть?

Ведьма лишь взмахнула рукой, указывая на коробку:

– Пыль устремляется к ней не без причин. Что-то привлекает ее, улавливает ее сущность. Что-то… примечательное. Я слышала о таком, но никогда не видела.

– Пыль, – эхом повторила Комако.

Замолчав, ведьма разгладила свой оби.

– Прошу вас, скажите, это я? – взмолилась Комако. – Это из-за меня она болеет?

– С чего бы это быть тебе, девочка? – спросила ведьма тоном, намекающим на то, что ей известно больше, чем она говорит. – Покажи, что ты умеешь.

Комако медленно размотала руки. Влажные ладони зудели. Открывая крышку коробки, она не смогла удержать дрожь.

– Получается не всегда, – прошептала она.

Ведьма подошла ближе, и Комако ощутила запах кислого молока. Девочка замерла, вытянув ладони над коробкой.

– Так вы поможете моей сестре? – спросила она, набравшись храбрости. – Вы должны пообещать.

Ведьма нетерпеливо хмыкнула:

– Это будет нелегко, он-наноко.

– Но ведь хоть что-то вы сможете сделать? Пообещайте.

По лицу ведьмы пробежала тень.

– Да, кое-чем помочь можно, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Я сделаю все, что в моих силах. Это я обещаю.

Комако расправила пальцы над открытой коробкой и, ощутив знакомый холод в запястьях, вздрогнула.

А затем пыль плавно устремилась вверх длинным тонким столбиком и образовала в полумрачном воздухе подвижный шар, зыбкий и красивый.

Ведьма не сдержала изумленного вздоха.

Запястья Комако уже заныли. Она устала. Сложив ладони чашей вокруг, она сформировала из пыли подобие крошечной луны, а затем вздохнула и опустила руку – пылевая сфера тут же рухнула вниз, назад в коробку, снова превратившись в неподвижную безжизненную кучку.

– Это правда, – прошептала ведьма, пристально вглядываясь в девочку. – Ты талант.

– Никакой я не… Я – это просто я.

Дрожа, Комако засунула ладони себе под мышки в попытке согреться. Она чувствовала себя совершенно измотанной. Лицо покрывал пот.

– Так вы поможете мне, госпожа?

Ведьма встала на ноги и подошла к краю теплой темноты, заглянула внутрь и произнесла:

– Это та самая девочка. Вы были правы.

– Ко-ма-ко… – ответили оттуда, медленно, по слогам, как будто пробуя имя на вкус. – Да, Маки-тян. Это та самая девочка.

Пошатываясь, Комако встала и попятилась.

В лучах света вдруг выросли две фигуры. Мужчины с Запада. Более высокий из них, с черной бородой, был, несмотря на духоту, одет в длинное черное пальто и крутил в пальцах шелковую шляпу. У него были глубоко посаженные глаза, озабоченно выгнутые брови, зачесанные назад чернильно-черные волосы. От него слегка пахло сажей.

– Не пугайся, – сказал он. – Мы должны были посмотреть, на что ты способна. Я хотел увидеть это собственными глазами. Нужно было убедиться.

Он казался очень высоким. Его спутник с красным лицом, которое постоянно вытирал платком, был заметно ниже.

– Вы кто? – спросила она. – Что вам нужно?

Высокий подошел поближе и посмотрел на лежавшую на татами Тэси, маленькую и смертельно бледную.

– Бедная твоя сестренка. Должно быть, ей очень холодно.

– Что вам нужно? – повторила Комако, уже более сердито.

Она шагнула к Тэси, сжав свои кулачки, не понимая, что иностранцам от нее нужно. Но вдруг ее осенила мысль:

– Вас… вас прислал мой отец?

– О, дитя, – вздохнула ведьма.

Незнакомец не ответил. В его позе и всех движениях ощущалась глубокая сосредоточенность. Медленно склонившись над коробкой с пылью, он снял с рук черные перчатки. Пальцы у него были красивые – изящные и мягкие, молочно-белого цвета. Они задвигались в странных жестах, будто он писал в воздухе невидимые слова. И тут Комако невольно ахнула. Пыль в коробке зашевелилась, заструилась вверх и медленно обвилась вокруг запястий мужчины серебряной лентой. Он держал ее так довольно долго, будто утешая ее, словно живое существо, а затем позволил частичкам плавно опуститься обратно в коробку, накрыл ее крышкой и посмотрел на девочку.

– Я здесь не из-за твоего отца, – прошептал он, поглаживая бороду. – То, что мы с тобой умеем… у нас это называется «талантом пыли», а людей, которые им обладают, мы зовем «повелителями пыли». Наверное, твой дар иногда пугает тебя? Доставляет тебе боль? И ты не можешь контролировать пыль долго, не теряя себя?

Комако лишь кивала, прижав пальцы к губам и боясь произнести хотя бы слово.

– Вот и у меня тоже так, – сказал мужчина с грустью в голосе.

13. Джейкоб Потрошитель, Джейкоб Убийца

Бородатым мужчиной, конечно же, был Джейкоб Марбер. Только в те дни, когда ему все казалось возможным. Он был моложе.

Когда он вышел из сада ведьмы, уже светало. В грязных улочках за домом царила тишина, на мокрой черепице крыш зданий сидели вороны и настороженно следили за ним. Они с Коултоном поймали рикшу и по ухабистой дороге поехали обратно в гостиницу для иностранцев, мимо темнеющих витрин магазинов и освещенных фонарями переулков. Отовсюду несло разложением. Джейкоб держал в руках свою шелковую шляпу и озабоченно крутил ее, размышляя о девочке Комако и о том, чему стал свидетелем. Его переполняла странная радость. До этого он еще никогда не встречал другого человека, который обладает талантом пыли.

Наехав на расшатавшуюся доску из тех, которыми была вымощена улочка, повозка покачнулась, и Коултон вытянул руку, стараясь сохранить равновесие.

– Ну что ж, – он первым нарушил молчание. – Убедить ее поехать с нами будет не так уж просто.

– Я, напротив, думаю, что все прошло очень хорошо, – Джейкоб удивленно посмотрел на него.

– Черта с два.

– Она согласится. Дай ей денек на раздумья.

Товарищ окинул его странным взглядом. Джейкоб пока еще не очень хорошо знал этого человека. Коултон был старше его на десять лет, о чем напоминал при всяком удобном случае, и постоянно демонстрировал свой цинизм, который, как подозревал Джейкоб, не всегда был искренним.

– Послушай, парень, вот доживешь до моих лет, будешь подмечать и не такое, – сказал Коултон. – Говорю тебе, она даже не поняла, что мы ей предлагаем.

Джейкоб медленно надел шляпу, поправив поля. Посмотрел на мелькающие впереди босые пятки нищего, тянувшего повозку. Высокие колеса экипажа доходили ему до самых локтей.

– Убедить можно всякого. Она послушает нас.

– Не всякого.

Джейкоб ухмыльнулся. Коултон сердито заерзал на своем сиденье:

– Ты словно упрямый щенок, парень. Беспокоюсь я за тебя.

Повозка мчалась сквозь опускавшуюся темноту. Везде зажигались огни.

На самом деле Джейкоб не ощущал той уверенности, которую пытался показать. Дело было не только в их долгом морском путешествии, не только в Комако и ее сестре. В последнее время перед его мысленным взором все чаще вставали образы из прошлого: он видел себя, маленького трубочиста Джейкоба, прочищающего узкие дымоходы, пытающегося выжить на улицах Вены, полуголодного, красноглазого, отчаявшегося после смерти своего брата-близнеца.

Это было до того, как в его жизни появился Генри Бергаст, до того, как его вырвали из ужаса нищеты и привезли в Карндейл, одели, накормили, указали путь. Однако от прежней жизни у него навсегда осталась дыхательная болезнь и разбитое сердце. Он постоянно задавался вопросом: почему Бергаст не мог прийти раньше, пока его брат Бертольт был еще жив?

Он ненавидел Бергаста, судьбу и Бога и ненавидел себя за то, что думал об этом.

Дорогу преградила процессия монахов в желтых одеждах, стучащих в деревянные колодки и с причудливой интонацией нараспев повторяющих какие-то фразы. Возница рикши встал у обочины, дожидаясь, пока они пройдут. Джейкоб нахмурился и отвел взгляд. Нет, его тяготило не только старое беспокойство, с которым он жил всю жизнь, сколько себя помнил. Его волновали еще и сны.

По крайней мере, он убеждал себя, что это сны. Про них он Коултону не рассказывал, сам не зная почему. Может быть, все дело было в их особой яркости, а может, он просто не понимал, как объяснить, насколько реальными и похожими на явь они казались. Они всегда имели какое-то отношение к его умершему брату, хотя его самого в них не было – он не появлялся даже в воспоминаниях. Вместо этого там всегда возникала окутанная темнотой дама в старомодном платье с высоким воротником, плаще и шелковой шляпке. Она спокойно, рассудительно и мягко беседовала с Джейкобом, расспрашивала его, сыпала загадками. Во снах все всегда происходило в том же помещении, где он спал: в каюте на корабле, в токийском гостиничном номере со скрипучими полами – где угодно, и всегда он будто просыпался, а женщина уже сидела рядом, словно гостья, принесшая вести из иного мира.

– Ты вернулась, – говорил испуганно Джейкоб во сне. – Кто ты?

– Разве мы не всё, что можем себе представить, Джейкоб? – отвечала она низким, мягким, успокаивающим голосом.

Он пытался приподняться в постели, пытался увидеть лицо женщины.

– Чего ты хочешь? Почему пришла ко мне? – его собственный голос звучал пронзительно и испуганно.

Так начинался их странный диалог, похожий на текст из катехизиса: вопросы, которые он, казалось, не мог игнорировать, и ответы, которые давал почти неосознанно, как будто не мог сдержать их в себе.

– Чего ты хочешь, Джейкоб?

– Знать, что с теми, кого я люблю, все хорошо. Вернуть тех, кого я любил.

– А разве те, кого ты любил, не всегда с тобой?

– Мне страшно, я не знаю.

– Твой брат, твой брат-близнец, как же он?

– Я не спас его, не спас.

– Смерть – это не конец, Джейкоб, ведь ничего не длится вечно, – говорила она мягким, наполненным любовью голосом. – Я до сих пор ощущаю его присутствие, как и ты. И если Бергаст не позволит тебе открыть орсин, ты должен сам найти путь ко мне…

Потом видение развеивалось, и когда ошеломленный Джейкоб наконец просыпался, то не мог понять, происходило ли все во сне или наяву.

Вернувшись в гостиницу, они с Коултоном сняли обувь, надели предложенные им тапочки и тихо поднялись наверх; под их ногами блестели темные полированные деревянные полы. В прихожей стояла ваза с душистыми цветами. Через несколько минут послышалось приглушенное приветствие – это жена трактирщика принесла им бутылку теплого саке, завернутую в полотенце. Встав на колени, она открыла бумажную ширму, поднялась и вошла в комнату; снова встав на колени, она задвинула ее назад, а затем зажгла фонари – и все это, ни разу не взглянув им в глаза. Джейкоб в очередной раз удивился тому, насколько грациозны жесты жителей этой страны. Сколько красоты, даже, казалось бы, в самых незначительных действиях.

Когда они с Коултоном остались одни, Джейкоб продолжил разговор, словно он и не прекращался, развивая свою мысль:

– Она обладает таким же талантом, как и я, Фрэнк. Повелевает пылью.

Коултон, который снимал мокрое пальто, лишь слегка покачал головой и ничего не сказал.

– Ты видел то же, что и я.

– Ага, – словно нехотя согласился Коултон. – А еще видел ее сестру. Это что-то другое, парень.

– Возможно. Или же девочка болеет из-за пыли.

– Ты никогда не делал ничего подобного.

– Я не пытался.

– Ага, – усмехнулся Коултон, наливая саке. – Насколько я могу судить, тебя одолевает зависть?

Джейкоб раздраженно нахмурился. Да, товарищ подтрунивал над ним, но на самом деле где-то в глубине души он, Джейкоб, приходил в восторг оттого, что, вероятно, тоже обладает такой способностью. Повелевая пылью, он никогда не мог определить границы возможного. «Кто знает, какие еще тайны она скрывает?» – думал он. Но вслух произнес лишь:

– Самый простой способ убедить девочку поехать с нами – пообещать помочь ее сестре. Это ее слабое место. Скажем, что в Карндейле ее смогут вылечить.

– Мы не сможем «вылечить» ее. Чем бы она ни «болела».

Джейкоб поднял глаза и увидел, что Коултон, прищурившись, наблюдает за ним. А затем произнес вслух то самое слово, которого они до сих пор избегали:

– Потому что она лич. Ты это хочешь сказать? Младшая сестра девочки – лич.

– Ага. Но бедняжка думает, что малышка просто больна.

– Она знает правду. Даже если и не хочет себе в этом признаться, – тихо сказал Джейкоб.

Коултон подошел к окну. Деревянные ставни подпирала палка.

– Я просто не понимаю, как так получилось. Ведь создание лича – целый процесс, не так ли? Это не случается просто так.

– Если верить Бергасту, – добавил Джейкоб.

– Ага. Если верить Бергасту.

– Но откуда у него такая уверенность? Он хотя бы раз в жизни видел лича собственными глазами? Вдруг так тоже бывает. Может, талант пыли – это такой талант, который…

Он замолчал, не закончив фразу. Пока он говорил, перед его мысленным взоров вновь встала женщина из его снов, и, осознав это, он не смог договорить. Но Коултон, поглощенный разглядыванием движущихся по улицам фонарей, казалось, этого не заметил. Он взялся за полу рубашки и вытер ею лицо. Местные вывозили тела погибших от холеры земляков.

– Подведем итоги. Получается, что эта девочка, Комако, превратила свою сестру в лича? И даже не осознаёт этого?

– Думаю, да.

Коултон повернулся к товарищу. На его лице отражалась такая боль, что Джейкоб вздрогнул.

– Тогда это означает, что девочка – как ее, Тэси – уже мертва.

– Да.

– Черт, – вздохнул Коултон в полумраке.

Самые ранние воспоминания Джейкоба были связаны с пылью.

Вот ему четыре года. Стоит летняя ночь. Он находится в мрачном сиротском приюте в Вене – потея, прячется под изъеденным молью одеялом. Рядом лежит его брат, и оба они прислушиваются к удаляющимся шагам дежурной монахини, эхом отдающимся по гулким коридорам. Да, они близнецы, но не совсем похожие друг на друга. Его брат Бертольт не обладает особым даром, не умеет делать многое из того, что умеет Джейкоб. Сквозь одеяло из открытого окна проникает свет уличного фонаря. Джейкоб как раз водит своими маленькими ручками над собравшейся в углах комнаты пылью, заставляя ее вихриться, подпрыгивать и закручиваться, когда один из старших мальчиков срывает с их кровати одеяло… Джейкоб так и не понял: увидел ли он что-то, разглядел ли, хотя бы мельком, признаки его таланта и поверил ли своим глазам? Бертольт мгновенно вскочил на ноги и бросился на нарушителя их покоя, раздирая его ночную рубашку и лицо, несмотря на то, что мальчик был старше и выше. Тогда в той темной спальне Бертольта охватила такая ярость, что старший мальчик завопил, зовя на помощь, и другие ребята оттащили обидчика и жестоко избили. По словам монахинь, в Бертольта вселился сам дьявол.

Тот случай они запомнили навсегда. Впрочем, как и другие мальчишки, которые с тех пор оставили близнецов в покое.

Днем они, как правило, занимались тем, что прочесывали пеньку или подшивали одежду, а когда стали постарше, то монахини отдали их на работу на фабрику, распределив по росту. Они пролезали между станками, просовывались в щели, где жужжали огромные шестерни, чтобы развязать петлю на кожаном ремне или выбить заклинивший болт. Бертольт никогда не позволял Джейкобу залезать внутрь станков, он лез сам, даже когда стал слишком большим для этого. Другим мальчикам иногда отрывало пальцы, некоторые даже оставались без рук. Спустя несколько лет Бертольт, взяв Джейкоба за руку, вышел с фабрики на грязную Унтерштрассе, и они стали работать трубочистами, обслуживая большие дома на центральных улицах Вены. Таким был Бертольт – целеустремленным, привыкшим самостоятельно строить свое будущее. Он вел Джейкоба за собой, и тот любил его, восхищался им, хотел во всем походить на него.

Итак, они стали трубочистами. Сажа отличалась от обычной пыли, и Джейкоб с трудом мог управлять ею или притягивать к рукам: она была липкой, комковатой и размазывалась по всему телу, поэтому работать с ней было тяжело. Извиваясь и задыхаясь, он, маленький мальчик в неподходящей по размеру одежде, лазал по дымоходам, вытаращив глаза с яркими белками. Но трудности его не пугали, ведь рядом был Бертольт. Они вместе решили, что работать трубочистами безопаснее, чем залезать внутрь станков. Братья всегда поддерживали друг друга. Когда еще в приюте Джейкоб болел скарлатиной, то не монахини, а именно Бертольт, которому тогда было всего четыре года от роду, вытирал ему лоб и менял простыни. Именно Бертольт приносил ему остатки своей еды, когда его оставляли без ужина. Лишь благодаря Бертольту он не сдавался. Родителей мальчики совсем не помнили, и у них ничего от них не осталось: ни фотографий, ни украшений, никакой самой маленькой безделушки. Даже если когда-то у них и имелось нечто подобное, то монахини не сочли нужным сохранить эти вещицы. Они одни были друг у друга во всем огромном мире.

– Бертольт, что же нам делать? – однажды спросил Джейкоб, когда пришла зима.

Им приходилось работать на морозе, и они постоянно мерзли; к тому же для лазанья по дымоходам они слишком подросли. Стертая до крови кожа на спине и коленях покрылась незаживающими волдырями.

– Что-нибудь придумаем, найдем, – ответил брат. – Выход есть всегда.

– Что? Что придумаем? Что найдем?

– Не знаю, что-нибудь обязательно найдем.

Через две недели его брат застрял в дымоходе и задохнулся, и их хозяин просто бросил его маленькое тело в грязном переулке. Джейкоб понял, что единственное, что ждет таких, как они, – это страдание, боль и смерть. Чувствуя ярость, которую он не испытывал никогда прежде, мальчик проследил за хозяином до карточного притона и в темный, предрассветный час убил его пылью – душил до тех пор, пока его глаза не вывалились из глазниц. На тот момент ему было десять лет.

После этого он какое-то время жил один, прячась ото всех, голодая и испытывая постоянный страх. Той же зимой его нашел Генри Бергаст – он как будто специально разыскивал этого мальчика всю свою жизнь. Они вместе проделали долгий путь через всю Европу по железной дороге, в дилижансе, пересекли серое, как грифельная доска, море и добрались до Карндейла с его белыми холодными залами.

Вот о чем думал Джейкоб, когда, оставив Коултона, прошел через раздвижную бумажную дверь в другую комнату. Воздух здесь тоже был горячим и неподвижным. На полу уже лежал расстеленный спальный коврик и необычная круглая жесткая подушка. Было слышно, как Коултон сморкается, тяжело кашляет, ходит по комнате. Джейкоб снял рубашку, расстегнул брюки, откинул с лица волосы. Быстро заснуть он и не надеялся.

Ночью ему снова приснилась странная женщина, задумчивая тень на грани сна и реальности.

– Ты вернулась, – как всегда медленно начал Джейкоб. – Кто… ты?

И услышал знакомый ответ:

– Разве мы не всё, что мы можем себе представить, Джейкоб?

Но на этот раз слова прозвучали быстро, как будто ей не хватало терпения. Она пошевелилась, погружаясь, как обычно, в окутывавшую ее тьму, но теперь от нее исходило тревожное беспокойство.

– У нас мало времени, – вдруг сказала она, отводя руки за спину.

Медленно, как будто находясь где-то далеко, Джейкоб закрыл глаза, потом снова открыл. Он попытался встряхнуть головой.

– Это… не сон. Я ведь не сплю, правда?

– Жаль, что времени нет. Я должна говорить прямо.

– Да…

– Ты особенный, Джейкоб, не такой, как все. Ты всегда это знал. Наступит день, когда ты покажешь миру свое величие, совершишь нечто грандиозное. Поможешь многим людям. И все начнется с Бертольта.

– Бертольта?

– Он страдает, даже теперь. Его дух страдает.

Джейкоб недоверчиво потер лицо.

– Но есть способ помочь ему. Только ты сможешь это сделать, только ты достаточно силен для этого. Его можно вернуть.

– Что ты имеешь в виду? – прошептал Джейкоб. – Как это «можно вернуть»?

– Смерть – всего лишь дверь. В Карндейле спрятан орсин – это ключ. Генри Бергаст держит дверь закрытой. Его глифик держит ее закрытой… но ты должен найти способ открыть ее…

Загадочная женщина немного помолчала.

– Я не то, что ты думаешь, Джейкоб. Помни об этом. Найдутся те, кто скажет, что я желаю тебе зла. Но ты знаешь, чувствуешь, что это не так.

– Постой. Если с помощью орсина открыть дверь, то мертвые пройдут через…

– Самая лучшая ложь всегда та, что строится на истине, Джейкоб. Генри Бергасту нельзя доверять. Он скажет тебе, что орсин может принести в мир разрушения. Но это не так. Я хочу помочь тебе. Помочь Бертольту. Но ты должен позволить мне.

Даже во сне его охватил ужас, он ощутил холодное и страшное предчувствие, как будто эти слова были угрозой, скрывали в себе какое-то зло. Но тут он проснулся.

Скрипели половицы и стены гостиницы. Он лежал на татами, обливаясь потом, прислушиваясь к темноте, к абсолютной тишине города. Сердце отчаянно колотилось в груди. Джейкоб облизал губы, ощущая, как улетучивается сон. И открыл глаза.

В углу комнаты стояла излучающая злобу женщина, невероятно высокая и кривая, как протянувшаяся по потолку тень, лицо ее было окутано темнотой.

– ДЖЕЙКОБ! – взревела она с дикой яростью.

Джейкоб закричал и зашарил руками в поисках какого-нибудь оружия, чего угодно, но рядом ничего не оказалось, а когда он оглянулся, женщина исчезла.

Он был один.

Фрэнк Коултон знал, каково поражение на вкус, и знал, каково быть человеком, мнением которого интересуются в последнюю очередь. Ему было тридцать четыре года, и он находился не в самой лучшей физической форме; по утрам легкие его ныли от вечного курения, а по ночам у него сводило спину – от всего остального. Он лысел, рискуя через несколько лет остаться совсем без волос. Зато он отпускал бакенбарды, делавшие его похожим на мясника, и имел такие толстые и пухлые от ударов кулаки, что могло показаться, будто он носит перчатки. Он был крепкого телосложения, с толстой, как у быка, шеей, и любил яркие жилеты. Из-за постоянного одиночества он не всегда хорошо ладил с людьми. Он успел побывать карточным шулером, оператором речных судов, солдатом Союзной армии, подмастерьем переплетчика и плотником библиотек Лондона и Бостона. В нем было много не такого уж хорошего, но все же мало откровенно плохого. Если ему приходилось делать выбор, он предпочитал выбрать хоть что-нибудь, нежели совсем ничего.

Фрэнк никогда бы не признался в этом, но сердцем он, как обычно говорится в балладах, был чист. Он верил в непоколебимые добродетели. Доброта и справедливость в его представлении не были вопросами жизненной позиции; к тому же он повидал слишком много страданий и не хотел видеть их снова. Но неоправданные надежды вызывали у него злость и отчаяние, а отчаяние вело лишь в сточные канавы. Он видел, как это бывает, видел, как сдавались солдаты в полевых госпиталях Союза. Его главным талантом была сила. Он мог сжимать свое тело в плотную массу, настолько плотную, что одним ударом был способен пробить кирпичную стену, не получив при этом ни царапины. Пули, попадавшие в него на поле боя, входили в его плоть совсем неглубоко – болезненно, но не причиняя особого вреда. Однако каждый раз, когда он пользовался своим талантом, ему казалось, что на него наваливаются стены, потолок и даже небо над его головой, – наваливаются с такой тяжестью, что дышать становилось почти невозможно. Как сказал доктор Бергаст, побочный эффект его таланта был крайне распространен среди молодого поколения – это психологическое явление называлось клаустрофобией. Еще доктор Бергаст пообещал, что Фрэнк научится с этим жить. Как? «Просто живите дальше, мистер Коултон, – посоветовал ученый. – Просто живите дальше».

Уж об этом-то он кое-что знал. Знал, как двигаться дальше.

Проснувшись утром в старой, покосившейся гостинице, расположенной высоко над туманной набережной Токио, он сразу же сел в постели. Ночная рубашка его была влажной. Он оглядел пустую комнату.

За ним кто-то наблюдал.

Он ощущал, что за ним наблюдают.

По правде говоря, он чувствовал это уже несколько недель, с тех пор как они сошли на берег в Токио, и даже раньше, когда они плыли из Сингапура на старом скрипучем барке вдоль покрытых джунглями берегов, и он стоял на палубе, наблюдая за тем, как матросы в дымке карабкаются по веревочным лестницам. Как будто их что-то преследовало. Краем глаза он улавливал какие-то вспышки, движение, какую-то размытую фигуру, но, когда поворачивался, чтобы приглядеться, все исчезало. В последнее время ощущение только усилилось, и волосы у него на затылке вставали дыбом, когда он решал неожиданно обернуться, а Джейкоб смотрел на него словно на сумасшедшего.

Продолжая беспокойно размышлять об этом, он оделся, сложил татами и оставил его на темном блестящем полу. Было слышно, как жена трактирщика скребет щеткой лестницу. В комнате Джейкоба было чисто и пусто: у этого парня была привычка все делать по-своему, идти своим путем.

Но, несмотря на все это, Фрэнк был доволен. Они искали девочку по фамилии Оноэ несколько недель, пытаясь выследить ее во влажном, охваченном холерой городе по мельчайшим уликам. И вот наконец они нашли ее; оставалось только убедить ее поехать с ними, и тогда можно будет убраться из этой чертовой страны, вернуться в привычный мир.

Коултон потянулся за своей шляпой и вдруг замер с поднятой рукой. Головной убор был перевернут вверх ногами – он никогда бы его так не оставил. Не заходила ли сюда жена трактирщика, пока он спал? Или, может, это сделал Джейкоб? Ни то, ни другое предположение не казалось ему вероятным. Может, он сам ее так положил и от усталости забыл об этом? Возможно.

Он позавтракал – взял из оставленного у двери маленького деревянного ящика плошку с рисом и жареной рыбой и стал есть их руками, не обращая внимания на причудливые маленькие палочки. Затем он вышел на улицу. Стояла жуткая тишина.

В своей записной книжке он сохранил адрес борделя в районе Ёсивара и теперь направился туда мимо замысловатых трехэтажных зданий с плетеными балконами и рогатыми двускатными черепичными крышами. Ему встретилось несколько японцев в темных маленьких костюмах и шелковых шляпах, выглядевших, по мнению Коултона, странно. Большинство мужчин, бродивших по улице в тот час, были одеты в темные кимоно или грубые брюки, и все они держались группами по два-три человека.

Бордель, который он искал, «Дом желтого цветка», оказался тускло освещенным, затхлым и пустынным зданием. Подметавшая у входа угрюмая женщина остановилась и долго смотрела на него, а потом исчезла во мраке. На ее месте появилась молодая девушка в ярко-красном халате с белым поясом, которая, поправляя волосы, что-то быстро забормотала по-японски.

Коултон снял шляпу и покачал головой.

– Я ищу вот этого человека, – сказал он и протянул бумагу, которую ему дали в институте.

Женщина поклонилась, взяла у него листок, снова поклонилась. Потом она скрылась внутри борделя, а Коултон, попятившись, приоткрыл дверь, чтобы наблюдать за широкой, залитой дневным светом улицей. Наконец появился тот, кого он искал, – моргавший от яркого света мужчина средних лет в халате, с седой бородой и мутными глазами.

– Капитан Йоханнес? – спросил Коултон.

Тот состроил гримасу, порылся в карманах и вытащил оттуда трубку.

– А вы тот самый из Карндейла?

– Ага.

– Тот, кто хочет отплыть в Сингапурскую колонию?

– Точнее, в Калькутту.

– Я не иду до Калькутты, – сказал капитан. – Захожу только в свободные порты. До Сингапура могу подбросить. Оттуда идет множество барков. Да и пароходов тоже, можно найти место даже до самой Англии. Не хотите зайти, обговорить подробнее?

Коултон заглянул ему за спину, внутрь здания:

– А в этом есть необходимость?

Мужчина неожиданно ухмыльнулся, показав два отсутствующих зуба:

– Ваши наниматели и так уже снабдили меня всем, в чем у меня была необходимость. Если только планы не изменятся. Они же не изменятся?

Коултон подумал о девочке, о том, что говорил Джейкоб накануне вечером, и посмотрел в серые глаза капитана:

– Дайте мне еще одну неделю. Будем на связи. Если что-то изменится, я дам вам знать.

– Я-то буду ждать здесь. Мне это не повредит. – Он подмигнул. – Если только не придется платить. Так как там, три пассажира?

– А это так важно?

– Не для меня, – пожал плечами капитан.

Утром перед выходом из гостиницы Коултон завернул рисовый шарик в папиросную бумагу, засунул его в карман пальто и теперь брел по теневой стороне улицы, пальцами поедая липкий рис, словно нищий. Ловя на себе тревожные взгляды прохожих, он печально ухмылялся. В какой бы части света Фрэнк ни оказался, везде найдутся те, кто смотрит на него свысока.

Во второй половине дня он снова пересек старый квартал, улицы которого были охвачены холерой, прошел мимо опустевших витрин магазинов, сгрудившихся на задворках темных фигур, мимо завернутых в белую ткань и оставленных во дворах тел, мимо ворон, с шорохом поднимающихся в небо, кружащих в высоте и снова опускающихся вниз. В воздухе висел тяжелый запах болезни. У древнего заросшего дома, где жила Маки-тян, он остановился, резко постучал по косяку двери и стал ждать.

Эта женщина успела его заинтриговать. Знакомство с ней состоялось благодаря доктору Бергасту. Местные жители называли ее ведьмой, но Коултон сразу распознал в ней образованную женщину, в которой вдобавок было нечто грозное и привлекательное. Она говорила на почти безупречном английском и знала то, чего, казалось бы, знать не должна. Выйдя к нему из теплой темноты, она поклонилась и жестом попросила его следовать за ней, а затем, шаркая крошечными туфельками, повела его к беседке в заросшем саду.

Там на столе уже стояли чайные чашки и еще горячий чайник, как будто она ждала его.

Коултон достал из кармана своего жилета маленький, набитый монетами кожаный кошелек, звякнувший в его руках. Он протянул его женщине, но она не взяла его. Через мгновение он неуверенно положил кошелек на пол между ними.

– Все, как мы договаривались, – сказал он. – Кажется, все правильно. Может, вы желаете пересчитать?

Она никак не показала, что хочет пересчитать монеты, а только слегка склонила голову, после чего снова встретилась с ним взглядом. Коултон про себя отметил красоту этих темных глаз.

Он прочистил горло.

– То, что вы увидели вчера, – это не совсем то, чем могло показаться на первый взгляд, – нерешительно начал он.

Выражение ее лица не изменилось.

– Девочка… – снова начал он. – Она странная, да. Но не настолько странная, как вся ситуация в целом.

Женщина поджала губы, и он замолчал. Затем она произнесла по-английски ясно и четко:

– Вы, я думаю, и сами необычный человек, Коултон-сан.

Фрэнк почувствовал, как горят его щеки. Его было не так-то легко смутить, но что-то во взгляде этой женщины настораживало его. Он не спешил отвечать. Колени свело судорогой, и он неловко переступил ногами, пытаясь разогнать кровь.

– Вчера меня удивила не только Комако-тян, – продолжила женщина. – Я не ожидала, что Бергаст-сан пришлет ко мне талантов.

– Вы знаете о талантах? – удивленно посмотрел на нее Коултон.

– Невидимый мир повсюду, Коултон-сан. Хотя мы часто не замечаем его.

Она сидела на коленях, положив тонкие руки себе на бедра.

– Моя обаа-сан[9] говорила, что каждый из нас – это дом, – пробормотала она и коснулась своей груди. – Здесь. И здесь, – она постучала себя по лбу. – И в каждом доме бывают свои гости. Мы должны быть любезными хозяевами.

Коултон нахмурился.

– Талант нельзя сравнивать с гостем, который приходит по приглашению, – сказал он. – Это просто часть человека, как рука. Или как разум.

– Вы когда-нибудь наблюдали, как одна капля воды сливается с другой? – произнесла она. – Сначала их две, а потом они становятся едины. Когда гость входит в дом, он становится его частью.

Коултон молча изучал ее лицо, не зная, что ответить. Может, все это не имеет никакого значения? На мгновение он задумался: не обладает ли она сама талантом, нет ли и у нее дара? Похоже, в этой стране обожают намеки и недосказанность. После долгого молчания он спросил:

– А как вы познакомились с доктором Бергастом?

Маки-тян улыбнулась, аккуратно откинула рукава и медленно, не торопясь, налила в чашки чай.

– О, здесь в Японии тоже есть таланты, Коултон-сан, – сказала она наконец, снова будто прочитав его мысли. – Они встречаются не только в вашей части света. Только мы не собираемся над орсином, и у нас нет глификов, которые помогали бы нам искать их. Они сами находят нас. Но если об этой девочке, Оноэ, узнали в Карндейле, то именно в Карндейл она и должна отправиться. Суждение глифика следует уважать.

Ведьма сделала паузу.

– Вам не приходило в голову, что ваше убежище не единственное в мире?

Честно говоря, Фрэнк об этом не задумывался. Он просто ездил туда, куда ему говорили, и привозил детей, которых его просили привезти. Он знал, что таланты есть в Париже, потому что Бергаст с ними переписывался; но в других частях света? Он вдруг ощутил раздражение оттого, что доктор не потрудился ему ничего сообщить. Выставил его глупцом. Нахмурившись, он повертел в руках маленькую чашечку и подул в нее, чтобы остудить чай.

– Так на кого вы работаете? – спросил он.

И снова на ее лице отобразилась загадочная улыбка.

– Ах. Для меня честь работать на вас, Коултон-сан.

Вряд ли это можно было назвать ответом. Маленький матерчатый кошелек со странными японскими монетами так и лежал между ними. Однако Коултон почувствовал, что в этот момент все вдруг сдвинулось с мертвой точки, как будто хрупкое равновесие нарушилось, и платеж наконец-то был принят. Он снова подивился странным обычаям этой страны.

Когда Фрэнк вернулся в гостиницу, было уже темно. Джейкоб по-прежнему отсутствовал, и он выругался себе под нос. Стоя спиной к открытой внутренней двери, Фрэнк вдруг замер и медленно повернулся. Его вновь охватило то же самое жутковатое чувство – будто за ним кто-то следит.

– Эй! – произнес он осторожно.

В темноте коридора вырисовывались тени лестницы и полированных перил, от пола исходило тепло.

– Я чувствую тебя, – грозно сказал Коултон. – Не думай, что я тебя не заметил.

По-прежнему ничего. Через мгновение он, состроив гримасу, задвинул ширму и, мысленно чертыхаясь, снял шляпу и пальто. С ума он, что ли, сходит, осел? Раньше ведь никогда не ошибался в своих предчувствиях.

На полу было разложено татами. Фрэнк сердито посмотрел на него. Он не привык спать вот так – на тонком коврике, прямо на полу. Но паразитов в гостинице не было, и, честно говоря, спина после этого у него болела не так сильно, как прежде.

Он долго сидел за маленьким столом, скрестив ноги, и записывал отчет о произошедших за день событиях. Он потел даже сидя в одной рубашке и засучив рукава. Наконец вернулся Джейкоб.

– О, поглядите-ка на нашего блудного детектива. Где тебя носило весь день? – начал было Коултон, но, увидев лицо товарища, осекся. – Парень, ты в порядке?

Джейкоб задержался в тени, затем шагнул вперед и присел возле бумажного фонаря. В слабом оранжевом свете очертания его лица казались причудливыми, словно оно было вырезано из дерева.

– Был в гавани, – тихо ответил он. – Думал.

– Думал? – усмехнулся Коултон. – Неудивительно, что у тебя такой чертовски усталый вид.

Джейкоб даже не улыбнулся.

– У меня были… сны. Очень необычные сны. Очень реальные. Как будто я и не спал.

Коултон молча наблюдал за товарищем, который, судя по выражению лица Джейкоба, переживал какой-то внутренний конфликт.

– В них была… женщина. Я никогда не видел ее лица. Она все время держится в тени. Как будто на самом деле находится рядом со мной в комнате, когда я сплю.

По спине Коултона вдруг пробежал холодок. Он вспомнил о своей перевернутой шляпе.

– Странное место эта Япония. Лучше нам обоим побыстрее вернуться в Англию, в правильный мир, – сказал он.

Но Джейкоб покачал головой:

– Дело тут не в месте, Фрэнк. Эти сны у меня уже давно. Они были еще в Карндейле.

– Ладно. И чего же она хочет, женщина из твоего сна?

– Она хочет, чтобы я открыл орсин. В Карндейле.

Коултон собирался улыбнуться, но на этих словах осекся.

– Прошлой ночью она сказала… что у меня мало времени. Что мой брат не… не ушел. Не совсем. Что я еще могу ему помочь.

– Твой брат… В смысле Бертольт. Тот, что умер много лет назад?

Джейкоб кивнул.

Коултон наклонился вперед, внезапно приняв серьезный вид. Комната вокруг них как будто сжалась, стала меньше.

– Даже не стану говорить, насколько безумно это звучит. Не стану.

Джейкоб вытянул над фонарем свои длинные красивые пальцы.

– Она сказала, как именно это сделать? – спросил Коултон.

– Нет, – едва ли не шепотом ответил Джейкоб.

– Послушай, у меня тоже бывали яркие сны, парень. С реальными ощущения; например, как я получаю пулю в спину.

Джейкоб слабо улыбнулся:

– Думаешь, я схожу с ума?

– Я думаю, что мертвый – это мертвый. Как бы нам ни хотелось считать иначе.

Джейкоб уловил в его тоне осторожность. Встав, он направился к выходу, но остановился у раздвижной двери.

– Вчера она сказала мне: «Я не та, за кого ты меня принимаешь». Тебе это о чем-нибудь говорит?

Коултон разгладил усы и поднял брови.

– Да ни о чем, – сказал он.

– Ладно.

Однако после того, как Джейкоб ушел и задвинул за собой дверь, Коултон еще долго неподвижно сидел при тусклом свете фонаря и размышлял над его словами. Он знавал ребят, которые за время войны испытывали такие потрясения, что по ночам им снились склонившиеся над ними тени. И думал о том чувстве, которое преследовало его уже несколько недель, – этом ощущении, что за ним следят, что в темноте ночи поблизости что-то двигается. Вспомнил, как что-то мелькало на краю его поля зрения – на борту корабля, на улицах старого квартала, здесь, в трактире. Ложась спать, он подумал еще кое о чем: о том, что как-то поведала ему одна из старших талантов Карндейла. Она сказала, что каждый огонек отбрасывает тень и что одного без другого не бывает; она поведала ему старые истории об одном темном таланте, который пребывал на теневой стороне, в серых комнатах по ту сторону орсина. Его называли другром. Он являлся во снах.

– Ах. Впрочем, по большей части это вымысел, – добавляла она, снимая с крючка кочергу и помешивая ею тлеющие угли. – Скорее всего, такого на самом деле не существует.

«Возьми себя в руки, парень, – сказал он себе. – Другр – это всего лишь история, легенда. А легенда не может причинить никакого вреда, не так ли»

Он раздраженно закрыл глаза.

14. Надежда – заводное сердце

Кипя от негодования, Комако отвела сестру обратно.

Пройдя через заросший сад ведьмы, они вернулись назад в театр; Тэси куталась в старый актерский плащ и дрожала, пряча серое лицо в его складках, пока Комако вела ее за руку по темным улочкам. Все это было обманом. У ведьмы не было никакого лекарства. Ни для нее, ни для Тэси.

Лицо девочки исказила ярость. Но она решила сохранять спокойствие ради сестры, лишь ее деревянные гэта слишком громко стучали по переброшенным через грязь доскам. Она не могла выбросить из памяти похожую на дым пыль, лентой обвивающую красивые пальцы высокого мужчины, танцующую на костяшках его пальцев; другого мужчину, который держался возле двери, наблюдая и прислушиваясь, – молчаливого, с жутковатыми рыжими усами и будто слишком старыми для его лица глазами.

Однажды, когда Тэси была совсем маленькой, Комако услышала из гримерки старого хозяина какой-то странный звук. К нему тогда пришла некая женщина, гейша, которую сестры раньше не видели. Очень красивая. В голубом с золотом кимоно, с белым лицом, с порхающими, как птички, пальцами. Она настраивала сямисэн[10] с яростной сосредоточенностью. На котацу[11] лежала развернутая пачка нот. Серые струны инструмента меланхолично гудели. Но когда женщина запела, то внутри Комако открылась пустота, и пение гейши показалось ей отголоском чего-то темного, таящегося у нее глубоко внутри. Она чувствовала на своем рукаве руку Тэси. Сестры едва осмеливались дышать. Когда Комако выглянула из своего укрытия, ей показалось, что гейша сидит за стеклом, – настолько она была отстранена от мира, который воздействовал на нее, но к которому она не принадлежала. Переведя взгляд на хозяина, Комако увидела, что тот плачет.

Теперь то же чувство посещало ее, когда она смотрела на свою маленькую сестру. Она будто находилась за стеклом.

Вернувшись в театр, она уложила дрожащую Тэси на пол в их маленькой комнатке и накрыла ее одеялом. Помешала угли в жаровне. Весь тот вечер она работала очень рассеянно – задумчивая, неуверенная в себе. Потушила фонари, когда актеры еще находились в комнатах, разлила ведро с водой, уронила во время первого представления коробку со старыми масками, подняв такой грохот, что решила спрятаться под лестницей, чтобы ее не побили. Ночью она плохо спала и видела странные сны. На следующий день, все еще растерянная, она попыталась забыться в своих делах. Младший помощник застал их с Тэси сидящими на коленях в подвернутых кимоно. Комако ворчала; Тэси двигалась медленно, словно во сне. Они драили щетками пол слабоосвещенной костюмерной. Мужчина протянул Комако маленький серый мешочек.

– Один гайдзин[12] оставил вам. Не назвав своего имени.

Он окинул девочку долгим внимательным взглядом, словно пытаясь понять, во что же ее втянули, и ушел.

Комако охватил страх. Бинты на руках намокли, и она вытерла запястья о фартук. Отполированный пол блестел. Театр наполнялся голосами. Тэси стояла на коленях в дальнем конце комнаты и наблюдала за происходящим сквозь упавшие ей на лицо волосы.

– Тот самый мужчина? – прошептала она. – Ко? Что ему нужно?

Комако не ответила, не сказала: «Им нужна я». Вместо этого она, развязав шнурок, открыла мешочек.

Внутри была шелковистая серебряная пыль.

Джейкоб подождал еще две ночи, а потом вернулся.

Он не знал, получила ли девочка мешочек с пылью, который он для нее оставил, не знал, рассердилась ли она, или заподозрила его в хитрости, или что-то еще. Он подумал, что в разгар холеры театр будет полупустым или почти пустым и проникнуть туда и разыскать ее будет легко. Но все оказалось не так, совсем не так.

Во-первых, он был не один.

Казалось, что женщину, кроме него, больше никто не видит. На ней было все то же старомодное платье с оборчатым льняным воротником, в котором она представала перед ним во сне, длинный темный плащ с маленькой серебряной застежкой и шелковый чепец с изогнутым проволочным каркасом. И хотя Джейкоб должен был ощутить угрозу или по меньшей мере тревогу, вместо этого его охватило странное, похожее на сон спокойствие, как будто она принесла ему добро и надежду. Так что он просто влился в поток посетителей, пришедших посмотреть кабуки.

Он постоял в задымленном факелами проходе с низким потолком, поражаясь тому, что на него больше никто не смотрит с удивлением, а затем, когда прозвучал первый гонг, проскользнул за угол и увидел, что призрак женщины наблюдает за ним из бокового коридора. Встретившись с Джейкобом взглядом, она проследовала дальше. Он пошел за ней – медленно, словно во сне. Загадочная женщина вела его по лабиринту тусклых, душных коридоров и раздвижных ширм. Наконец он вошел в маленькую тихую комнатку в верхней части театра, где на полу стояла жаровня, возле которой на коленях сидела та самая девочка, Комако.

Рядом с ней лежала ее маленькая сестра, Тэси. Увидев посетителя, Комако встала. От внимания Джейкоба не укрылась привязанная к лодыжке сестры веревка.

– Кто вас впустил? – спросила Комако.

Не дожидаясь ответа, она повернулась, отодвинула ширму и повела его прочь по скрипучему коридору, а затем вверх по скрытой в темноте узкой лестнице к люку в потолке. Просунувшись через него, Джейкоб оказался на крыше высокого здания театра. Внизу раскидывался город – завораживающее море маленьких огоньков и разноцветных фонарей. В душном воздухе пахло дождем. В десяти футах от него девочка, не останавливаясь, проворно перебирала по глиняной черепице босыми ногами. Она не оборачивалась, чтобы убедиться, что он следует за ней.

Догнал он ее только на балкончике с двускатной крышей и низкой темной дверью, которую, по всем признакам, не открывали много лет. Джейкоб не осмелился опереться о старые, но красивые плетеные перила балкона.

Девочка села, свесив ноги, как маленький ребенок. Джейкоб вдруг осознал, какая же она еще молодая. Сняв шляпу, он сел рядом с ней. Волосы его липли к вискам.

– Что это за место? – тихо спросил он.

– Лучше бы вы сюда не приходили, – ответила девочка. – Я не хочу вас видеть.

Он не стал напоминать, что она сама привела его сюда и что она могла бы отказаться от встречи с самого начала, могла бы даже закричать, и тогда его выгнали бы из театра.

– Прости, я рассердил тебя, – сказал он.

– Я не рассердилась.

Ему захотелось улыбнуться, но вместо этого он посмотрел на нее серьезным взглядом. Он вспомнил, что был примерно такого же возраста, когда в Вене его нашел Бергаст, вспомнил, каким старым показался ему этот мужчина с мягким лицом, как подумал, что этот пожилой человек совсем ничего не знает о мире. Тогда он тоже очень боялся. Тот страх жил в нем до сих пор. Заглянув девочке в лицо, он прикинул, с чего лучше начать разговор:

– А ты неплохо говоришь по-английски.

– Это язык моего отца. – Она пожала плечами. – Меня ему научила мама.

– Значит, мне повезло. А что с твоими руками?

Девочка помедлила, потом неспешно размотала бинты и подняла руки с кривыми красными пальцами:

– Они всегда такими были. А у вас не так?

– Нет.

– А когда вы… узнали? – спросила она, тщательно подбирая слова. – Ну, то есть, что вы умеете…

Она поводила руками, словно перебирая пыль. Внезапно до него дошло, как сильно она нуждается в этом разговоре, как много у нее скопилось вопросов. Он решил быть с ней настолько честным и прямым, насколько это возможно.

– Я всегда знал, – ответил он.

– А вы умеете делать что-нибудь еще?

Он помедлил, разглядывая ее в полутьме:

– Что именно?

– Что угодно.

– Нет, – покачал он головой. – Только управлять пылью.

– Вам бывает больно?

– Бывает холодно, особенно в запястьях. И от этого больно.

Девочка немного подумала:

– И как вы научились контролировать эту силу?

Обняв себя руками, он откинулся назад, разглядывая беззвездное ночное небо, затянутое тучами.

– Сначала пытался сам, – тихо сказал он. – Как и ты. Но потом попал в Карндейл, и там меня научили еще кое-чему. Как делать это безопасно.

– Карндейл. Вы оттуда приехали?

– Да. Это в Шотландии.

– В Европе?

– Да.

– Значит, на другом конце света, – прошептала она.

Он кивнул.

Но ее это, похоже, не удовлетворило. Быстрыми ловкими движениями она начала наматывать льняные бинты обратно на руки.

– Вы проехали полсвета… ради меня? Потому что я умею делать то же, что и вы. Почему? Что вы хотите от меня, Джейкоб Марбер?

В ее устах его имя прозвучало странно. Говорила она совсем не как ребенок. Джейкоб посмотрел на нее.

– Я хочу отвезти тебя к нам. В Карндейл.

Она рассмеялась резким, сердитым смехом.

– Почему бы и нет? – спросил он. – Что тебе здесь делать? Кто тут умеет то же, что и ты? Да и кто поймет, даже если и увидит?

Она прикусила губу и отвела взгляд:

– Я ничего о вас не знаю. Вы можете быть кем угодно.

Он понимал, что на самом деле она думает о своей младшей сестренке, о том, что станет с ней. Он повертел свою шляпу:

– Кое-что ты обо мне знаешь. Разве этого недостаточно?

Девочка взглянула на его руки, но тут же отвернулась.

– Ты не сможешь жить здесь без защиты, Комако-тян. Долго у тебя это не получится. Такие, как мы, не очень хорошо справляются в одиночку. Люди нас боятся.

– А в Шотландии их разве нет?

– Кое-какие есть… – медленно улыбнулся он. – Но шотландцы, они очень… практичны.

Подмигнув ей, он мягко заговорил о своем детстве. Рассказал ей немного о том, как мальчиком выживал в переулках Вены, вечно испуганный и голодный, пока его не разыскал один человек. Доктор. Именно он написал им в Киото о ней. Они с товарищем находились в Японии уже больше месяца, и с ней их свел лишь случай.

Случай или все-таки судьба? Решать ей. Он сказал, что талант пыли не единственный талант в мире и что его компаньон, мистер Коултон, может делать себя очень сильным: «То еще зрелище, это надо видеть!» Девочка слушала молча, не отрывая глаз от его лица, и Джейкоб не знал, верит ли она ему. Он рассказал ей, что у него был близнец, который умер, когда им было столько же лет, сколько и Комако сейчас. Что смерть брата сломила его, что он так и не смог с этим смириться и никогда не сможет. Наконец, он рассказал ей о глифике – человеке, старом, как древнее священное дерево, который живет в развалинах монастыря в Карндейле. За особый талант этого человека прозвали Пауком. Он умеет добывать информацию как никто другой.

– Именно он привел нас к тебе, – объяснил Джейкоб. – В своих снах он пребывает в центре своего рода паутины, и, каждый раз, когда кто-то где-то использует свой талант, он ощущает вибрации и таким образом находит этого человека.

Девочка следила за его губами, словно завороженная, и тут он замолчал, внезапно смутившись.

– Я совсем не такой, как ты, Комако-тян, это правда. Я не знаю, что тебе довелось испытать в жизни, через что ты прошла. Но мы обладаем одинаковым талантом – ты и я. Это что-то да значит.

Он погладил бороду. Ей было столько же лет, сколько и ему, когда Генри нашел его в Вене. Темные глаза полны печали. Руки обернуты льняными бинтами, как будто она скрывает ожоги.

– А ваш брат… Он болел? – спросила девочка.

– Это был несчастный случай. – Джейкоб покачал головой.

– А доктор, который нашел вас… Он его не спас?

– Это случилось раньше. Он появился… слишком поздно.

– Нужно было попытаться что-то сделать, что угодно.

В тихом ночном воздухе слышалось тяжелое дыхание Джейкоба.

– Я и сейчас сделал бы все что угодно, – тихо произнес он и, услышав собственные слова, вдруг понял, что это правда. Он подумал о женщине-тени, об орсине и о том, что она говорила.

Комако глубоко вздохнула:

– Моя сестра больна. Никто не знает, что с ней.

Он кивнул:

– Я не знаю, что делать.

Он старался не смотреть на нее, не представляя, как все объяснить.

– Твоя сестра, – начал он неуверенно, затем сглотнул и попытался снова. – Твоя сестра, Тэси. Она раньше… сильно болела? Так, что ты опасалась за ее жизнь? И теперь ей все время очень холодно? Она стала бледной? Она когда-нибудь спит?

– Нет. Никогда, – прошептала девочка.

– А ее зубы… Они острые? У нее есть три красные линии на горле, вот здесь?

Он нервно теребил шляпу.

– Тэси не больна, Комако-тян. Это не болезнь.

Девочка медленно повернула к нему лицо. В глазах ее застыл ужасный вопрос.

– Твой талант. Это не просто умение повелевать пылью. Ты обладаешь еще кое-какими способностями.

Он изучал ее лицо, и ему вдруг стало дурно из-за того, что он собирался сказать.

– Это все ты. Только ты держишь ее здесь, твоя любовь к ней. Да, вреда ты ей не причиняешь, – тут же добавил он. – Но ты… должна отпустить ее. Должна дать ей покой.

Девочка покачала головой, будто не веря, или не понимая, или все это вместе. Но он чувствовал, что в глубине души она знает, что он говорит правду.

– Она уже ушла, – сказал он. – Мне жаль.

Ему было действительно жаль, он ощущал это сожаление в своем сердце, ощущал глубокую и острую боль. Он был не в силах даже взглянуть на нее. Он ожидал, что она закричит, ударит его в грудь своими маленькими кулачками, или, может, просто усмехнется, или сердито встанет и уйдет, но она ничего не делала. Просто сидела, глядя в темноту, как будто даже не слышала его. В этот момент он снова почувствовал присутствие кого-то еще и посмотрел на крышу напротив.

Женщина из его сна вернулась и теперь стояла на глиняных черепицах – лишь силуэт на фоне ночного мрака. Джейкоба пронзило холодное и неприятное ощущение. Закапал слабый дождь, с фронтонов лились теплые струи. Внимание тени, казалось, привлекло что-то происходящее на улице, какое-то движение. Она вытянула длинную руку и показала вниз. Джейкоб поднялся на ноги, чтобы посмотреть.

По улице бежала маленькая фигурка, неестественно белая в ночном полумраке, призрачная и жуткая, убегала прочь от театра, в тепло и темноту старого квартала.

Комако резко охнула.

Это была ее сестра, Тэси.

Она сбежала.

15. Девочка, которую видели

Комако проскочила через люк и побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, задыхаясь от страха и тревоги. Она пронеслась по темному коридору мимо пустой каморки, которую делила с сестрой, потом спустилась по еще одной лестнице, путаясь в складках кимоно. Джейкоб, стуча башмаками по деревянным половицам, бежал за ней – он был медленнее и тяжелее, – но она не стала его ждать, не могла медлить, когда Тэси, пятилетняя Тэси, воплощение болезни, бродит по страшным, охваченным холерой переулкам. Комако знала, насколько суеверны бедняки, среди которых они прожили всю жизнь; она знала, на что они способны. Театральные уборщики с метлами в руках удивленно повернули головы, когда она промчалась мимо. Ей было все равно. Комако казалось, что теперь у нее совсем ничего нет, что все осталось позади. Распахнув дверь, она выбежала под теплый дождь.

Комако не хотела думать о словах Джейкоба, о том, что он пытался ей сказать. Она понимала или думала, что понимает достаточно, чтобы почувствовать, как от его предложения в ней закипает ярость.

«Пусть и он тоже уходит, – подумала она. – Если он не может помочь Тэси, то какая от него польза».

Дождь хлестал ее по лицу, заливал глаза. Девочка вытирала капли ладонью. Она слышала, как по всему району Асакуса закрываются ставни, словно надвигается буря. Под некоторыми карнизами, покачиваясь на веревках и освещая перекрестки, еще горели фонари.

Вдруг за углом промелькнул край белого кимоно.

Джейкоб призывал ее бежать помедленнее и, сжимая шляпу в руке, старался не отставать. Но Тэси была так близко. Свернув за угол, Комако пробежала по узкому, залитому водой переулку, мимо сгрудившихся под карнизом бедняков, мимо женщины с потрепанным зонтом и наконец увидела свою сестру.

Такую маленькую и бледную. Малышка стояла неподвижно и дрожала от холода, несмотря на влажную жару. Ее взгляд был устремлен на обернутые тканью тела, как хворост сложенные под навесом гробовщика. Внутри горели фонари и раздавались мерные удары молотка.

Схватив Тэси за плечи, Комако развернула ее к себе.

– Зачем ты ушла? – закричала она. – Тебе нельзя выходить одной, без меня! Здесь небезопасно, Тэси. Ты слышишь меня?

Сестренка тупо уставилась на нее до ужаса темными глазами.

– Мне так холодно, – прошептала она.

Джейкоб остановился в нескольких футах и теперь стоял согнувшись, упершись руками о колени и не обращая внимания на дождь. Он тяжело дышал, с его бороды капала вода.

– Ее нужно увести отсюда, – крикнула Комако через плечо. – Ей опасно здесь находиться.

Внезапно распахнулась дверь лавки гробовщика, озарив переулок светом фонарей. Послышались голоса. Кто-то, хлопнув ставнями, выглянул в окно каморки для игры в маджонг. Заметив шевеление в соседнем храме, Комако, не раздумывая, шагнула к сестре. Их окружали несчастные жены, отцы, сыновья и дочери, чьих родных унесла холера.

– Комако… – прошипел Джейкоб.

Но предупреждать было уже бесполезно. Под дождь уже со всех сторон выходили скорбящие, озлобленные бедняки в лохмотьях и потрепанных соломенных шляпах. Одни держали в руках факелы, другие – палки, а кто-то даже размахивал над головой граблями.

В этот самый момент в другом дальнем уголке старого города Фрэнк Коултон сидел посреди гостиничного номера, скрестив ноги. Бумажный фонарь, свисающий с перекладины у него над головой, излучал тусклый оранжевый свет на его редеющие волосы, его толстые запястья. У дальней ширмы стоял видавший виды открытый кожаный дорожный сундук, он был пуст. В одной руке Коултон держал заряженный револьвер, в другой – кастет, как бы раздумывая, чем лучше воспользоваться. По всему полу и на каждой открытой поверхности он рассыпал мелкую серебристую пыль.

«Ну давай же, ублюдок. Покажись», – думал он.

Все три перегородки-сёдзи были широко раскрыты, словно приглашая войти. Коултон закрыл глаза, задержал дыхание и прислушался к тишине.

Два часа назад он отпустил Джейкоба в кабуки, позволил ему встретиться с девочкой наедине – отчасти потому, что эта задача казалась ему достаточно легкой. В конце концов, парень умеет находить подход к людям – он буквально излучает очарование. Но еще Коултон хотел выполнить свою задачу и справиться с ней один, без посторонних.

Не каждый день выпадает возможность убить другра.

Фрэнк чувствовал, что это был именно другр, и начинал верить в невидимое существо, которое преследовало их с Джейкобом. Ему было все равно, насколько безумным могло показаться такое предположение. Другр, по крайней мере пока, не влезал в его собственные сны, в отличие от снов Джейкоба, но все же Коултон ощущал его присутствие всеми фибрами души. Чувствовал медленно ползущий ужас. В свое время он слышал кое-какие истории о не умерших до конца людях, которые застревали между мирами, оставаясь полуживыми; истории о чудовищных и невероятно сильных обладателях темных талантов; о существах, способных проходить сквозь двери, стены и даже человеческую плоть; о невидимых при свете дня монстрах, обитающих во снах.

«Ага, но все же их можно поймать и даже уничтожить, – подумал он. – Что может пойти не так?»

И он покрепче сжал револьвер.

Через несколько дней после того, как они нашли девочку, произошли два события, заставившие Коултона поверить в реальность преследующего их создания. Во-первых, когда он, вспомнив о том, что забыл что-то в своей комнате, резко остановился у подножия гостиничной лестницы, быстро развернулся и поспешил обратно, то задел плечом нечто. Снова замерев, он протянул руку в пустоту и стоял так, пока проходившая внизу хозяйка гостиницы разглядывала его без всякого выражения на лице. А во-вторых, как-то раз посреди ночи из коридора донеслось странное бормотание, но Фрэнк не смог разобрать слов – он как будто прислушивался к тихому разговору между двумя людьми, но улавливал речь лишь одного из них. Вскочив, словно кошка, он отодвинул дверь и в одной ночной рубашке вышел в залитый лунным светом коридор. Там было пусто.

Он не стал рассказывать об этом Джейкобу. Если их действительно преследовало какое-то невидимое существо, то оно могло их подслушивать. Тем не менее с того момента он стал задумываться о том, как им противостоять загадочному монстру.

План Фрэнка был прост, и у него имелось два потенциальных положительных исхода. Первый – он убьет тварь. Но даже если бы он хотя бы смог разозлить ее настолько, чтобы она открылась ему, то и это можно было бы назвать успехом. Тогда он точно знал бы, с чем имеет дело.

И вот теперь Коултон сидел при слабом оранжевом свете фонаря и ждал. Он чувствовал страх, это было непривычное для него чувство, и он не знал, что с ним делать.

Миновал час, ничего не происходило.

И вдруг каким-то образом Фрэнк понял, что в комнате он уже не один. Волосы у него на затылке встали дыбом.

– Я знаю, что ты здесь, – мрачно прозвучал в тишине голос Фрэнка. – Я слышу, как ты дышишь.

Снова тишина.

Коултон прочистил горло и закрыл глаза. Он решил воспользоваться своим талантом и сделал свою кожу плотнее, толще, сильнее. Сердце Фрэнка учащенно забилось, и его охватило знакомое чувство удушья, будто все стены вдруг сдвинулись ближе к нему. Если старые байки правдивы хотя бы наполовину, даже этой его силы не хватит, чтобы противостоять другру. Но ведь у него есть еще и револьвер, а он никогда не слышал, чтобы другру с близкого расстояния стреляли в лицо из кольта и тот уходил невредимым. Повернув голову, он прислушался; мышцы его шеи напряглись.

– Я вот о чем себя спрашиваю, – продолжил он тихо. – Кто же это преследует меня все эти недели? Ага, я знаю, что ты постоянно был рядом. Даже на борту корабля, когда мы плыли из Сингапура.

Он медленно обвел комнату глазами:

– А потом тот случай у лестницы. Если к тебе можно прикоснуться, то кулак на тебя тоже подействует. Как и пуля. Доходит, о чем я?

И тут он увидел на полу едва заметное пятно пыли. Оно проникло в комнату из темного коридора и теперь передвигалось. Отпечатки ступней. Существо прошло мимо открытого дорожного сундука, мимо маленького письменного стола, на котором стояли бутылочки чернил. Это необычное зрелище заставило Коултона вновь ощутить страх, но он быстро поборол его. Вместо того чтобы бояться, он прикинул, насколько большим может оказаться существо. Что ему нужно? Он старался не двигаться.

– Невидимость невидимостью, а все же это не значит, что тебя тут нет, – сказал он как можно более ровным голосом. – А если ты здесь, то точно не где-то еще.

Подняв глаза, он посмотрел прямо в то место, где должен был стоять другр.

Следы остановились. Существо слегка сдвинулось, как бы поворачиваясь, чтобы заглянуть Коултону за спину. В тот же миг Фрэнк понял, что оно знает, что попало в ловушку, и бросился туда, где, по его представлениям, оно находилось в тот самый момент. В прыжке он задел бумажный фонарь – и тот бешено закачался взад-вперед, отбрасывая вокруг пляшущие тени. Коултон изо всех сил ударил воздух кулаком и почувствовал, что задел другра, но лишь скользящим ударом. Утратив равновесие, он врезался в бумажную дверь и порвал ее.

Мгновенно вскочив на ноги, он, кашляя, закрутился на месте, пытаясь понять, куда делся другр. Револьвер он выронил во время падения. От этого вся пыль облаком взмыла вверх и теперь медленно оседала. Однако даже в этой дымке Коултон не видел никаких очертаний загадочного существа, поэтому испугался, что тварь сбежала.

Потом его взгляд остановился на чемодане, сдвинутом с места и прижатом к стене. Изнутри доносился звук, похожий на тихий стон. Коултон на мгновение замешкался, но тут же прыгнул вперед и захлопнул крышку, быстро заперев ее на замки. Потом отступил и уставился на оседающую пыль.

Внезапно наступила тишина. В ней было слышно, как по лестнице торопливо поднимается хозяйка и останавливается на полпути. Коултон не сводил глаз с сундука, безмолвного, неподвижного. В висках стучала кровь.

«Это невозможно, – думал он, – просто невозможно». Нельзя же вот так поймать другра, заперев его в дорожном чемодане. Или можно?»

И тут, словно в ответ на его мысли, из чемодана донесся стук. Потом постучали еще раз, а затем беспрерывно забарабанили. Сжав кулаки, Коултон невольно шагнул назад.

«Черт меня побери», – подумал он.

Прежде чем первый человек из разгневанной толпы поднял свою дубинку, прежде чем Комако успела за руку оттащить сестру, англичанин плавно скользнул вперед, не обращая внимания на путавшиеся в ногах полы своего длинного черного плаща и упавшую в лужу шляпу. Он поднял кулаки, словно вызывая кого-то на поединок. Комако подивилась его глазам – даже белки стали черными, радужки наполнились тьмой.

– Держись за мной, – строго приказал он.

Она знала, насколько суеверны эти люди, знала, что они верят в демонов и злых духов; по их мнению, холера была результатом грязного колдовства. Они всегда смотрели на Тэси косо, и девочке стало страшно.

Комако обняла малышку за плечи. Та выглядела полусонной, ошеломленной, неосознающей, где она находится и какая опасность им грозит. Лицо ее до сих пор было обращено к лежащим под навесом трупам. Толпа уплотнялась, в ней показались бакуто[13] с кинжалами в руках и мешочками крапленых костей на шее. Двадцать, может, даже тридцать лиц – и все они пристально смотрели на них. Повернувшись, Комако увидела, что с другой стороны им преграждает путь такая же толпа. Они оказались в ловушке.

В воздух взлетела первая дубинка – какой-то мужчина, размахнувшись, прочертил дугу сквозь дождь, а Джейкоб как-то странно закрутился, подставив под удар ребра. Раздался хруст, и Комако вздрогнула, когда он застонал от боли. Тем не менее руками Джейкоб ухватился за рукоять дубинки и, вывернув ее, повалил нападавшего, который был гораздо ниже его, набок. Сжав оружие в кулаке, англичанин расправил плечи и зарычал – это нельзя было описать никаким другим словом, – зарычал, точно медведь. Это был вопль чистейшей ярости, заставивший всех вокруг остановиться и попятиться.

– Уходи, Комако! Беги! – кричал он.

Но бежать было некуда. Из толпы вышла старуха, древняя женщина в потрепанной юкате[14] и мокром халате, и указала пальцем на Тэси. Толпа затихла.

– Это она, – прошептала старуха. – Дитя-демон…

По толпе прокатился ропот. Кто-то что-то крикнул; этот голос поддержал еще один. Рядом с Тэси упал кирпич, в грудь Комако полетел камень. Люди в толпе набирались храбрости, гнев снова нарастал.

– Джейкоб! – закричала девочка. – Мы не можем…

Но тот уже стоял рядом с ней. Забросив Тэси на плечо, он ринулся сквозь дождь к двери темной лавки, выбил ее и затащил туда Комако. Потом встал в дверях – высокий, бородатый, он был воплощением ярости – и всмотрелся в приближающуюся толпу. Комако поспешила зайти внутрь. В лавке были лишь две небольшие комнаты и только один выход. В нос девочке ударил ужасный запах – в задней комнате гнили трупы умерших от холеры.

– Мы в ловушке! – закричала она. – Мы не сможем выбраться!

Джейкоб только покачал головой:

– Нам нужно было лишь укрыться от дождя, Ко. Найти сухое место.

Он снял перчатки. Пыль. Он собирался воспользоваться пылью.

– Нет, – прошептала Комако. – Это невозможно…

Он посмотрел на нее совершенно черными глазами. Казалось, он чего-то ждет, но она не знала, что еще сказать. Тэси прошла в заднюю комнату и встала на колени. Бледная фигурка среди лежащих во мраке мертвецов. В голове у Комако снова промелькнули слова, сказанные Джейкобом на крыше театра. Что бы ни происходило с ее сестрой, это точно была не болезнь.

Джейкоб обернулся, поднял руки. И тут же к его пальцам устремилась вся скопившаяся в лавке пыль, закручиваясь вокруг них. Из толпы выступил человек, размахивая факелом, пламя которого мерцало под дождем, но все же не гасло. Комако поняла, что он хочет сжечь лавку вместе с ними. Недолго думая, она сорвала свои льняные повязки и, ощутив ледяную боль в запястьях, собрала клубок пыли и дугой направила его к факелу. Огонь тут же погас, источая удушливый дым.

Толпа разом охнула. Комако посмотрела на Джейкоба и увидела, как вокруг него кружится пыль, как он шагает вперед под навес и, подняв глаза, смотрит прямо на разъяренную толпу. На лицах людей читался страх. Они стали свидетелями происков демонов, духов, злого колдовства. Теперь для них с Тэси здесь не было места. Они увидели ее.

Тут в соседней комнате вспыхнул свет, и девочка быстро оглянулась. Кто-то поджег соломенную крышу лавки. Несмотря на дождь, пламя уже продвигалось в их сторону.

– Джейкоб… – закричала она.

– Приведи сестру, – сказал он напряженным голосом.

Но она отошла не сразу, наблюдая, как он падает на одно колено и выставляет руки вперед, словно пробираясь сквозь толщу воды. Жилы на его шее напряглись, и огромный пыльный вихрь полетел навстречу толпе, словно рой саранчи, обрушившись на людей и ослепляя их. Они кричали, царапали себе глаза, спотыкались.

– Поторопись! – крикнул Джейкоб.

Тут Комако наконец вбежала в заднюю комнату, схватила сестру за запястье и потащила ее к выходу, а Джейкоб схватил за руку ее, и они втроем понеслись по мокрым темным переулкам прочь от грязных лавок и игорных притонов, от обезумевших людей и безмолвных трупов, к старому театру кабуки – единственному дому, который она знала.

Коултон уставился на чемодан, на который падал колеблющийся свет. Изнутри не переставали стучать.

Его сердце так же яростно заколотилось в груди. Снизу послышался голос хозяйки, зовущей Джейкоба:

– Марубу-сан? Марубу-сан!

Помедлив всего лишь мгновение, Коултон нашел в беспорядке револьвер и, сжав его в руке, опустился перед чемоданом на колени.

– Не знаю, понимаешь ли ты меня, – тихо прорычал он. – Но либо ты сейчас же утихомиришься, либо я всажу в этот чертов чемодан всю обойму. Интересно, невидимка может остановить пулю?

Стучать перестали. Теперь чемодан стоял неподвижно.

– Так-то, – пробормотал Коултон, отводя взгляд.

Выйдя в коридор, он склонился над перилами и как можно спокойнее сообщил, что всё в порядке, – он просто упал и сломал дверь, но это была лишь случайность, а теперь все хорошо и беспокоиться не о чем. Ущерб он, конечно, возместит.

С нижних ступеней, из полумрака, на него смотрело бледное лицо хозяйки. Она сжимала дрожащими руками метлу, словно оружие. Глаза ее были лишены всякого выражения. Коултон не знал, поняла ли она его, но та быстро пробормотала что-то по-японски, а затем повернулась и молча зашагала вниз.

Вернувшись в свой разгромленный номер, Коултон недоверчиво посмотрел на чемодан. Было слышно, как другр шевелится внутри. Но уже не бьется, стремясь выбраться.

Коултон попытался собраться с мыслями, не понимая, как такая простая вещь, как чемодан, может сдерживать другра. Разве они не должны уметь проходить сквозь стены? Разве они не настолько огромные и мощные, чтобы угодить в чемодан и полностью там поместиться? Черт, его неловкий удар не должен был даже хоть сколько-нибудь задеть эту тварь.

Он уставился на чемодан, не зная, что делать дальше. Медленно, не отрывая от него взгляда, он начал наводить в комнате порядок, поправлять мебель, подметать пыль и собирать обломки двери. Закончив, он упер руки в бока и огляделся. В комнате по-прежнему царил беспорядок.

Когда он больше не мог придумать, чем себя занять, то сел перед чемоданом, скрестив ноги, и стал просто смотреть на него. Он решил подождать Джейкоба. Через некоторое время Фрэнк встал, подошел к окну и, посмотрев на дождь, вернулся обратно, сложил руки и снова уставился на чемодан. Было уже поздно. Но вдруг он услышал свое имя.

– Мистер Коултон? – раздался приглушенный голос. – Вы еще здесь? Мистер Коултон!

Он вытащил из кармана пистолет, в висках снова застучала кровь. Прошло несколько минут. Этот голос не походил на голос монстра. Коултон поморщился. «Ну и простофиля ты, Фрэнк!» – подумал он.

– Прошу вас! – повторили из чемодана.

«Дурачина, идиот», – подумал Коултон.

А потом шагнул вперед, быстро отщелкнул запоры и откинул крышку чемодана.

Внутри был ребенок.

На дне чемодана, неудобно скрючившись, лежал ребенок. Чертова девчонка. Тощая, голая, грязная, с мокрым веснушчатым носом. С коротко подстриженными, как у мальчишки, всклокоченными рыжими волосами, кишащими вшами, словно их не мыли всю жизнь. Тощая шея и вытянутое худое лицо делали ее похожей на цыпленка. «Ощипанного цыпленка», – подумал Коултон.

Она удивленно подняла на него глаза и приоткрыла рот; между передними зубами зияла щель. Она как будто не могла поверить, что он ударил ее. На левой щеке уже расплылся синяк. Потом она неловко выпрямилась, села, нахмурилась и потерла ушибленную голову:

– О боже. Что это на тебя нашло?

Коултон нацелил револьвер прямо ей в сердце.

– Кто ты? – прошептал он. – Покажи свой истинный облик.

Девочка посмотрела на него как на сумасшедшего.

– Покажи! – требовательно воскликнул он.

– Ох! Да я не глухая! – закричала она в ответ. – Услышала.

Она осторожно ощупала свою челюсть:

– Ты чего набросился на меня? Ох…

Коултон нахмурился, не зная, как реагировать и перебирая в уме разные варианты. Ни один из них не казался ему осмысленным.

Он осторожно протянул руку назад, схватил ночную рубашку и бросил ее на пол перед собой.

– Оденься, ради всего святого!

Девчонка надела ее, и край потащился за ней по полу, а ее руки запутались в рукавах. Потом она протянула ладонь в знак приветствия.

– Меня зовут Рибс, – сказала она и, посмотрев ему в лицо, добавила: – Что? Никогда раньше не видел невидимок?

– Это что, шутка? – заморгал Коултон.

Девочка вдруг проказливо усмехнулась:

– Ох, как же сильно ты испугался!

– Не испугался.

– Едва штаны не обмочил, это точно. Ой, умора, не могу, аж больно от смеха. Видел бы ты свое лицо.

– Лучше бы на свое посмотрела, – пробормотал он, опуская револьвер, но оставляя курок взведенным. – Зачем ты за нами следила? И я никогда не слышал, чтобы у детей был талант невидимости.

– Святой младенец Иисус, – произнесла она с напускной серьезностью, широко раскрыв глаза. – Раз не слышал, значит, наверное, его и не бывает, правда?

– А ты, я погляжу, дерзкая.

– Спасибо, мистер Коултон, сэр.

– И что это за имя такое, Рибс?

– Маму спросите.

– А где она?

– Увы, немного не повезло мне, мистер Коултон, сэр. Весьма трагическая история.

Она присела в реверансе, и из-за огромной рубашки выглядело это довольно смешно.

– Родилась я нигде, а росла везде. Одиночество – вот мой отец. А мать мне – нищета.

– Сейчас разрыдаюсь, – буркнул Коултон.

– Я никому не скажу, – снова усмехнулась девчонка.

Он внимательно изучил ее веснушчатое лицо, хитрые зеленые глаза. Затем кивнул:

– Верно. Вряд ли другр оказался бы таким чертовски назойливым. Но я все равно мог бы тебя пристрелить.

Рибс это показалось забавным.

– Ладно, послушай, – сказала она, снова чуть посерьезнев. – Я тоже никогда не видела, чтобы кто-то делал то же, что могу я. По крайней мере, ничего похожего. Потом увидела однажды, что Джейкоб вытворяет с пылью. В доках Сингапура. Мне захотелось узнать, кто вы такие. Так что я просто забралась на борт и отправилась с вами. Я и не думала, что вы направляетесь в Японию.

– Как вообще такая чертовка, как ты, оказалась в доках Сингапура?

Она усмехнулась:

– О, это тоже печальная история. Она наверняка разорвет вам сердце, мистер Коултон, сэр.

– Я чуть не убил тебя, девочка. Подумал, что ты другр.

– Кто?

– Дру… Не бери в голову, – покачал головой Коултон.

– О! Вот вам, кстати, еще одно открытие: я еще и не единорог.

Коултон надул щеки, задумавшись над тем, явится ли в гостиницу токийская полиция, если здесь прогремит выстрел, останется ли тело девчонки невидимым и есть ли вообще смысл так рисковать.

Рибс между тем обретала все большую уверенность. Потерев руки, она огляделась и почесала свою рыжую голову.

– Ну ладно. Так где Джейкоб? Пошел уговаривать ту девчонку, Комако?

– Так ты и о ней знаешь?

– Попробуй тут не узнать, когда вы вечно о ней разговариваете.

– И что именно ты услышала? Ты знаешь, чем мы занимаемся?

– Ага.

– Знаешь, откуда мы?

– Ага.

– Отлично, – пробормотал он. – Бергаст с меня шкуру живьем снимет.

Осмотрев девочку, он покачал головой:

– И что мне делать с тобой? Нельзя же все просто так оставить.

Рибс подняла на него глаза. Короткие волосы ее дико топорщились.

– О боже, я торчу здесь не ради того, чтобы выслушивать твои проповеди. Я, конечно же, хочу поехать с вами.

– Да ну, в Карндейл?

Она подмигнула:

– Только не в этом дурацком чемодане.

Теплый дождь превратился в настоящий ливень, размывающий очертания изогнутых крыш.

Комако оставила англичанина на пустынной улице перед старым театром. За углом в свете факелов собирались рикши, укрываясь от дождя под карнизом. Она ничего не предложила ему, ничего не пообещала, не поблагодарила. Она была сбита с толку и не понимала, что происходит и как реагировать. Он спас ее, но он же и погубил ее. Она раскрыла свой талант, и теперь им с сестрой не спрятаться. Она тихо провела Тэси наверх через темные комнаты; к счастью, им никто не встретился на пути. В их маленькой каморке в верхней части театра она уложила сестру на татами. В жаровне все еще тлели угли.

Наконец она широко распахнула деревянные ставни и выглянула наружу. Джейкоб по-прежнему стоял под дождем – темная фигура без шляпы, промокшая, наблюдающая за дверью, через которую она вошла в театр. В ночи он снова показался ей жутким, незнакомым, пугающим. Но вместе с тем Комако поняла, что он будет так ждать еще долго.

Рядом зашевелилась Тэси. Немного привстав на циновке, малышка посмотрела на сестру пустыми глазами и положила руку ей на плечо. Комако ощутила в месте прикосновения холод.

– Что ему нужно, Ко? – прошептала Тэси. – Зачем он там стоит?

– Ждет меня, – просто ответила Комако.

А потом села на пол, скрестив ноги и прислонившись к стене, а Тэси подползла к ней и положила свою маленькую головку ей на колени, как делала, когда была совсем маленькой, еще до болезни. Комако погладила ее по волосам.

Девочка вдруг задрожала, но не из-за этого. Она размышляла о словах Джейкоба, о том, что это она, Комако, по своей воле не дает сестре обрести покой, и о том, что должна ее отпустить. Она вспоминала, как выделялся в темноте бледный силуэт Тэси, которую, казалось, притягивали мертвецы в переулке, и какой она сонной выглядела, даже когда на них нападала разгневанная толпа. Сестренке постоянно было холодно. Она никогда не спала, а зубы ее, как и предположил Джейкоб, стали мелкими и острыми, как у рыбы. Она вспомнила о докторе в клинике и о том, как он в ужасе уставился на Тэси, вспомнила о холодном отвращении ведьмы и вдруг поняла, что догадывалась о чем-то подобном еще до разговора с Джейкобом. Ее сестра не была больна. И то, что она должна была сделать, стало бы для малышки своего рода проявлением сострадания.

Тэси прикоснулась своими холодными пальцами к ладони Комако.

– Все хорошо, Ко, – сказала она, словно догадываясь, о чем та думает.

Но она ведь не могла знать. Откуда ей было знать? Комако внимательно всматривалась в ее лицо, ощущая, как что-то влечет ее вперед, влечет к тому открытию, которое должно было причинить им с сестрой такую боль, влечет к тем странным мужчинам и к правде, которую они привнесли в ее жизнь. Проглотив вставший в горле комок, Комако закрыла глаза и попыталась не думать об этом, но не могла остановиться и вдруг почувствовала, будто падает в ярком свете, и это было подобно смерти.

«О, Тэси, – вдруг подумала она, продолжая мысленно падать. – О, Тэси, прости меня, мне так жаль…»

Что-то ослабло внутри нее, как будто в одно мгновение рассосался твердый узел напряжения. Ощутив ужасную боль в животе, Комако подавила всхлип и открыла глаза, озираясь по сторонам в свете жаровни. Голова Тэси лежала у нее на коленях, глаза сестренки были закрыты, как будто она наконец-то заснула. Только это был не сон.

16. Другр

Спустя много лет после того, как Джейкоб перестал быть тем, кем был раньше; после того, как ему довелось с дымящейся кожей стоять в серых комнатах за орсином в окружении призраков со скорбными лицами, которые собрались, чтобы встретиться с ним; после того, как он стал тем, кем ему всегда суждено было стать, то есть продолжением другра; после того, как внутри него тлеющей тенью поднялась пыль, заставив его забыть даже собственное имя; после того, как он убил у переправы через реку тех двух детей и изменился, изменился бесповоротно, осознав всю ложь института; и, что самое главное, после того, как он отправился в Карндейл за ребенком, за тем самым сияющим мальчиком, – где-то глубоко в далеком уголке своего сердца Джейкоб все равно всегда помнил этот день, этот отъезд и это путешествие. Ибо тот день стал его вторым днем рождения.

Они отплыли из Токийского залива под облачным, залитым белым светом небом – четыре пассажира на борту шведского судна контрабандистов: он сам, Коултон, замкнувшаяся в своем горе Комако и странная безбилетница, девочка-невидимка Рибс.

Пока судно под трепетавшими на ветру парусами обходило мель, Джейкоб и Комако стояли на палубе. Глаза девочки не отрывались от вида удаляющихся крыш родного города, на лице ее отражалась печаль. Она почти не разговаривала, в особенности о своей младшей сестре, но по этому молчанию Джейкоб понял, что она сделала и через что ей пришлось пройти. Он вспомнил Бертольта, вспомнил о том, как брат много лет назад лежал в переулке, раскинув покрытые сажей руки и ноги, и задался вопросом: смог ли бы он сам сделать нечто похожее? И тут же понял, что не смог бы, потому что его любовь к брату была недостаточно сильной и бескорыстной, – и он опустил глаза, устыдившись. Джейкоб никогда не знал, кто он на самом деле в этом мире без Бертольта, ставшего для него опорой.

Через некоторое время они с Комако перешли на корму, и Джейкоб крепко ухватился за перила обеими руками, словно желая задушить их. Вместе они продолжали разглядывать прекрасный город, скрывающийся вдали.

– Ты больше не увидишь его. По крайней мере, не увидишь еще очень долго, – тихо сказал он.

– Я ненавижу его, – ответила девочка, отвернувшись, и ушла прочь.

Джейкоб проводил ее взглядом, затем поднял голову. У гладкого ствола фок-мачты молчаливо застыл призрак женщины-тени в черных юбках, создания из дыма и тьмы. Не подозревая о ее присутствии, рядом с ней присел на корточки матрос, выщипывая из мотка каната паклю. Джейкоб даже не знал ее имени, и это казалось ему странным. Конечно, она была другром – это он уже понял. Но, по всей видимости, не злым. Разве такое возможно? В последнее время она не только являлась ему во снах, но и жутковатой тенью следовала за ним наяву, словно предвестник грядущих испытаний. По вечерам она парила за спиной Коултона, сидевшего за капитанским столом и ворчливо отрывавшего от булки куски большими пальцами. Стояла на освещенной солнцем палубе, пока корабль поднимал нос и снова опускал его в брызги, неспособные намочить ее юбки. В тусклой тесной каюте, которую они делили с Коултоном, она часто стояла в открытом дверном проеме, почти не касаясь пола, окруженная дымкой. Иногда ее вид пугал Джейкоба. Но чаще всего его охватывала печаль, и он ощущал себя невыносимо старым.

В первые дни он говорил мало и просто рассматривал в свете вечернего фонаря красное лицо Коултона и его бакенбарды, следил, как товарищ глубоко затягивается сигарой и, прикрыв глаза, задерживает дым в легких, будто он совершенно доволен своей жизнью. Коултон часто беседовал с тощей рыжеволосой девчонкой по имени Рибс. Та же, казалось, постоянно что-то жевала, и ее щербатый рот был вечно открыт.

Временами Коултон выглядел даже вполне счастливым. Конечно, Джейкоба это радовало. И дело, по всей видимости, было не только в том, что они наконец плыли домой. Дело было еще и в этой дерзкой девчонке.

«Значит, у Фрэнка Коултона все же есть сердце, – размышлял Джейкоб, наблюдая за ним в те дни. – Кто бы мог подумать».

Рибс же, в свою очередь, мелькала, словно саламандра, то в одной, то в другой каюте, мимо которых проходил Джейкоб. Похоже, она избегала его, будто знала что-то, что было не известно ему. Она была повсюду и нигде, с головокружительной скоростью выплевывала слова, и голос ее было слышно со всех сторон скрипящего барка. В первое утро она щеголяла в желтом детском кимоно, заботливо купленном Коултоном в шелковом квартале, но уже на второе утро носилась по палубе в закатанных матросских штанах и огромной порванной на локтях рубахе – именно эту одежду она предпочитала до самого конца путешествия. С болью в сердце Джейкоб размышлял о том, что ей пришлось пережить, с какой жестокостью она столкнулась, как мало доброты она видела от окружающих, но сама Рибс, похоже, вовсе не задумывалась об этом. Замолкала она только в те моменты, когда сидела с Комако на палубе, и они обе разглядывали в воде отражение солнца, вспыхивающее яркими отблесками. Девочки были примерно одного возраста, и между ними вполне могла зародиться дружба.

К тому времени они уже вышли из залива Сагами и галсами[15] шли на запад от острова Осима под сильным южным ветром, направляясь к Тайбэю и Восточно-Китайскому морю.

Когда Джейкобу было почти нечего делать, кроме как следить за двумя девочками, дремать, защищая глаза от яркого света, и наблюдать, как на веревочных лестницах, подобно макакам в поле, покачиваются матросы, мысли его уносились в Шотландию, в Карндейл, к одиноким каменным зданиям. С тех пор как он видел их в последний раз, прошло уже довольно много времени.

На корабле почти не было места для уединения. Всегда вдруг появлялся какой-нибудь ворчливый матрос, нехотя выполнявший свое задание, дверь распахивал беспечный Коултон, мимо с шумом пробегала Рибс. Иногда Джейкоб внезапно поворачивался и видел, как за ним с другого конца корабля наблюдает другр. Спал он все меньше и меньше. Джейкоб ощущал в себе что-то похожее на то, что Комако сделала с Тэси, и никак не мог отделаться от этого чувства. В голове его постоянно крутились одни и те же мысли, которые в итоге всегда начинали путаться со словами другра о духе маленького Бертольта, страдающем, одиноком, напуганном. Уверения в том, что он может вернуть своего брата.

И вот на третью ночь в море Джейкоб сам призвал к себе другра. Поднявшись на палубу, чтобы одному постоять под звездами, он сел на носу корабля спиной к перилам, наслаждаясь дувшим в бороду теплым ветерком. Потом зажмурил глаза, призвал ее к себе, и она пришла.

– Ты рассказал о нас мистеру Коултону, – произнесла она недовольным тоном.

Поджав колени к груди, Джейкоб поднял голову. Она стояла так близко, что он мог бы протянуть руку и схватить ее за юбки. Над жестким поднятым воротником, там, где должно было находиться ее лицо, клубился дым.

– Нет никаких нас, – сказал он. – Ты говорила, что смерть – это всего лишь дверь. Что ее может открыть и закрыть любой, только нужно знать как.

– Да.

– Так он все еще… Бертольт? Он до сих пор такой же, каким был?

– Ты должен открыть орсин. Должен открыть так, чтобы он больше не закрывался.

– Ты передашь ему сообщение от меня?

– Ты передашь его сам. Когда откроешь орсин.

– Но почему это не можешь сделать ты? Зачем тебе нужен я? – Он сердито потер лицо и устремил взгляд в темноту. – В любом случае я даже не знаю как. Нельзя же сделать то, чего не понимаешь.

– Это просто, Джейкоб. Ты должен убить глифика.

Джейкоб уставился на нее.

– Мистера Торпа?

– У него было много имен. Но суть не меняется. Верно.

– Я знаю, кто ты, – внезапно выпалил он.

– И кто же?

Джейкоб с трудом проглотил застрявший в горле комок:

– Другр.

Она опустилась на колени, смиренно сложив обтянутые перчатками руки перед собой.

– Это лишь одно из моих имен. Есть и другие. Я стара, старше вашего доброго доктора Бергаста, старше даже вашего драгоценного глифика.

– Коултон говорит, что ты зло, – прошептал он.

Склонив голову, она как бы одарила его долгим ровным взглядом. Словно была человеком.

– Зло лишь вопрос перспективы, – мягко произнесла она.

– Вовсе нет.

– Вот как? Может, дерево – зло? Пыль – зло? Мы часть большей тьмы, Джейкоб, вот и всё. Другая сторона монеты. А что есть ты? Что такое пыль, что значит иметь власть над пылью? Разве это не зло?

– Таланты не зло.

– Но у тебя весьма специфический талант. Не так ли?

Из носового кубрика выбрался моряк и подошел к перилам. Море к этому моменту успокоилось, и под водой жутковатым голубым свечением мерцали медузы, казавшиеся отражением далеких звезд. Через мгновение матрос вернулся обратно на свой пост.

– Представь, если бы тогда ты узнал то, что сейчас узнала Комако. Ты мог бы сохранить Бертольту жизнь, мог бы оставить его при себе. Это часть таланта пыли. Бергаст не рассказал тебе об этом? Конечно, нет. Он не хотел, чтобы ты знал. Но я могу дать тебе эту силу.

– Я не хочу. Не хочу ее.

– Она таится у тебя внутри, хочешь ты этого или нет.

Женщина-другр наклонилась вперед, на месте ее лица клубился черный дым.

– Пыль – это сила, способная принести в мир тьму, – сказала она. – Ты так мало знаешь о самом себе, Джейкоб. Ты еще так молод. Я видела полуденные песчаные бури в Пустом квартале, видела, как они скрывают солнце. Можно было подумать, что стоит глубокая ночь. Их рев заглушает все звуки. А ощущение летящего на кожу песка перебивает все другие чувства. Нет ни запаха, ни вкуса, ни звука – только песок. Песчаная буря лишает всех чувств, человек перестает быть человеком. Оказывается отрезанным от собственного «я». Все это талант пыли.

– Я не хочу никому причинять боль…

– Конечно, нет.

Джейкоб покачал головой. Он чувствовал себя сонным, почти одурманенным – наверное, это сказывалось влияние другра.

– Ты сказала… сказала, что знаешь способ…

– Найти твоего брата в другом мире. Чтобы помочь ему, да. Орсин – дверь, это правда, но есть и другие пути. Маленькие окошки. Я могу провести тебя через них, Джейкоб, я могу сделать то, что не сделает Генри Бергаст. Но чтобы вернуть твоего брата навсегда, орсин нужно открыть.

– Ты сказала, что он страдает…

– Это будет нелегко. И придется заплатить. Заплатишь ли ты эту цену? Вот в чем вопрос.

– Какую цену?

– О. – Другр сделала паузу, как бы раздумывая. – Почему самые маленькие существа, Джейкоб, самые беззащитные, вроде мышей-полевок, предпочитают темноту свету дня? Твой доктор Бергаст хочет сохранить мир таким, какой он есть: мир, где сильные отстаивают свои интересы, кроткие – знают свое место. Но я… Я не верю, что все должно быть так, как есть. Знаешь, почему темные таланты называются темными, Джейкоб? Это не связано с добром или злом, с тем, что правильно или неправильно. Они лишь позволяют слабым скрываться и жить жизнью сильных.

– Бертольт не был слабым, – прошептал Джейкоб.

Другр молчала, перед ее лицом клубился дым.

– Почему ты вообще помогаешь мне? – спросил он. – Зачем тебе это?

В звездном свете поскрипывал такелаж. Другр плавно поднялась черной тенью на фоне темных мачт корабля.

– Потому что и мне от тебя кое-что нужно, Джейкоб, – тихо сказала она. – Мне нужна твоя помощь.

Утром Фрэнк Коултон сидел на бочке, прислушиваясь к тихому шелесту сдаваемых карт. Теплый ветер трепал рукава его рубахи и заставлял потрескивать холстину парусов. На лице мужчины играли тени. Он был рассеян, потому что думал о Джейкобе. Фрэнк беспокоился об этом парне. По его широко распахнутым глазам можно было понять, что он не спал всю ночь.

Четверо крепких, с просоленной кожей матросов «Оранг-Лаута» расселись кругом, скрестив ноги и ухмыляясь, а второй помощник капитана раздавал им карты для игры в «дзанмай» – проклятие моряков. Карты под названием «карута» представляли собой маленькие цветные картинки, столь популярные на улицах Токио. Правила были просты: сложить вместе три карты, чтобы получить в сумме девятнадцать очков. Коултон, ценитель любого мастерства, в чем бы оно ни заключалось, с восхищением наблюдал за тем, как при победе матросы всякий раз одну за другой хватали его монеты и с наигранным изумлением охали.

Позже, в сумерках, Рибс сказала ему:

– Могу рассказать, как они это делали. Я подсматривала за ними.

Оставив свое занятие, он посмотрел на нее:

– Если тебя поймают за этим талантом здесь, на этом маленьком корабле, нас всех отправят назад в Сингапур. Вплавь. Просто веди себя как нормальный ребенок. Сможешь?

– Я не ребенок, – фыркнула Рибс, окинув его гневным взглядом.

Но залитые солнцем дни были слишком длинными, а теплый воздух – слишком густым и сухим. Нельзя было винить Рибс за желание побороть скуку, которая одолевала и его самого. Фрэнка все больше тошнило от морских волн, все сильнее тянуло на сушу, где он смог бы окунуться в холодную ванну; он пытался заглушить свое раздражение, но у него это плохо получалось.

Когда они находились в двух днях пути от Тайбэя, Коултон, закрыв дверь и убрав гамак, сидел в своей маленькой каюте за узким, прибитым к полу рабочим столом и что-то писал. Замерев, он положил ручку и полуобернулся на табурете.

– Так-так, – тихо сказал он, уставившись в потолок. – Если ты хочешь проделать с нами весь этот чертов путь до Шотландии, то должна запомнить кое-какие правила. И первое из них: не подкрадываться ко мне тайком.

Каюта была пуста. Джейкоб ушел наверх, на палубу. Корабль качался на волнах, поднимаясь и вновь падая.

Наконец из пустоты раздался голос Рибс:

– Как ты узнал, что я здесь?

– Я чую твой запах, девочка.

– Не может быть. – Она неуверенно принюхалась. – Ты не можешь меня чуять, правда?

Коултон закрыл свой журнал, заложив страницу пальцем, и устало вытер лицо свободной рукой.

– Ты же сказала, что не будешь пользоваться своим талантом на борту. Пообещала.

Рибс внезапно материализовалась прямо перед ним – тощая и совершенно голая.

– Так лучше? – усмехнулась она.

Коултон резко отпрянул, чувствуя, как его щеки заливает краска. Он отвернулся, нащупывая на гамаке изъеденное молью одеяло.

– Ради бога, – пробормотал он. – Что могут подумать другие, увидев тебя в таком виде? Я же говорил, чтобы ты вела себя как нормальный человек. А это ненормально.

– Фрэнк, Фрэнк, Фрэнк, – ухмыльнулась Рибс.

– Хочешь проделать остаток пути в моем чертовом сундуке? Что ж, мистер Коултон окажет тебе такую услугу.

Девчонка рассмеялась и в мгновение ока исчезла. Старое одеяло упало на пол.

Но если Рибс беспокоила его только своими шалостями и проказами, то Джейкоб пугал его тем, что день ото дня становился все мрачнее. Коултон наблюдал, как темные круги под глазами его товарища из желтых превращаются в серые, как он трет переносицу, отворачивается от солнечного света и хмуро думает о чем-то своем. Он давно уже ходил полураздетый – в одной рубахе с расстегнутым воротником, сняв свой шарф и темное пальто, а шляпу все чаще оставляя в каюте. Именно апатия, вынужденное безделье, разрушающее привычный распорядок дня, в первую очередь и сводят с ума в дальнем плавании.

Иногда Коултон просыпался и обнаруживал, что соседний гамак пуст, а когда поднимался на палубу, то видел, как Джейкоб смотрит на усыпанное звездами море сердитым, мрачным взглядом. Бывали вечера, когда он не появлялся за капитанским столом. Он не хотел обсуждать это.

Однажды ночью он все-таки заговорил. Вошел в узкую каюту и зашагал по ней, вытягивая перед собой руки с длинными красивыми пальцами. Коултон сидел за маленьким письменным столом у иллюминатора с карандашом в руке, повернувшись на табурете, и ждал. Шея у него обгорела на солнце, распухший нос сильно шелушился. Но Джейкоб почему-то выглядел очень бледным.

Парень заговорил срывающимся, несчастным голосом:

– Я не смог ей помочь, Фрэнк. Я ничем не смог ей помочь.

Коултон не сразу понял, что тот имеет в виду младшую сестру Комако.

– Но ты помог ей, – возразил он.

Джейкоб лишь покачал головой:

– Ты не понимаешь, тебя там не было. Она умоляла меня спасти Тэси.

– Ты не сделал ничего плохого, парень.

– Я сказал ей, чтобы она отпустила свою сестру. Я. Сказал ей.

– Да, но какой у нее был выбор? Взять с собой на борт лича? Везти его до самого Карндейла? Или, может, вообще не уплывать, а остаться жить в Японии?

– Ее сестре не обязательно было умирать.

– Она уже была мертва, парень.

Джейкоб уставился на свои скрюченные длинные пальцы. Коултон поднялся на ноги, заставив себя посмотреть на страдающего от боли парня, и сказал:

– Это не та сила, на которую ты надеешься и которую хочешь получить. Думаешь, что хочешь. Но это не так.

Глаза Джейкоба вспыхнули.

– А может, и так. Может, я должен быть более могущественным. Какой смысл в наших талантах, если ими никого не спасти?

– Кого спасти? От чего? От смерти?

– Да!

Коултон уставился на Джейкоба, не зная, что сказать. Он понимал, что в его товарище говорит боль.

– Но Бертольт мертв, парень, – тихо сказал он. – Он мертв, и ничто уже не вернет его.

Джейкоб в гневе отвернулся.

– Не для того мы развивали свои таланты, – продолжил Коултон. – Смерть – это ведь не так ужасно. И ты знаешь это.

Но Джейкоб в ярости пнул ногой дверь каюты и ушел.

Идти ему, конечно, было некуда, ведь они находились на корабле. Он поднялся по трапу на носовую палубу, но, не найдя укромного места, принялся мрачно бродить вдоль бортика, словно кошка по подоконнику, наблюдая, как на западе опускается солнце.

Коултон не виноват. Он понимал это. Никто ни в чем не виноват.

Джейкоб все еще наблюдал, как угасает день, когда к нему подошла Комако, одетая в цветастое кимоно, и положила свою руку на его. В тот же миг он почувствовал, что ярость его улетучилась. Девочка выглядела такой неуверенной, такой застенчивой.

– Как ты? – спросил он.

Комако пожала плечами. На севере темнели тучи. Небо озарилось золотыми полосами.

– А в институте будут такие же, как я? Как Рибс? – спросила Комако.

Он не сразу понял, о чем именно она хотела узнать.

– Ах да, дети. Тебя это беспокоит? – спросил он и тут же почувствовал себя глупо.

Конечно, она беспокоилась. Он вспомнил страх, который раньше охватывал его по ночам после того, как они с Генри Бергастом сели в поезд. Иногда он забывал, что ей всего девять лет.

– Послушай. – Он опустился на колени. – Там ты будешь в безопасности, Комако. Да, там живут другие дети. У тебя появятся друзья; возможно, когда подрастешь, ты даже встретишь кого-нибудь, кого полюбишь. Там есть учителя, уроки и книги, там ты больше узнаешь о таланте пыли, узнаешь, что можно и что нельзя делать с ее помощью. Это большой старый дом, и вокруг него раскидываются поля с красной как кровь почвой. Трава там зеленее воды в токийской гавани. Сама увидишь. А еще там есть озеро, где летом можно купаться, и остров с развалинами.

От этих воспоминаний его голос дрогнул. Теплый воздух пах солью и прожженной солнцем древесиной. Раздетые по пояс матросы, почерневшие, как спелые фиги, босиком бегали по шпангоутам и гикам[16], распуская паруса и привязывая их веревками. Их длинные тени плясали на волнах.

– А ты? – спросила Комако тонким голоском.

– Я? – моргнул Джейкоб.

– Ты тоже будешь там? Ты не бросишь меня?

Джейкоб медленно протянул к ней руку и обнял ее за плечи, но она не вздрогнула, не напряглась и не отстранилась. Так они и стояли в свете заходящего солнца.

– Я никуда не уйду, – солгал он.

Той же ночью, когда он лежал в разложенном гамаке в тесной каюте, которую они делили с Коултоном, ему приснился Бертольт. Видение не походило на сон. Он был в Карндейле, стоял в длинной больничной палате. Все кровати, кроме одной, были пусты, а матрасы с покрывалами перевернуты и прислонены к стене. Сквозь муслиновые занавески внутрь белыми пятнами пробивался дневной свет. В постели, уткнувшись раскрасневшимся лицом в подушку, лежал его брат, бледные руки которого неподвижно покоились поверх простыней. Ему было столько же лет, как и когда он умер. Такой маленький. По палате, цокая каблуками, прошла незнакомая Джейкобу медсестра и остановилась у кровати Бертольта. На мгновение она взяла мальчика за запястье, а потом наклонилась, чтобы открыть ему веки. В комнате стало светлее, затем еще светлее. И тут Джейкоб проснулся.

Он был весь мокрый от пота. Повернувшись, он увидел, что гамак Коултона болтается, как пустой мешок, а товарища нигде нет. Каюту слабо освещал висящий на балке фонарь. Джейкоб свесил ноги вниз, сполз на пол и вытер лицо. В углу стояла женщина-другр.

– Ради всего святого, – прошипел он.

Сердце у него заколотилось.

– Девочка-невидимка, она наблюдала за тобой. А ты ее не заметил. Тебе следует быть осторожнее, она слишком любопытна.

– Не она единственная, – сказал он с укором. – Где Фрэнк?

– Мистер Коултон вернется нескоро.

Но Джейкоб ее почти не слышал. Что-то в ее манере держаться напомнило ему о давних днях, о детстве, о Вене. И вдруг он вспомнил.

– Я знаю тебя… – выпалил он вдруг. – Я видел тебя раньше. Когда был маленьким.

– Да. На Стефансплац.

– Под сводами собора в тот день, когда Бертольт упал на улице. Когда его лягнула лошадь.

– А еще в тот день, когда вы оба впервые попали в приют. Я видела, как вы поднимались по ступенькам; видела, как монахини заводили вас внутрь. Вы тогда оглянулись и посмотрели на меня. Помнишь?

Он медленно покачал головой. Попытался вспомнить, но не смог.

– А еще в вагоне поезда, когда Генри Бергаст увозил тебя из Вены. Я сидела у окна через проход и наблюдала за тобой. Ты все время смотрел на меня.

– Это я помню, – прошептал он.

– Я всегда была рядом, Джейкоб. Всегда наблюдала за тобой. Ты драгоценен, в тебе заключена великая сила. Подумай, сколько добра ты можешь сделать, скольким людям можешь помочь. Если только позволишь себе стать тем, кем ты должен быть.

– Бертольт всегда говорил, что завтрашний день – это новое начало. То, что мы собираемся сделать, еще не сделано.

– Но все уже решено. Что ты сделаешь, кем станешь. Иногда это решено за нас.

– Я… не знаю.

– Ты создан для этого. Ты должен помочь ему. Найти его.

Джейкоб чувствовал себя истощенным, словно не спал несколько недель. Он не знал, что с ним происходит. Призрачная женщина скользнула вперед, перед ее лицом медленно клубился дым, напоминая сгущающиеся тучи, отражающиеся в бездонном озере, которое изнутри подсвечивается каким-то жутким люминесцентным планктоном, почти видимым, и Джейкоб, не в силах выносить этого зрелища, отвернулся.

– Он страдает, Джейкоб. Он все еще ребенок, как и когда умер. И его одиночество и страдания не прекратятся. Если только…

– Если только что?

Другр сняла перчатки.

– Вытяни руки вперед, – сказала она. – Поверни их.

Ее собственные ладони были почерневшими и скрюченными, как руки мертвецов. Кончиками пальцев она медленно коснулась его ладоней. Он вздрогнул. Это было жуткое, бесплотное ощущение, похожее на глубокий вздох, но тем не менее все же осязаемое. Его отвращение переросло в страх. В тот же миг другр, этот призрак, это видение схватило его за запястья – и его руки пронзила жгучая боль. Она была удивительно сильна. Джейкоб пошатнулся, охваченный смертельной тоской, но другр не ослабила хватку, удерживая его на некотором расстоянии, словно они скрепляли договор, – вот только он ни на что не соглашался. Руки его горели огнем, проникавшим в костяшки пальцев и в запястья. Он не сдержался и закричал.

Она отпустила его. Джейкоб попятился назад, вцепившись в обожженные запястья пальцами. Его руки и предплечья покрылись темными чернильными пятнами, как будто испачканные хинином. Пятна эти походили на татуировки в виде вихрей и узоров. Они двигались, постепенно перемещаясь под кожей. Пальцы англичанина вытянулись, пожелтели и потрескались.

– Что ты сделала? – в ужасе прошептал он.

– Жребий брошен, Джейкоб Марбер.

Она показала рукой в угол узкой каюты. Фонарь медленно покачивался на балке. Сердце Джейкоба сжалось и потяжелело. Искаженные пальцы дернулись почти сами по себе, и с пола внезапно поднялся маленький завиток пыли. Повернув ладони, он почувствовал какую-то новую силу, холодную мощь, которой в нем раньше не было. В изумлении он принялся испытывать свой талант пыли, которая, к его удивлению, сама собой складывалась и росла, становилась плотнее, темнее, словно размножаясь на глазах, превращаясь из пыли в нечто иное, отбрасывающее тени на железный крюк, скрывая из виду гамаки и наполняя маленькую каюту клубящейся, непроглядной тьмой.

– Пыль теперь часть тебя, Джейкоб, – сказала другр.

Из-за сгустившейся тени он больше не мог видеть призрака.

– Я ощущаю прекрасный голод. Прочувствуй его, узнай, на что ты способен.

И Джейкоб прочувствовал. И испытал восторг. Ему казалось, что теперь ему было подвластно абсолютно все, как будто он мог принести в мир тьму одной лишь силой воли.

Он сжал кулак. Чернильные пятна на его коже помутнели, распались на части и снова слились, как дым, а затем пыль стремительным вихрем втянулась в его чудовищные скрюченные пальцы и исчезла. Пыль попала внутрь него, потекла по телу, словно электрический ток. Джейкоб посмотрел на свои искаженные руки. Он ощущал себя не так, как раньше. Ему показалось, что он внезапно постарел.

– Это может вернуть моего брата?

– Это лишь слабый пример, – сказал призрак женщины. – Это только начало.

Он облизал губы. Внезапно он вспомнил о Коултоне и, почувствовав укол вины, оглянулся на дверь, словно та могла распахнуться в любой момент. Его товарищ никогда не поймет этого. Понизив голос, он произнес:

– Скажи, что я должен делать?

Над головой скрипел фонарь. Снаружи доносились слабые всплески волн. Воздух позади призрака словно трещал, разрываясь подобно ткани.

– Путь долог, а ночи коротки, – прошептала другр. – Ты должен пожелать идти за мной. Должен все оставить и следовать за мной. Ибо ты еще недостаточно силен.

– Я стану сильным, – сказал он.

В воздухе образовалось странное отверстие. Через мгновение оно расширилось до такой степени, что он мог бы пройти через него.

Другр шепотом ответила:

– Тогда ступай, иди и измени мир.

Институт. 1882

17. Пробуждение в поместье Карндейл

Элис Куик проснулась в незнакомой ей кровати. На костяшках пальцев алели синяки. Было невозможно определить, утро сейчас или вечер. На ночном столике рядом с кроватью лежала ее одежда и шляпа. Снаружи доносились звуки дождя и детские голоса.

Каждый вдох отдавался болью в левом боку – в месте, куда ее ранил Джейкоб Марбер, – однако, ощупав его пальцами, она не обнаружила никакой раны. Элис постаралась задержать дыхание и зажмурила глаза, попытавшись вспомнить, что произошло.

И она вспомнила. Гул поезда, удалявшееся лицо Джейкоба Марбера. Дым, вырывающийся из поднятых вверх ладоней этого чудовища. И Марлоу, заключенного в ее объятия. Потом мучительное ожидание на какой-то платформе, по которой суетливо сновали кондукторы. Огромные сверкающие локомотивы на железнодорожных путях. Второй вагон в ночном поезде, за которым последовала поездка в старой, пропитанной дымом сигар шотландской коляске с просевшими рессорами. Скрип колес на плохой дороге. А потом… эта скудно обставленная комната с высоким потолком. Пол из каменных плит, выцветшие обои с японским орнаментом. Элис не знала, где находится.

– Вы в Карндейле, – произнесла сиделка, расположившаяся у ее кровати. – И теперь вам гораздо лучше. Как вы себя чувствуете?

– В Карндейле, – медленно повторила Элис. – А где Марлоу? Он…

– Сияющий мальчик? Уверена, он где-то поблизости. Как и его друг.

– Я долго спала?

– О, не так уж и долго. А теперь приподнимитесь. Вот так, полегче…

Но Элис казалось, что с момента нападения время удлинилось, растянулось и странным образом сдвинулось. Все произошедшее было таким далеким. Она смотрела, как сиделка сворачивает простыни и складывает их в корзину металлической тележки, как за ней закрывается дверь, как удаляются звуки колес и шагов. Потом она встала с кровати. Ребра пронзила боль. Она сняла ночную рубашку и медленно оделась. Кольта «Миротворец» нигде не было. Она открыла шторы. Из-за дождя дневной свет был тусклым, но все же от него глазам стало больно, а кожу неприятно закололо. Бок пульсировал. За всю ее жизнь Элис пинали и избивали десятки раз, но то, что сделал с ней Марбер, то место, куда вонзилась его пыль, почему-то ощущалось иначе. Да она сама казалась себе другой.

За шторами было не окно, а высокая стеклянная дверь со старой латунной задвижкой, покрытая некогда белой, но уже пожелтевшей от старости краской. Она была приоткрыта для доступа воздуха, и, несмотря на режущий глаза свет, Элис вышла на крытый балкон. Она находилась на втором этаже старинного каменного особняка с темными, выходящими во двор окнами. Шел дождь. К одной стене были прислонены обруч и палка – напоминание о детстве. Трое детей в серых плащах играли под карнизом в какую-то игру: то ли в карты, то ли в шарики, с высоты было не разобрать.

Один из мальчиков вытащил из-за спины трубку и тайком затянулся, а затем передал ее по кругу. На каменной скамье у сторожки привратника горел фонарь. За воротами виднелась извилистая дорожка из красной глины, затем участок с пожухлой бурой травой и расплывающиеся силуэты хозяйственных построек. Вдали простиралось озеро с островом в центре. Из находящихся на нем развалин росло огромное дерево с золотистой кроной. От него вдаль уходила древняя стена. Все здесь говорило о холоде и запустении.

«Шотландия, – мрачно подумала она. – Ты все-таки в чертовой Шотландии, Элис Куик».

Нигде не было ни Коултона, ни Чарли, ни Марлоу. Никаких признаков жизни, разве что из высокого окна на верхнем этаже восточного крыла выглянула старуха с иссохшими руками и седыми волосами. Через минуту она задернула шторы.

– Я уже начала опасаться, что вы проспите до середины лета, – произнес голос позади Элис.

Она обернулась. В дверях стояла миссис Харрогейт. Без вуали. Ее мягкое лицо было сильно изранено. Вокруг левого глаза расплылся фиолетовый синяк, еще более темный, чем ее родимое пятно. Облачена она была в изысканное платье: черная вышивка в виде завитков на каждой груди, тугие манжеты, скрывающий горло вышитый воротник. Но больше всего внимание Элис привлекли толстая повязка на голове, скрывающая ее левое ухо, и тонкая паутина засохших царапин на лице и руках. Пожилая женщина скользнула вперед. В ее глазах отражались усталость и печаль.

– Да, то еще зрелище, мисс Куик, но не стоит вам так таращиться. Лучше еще немного полежите.

– У меня забрали револьвер.

– Для вашей же защиты, я уверена. Как вы себя чувствуете? Рана весьма необычна, но, как мне сказали, все обойдется.

Элис медленно приложила к ребрам руку, переваривая ее слова.

– Марлоу в безопасности, – продолжила миссис Харрогейт, угадав ее мысли. – Я послала кое-кого сообщить ему, что вы проснулись. Вы, наверное, не ожидали, но здесь он своего рода знаменитость. Мальчик, который сбежал от Джейкоба Марбера… Другие дети, даже взрослые, испытывают огромное любопытство. Никто и представить не мог, что он вернется.

Элис поморщилась, вспомнив ту ночь в нью-йоркском парке, когда Марлоу вылечил ее колено. Как он буквально впитал боль в свое тело.

– Это он?..

– Исцелил вас? Хм-м. Да. В карете, по дороге сюда. Не думаю, что без его вмешательства вы вообще оказались бы здесь.

Лицо миссис Харрогейт потемнело.

– Доктор Бергаст был вполне доволен.

Элис удивилась, но прежде чем она успела задать свой следующий вопрос, миссис Харрогейт села рядом с ней на кровать и взяла ее за руку.

– Я должна сообщить вам, мисс Куик. Сейчас, пока мы одни. Мистер Коултон… скончался.

– Коултон?

Маленькие ноздри миссис Харрогейт раздулись.

– Его убил Джейкоб. В поезде.

– Ох, – только и промолвила ошеломленная Элис.

– Он был невероятно сильным. Думал, ничто не может причинить ему вреда. Я… я тоже так считала.

Элис вспомнила, как Коултон толкнул ее и детей себе за спину, как закричал, когда вагон потемнел.

– Когда я видела его в последний раз, он… изменился. Воспользовался своим талантом, я полагаю. Бросился на Марбера. Прямо на него. Дал нам время выбраться.

Миссис Харрогейт кивнула.

– Да, это похоже на него, – сказала она, отвернув лицо, и поправила повязку на ухе, после чего сделала вид, что рассматривает свои руки. – Что ж, мы должны собраться с духом, – продолжила она дрогнувшим голосом. – Мистер Коултон вряд ли одобрил бы слишком бурное проявление чувств, верно? Итак. Вы, я вижу, одеты в дорожное платье?

Элис посмотрела на свою одежду.

– Я, я не…

– Я и сама через несколько дней собираюсь в Лондон. У меня там дела, требующие внимания. В карете найдется место еще для одного путника.

Женщина помолчала, что-то обдумывая.

– Вы ведь еще не видели Карндейл. Хотели бы его осмотреть?

Элис, все еще потрясенная, беззвучно кивнула.

Медленно, как калеки, они вышли в длинный широкий коридор. Какой-нибудь сторонний наблюдатель, пожалуй, усмехнулся бы, увидев Элис в непромокаемом плаще, прижимавшую обе руки к левому боку, и пожилую миссис Харрогейт в траурной одежде, с опухшим глазом и перевязанным ухом, но им никто не встретился, как будто здесь вообще не было ни души. Они шагали мимо закрытых дверей по обитому деревянными панелями коридору, в котором горел лишь каждый второй светильник, пока не достигли поворота, за которым скрывалась широкая лестница, ведущая куда-то вниз. Здесь слышались отдаленные голоса воспитанников Карндейла. Из соседнего коридора доносился звук беготни. Элис показалось, что внутри здание выглядит просторнее, чем снаружи, – уж слишком много здесь было закрытых дверей, – и она поделилась этой мыслью с миссис Харрогейт.

– Потому что оно построено рядом с орсином, – сказала та, наблюдая за Элис уголком своего глаза и оценивая ее реакцию. – Я впечатлена; мало кто замечает это так быстро. Некоторым становится здесь не по себе. Была тут как-то одна женщина, которой даже стало плохо физически. Здание действительно внутри больше, чем снаружи. Поместье Карндейл – это лиминальное пространство, междумирье. Здесь соприкасаются мир живых и мир мертвых.

Элис окинула ее странным, тревожным взглядом, но ничего не сказала. Каменная лестница вела вниз. Витражное окно заливало их лица кровавым светом. На нем были изображены сцены из жизни умерших святых.

– Орсин, мисс Куик, это последний проход между мирами. Когда-то были и другие, но теперь активен лишь орсин Карндейла. Наша задача – охранять его. Задача доктора Бергаста. Орсин следует держать закрытым, понимаете?

– Почему?

– Иначе через него пройдут мертвецы, – просто ответила миссис Харрогейт. – И кое-что похуже.

Элис скептически подняла бровь. Все это казалось ей безумием.

– Наверное, хорошо, что вы держите его закрытым, – пробормотала она.

– Карндейл был здесь всегда, – продолжила миссис Харрогейт, – первые постройки очень древние, гораздо более старые, чем вы можете себе представить. Когда-то здесь располагался монастырь. Развалины его и сейчас находятся на острове Лох-Фэй в центре. Вы видели его? С балкона? Много веков назад орден продал эту землю первому из талантов – человеку, получившему титул лорда и построившему здесь поместье, которое вы видите сейчас. Он был первым в своем роде; но когда узнал, что есть и другие, подобные ему, то решил создать для них убежище. А вот и его портрет.

Она остановилась у потускневшей от времени картины, с которой на них взирали темные глаза давно умершего человека.

– Конечно, затем это здание расширялось; сначала оно было больницей для бедных, затем санаторием. Теперь здесь клиника. По крайней мере, мы хотим, чтобы оно выглядело как клиника. Но на самом деле оно всегда было лишь убежищем для проживающих в нем талантов. Большинство из них уже немолоды. Вы увидите некоторых из них, когда они выйдут из своих комнат. Тех, кто хочет, чтобы их видели. В последние годы он также стал своего рода… школой.

– Для детей.

– Всего их сейчас двадцать один. Некоторые, достигнув совершеннолетия, конечно, уходят. Здесь они учатся контролировать свои таланты, концентрировать их.

Миссис Харрогейт сделала паузу.

– Все это, наверное, кажется вам довольно странным.

Элис бросила взгляд вверх, на подвешенные к потолку с кессонами[17] древние канделябры.

– Странным по сравнению с чем?

Улыбнувшись, пожилая женщина продолжила:

– Сейчас здесь менее дюжины старожилов. Не считая доктора Бергаста и немногочисленного персонала. Дети разделены на небольшие группы, их обучает несколько преподавателей. Им… не рекомендуется общаться между собой. Доктор Бергаст полагает, что лучше ограничивать их отношения.

– Почему?

Миссис Харрогейт пожала плечами:

– Он этого не объясняет, по крайней мере мне.

Они спустились в просторный вестибюль. В каждом углу вокруг толстых персидских ковров стояли кожаные кресла, безупречно чистые и пустые. В задней стене располагался огромный каменный очаг, незажженный. В тени по обеим сторонам от него виднелись двери.

– Здесь подают еду, мисс Куик. А там – курительная комната, только для джентльменов.

Элис фыркнула.

– Так и есть, – сказала миссис Харрогейт. – Думаю, наш скандальный визит даст старшим жильцам много поводов для обсуждения. Проход слева от вас ведет в маленький класс, где будут учиться Чарли и Марлоу. Им заведует мисс Дэйвеншоу. Она строга, но справедлива. Большая часть ее уроков проходит во флигелях. Они носят более… практический характер. Вы можете гулять по всей территории, но не приближайтесь к этим зданиям, мисс Куик. Ради вашей же безопасности.

Элис раздраженно посмотрела на нее.

Но если миссис Харрогейт и заметила ее взгляд – а она заметила, Элис в этом не сомневалась, – то все равно не подала никакого виду. Лишь переплела пальцы и мрачно кивнула.

– У вас, конечно, появится больше вопросов. Доктор Бергаст пришлет за вами, когда вы окрепнете.

В этот момент послышался звук быстрых шагов, старинная дубовая дверь напротив них распахнулась, и в нее влетела девушка с развевающейся за спиной длинной косой. Вслед за ней неуклюжей походкой шагал длинноногий Чарли. Увидев Элис, он остановился и уставился на нее. На мгновение он показался ей почти счастливым, почти обычным юношей, каким мог бы стать в другой жизни, в другом мире.

И тут позади Чарли показалась фигура поменьше, со взъерошенными черными волосами, в расстегнутой рубашке, с размахивающими руками. Это был Марлоу.

– Элис! – крикнул он. – Ты очнулась!

Он бросился к ней, и она почувствовала, что у нее подкашиваются ноги.

– Слава богу, – прошептала она.

И с силой притянула мальчика к себе, заключая его в объятия и ощущая приятное тепло его маленького тела.

Было уже поздно, когда Маргарет Харрогейт пересекла мокрый двор Карндейла и вошла в неприметную дверь в восточном крыле. Она думала об Элис Куик. Голова и ухо снова заныли, и она прижала к повязке руку, чтобы унять боль, а потом быстро прошла по комнатам с накрытой белой тканью мебелью и занавешенными портьерами окнами. У толстой дубовой двери она остановилась и дважды постучала. Из-за двери ответили. Она подняла тяжелое железное кольцо, повернула его в сторону и вошла.

В нос ей ударил запах пыли, специй и сырой земли. Эта комната нравилась только доктору Бергасту. Это была старая институтская кладовая. Вдоль стен шли длинные металлические стеллажи, заставленные банками с пожелтевшими и выцветшими этикетками, на придвинутых к стенам маленьких деревянных столиках стояли старомодные весы и измерительные емкости разных размеров.

Доктор смотрел в окно на дождь. Когда она с ним только познакомилась, волосы его были черными как вороново крыло. Теперь на воротник падали белые пряди. Свои все еще сильные руки он соединил за спиной. Крупные выпуклые костяшки его пальцев походили на древесные сучки. Но это все еще был сильный широкоплечий мужчина.

– Я размышлял о том существе, которое вы предполагали доставить мне, – произнес он, не обернувшись и не посмотрев на нее. – О личе, которого выбросили из поезда. Вы верите, что он мертв?

– Нет, – удивленно ответила Маргарет. – Его так легко не уничтожить.

– Его можно найти?

– Это будет трудно.

– Все, что достойно внимания, обычно дается с трудом, миссис Харрогейт.

Он наконец обернулся и посмотрел на нее. На лице его совсем не было морщин, и от этого он казался моложе своих лет.

– Как себя чувствует мисс Куик?

– Пока рано утверждать что-то наверняка, – ответила Маргарет. – Я сообщила ей о том, что случилось с мистером Коултоном. Возможно, мне следовало подождать. При встрече она спросит вас об Адре Норн. Что вы ей скажете?

Доктор Бергаст разгладил бороду.

– Я скажу ей правду, – медленно произнес он, – по крайней мере, все, что мне известно.

Его серые глаза сверкали, как блестящие камешки.

– Работа Элис Куик еще далеко не закончена. Как вы думаете, согласится ли она действовать в наших целях?

Маргарет немного подумала.

– Она пока не готова, – ответила Харрогейт. – Но позже будет. Вы уже видели мальчиков?

– Еще нет, но скоро увижу.

Доктор Бергаст внимательно изучил ее:

– Вы же знаете, кто он, младший из них?

Маргарет кивнула.

Бергаст в задумчивости пошевелил большими пальцами, все еще держа руки вместе.

– Мой мальчик вернулся ко мне. Как вы и говорили, – с удовлетворением сказал он.

Но при этих словах по его лицу скользнула тень, а в глазах сверкнул голод, и этот взгляд заставил Маргарет содрогнуться.

18. Юные таланты

Чарли Овид ощущал себя в безопасности. Странное чувство для ребенка, которого загадочный англичанин с пистолетом буквально похитил и привез в незнакомый туманный город. Которого преследовал ужасный монстр. И все же он чувствовал себя в безопасности; в первую ночь в институте он спал очень долго. Им с Марлоу отвели узкую комнату со скошенным потолком, в которой стояло две кровати. Охвативший их при бегстве из Лондона ужас улетучился, как дурной сон. Все опасные места, какие только он знал в своей жизни, – душная темница в Натчезе, залитые солнцем хлопковые поля в Дельте, даже ночные мутные улицы Уоппинга – все это теперь казалось чем-то очень далеким.

Безопасность. Вот что было самое чудесное. В то первое утро, когда Чарли проснулся от тихих голосов – голосов каких-то девушек, – он не испугался, не вскочил на ноги, сжав кулаки, а просто продолжил сонно и неподвижно лежать под одеялом, пытаясь прислушаться. Девушек было двое, и они говорили о Марлоу.

– Ты думаешь, это правда? – прошептала одна. – Сияющий мальчик? Это действительно он?

– Надеюсь, что да.

– Хм-м. А глядеть почти и не на что, правда?

– Кто бы говорил.

– Тсс. Он услышит.

– Мисс Дэйвеншоу сказала, что его нашли в Америке, как бы он там ни оказался. И другого тоже. В поезде на него напал Джейкоб Марбер, и ему пришлось сражаться. И он дал монстру отпор. Снова.

– Она все так тебе и рассказала?

– Да.

– А со мной она не такая разговорчивая. Интересно почему?

– Ты еще спрашиваешь? Серьезно?

Послышалось сдавленное, похожее на смех фырканье.

– Вот черт. Их могли бы найти и в холодной Арктике, это бы ничего не изменило. Нет, старине Джейкобу с ними не справиться.

Послышался шорох, одна из девушек подошла ближе:

– Ох, Ко. Ты разбудила его.

Чарли приоткрыл глаз. Комнату заливал дневной свет. Он едва ворочал языком, так что ему пришлось с минуту поработать челюстями, глотая воздух. На соседней кровати спал маленький доверчивый Марлоу, закутавшийся во сне в белую простыню. Чарли поднял голову и увидел девушку.

Она сидела на узком письменном столе, свободно болтая ногами. На ней был простой серый сарафан; она выглядела года на два старше него и тоже не была белой, а походила на китайских рабочих, которых Чарли видел на железнодорожных верфях в Натчезе. Тонкое лицо, широкие плечи. Длинные волосы, черные и блестящие, заплетены в спадающую до пояса косу. На руках у нее были лайковые перчатки с прорезями для пальцев. Глаза ее отличались такой же чернотой, как и волосы. Чарли никогда не видел подобной девушки. Он понял, что пялится на нее, и щеки у него запылали. Он отвел взгляд.

– Я знала, что ты не спишь, – сказала девушка. – Из тебя никудышный притворщик. Ты всегда притворяешься спящим, чтобы шпионить за девчонками?

– Я, я никогда… – забормотал Чарли. – То есть я не…

– Так ты и есть Чарли Овид, – продолжила она, оглядев его с ног до головы и, по всей видимости, не впечатлившись. – Я думала, ты будешь постарше. Меня зовут Комако.

Чарли неуверенно огляделся по сторонам. Второй девушки нигде не было.

– С кем ты разговаривала?

Лицо Комако приняло невинное выражение, она дернула себя за косу.

– Что?

– Только что. Я слышал. Здесь был кто-то еще.

– Здесь?

Чарли заморгал, ощутив неловкость. Но тут воздух рядом с его кроватью зашевелился, как будто льющийся в окно свет задрожал и потускнел.

– Бу! – прошептал ему на ухо голос второй девушки.

Чарли чуть не свалился с кровати. Прижавшись спиной к изголовью, он уставился в пустоту. Сердце гулко стучало в груди. Рядом никого не было.

– О, я здесь, Чарли. Ой, нет, здесь.

Он поворачивал лицо из стороны в сторону, вытаращив глаза, словно сходит с ума. Чарли решил, что в поезде ударился головой и теперь слышит голоса.

Но ему не казалось.

– Ты не сошел с ума, – произнесла вторая девушка. – Вообще-то меня не зря называют невидимкой.

Он медленно вытянул руку, но коснулся лишь воздуха:

– Ты… призрак?

Комако состроила гримасу:

– Она талант, Чарли. Как и все мы.

– Меня зовут Рибс, – весело продолжил голос в нескольких шагах от нее. – Но лучше бы нам вести себя потише. Мы не должны находиться здесь. Это как бы не положено. Мисс Дэйвеншоу с нас шкуру сдерет, узнай, что мы тут. Так это и есть тот самый сияющий мальчик? Тот, что отбился от Джейкоба Марбера и остался жив?

– Э-э… ну да, – ответил Чарли.

– Погоди. Ты не знаешь, кто он? Ко, он даже не знает.

– Твой маленький друг знаменит, – пояснила Комако. – Все думали, что он умер.

– Знаменит?

– Конечно, – пожала плечами Комако. – Он – сияющий мальчик, который когда-то помешал Джейкобу Марберу убить всех жителей Карндейла. Тогда он еще был совсем малышом. Но потом он исчез, его украли…

Чарли посмотрел на Марлоу, который до сих пор спал. Его и самого клонило в сон, и он пытался понять, о чем говорят эти девушки, но это было трудно, в голове все путалось. Они же между тем, казалось, ждали, что он скажет что-то еще, поэтому спросил:

– А кто такая мисс Дэйвеншед?

– Дэйвеншоу. Наша гувернантка. Она не так уж плоха.

Невидимая девочка Рибс прищелкнула языком:

– Скоро вы с ней познакомитесь. Ну давай, расскажи. Что там было в поезде? Какой он? Я имею в виду Джейкоба.

– Откуда ты знаешь про поезд?

– Да тут все знают. Только об этом и говорят. Альфи из класса мистера Смайта даже делал ставки. Ты же был в том поезде, да? Ты тоже отбился от Джейкоба?

Чарли накинул на себя одеяло и сел:

– Ну, в основном это заслуга Марлоу. Марлоу и Элис. Я почти ничего не делал.

– По крайней мере, ты остался в живых. Это уже что-то.

Комако опустилась на пол, ее длинная коса колыхнулась. Она подошла к кровати Марлоу:

– Такой маленький.

– Да.

– Сколько ему лет?

– Восемь.

– Похоже на правду.

На лице Комако появилось странное выражение – отчасти сердитое, отчасти печальное.

– Таких малышей у нас здесь нет.

Рядом с Чарли скрипнул матрас: на кровать уселась Рибс.

– Ну, теперь он снова один из нас. И ты тоже.

Она понизила голос до театрального шепота:

– Итак. Чем ты занимаешься, какой у тебя талант? У тебя ведь нет мясного великана под кроватью?

– А? Что?

– Он не знает, что это такое, – терпеливо сказала Комако. – Ты скоро познакомишься с Лименионом, Чарли-Ставший-Одним-из-Нас. Хотя он вроде как… противный.

– О, он милый, Ко.

– Не милый. Даже Оскар не считает его милым.

– Я… исцеляюсь, – тихо произнес Чарли. – И всегда это умел. Меня никогда не ранят, не могут убить и так далее.

Комако уставилась на него своими темными глазами. Вдруг он почувствовал, как его сильно ущипнули за предплечье, и вскрикнул:

– Ай! Зачем ты это сделала?

– Ты же сказал, что тебе не больно, – сказала Рибс.

– Мне больно. Просто я всегда исцеляюсь.

– Ох.

Комако ухмыльнулась:

– Рибс временами бывает слишком прямой. Давненько мы не видели здесь нового хаэлана.

– Что это за имя такое – Рибс? – спросил Чарли, нахмурившись.

– Отличное, вот какое, – ответил голос Рибс. – А сам-то? Ты знаешь, что Чарли – распространенная кличка для лошадей?

Комако неожиданно оживилась.

– Вообще-то ее зовут Элеонора Риббон. Но если ты так ее назовешь, то простым щипком уже не отделаешься.

Чарли все еще потирал руку, когда вдруг скрипнула соседняя кровать. Марлоу в ночной рубашке сидел, потирая глаза маленькими кулачками. Он оглядел всех и сонно улыбнулся.

– Привет, – робко сказал он.

Позже, пока мальчики одевались, Комако Оноэ тихо стояла возле двери их комнаты и размышляла. Им не разрешалось находиться в коридоре для мальчиков, но мистер Смайт и другие дети были на завтраке или на занятиях, и мисс Дэйвеншоу не могла знать о том, что они здесь.

На самом деле Комако не знала, что и думать. Новенькие казались вполне обычными, если обитателей Карндейла вообще можно было назвать обычными. Когда она увидела «сияющего мальчика» Марлоу вживую, на нее нахлынули воспоминания. О той ночи, когда Джейкоб вернулся к ним изменившийся, жестокий, темный, как и вздымаемая его кулаками пыль… Они с Рибс наблюдали за ним на расстоянии, стоя в темноте, но не посмели подойти ближе и заговорить. Ребенка, которого он пришел убить или украсть, она почти ни разу не видела, лишь иногда ночью слышала его плач, когда оставляла окно приоткрытым. Но на следующее утро видела сломанную колыбель, видела разбитое окно. С тех пор она винила себя. Возможно, если бы ей удалось поговорить с Джейкобом, у нее получилось бы остановить его.

Вот о чем Комако думала, пока они с Рибс ждали мальчиков. Она чувствовала, что подруга наблюдает за ней, читая отражение мыслей на ее лице.

– Нужно отвести их к мисс Дэйвеншоу, – тихо сказала она. – Теперь, когда они проснулись. Она будет их ждать.

– Или… – лукаво произнес бесплотный голос Рибс. – Можно немного… погулять. Показать им окрестности, так сказать. А еще выведать их секреты.

Комако надула щеки от нетерпения:

– Мы не поведем их к Пауку, Рибс. Нет.

– Озеро великолепно в это время дня. Будет весело…

– Нет.

Пауком они называли того, кто спал в развалинах монастыря. Глифика. Ходили слухи, что он никогда не просыпался, по крайней мере до конца, и был настолько старым, что врос в корни возвышавшегося среди древних камней вяза. Говорили, что, погладив его кожу, можно увидеть истину. Паук занимался тем, что находил в своих снах потерянных детей, однако гораздо важнее было то, что именно он хранил орсин запечатанным, сдерживая мертвых и все виды зла, таящиеся по ту сторону. Если с ним что-то случится, то орсин разорвется, и тогда мертвые наводнят мир живых. Никто не мог бы утверждать наверняка, что тогда произойдет, но девочки знали достаточно и понимали, что зрелище это будет не из приятных. Еще Паук защищал стены Карндейла от таких существ, как Джейкоб или другр. Беспокоить его было строго запрещено, а значит, Рибс, конечно же, уже сделала это. Вечно за всеми подглядывающая и везде подкрадывающаяся Рибс. Комако точно не знала, сколько раз ее подруга побывала на острове, но та клялась, что никогда не касалась его кожи и даже думать об этом не смела.

Послышался глухой шлепок – это Рибс, все еще невидимая, прислонилась к стене и одним за другим захрустела пальцами.

– А этот Чарли – красавчик. Ну, то есть такой миленький, словно напуганный кролик.

– Не будь такой грубой, – сказала Комако, перекидывая через плечо свою длинную косу.

– Тебе ведь тоже так показалось. Я видела, как ты смотрела на него.

– Я ему не доверяю. И тебе не стоит.

– Ты никому не доверяешь. Я за свою жизнь насмотрелась на плохих людей, Ко. Он не из таких.

Сказав это, Рибс фыркнула, а потом озорно добавила:

– Доверять людям не так уж и трудно, знаешь ли. Одно прикосновение Паука – и вся грязь выйдет наружу…

Но тут мальчики вышли из своей комнаты. Глаза их все еще были сонными, волосы торчали в разные стороны. Оба они были одеты в рубашки с воротничками и серые жилеты, которые выдавали всем мальчикам в Карндейле. Для Марлоу новая одежда была слишком длинна, и рукава рубашки болтались внизу, а для более высокого и худого Чарли она оказалась коротка – из-под манжет торчали его костлявые запястья, а одной рукой он придерживал широкие брюки. Оценив их вид, Комако приподняла бровь, и, заметив это, Чарли стал с большим интересом разглядывать свои ботинки.

Она нахмурилась, чтобы не улыбнуться. Оказывается, его так легко смутить. Медная кожа его лица и шеи была такой гладкой и безупречной, что почти светилась.

– Я хочу увидеть Элис, – сказал младший мальчик, Марлоу. – Можно пойти и найти ее, пожалуйста?

– О, она еще не проснулась, – ответил голос Рибс. – В любом случае тебе придется сначала повидаться с Дэйвеншоу.

Мальчик бросил на Чарли обеспокоенный взгляд. Оба молчали. Комако понимала их настороженность и страх. Она прожила в Шотландии уже девять лет, но все еще порой ощущала это чувство, хотя Токио, старый театр, ее любимая Тэси – все это поблекло, потускнело и приобрело тона сепии, как старая фотокарточка. Иногда по утрам она просыпалась с болью, слишком реально ощущая в своей руке еще теплую маленькую ладонь сестрички, а потом все это пропадало, уносясь с остатками сна, и ей хотелось плакать. Как можно вырывать из мира таких маленьких и беззащитных ангелов?.. Но в основном Комако привыкла к Карндейлу; она быстро подтянула свой английский; сблизилась с Рибс и Оскаром. Правда, погода казалась ей сырой и прохладной, еда – тяжелой и кислой, одежда – жесткой и непрактичной. Ее руки все еще были красными и потрескавшимися. Она знала, что, помимо безопасного мирка Карндейла, есть и другой – тот, в котором она выросла, – мир жестокости и боли, так что была рада своему нынешнему убежищу.

Со временем Чарли и Марлоу тоже здесь освоятся.

Они прошли мимо комнат других мальчиков; их двери были открыты, кровати застелены, все вещи аккуратно стояли на своих местах. Когда ребята спускались по узкой лестнице для слуг, направляясь к мисс Дэйвеншоу, а потом в комнату для занятий, Комако снова украдкой взглянула на Чарли и Марлоу. Странно было даже думать о том, что эти мальчики столкнулись с Джейкобом, что они видели его и даже дрались с ним. Они казались такими… невинными. Сама она не видела Джейкоба уже много лет. Иногда она вспоминала его – в основном таким, каким он был в Токио и в первые дни их морского путешествия. Добрым, спокойным и молчаливым человеком с тихой грустью в глазах. Вспоминала, как они вместе стояли на палубе и любовались опускавшимся в море солнцем. Он научил ее управлять своим талантом, рисовать пылью так, чтобы она ранила меньше, чтобы запястьям не было так холодно. Она понимала, что он старался отвлечь ее от мыслей о сестре, но была благодарна ему за ту поддержку. Но даже в самом начале их путешествия, пока они плыли вдоль побережья Китая, еще до того, как он исчез, она видела, что он все больше замыкается в себе и все меньше спит. Перемены в нем не укрылись и от внимания мистера Коултона, это она тоже понимала. А потом в Карндейле у нее началась новая жизнь: уроки с мисс Дэйвеншоу, арифметика, литература, чистописание, география. Дружба с Рибс. История орсина и природа талантов. Практические занятия по управлению пылью, контролю над ней.

Вплоть до той ужасной ночи, когда Джейкоб вернулся, до того, что он сделал с теми бедными детьми у реки, до того, как он, точно одержимый, пришел за ребенком, который теперь снова находился здесь живой и подросший, – за знаменитым «сияющим мальчиком».

Шел дождь. Проникавший в коридоры дневной свет был тусклым. Они уже подходили к классной комнате, когда Чарли догнал ее.

– Ты так и не призналась, что умеешь. Не рассказала о своем таланте.

Комако изучающе посмотрела на него, задержав ладонь на дверной ручке. И тут ее охватило то самое упрямство, которое всех только отталкивало и которому Рибс уговаривала ее не поддаваться. Она дерзко посмотрела Чарли прямо в глаза и резко отвернулась:

– Ты же знаешь про талант того существа, которое напало на вас в поезде?

– Джейкоба Марбера?

Чарли кивнул.

– Так вот, я похожа на него, – отрезала она, даже не обернувшись, чтобы посмотреть на то, какой эффект произвели ее слова.

Она не сомневалась, что это будет отвращение, испуг или нечто похожее. Поэтому просто сердито открыла дверь и вошла в класс.

Однако Чарли не почувствовал ничего подобного. В ее голосе он уловил боль, и ему стало стыдно, потому что он всю жизнь ощущал то же самое. Стало стыдно за то, что он вообще задал этот вопрос.

По всей видимости, класс для занятий когда-то был библиотекой: хорошо освещенной, со стеклянными панелями у дальней стены и кожаными диванами вдоль трех других. Когда они шагнули вперед, Марлоу взял Чарли за руку, и мальчики вместе пошли между рядами парт. Слева от них возвышалась антресоль, по обеим сторонам комнаты высились шкафы с книгами.

У дальнего окна стояла женщина, высокая, строгая и прямая, как логарифмическая линейка. Длинная, до пола, юбка и белая блузка подчеркивали ее худобу. Это, по всей видимости, и была мисс Дэйвеншоу. Она повернула к ним лицо, и Чарли увидел на ее глазах черную повязку: она была слепа.

– Мистер Овид. И маленький мастер Марлоу. Все в Карндейле очень рады видеть вас. Полагаю, мисс Оноэ уже показала вам поместье?

Чарли беспокойно посмотрел на Комако:

– Эм-м… немного.

– Понятно.

Женщина сделала паузу и повернула свое лицо к стене, прислушиваясь.

– Мисс Риббон, – резко сказала она. – Подслушивать невежливо.

– Я не подслушивала, мисс Дэйвеншоу, клянусь, – запротестовала Рибс.

– И не кралась, да, мисс Риббон? И уж точно не в чем мать родила.

Слепая женщина плавно подошла к шкафу у окна и пошарила рукой в одном из ящиков, достав из него сложенный сарафан с передником.

– Надеюсь, ради нас вы оденетесь подобающе?

– Да, мисс Дэйвеншоу, – кротко ответила Рибс.

Чарли с удивлением наблюдал, как сарафан взлетает вверх и вращается. Мгновение спустя их взору предстала Рибс – теперь отчетливо видимая девушка с раскрасневшимся лицом и откинутыми назад ярко-рыжими волосами. Она была ниже Комако, с мягкими губами и веснушками на лице. Чарли уставился на нее. Глаза девушки сверкали зеленью. Стоявший рядом с ним Марлоу тоже не сводил с нее глаз.

– Что, у меня так и не выросла вторая голова? – спросила Рибс, прищурившись.

Чарли сглотнул и отвернулся.

– Просто ты такая… красивая, – выдохнул Марлоу.

Комако фыркнула. Мисс Дэйвеншоу вернулась к столу возле окна.

– Мистер Овид, подойдите. – Она ткнула пальцем в сторону юноши.

Чарли неуверенно посмотрел на Комако. Стоявшая рядом с ней Рибс ухмыльнулась и кивнула. Он подошел к мисс Дэйвеншоу; слепая женщина протянула руку и осторожно, очень осторожно, кончиками пальцев ощупала его лицо. Ее пальцы коснулись его переносицы, глазных впадин, провели по губам. Прикосновение это было прохладным, мягким, чудесным.

– Теперь я тебя вижу, – прошептала она, как будто по-своему приветствуя его и давая ему свое благословение.

Когда она проделала то же самое с Марлоу, мальчик сказал:

– Мисс Дэйвеншоу, с Элис все в порядке? Я хочу с ней повидаться.

Кончики ее пальцев проследили линию его подбородка, вплоть до ушей.

– Мисс Куик отдыхает, дитя, – ответила женщина. – Ты сможешь заглянуть к ней позже. Мне сказали, что она поправляется и что все это только благодаря тебе. Ах да. Ты тоже прекрасный молодой человек. Я все эти годы гадала, каким же ты вырастешь. Рада видеть, что ты не монстр. А теперь вы все можете сесть.

– Это шутка, – шепнула Чарли Рибс.

Но мальчик прокручивал в голове слова слепой женщины о мисс Элис и о помощи Марлоу.

– Благодаря тебе? – прошептал он, когда малыш сел рядом с ним. – О чем она говорит?

– О моей помощи, – ответил Марлоу. – В карете по дороге сюда. Элис была больна, и я ей помог.

– Скоро у вас появится еще немало вопросов, – снова заговорила мисс Дэйвеншоу. – Позвольте мне вас успокоить. Мисс Риббон, каково предназначение института Карндейл? Не могли бы вы просветить наших гостей?

– Он служит нам домом?

– Дом – это не предназначение, мисс Риббон. Мисс Оноэ?

– Это оплот против мертвых.

– Верно. Против мертвых и другров. Мы охраняем проход между мирами и следим за тем, чтобы он оставался закрытым. А каково предназначение Карндейла в вашей жизни?

– Вооружить нас знаниями, – ответила Комако. – Дать нам необходимые навыки, чтобы мы могли защитить себя.

– Навыки и знания. Всего здесь сейчас обучается двадцать один ребенок. Со временем вы обязательно познакомитесь с остальными. Но в основном вы будете общаться друг с другом. Для этого наши дни разделены на утренние занятия, где мы получаем знания, и дневную практику, где мы работаем над контролем и укреплением наших особых талантов. У нас уже много лет не было хаэлана, мистер Овид. Мы рады видеть вас среди нас.

– Да, мэм.

– И вас тоже, мистер Марлоу. Кстати, вам не мешало бы запомнить, что известность и слава – разные вещи. Это понятно?

Мальчик уставился на нее с широко распахнутыми глазами.

– Да, мисс Дэйвеншоу, – сказал он, явно смутившись.

Лицо гувернантки отражало абсолютное беспристрастие.

– Итак. Во-первых, правила. Вы будете слушать, когда к вам обращаются, – надеюсь, мне не придется повторять дважды. Уроки начинаются в половине восьмого утра – опаздывать вы не должны. В классе нельзя передвигать предметы или мебель: я едва ли доброжелательно отнесусь к тому, кто оставит стул на моем пути. Присутствие в столовой на каждом завтраке, обеде и ужине обязательно. Вам ни при каких обстоятельствах и ни по какой причине не разрешается покидать территорию Карндейла, кроме как в сопровождении персонала. Необычным детям не следует слоняться по деревне, тревожа местных жителей. Наша безопасность здесь зависит от нашего благоразумия. Сейчас. Заходить в комнаты взрослых обитателей института запрещено, как и в верхнее восточное крыло, где работает доктор Бергаст. Надеюсь, я не услышу жалоб на то, что вы за кем-то подглядываете. Другие дети и их преподаватели тоже не должны вас волновать. Ваш класс здесь. И самое главное – находиться на острове глифика строго запрещено. Вы не должны нарушать этот запрет. Я понятно объясняю?

Марлоу поднял руку.

– Она тебя не видит, Мар, – прошептал Чарли. – Просто скажи.

– Мисс Дэйвеншоу? – обратился к ней Марлоу. – А что такое глифик? Это большое желтое дерево?

Женщина поцокала языком и наклонила голову с повязкой на глазах, как будто, несмотря на свою слепоту, видела их всех очень отчетливо.

– Я полагала, что мисс Оноэ успела рассказать вам о нашем глифике, разбудив вас утром. Нет? Она не упоминала о Пауке?

Комако дернула себя за длинную косу, лицо ее покраснело.

– Дитя, глифик – это тот, от кого мы все здесь зависим. Он обитает под деревом, растущим в развалинах древнего монастыря на острове в центре озера. Именно он обеспечивает нашу безопасность, использует силу орсина и держит его запечатанным. Если с глификом что-то случится, орсин разорвется. Это тонкая мембрана; по ту ее сторону лежит иной мир, мир духов.

– Вам бы следовало по меньшей мере рассказать им, как он выглядит и все такое, – буркнула Рибс.

Мисс Дэйвеншоу нахмурилась:

– У вас нездоровый интерес к нашему глифику, мисс Риббон. И вообще ко всему запретному.

– Вовсе нет.

Женщина неодобрительно подняла бровь.

– Я имею в виду всё, а не только это, – пробормотала Рибс.

– Я уверена, мисс Риббон поведает вам немало причудливых выдуманных историй о природе и внешнем виде нашего глифика, – сказала мисс Дэйвеншоу. – Верьте им на свой страх и риск. Полагаю, сейчас все это вас не очень интересует; но мы вернемся к этой теме позже, когда вы здесь пообвыкнитесь.

Но мисс Дэйвеншоу ошибалась, утверждая, что Чарли не интересовали ни загадочное устройство Карндейла, ни странное существо, которое дети называли Пауком. В ближайшие недели ему предстояло узнать много нового, а со временем и познакомиться со скрываемыми за орсином ужасами – познакомиться ближе, чем любому другому таланту во всем мире. Но до тех пор все это оставалось для него тайной.

Пока они были заняты разговором с мисс Дэйвеншоу, в дверь, постучавшись, вошел пухлый мальчик – примерно ровесник Чарли или, может, чуть младше – с такими светлыми волосами, что они казались белоснежными, с белыми губами и бледно-голубыми глазами. Он вообще выглядел так, будто его обваляли в муке.

– Да, Оскар, в чем дело? – спросила мисс Дэйвеншоу, повернувшись в его сторону.

Запыхавшийся мальчик переводил дух, нервно дергая за повязанный на пальце шнурок. Чарли вдруг увидел, как позади него протискивается нечто крупное и бесформенное, что можно было бы принять за тень, если бы оно не было таким массивным и плотным, слегка вздрагивающим при ходьбе, похожим по консистенции на желе мраморного цвета, скользкое, как сырое мясо. Это безликое существо поворачивало свое подобие головы то в одну, то в другую сторону, словно пытаясь разглядеть то же, что видел Оскар. Однако у него не было ни глаз, ни ушей, ни рта, ни носа. Вокруг него с жужжанием вились мухи; в классе вдруг запахло пережаренным мясом. Сидевший рядом с Чарли Марлоу замер и даже перестал дышать. Но сам он не успел подивиться этой твари, этому – как назвала его Рибс? – мясному великану; ибо Оскара прислали с важным сообщением.

Элис наконец проснулась.

19. Оранжерея

Марлоу и Чарли, Чарли и Марлоу.

Вот и всё, что у нее осталось.

Элис стояла на коленях в вестибюле поместья, как будто ожидая какого-то священного таинства, и, когда оба мальчика подошли к ней, она, обхватив обоих руками, прижала их к своему сердцу.

Она могла бы держать их так вечно. Но им предстояло многое обсудить, и, когда миссис Харрогейт ушла, мальчики осторожно проводили Элис до ее комнаты. На них были одинаковые белые рубашки, серые жилеты и брюки, неказистые, не подходящие по размеру. Элис было не по себе от их преувеличенной заботы, но в то же время она испытывала и благодарность. Она пока не стала знакомиться с девушкой, которая первой вбежала в вестибюль, как и с другими талантами – девочкой-невидимкой и мальчиком в сопровождении «мясного великана», отложив это до следующего дня. Пока же они с Марлоу и Чарли первым делом вспомнили отважного Коултона и почтили его память. Марлоу упорно отказывался говорить о Бринт; в свой первый совместный вечер после восхода луны они втроем вышли на лужайку, взялись за руки и прочитали молитву в память о погибших.

Но не все было так же печально. Лабиринт искривленных коридоров Карндейла, гул голосов, исчезающие за углами пожилые таланты – все это делало первые дни их пребывания жутковатыми и одновременно приятными, словно они попали в детскую сказку. Выходя на галечный пляж озера, они разглядывали остров, разрушенный монастырь и растущее посреди камней золотое дерево. Элис продолжала много спать и выздоравливать.

На третье утро, поднявшись после завтрака из-за стола, Элис получила сообщение о том, что ее желает видеть доктор Бергаст.

Слуга проводил ее через задний коридор и вывел наружу, к оранжерее с куполом, состоящим из железного каркаса и тысяч непрозрачных маленьких стекол, покрытых испариной. С одной стороны она примыкала к каретному двору, а с другой, на юге, – выходила в голый дворик из песчаника и, по мнению Элис, больше напоминала хрустальный корабль, нежели теплицу. За лужайкой виднелись конюшни, а за ними тянулась невысокая каменная стена, обозначавшая границы института.

Первым, что увидела Элис, была миссис Харрогейт, ожидающая ее у входа. Ее повязка исчезла, но она по-прежнему выглядела помято, синяк вокруг глаза еще не исчез до конца, но отек уже сошел.

Следующим, на что она обратила внимание, был наряд миссис Харрогейт: клетчатый плащ и подобранная ему в тон шляпа; в руках женщина держала маленький дорожный саквояж. Она уезжала в Лондон.

В последнюю очередь Элис увидела в одном из проходов оранжереи могучего седобородого мужчину в кожаном фартуке с карманами, которого она поначалу приняла за садовника. На его плече сидела серо-белая птица. Он склонился над маленькой металлической тележкой, пересаживая какое-то деревце. Из-под фартука виднелся черный костюм с высоким накрахмаленным воротником, слишком изящный для простого садовника.

– Апельсины, мисс Куик, – произнес он, кивком указывая на деревца позади нее, не отрываясь от своего занятия. – Еще мы выращиваем клубнику, которую можно отведать даже в январе. Труднее всего было организовать обогрев. Говорят, сейчас делают котлы, которые могут работать всю ночь напролет, и они гораздо эффективнее паровых.

Он поднял голову. Его странные бледно-серые глаза как будто светились изнутри.

Элис неуверенно бросила взгляд на миссис Харрогейт.

Но доктор Бергаст – а это был именно он – поманил ее подойти поближе. Когда он двигал руками, его запястья и плечи тихо щелкали в суставах.

– Однажды к Гераклиту за советом пришел посетитель и смутился тем, что застал его, когда тот грелся на кухне. Видите ли, кухни в Древней Греции считались неподобающими комнатами для принятия гостей. Но Гераклит лишь сказал: «Входи, не бойся. И сюда заглядывают боги».

В этот момент птица на его широком плече издала странный щелкающий звук, и Элис с некоторой тревогой осознала, что та состоит из одних костей. Ее тонкие позвонки удерживала похожая на броню железная скоба, на фоне которой резко выделялись гладкие перья.

– Ах да, – сказал доктор Бергаст, наблюдая за реакцией гостьи. – Я называю их костяными птицами. Любопытное создание, не так ли?

Элис кивнула, не отрывая глаз от необычной пернатой.

– Их много лет назад создала для нас одна костяная ведьма. Мы используем их для отправки сообщений. Они более эффективны и надежны, чем Королевская почта.

Он бросил взгляд на существо на своем плече. Оно щелкнуло и еще сильнее вцепилось когтями в ткань его костюма.

– Создавшая их леди, к сожалению, умерла. Но эти чудесные птицы до сих пор в полном порядке. Им уже по девяносто шесть лет. Они старше, чем Французская революция.

Пустые глазницы птицы, казалось, смотрели прямо на Элис. Она сдержала дрожь.

– Миссис Харрогейт сообщила мне, что вы пожелаете расспросить меня об Адре Норн, – продолжил доктор Бергаст. – Вам следует знать, что я уже давно не получал от нее никаких известий. Я даже не знаю, жива ли она до сих пор. Мы с ней одного возраста, иными словами, она весьма стара. Но я расскажу все, что смогу.

– Как вы с ней познакомились?

– Общество исследователей, разделяющих мои… интересы, довольно невелико. И все в нем друг друга знают. Мы с Адрой много лет переписывались, обмениваясь теориями и предположениями. Личные вопросы мы не обсуждали. Прошло много времени с тех пор, как я видел ее в последний раз. Это было в Марселе, на собрании ученых и исследователей, заинтересованных связью науки и религии. Я, разумеется, подошел к этому вопросу с научной стороны. Адра была настроена иначе. Тем не менее у нас оказалось много общего. Например, мы оба верили в невидимый мир.

– И что же это за мир?

– Это не какое-то определенное физическое место, мисс Куик. Лишь признание того факта, что не все существующее можно увидеть глазами.

Доктор Бергаст взял горшок с землей, выкопал в нем ямку, а потом большим пальцем вдавил туда, словно изюминку в тесто, какое-то семечко.

– Адра придерживалась принципа святости, утверждая, что главная наша цель – отделить себя от развращенного мира. Она верила, что если ей удастся обрести истинную благодать, то она сможет творить чудеса.

– Например, заходить в огонь и выходить из него невредимой.

Доктор Бергаст кивнул:

– Не очень-то разумное предположение, как вы понимаете, с научной точки зрения.

Элис жестом показала на птицу:

– Я и сама видела несколько ненаучных вещей.

– Но не чудес, мисс Куик, не чудес. Чудеса чудовищны по своей природе, они противоречат законам этого мира. Таланты же совершенно естественны. Марлоу и Чарли – не большее доказательство существования Бога, чем вы или я.

– Некоторым достаточно и этого.

– Некоторым.

Элис изучала гладкое лицо мужчины. На вид ему можно было дать лет сорок, несмотря на его седые волосы. Но она знала, что на самом деле он намного старше.

– Вы хотите сказать, что Адра Норн не входила в огонь?

– Мне это кажется маловероятным. А вам?

– Я была там. Я видела.

– Вы были ребенком. Вы вспоминаете то, что вам казалось, будто вы видите.

У него были очень длинные, темные, красивые ресницы.

– Адра не походила на здешних обитателей. Она никогда не была частью нашего круга. Вы понимаете, что Бент-Ни-Холлоу была не единственной основанной ею общиной?

Он внимательно наблюдал за ней, и, несмотря на его мягкий голос, Элис ощутила сосредоточенную силу его внимания.

– Адра собирала вокруг себя тех, кого считала наиболее… восприимчивыми. Таких, как ваша мать. Вы удивлены. Конечно, я слышал о вашей истории. Не по этой ли причине миссис Харрогейт сочла, что вы нам подойдете?

Элис это не удивило. Она давно подозревала, что доктор Бергаст знает о ней все. Она бы скорее удивилась, если бы это оказалось не так.

– Вы должны понять, что Адра всегда искала в своих последователях что-то особенное, – продолжил доктор Бергаст. – Особый вид веры. Она хотела знать, в чем заключается суть всего сущего, в причине или в следствии. Является ли чудо чудом потому, что оно произошло, или потому, что кто-то верил, что оно должно произойти?

– Вы хотите сказать, что община Холлоу была всего лишь каким-то… экспериментом?

– Мисс Куик, даже самые святые среди нас сгорают, когда к ним прикасаются языки пламени.

– Там погибали люди.

Он кивнул и ничего не сказал.

Элис сдержала гнев. В эту минуту она поняла, что все это время неосознанно надеялась на то, что Адра Норн была талантом, что в ту ночь, когда она прошла сквозь огонь, они с матерью стали свидетелями какой-то истины, что в ее поступках был какой-то смысл. Но все оказалось совсем не так.

– Моя мать верила, – тихо произнесла она. – Верила так сильно, что сошла с ума. Она верила всему, что говорила ей Адра. А она говорила: «Сильная вера – сама по себе источник перемен».

– Мы не можем изменить самих себя. Только свои поступки.

– Но как у нее это получилось? Как она добилась того, что кому-то показалось, что она проходит сквозь огонь?

Доктор Бергаст вытянул испачканные землей ладони. Костяная птица на его плече щелкнула крыльями.

– Этого я не знаю, – ответил он. – Карнавальные фокусы, полагаю. Мне жаль, что так произошло. Я всегда считал, что вера и безумие тесно связаны. И я предупреждал Адру. Но она была своевольна и решилась на этот риск.

– В своих письмах она когда-нибудь… упоминала мою мать?

Доктор Бергаст помолчал, изучая Элис. Выражение его лица было спокойным, нечитаемым. Возможно, раздумывая над ответом, он пытался что-то выудить из своей памяти.

– Нет, – сказал он наконец. – Никогда.

Элис, чувствуя, как в ней внезапно поднимается яростное разочарование, повернулась, желая уйти.

– Я ценю ваше время, доктор Бергаст. И вашу откровенность.

– А я ценю все, что вы сделали для юных Марлоу и Чарли, – произнес доктор Бергаст, протягивая руку, чтобы остановить ее. – Миссис Харрогейт сказала, что без вас они не пережили бы путешествия на север.

– Благодарите Коултона, – сказала Элис. – Он это заслужил. Как и опекунша Марлоу, которая отбивалась от лича буквально зубами. Бринт.

– Да, женщина с татуировками. Я слышал о ней.

– Все это было ужасно. Погибли люди, – мягко сказала миссис Харрогейт. – Но погибнет еще больше. В мир ворвалось зло, мисс Куик, зло с необычайно острым аппетитом.

Элис повернулась. Она почти забыла о миссис Харрогейт.

– Вы имеете в виду Джейкоба Марбера?

– Я имею в виду другра. Джейкоб просто… инструмент, – сказал доктор Бергаст, подняв руку к плечу и коснувшись костяной птицы двумя пальцами, та отступила в сторону и наклонила голову, хрустнув хрупкими костями. – Я виню себя, – продолжил он. – Видите ли, это я нашел его в Вене. Разглядел его талант. Он уже был тем, кем стал позже, уже не был обычным ребенком. Но этого я тогда не разглядел. Я обучал его лично, а когда он достиг совершеннолетия, отправил его на поиски потерянных талантов. В частности, девять лет назад нам стало известно об одном японском ребенке, обладающем таким же талантом пыли, как и сам Джейкоб. На обратном пути он исчез. Его тогда сопровождал мистер Коултон, который рассказал нам о том, что поездка выдалась весьма тревожной и что младшая сестра девочки-таланта умерла.

Доктор Бергаст медленно и тяжело смахнул со своих рук землю.

– Конечно, тогда мы еще не знали, что Джейкобом завладел другр. На следующий год недалеко отсюда убили одного таланта. Молодую мать. Оказалось, это было дело рук Джейкоба. Он вырвал новорожденного младенца прямо из рук умирающей, чтобы скормить его другру. Но я остановил его; хоть я опоздал и не смог спасти мать, но все-таки спас младенца. Это мне удалось.

– Марлоу, – прошептала Элис.

– Да, это был мальчик, которого вы называете Марлоу. Я стал его опекуном и приемным отцом. Но Джейкоб не успокоился; он разыскал двоих детей, которых мы собирались доставить в институт, отвел их к берегу озера Лай, перерезал им горла и скормил другру. А тот, достаточно окрепнув, помог ему проникнуть в Карндейл, и они снова попытались выкрасть Марлоу.

– Зачем? Почему именно его?

– Этого, мисс Куик, я вам сказать не могу.

Элис сглотнула:

– Это… это ужасно.

– Да. Это так. Я виню себя. Поймите, в то время я очень мало знал об аппетите другра. Я думал, что самые страшные истории о нем – нечто вроде сказок, страшилок, которые рассказывали друг другу здешние старожилы и в которые я не верил. Я знал только, что через наш орсин прошло нечто, и что это нечто вырвалось на свободу.

– Орсин…

– Проход в мир мертвых, мисс Куик, – ответил доктор Бергаст. – Или по меньшей мере он им кажется. Никто не знает наверняка. В действительности их два. Парижский орсин не действует уже много веков, но наш до сих пор имеет неприятную особенность… открываться. Но, понимаете ли, миры должны быть разделены, должны находиться в равновесии. И поэтому нам поручено держать его закрытым. Мертвые все еще смертны, как и мы с вами. Они бродят по серым комнатам за орсином, медленно забываясь, пока постепенно, через века, не растворятся в самих частицах Вселенной. Представьте себе, что будет, если они попадут обратно к живым?

– Откуда вы все это знаете?

– Откуда рыбак знает, какая рыба обитает в море? Так вот я прожил на берегу всю свою жизнь.

– Но вы ведь говорите о душах.

Доктор Бергаст нахмурился:

– Я предпочитаю не вмешивать в свои рассуждения религию. Речь не идет о поющих где-то в облаках сонмах ангелов. Тот мир такой же, как и этот, и все же другой. И возврата из него нет.

Элис потерла ладони, пытаясь осознать услышанное.

– Оттуда нет возврата, – продолжил доктор Бергаст. – Другр – единственное исключение. Каким-то образом он вернулся. И теперь он здесь, среди нас, в этом мире. И становится все сильнее.

– И что же это такое?

– Душа, которая больше всего на свете боится смерти. Боится следующего за смертью уничтожения. Согласно древним легендам, она была заперта за железными воротами много веков назад, после великой войны. Люди надеялись, что со временем другр растворится, как и все мертвые, и перестанет сеять зло. В сказках он обычно бродит по той стороне, охотясь на потерянные души. Но на этой стороне он подвергается разложению, как и все остальное. Здесь он должен поддерживать свое существование, совершая немыслимые злодеяния.

– Дети, – пробормотала Элис.

Доктор Бергаст кивнул:

– Потому что это существо до сих пор слабо. Когда оно станет сильнее, то сможет питаться талантами любого возраста. Там, где другр, всегда проливается кровь. Человеческая жизнь для него не имеет никакого значения. Он хищник, а мы его добыча. А Джейкоб Марбер – его… его помощник и вместилище. Существо еще недостаточно окрепло, чтобы находиться в нашем мире без его помощи.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Потому что мне нужна ваша помощь. Я хочу, чтобы вы нашли Джейкоба Марбера.

– Я? – удивленно усмехнулась Элис.

Миссис Харрогейт, все это время спокойно стоявшая в конце прохода, вдруг тоже заговорила.

– Пока он где-то в этом мире, мисс Куик, Марлоу никогда не будет в безопасности. Да и Чарли тоже.

Доктор Бергаст поставил горшок с пересаженным деревцем на его прежнее место.

– В настоящее время другру все еще приходится действовать через Джейкоба; он его слабое место. Без него он снова превратится в ничто. Но с каждым съеденным ребенком сила его возрастает. Скоро это существо явится сюда. Вы видели, на что способен Джейкоб, – так вот, другр еще хуже.

– Мои методы рассчитаны на людей, – запротестовала Элис. – Да и Марбер может быть где угодно. Какой вообще ход мыслей у такого существа, как он? Чтобы найти его, нужно думать так же. – Она покачала головой. – Если никому из вас не удалось найти его, с чего вы взяли, что его смогу найти я?

– Нам известно, что он в Лондоне, – сказала миссис Харрогейт.

– Лондон огромен.

– К тому же теперь у нас есть нечто, чего мы не имели раньше, – добавил доктор Бергаст, отряхивая со своего халата черную землю и поднимая голову.

– Что именно?

– Вы.

Элис фыркнула.

– Точнее, ваша рана, – поправил доктор Бергаст.

Склонившись над деревянным столиком, он высыпал на него железные опилки, потом достал из кармана магнит, зажал его между большим и указательным пальцами, чтобы Элис было видно, и поводил им над металлической пылью.

– Видите, как железо стремится к магниту? То же самое происходит с Джейкобом и его пылью. Она – часть его самого. И, напав на вас, он оставил немного вам.

Голос Бергаста был спокоен, но его глаза ярко горели.

– Вы, конечно, сомневаетесь в моих словах. Но закройте глаза, мисс Куик. Расслабьтесь. Дайте себе ощутить это. Вы чувствуете его присутствие?

Она с опаской выполнила его просьбу. Губы ее пересохли, веки задрожали. Она ощутила внутри странное покалывание, которого никогда не чувствовала раньше: будто под ребра ей вонзился рыболовный крючок. Ей это не понравилось.

Бергаст внимательно наблюдал за ней:

– Вы с ним связаны.

Она потрясла головой, начиная все больше злиться. Она чувствовала себя так, будто ее унизили и оскорбили.

Миссис Харрогейт продолжала терпеливо ждать в стороне, сжимая обеими руками дорожный саквояж.

– Если у меня получится, если я найду его для вас… что вы с ним сделаете?

– Я убью его, – сказала миссис Харрогейт.

– Как можно убить такое существо? – Элис посмотрела на доктора. – Полагаю, у вас имеется какой-то план.

– Не у меня, – сказал доктор Бергаст.

Тонкие губы миссис Харрогейт расплылись в улыбке.

– Есть один способ. Если вы доверитесь мне, мисс Куик.

Элис посмотрела на выстроившиеся в ряд глиняные горшки, на доктора Бергаста. На его жесткие серые глаза, на скрытые бородой губы, на мощную шею и плечи. Внезапно выглянувшее из-за туч солнце ослепило ее.

«К черту, будь что будет», – подумала она.

– Я хочу получить обратно свое оружие, – сказала она, повернувшись к миссис Харрогейт.

20. Пропавшие

Когда Чарли впервые столкнулся с темным экипажем, он пробыл в институте уже почти две недели и все это время страдал от бессонницы.

Экипаж показался ему первым намеком на существование другого Карндейла – невидимого двойника поместья, схожего с ним во всем, вплоть до рамок с акварельными рисунками на стенах в коридорах, до клубков пыли в углах, но зловещего и как будто преисполненного какого-то сконцентрированного коварства. После этого он стал все больше задумываться над тем, что здесь происходит на самом деле и как много от него скрывают.

За неделю до этого Элис уехала в Лондон – в сумраке раннего утра, под краснеющими на востоке облаками. Она обняла Марлоу и Чарли на прощание, пока за ними с подножки кареты нетерпеливо наблюдала миссис Харрогейт, закрывшая лицо вуалью. Глаза ее походили на твердые камешки. После этого они остались только вдвоем – Чарли и Марлоу. Теперь их общение напоминало заживающий синяк, отзывающийся тупой болью на каждое прикосновение. Комако и Рибс показывали им все вокруг, а иногда к ним присоединялся и пухлый белокурый польский мальчик Оскар, крайне застенчивый, всегда в сопровождении своего влажного «мясного великана», копировавшего каждое его движение. Марлоу стал держаться к Чарли ближе обычного, пододвигал свой стул в столовой к его, забирался к нему в кровать, когда гасили свет, – одним словом, вел себя как его младший брат, и Чарли был благодарен ему за это. Впервые в жизни ему не нужно было оставаться одному.

Но однажды ночью, уже после отъезда Элис, Чарли проснулся и увидел, что Марлоу сидит у окна, поджав колени к груди и обратив лицо во мрак.

– Ты чего не спишь? – прошептал Чарли. – Приснился плохой сон?

Мальчик перевел на него свои проницательные темные глаза:

– Я слышал лошадей.

Окно было открыто, и Чарли тоже услышал тихое ржание. Он встал с кровати. Из их комнаты открывался вид на Лох-Фэй, пристань и внутренний темный остров с извилистым силуэтом древнего вяза. Впрочем, больше смотреть было не на что: двор Карндейла находился на другой стороне здания, где располагались комнаты девочек. Облаченный в одну ночную рубашку, Чарли задрожал и обхватил себя руками.

– Как ты думаешь, где сейчас Элис? – спросил Марлоу, прикусив губу.

– В постели. Если у нее есть хоть капля разума.

– Чарли?

– Что?

– Ты когда-нибудь задумывался о том, что все могло бы быть по-другому?

– Конечно.

Сев рядом с мальчиком, он вздохнул.

– Но такие мысли сводят с ума. Они не помогают. Хочешь, я принесу стакан воды?

Марлоу закинул ногу на ногу, почесывая одной пяткой другую. Он не хотел думать о чем-то другом.

– Что, если бы Бринт не взяла меня с собой? Или если бы она сбежала от Элис еще у мистера Фокса? Или если бы Элис не вытащила меня из гостиницы до того, как туда вошел Джейкоб Марбер? Если бы что-нибудь хоть чуть-чуть пошло по-другому…

На его мягком лице отразилась тревога.

– Ты думаешь, мы правда должны были оказаться здесь? Думаешь, все идет так, как следует?

– Не все имеет какую-то причину.

– Мама говорила, что у нас всегда есть выбор. И Бринт тоже. Но ведь это неправда, да? Мы же не сами выбрали приехать сюда. Ну, то есть не совсем.

– Я выбрал.

Мальчик задумался.

– Из-за своего отца, – прошептал он.

Чарли кивнул.

– Не только из-за этого. Но и из-за него тоже.

– Ты покажешь мисс Дэйвеншоу кольцо? Может, она что-нибудь о нем расскажет?

– Это секрет, Мар. Ладно? Никому об этом не рассказывай. Пока что.

– Почему?

Но Чарли лишь глубоко вздохнул и пробормотал:

– Не знаю.

В иссиня-черных глазах Марлоу, обрамленных длинными ресницами, отражалась темнота ночи. Он моргнул и поднял на Чарли глаза, в которых читалось чистое, глубокое доверие.

– Знаешь, Чарли, я рад, что все случилось так, как случилось, – прошептал он. – Потому что ты сейчас здесь, со мной.

– Я никуда не уйду, – сказал Чарли, сжав плечо мальчика. – Разве что принесу тебе воды. Давай, ложись в постель, сейчас же. Я скоро вернусь.

Он вышел в коридор, в котором царила тишина. Светильники на стенах были погашены. В дальнем конце коридора на приставном столике стоял наполненный водой кувшин из граненого стекла, из которого пили все мальчики, и поднос со стаканами на посудном полотенце. Кувшин оказался пустым. Подумав, Чарли, босой и в одной спальной рубашке, пошел дальше по холодному полу и свернул налево, в коридор девочек. Там стоял другой столик с наполовину наполненным кувшином. Налив из него воды в стакан, Чарли выглянул в окно и увидел экипаж.

Во внутреннем дворе, у восточного крыла здания остановилась карета, в которой, вероятно, горела свеча, потому что в окнах отразились глухие красные вспышки, осветившие ее задернутые шторы, латунную дверную ручку и выдвинутую из-под двери лесенку. Отблески отразились от черных деревянных стен. В остальном же царила тьма. Фонари по бокам экипажа были прикрыты. Лошади едва слышно пофыркивали, переступая ногами.

Нахмурившись, Чарли придвинулся ближе и почти прижался лицом к стеклу. Он так и стоял, когда из восточного крыла вышли двое мужчин, которые несли длинный ящик, похожий на гроб. Погрузив его в экипаж с дальней стороны, они встали возле лошадей и завели разговор. Лицо кучера, закутанного в черный плащ, скрывала тьма, было лишь видно, что у него изо рта идет пар. Мужчины передали между собой что-то небольшое, похожее на мешок. Затем кучер тяжело поднялся и взял в руки кнут. Раздалось позвякивание металлических деталей упряжи, скрип колес.

Однако внимание Чарли привлек пассажир. Собираясь сесть в карету, он обернулся, и на мгновение его черты отчетливо выступили в слабом красном свете. Безбородое лицо, испещренное шрамами. Жесткие глаза. Мужчина огляделся, а затем вдруг поднял голову и посмотрел прямо в сторону Чарли. Увидел ли он мальчика или нет, понять было нельзя. Чарли вдруг охватил глубокий страх. Но в этот момент он почувствовал, как в его рукав крепко вцепились чьи-то пальцы, и его оттащили от окна в тень. Перед ним появилось лицо Комако. В ушах отдавалось биение сердца.

– Что… – начал он.

Оступившись, он выронил стакан, но Комако резко нагнулась и поймала его прямо у пола, так что из него лишь выплеснулось немного воды. Стакан уцелел, не разбился, и никто не проснулся от звука битого стекла.

Девушка мрачно посмотрела на Чарли и, не говоря ни слова, протянула стакан обратно. На ее руках не было перчаток, и он увидел, что кожа на них темна и покрыта пятнами.

В ее лице, помимо настороженности и тревоги, читалось кое-что еще. Страх.

Она поднесла к губам влажный палец и прошептала: «Ш-ш-ш», после чего плотнее закуталась в белую ночную сорочку и бесшумно, словно призрак с длинной косой до пояса, ускользнула прочь, обратно по коридору, мимо дверей спален девочек, исчезнув в комнате, которую делила с Рибс. Чарли смотрел ей вслед. Невольно в его памяти всплыли слова Марлоу о том, что они, возможно, ничего и не выбирали в своей жизни, и что все происходящее – это случайность или судьба, и что у них нет никакой возможности понять эту разницу.

Увиденное казалось Чарли почти сном. Что именно везли кучер и его пассажир в темном экипаже, он не мог даже предположить. Но Комако не упоминала об этом, и он понял, что лучше не спрашивать. Между тем в Карндейле продолжалась повседневная жизнь со всеми странными уроками и занятиями.

Всего в Карндейле было около пятнадцати мальчиков. Их спальни располагались вдоль одного и того же короткого коридора, в конце которого находилась комната воспитателя, мистера Смайта. Ее дверь оставалась приоткрытой весь вечер, пока мальчики готовились ко сну. Большинство из них были старше Чарли, а еще белыми, хотя среди них насчитывалось несколько китайцев и два молчаливых брата с Золотого Берега. Все они бросали любопытные взгляды на Марлоу; даже взрослые обитатели и учителя переглядывались и перешептывались, когда мальчик проходил мимо. Все они слышали рассказы о том, как одной злополучной ночью в Карндейл ворвался Джейкоб. Они воспринимали выжившего после нападения Марбера мальчика как своего рода небольшое чудо или полумонстра. Но Чарли старался не задумываться об этом; они так и жили в маленькой комнате, которую им выделили в первую ночь, и почти не общались с другими мальчиками, кроме Оскара.

Ребята проводили дни с Комако и Рибс. Мисс Дэйвеншоу определила их пятерых в одну группу, поскольку, по ее словам, ей нравилось, как их способности дополняют друг друга. «Вы будете учиться друг у друга и узнаете, что у каждого из нас есть собственные дары, которыми мы можем поделиться», – сказала она. Руководствовалась ли она какими-то другими, более загадочными причинами, она не добавила.

Каждое утро они просыпались после того, как мистер Смайт давал в вестибюле звонок, предупреждавший о том, что пора одеваться. Затем шли в столовую, где завтракали под звон тарелок и шум голосов, а потом расходились по своим занятиям. Марлоу, Чарли, Комако, Рибс и Оскар шли вместе: они пятеро начинали каждое утро в заставленной книжными шкафами классной комнате под неусыпным взглядом суровой мисс Дэйвеншоу.

Пожалуй, там они получали самые нормальные знания из всех, которые им давали в Карндейле, хотя в то время Чарли этого и не осознавал. Мисс Дэйвеншоу, как всегда, со строго выпрямленной спиной стояла у доски и по очереди раздавала каждому из них листки с заданиями, а они, выстроившись в ряд, брали их, а затем возвращались за парты и начинали учиться. Чарли был не против занятий, ему это даже нравилось. Он быстро повторил все буквы и научился читать гораздо лучше. Затем началась география: владения Британской империи, страны Востока и бесконечное множество городов, народов и языков. После этого история Британских островов: список королей и королев, даты сражений. Под конец они решали на расположенной в углу класса доске арифметические примеры, пока мисс Дэйвеншоу, хоть и слепая, следила за их работой и цокала над каждой ошибкой, а бледный утренний свет медленно заполнял высокие окна, потом падал на книжные полки и постепенно сползал на ковер на полу.

После обеда по дорожкам из кроваво-красной глины через засохший английский сад они вереницей выходили к хозяйственным постройкам позади поместья и там занимались своими талантами.

Именно этих занятий Чарли больше всего ждал и больше всего боялся. Они проходили в двух длинных серых деревянных зданиях, похожих на сараи или склады, с протекавшими во время дождя крышами и утрамбованной землей вместо пола. Они не отапливались, и назвать их «зданиями», как с усмешкой пробормотала Рибс, можно было лишь с большой натяжкой.

В поместье помимо них жили и другие таланты, взрослые, некоторые даже пожилые. В первый день занятий мисс Дэйвеншоу разделила детей, и все они ушли с разными инструкторами, а Чарли остался с ней.

– У меня есть некоторый опыт общения с хаэланами, – объяснила она. – Я научу тому, что умею. А… вы удивлены, мистер Овид.

Чарли, не сводящий глаз с ее черной повязки, нахмурился и почувствовал, как его щеки заливает краска. Мисс Дэйвеншоу улыбнулась, как будто увидев его реакцию.

– О, я сама отнюдь не обладаю этим талантом. Хаэланом был мой прапрадед. Он же меня и вырастил. Какое-то время назад. Сейчас… его уже нет. Но я немного знаю о том, что он мог и чего не мог.

Чарли, всю свою короткую жизнь использовавший этот талант для выживания, скрестил руки.

– Я знаю, как это работает. Просто само по себе, – сказал он.

– Как реакция на происходящее? Да. Но даром можно и управлять, мистер Овид, и это великий талант. Хотя, конечно, такой контроль может потребовать несколько больших усилий с вашей стороны. И много терпения. Если вы готовы учиться. А вы готовы?

– Возможно, – ответил он с опаской.

Они стояли прямо у открытых дверей, в которые задувал холодный ветерок. Чарли поднял глаза, разглядывая чердак в дальнем конце пристройки. Когда он опустил их, мисс Дэйвеншоу уже выходила наружу. На мгновение он задумался о том, знает ли она, куда идет.

– Вы правы, проявляя осторожность, – сказала она, как будто он шел с ней рядом. – Но бояться не нужно.

– Я не боюсь.

– Хм-м. Хорошо.

Она пересекла лужайку с жухлой травой и подвела его к стене, ограждавшей территорию института. Над их головами нависли тучи, грозившие дождем. Чарли впервые подошел к внешней стене, и его охватило странное ощущение, отразившееся в голове низким гулом, как будто он делал что-то неправильное, как будто он не должен был находиться здесь. Он попытался не обращать на него внимания, но тревога только усилилась.

Покрытая мхом каменная стена высотой ему до пояса выглядела древней и местами осыпалась. Она была не слишком ровно сложена и состояла из странных плоских камней в форме лепешек, которые, возможно, достали со дна моря. Пока они шли вдоль нее, мисс Дэйвеншоу касалась ее бледной рукой. Под ногами чавкала красная глина. Через поле за хозяйственными постройками возвышался Карндейл, грозный и загадочный.

– Вы чувствуете, мистер Овид? – тихо спросила мисс Дэйвеншоу, не поворачивая головы. – Что-то слегка неприятное.

Да, он чувствовал. Какой-то таинственный источник тревоги, волнений и страха. Похожий на электрическое покалывание в воздухе гул, настолько низкий, что услышать его было невозможно.

– Это, мистер Овид, и есть так называемые стражи, дело рук глифика. Он… охраняет всех нас. Впрочем, и таланты, такие как вы, не могут переходить через преграду, если только того не пожелает глифик. Говорят, чтобы поддерживать силу стражей, ему требуются огромные усилия. Он никогда не отдыхает. Это одна из причин, по которым посещать остров строго запрещено. Но ведь вам и самому не хотелось бы, чтобы сюда без приглашения проник Джейкоб Марбер или его лич?

Чарли с трудом подавил дрожь. Существо, напавшее на него в Лондоне, до сих пор снилось ему в кошмарах.

– Стражи защищают нас и от любопытных глаз обычных людей. Они бы весьма встревожились, узнав о происходящем здесь, не так ли? Если кто-то попытается пройти на территорию без приглашения, его охватит сильное чувство тревоги… подавляющего дискомфорта. Незваный посетитель повернет назад, не пройдя и десяти футов, хотя вряд ли сможет объяснить почему. Поэтому у Карндейла такая… своеобразная репутация. Если бы вы смогли покинуть территорию, то сразу бы поняли, что я имею в виду. Местные жители рассматривали бы вас с подозрением и даже со страхом.

Чарли, который всю свою жизнь прожил под суровыми взглядами белых людей, кивнул.

– Думаю, они бы и так рассматривали меня с подозрением, – сказал он. – Я же не похож на…

– Я знаю, на кого вы похожи, мистер Овид. Вы не единственный иностранец в Карндейле.

Он помолчал, разглядывая ее завязанные глаза, рассердившись на нее за это замечание, но ничего не сказал. За низкой осыпающейся стеной простирался окружающий мир, который очень медленно, но ощутимо вращался.

– То, чем занимаетесь вы, мистер Овид, то, чем занимаются все таланты, – это своего рода… некромантия. Манипуляция мертвыми тканями. Манипулировать же живыми тканями не может никто. Как и не может использовать свой талант на плоти другого человека. Идите за мной, прошу вас.

Она снова двинулась вперед, склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то.

– Существует пять видов талантов, – громко и отчетливо продолжила она. – Клинки, заклинатели, обращатели, повелители пыли и глифики. Будьте внимательны, мистер Овид, это важно. Клинки сосредоточиваются на собственном теле. Вы, как хаэлан, принадлежите именно к этому разряду, представители которого бывают невероятно сильными, как несчастный мистер Коултон, умевший делать свою плоть настолько крепкой, что она могла остановить даже пулю. Заклинатели способны оживлять останки. Среди них встречаются костяные ведьмы, способные вдыхать жизнь в скелеты. К ним принадлежит ваш друг, мистер Чековиш, то есть Оскар, с его великаном Лименионом. Обращатели способны придавать своей плоти другой вид. И даже делать ее невидимой, как ваша подруга, мисс Риббон. Среди них встречаются и оборотни. Повелители пыли вроде мисс Оноэ умеют манипулировать своими отмершими клетками, из которых и образуется пыль, притягивающая к себе другие частички. Наконец, глифики. Это довольно своеобразный и непознаваемый вид таланта; они развивают свои способности подобно растущим на склонах деревьям и обычно держатся особняком. Их нужно искать, к ним нужно приходить. Их дар или проклятие – видеть паутину, которая связывает всех нас, и следить за ее нитями. Они обладают огромной силой.

Чарли шел рядом с ней, усваивая услышанное.

– Пять талантов, – пробормотал он.

– Вы услышите, как некоторые из учеников говорят о шестом таланте. Но его не существует. Я советую вам верить только фактам и не обманываться слухами, мистер Овид. Здесь, в Карндейле, они нередки.

Он бросил на нее быстрый острый взгляд, но все же не понял ее предупреждения. Она ведь не могла знать о его подозрениях, о материнском обручальном кольце с гербом Карндейла, о темном экипаже с таинственным кучером.

Между тем мисс Дэйвеншоу продолжала читать свою своеобразную лекцию:

– У всех талантов внутри имеется некое вещество, которое мы здесь, в Карндейле, называем «прах», хотя это не прах в обычном смысле этого слова. Именно он оживляет ваши мертвые ткани, мертвые клетки. Как он оказывается внутри у определенных людей, я не могу сказать. Мы многого не знаем. Но именно этот «прах» делает вашу телесную оболочку такой… примечательной. Он оставляет свои следы везде, в любое время, когда вы используете свой дар. Таким образом таланты рисуют за собой карту, которую глифик читает, как книгу. Вы, как хаэлан, способны исцелять собственную плоть. Ваши раны затягиваются, повреждения исчезают. «Прах» чинит погибшие клетки и, похоже, восстанавливает потерянную кровь. Вас нельзя утопить, сжечь, задушить.

Женщина сделала паузу, быстро и осторожно коснувшись длинными пальцами его лица.

– Но ничто не возникает из ничего. Таланты проявляют свой дар за счет своей жизненной энергии: чем чаще они пользуются даром, тем короче их жизнь. Вы ведь ощущаете боль, применяя свои способности? То же самое происходит со всеми нами. Такова цена. Таланты горят ярко, мистер Овид, но и быстро сгорают. Все, за исключением вас. В возрасте лет двадцати или около того процессы старения для вас замедлятся. Вы переживете нас всех.

– То есть вы хотите сказать… я не умру?

– Все умирает, мистер Овид. За исключением Бога, ангелов и живущей в чистых сердцах мечты о свободе.

Чарли нахмурился.

– Шучу. Нет. Вы проживете долго. Но ничто не длится вечно, и со временем ваш талант ослабнет. Тогда ваше тело начнет стареть. Поначалу медленно, затем быстрее. Вы состаритесь неожиданно и умрете внезапно. За два дня до своей смерти мой прапрадед выглядел как крепкий тридцатилетний мужчина. А к моменту смерти высох и напоминал обтянутый кожей скелет.

Чарли нервно сглотнул:

– Сколько времени это занимает?

– Процесс смерти? Всю жизнь. Зависит от того, насколько силен талант. Они не все равны. Вы проживете не менее ста пятидесяти лет.

Чарли не был уверен, что верно расслышал ее слова. Он попытался посчитать в уме:

– Не думаю, что мне этого так уж хочется.

– Значит, вы мудрее многих. Тем не менее что есть, то есть, мистер Овид; желание не имеет к этому никакого отношения. Теперь перейдем к ограничениям ваших способностей. Если оторвать вам конечности, они отрастут снова, но если отрезать или оторвать вам голову, то жизнь ваша очень даже быстро подойдет к концу. Но самый большой урон для вас – урон, наносимый сердцу и душе. Ведь это так тяжело – пережить тех, кого любишь. И наблюдать, как мир необратимо меняется вокруг тебя. Но с этим я вам помочь не могу.

Чарли кивнул. Они продолжили шагать дальше.

– Главное, что мы будем осваивать на наших занятиях, – это контроль. Именно на нем все держится. Сейчас у вас его нет. Когда вам больно, ваше тело восстанавливается само по себе, и только. Но вы способны на гораздо большее, мистер Овид. У дара хаэлана много разных применений – насколько я понимаю, вы уже умеете скрывать в своей плоти предметы. Однако бывали хаэланы, которые могли удалять части себя – даже кости, когда возникала в этом потребность. Также мне известны случаи, когда их контроль был настолько велик, что они могли использовать мертвые ткани в своих целях, а не просто восстанавливать их; могли придавать своим телам определенную форму.

– Придавать… форму?

– Это называется мортализацией, а практикующие ее люди – морталинги. Можно даже утверждать, что в этом и заключается суть таланта хаэлана, вершина его мастерства. Такие люди могли удлинять свои руки или ноги, сжимать плоть, чтобы проходить через невероятно маленькие пространства. Могли взламывать замки, просовывая пальцы в замочную скважину. И прочее в таком духе. Должно быть, они испытывали невероятную боль. Научиться выносить ее – важная часть нашего обучения.

Ноздри женщины раздувались в такт ее медленному дыханию.

– Как я уже сказала, это весьма необычный талант, – подытожила она.

Все это Чарли слушал с нарастающим чувством благоговейного трепета. Мисс Дэйвеншоу, обладавшая неестественной чувствительностью и способная видеть его даже будучи слепой, пугала его все больше. Он, как в тумане, вспомнил осмотр, который миссис Харрогейт производила в Лондоне, в первую неделю его проживания в доме на Никель-стрит-Уэст. Похоже, она тогда хотела, чтобы Чарли сделал нечто подобное. Он оглянулся на оставшиеся далеко позади хозяйственные постройки, потом перевел взгляд на пустое поле. Ничего такого он не умел, но услышанное его заинтриговало.

– И как это сделать? Эту… мортализацию?

– Вам? Вы на это не способны.

– Но вы только что сказали…

– Вы не прошли должную подготовку, молодой человек. Я покажу вам. Подойдите ближе. Не обращайте внимания на ощущения от стражей, глифик не причинит вам вреда. Он знает, что это мы, знает наши намерения. Вот здесь, где соединяются эти два камня.

Она взяла его за руку и мягко провела его пальцами вдоль трещины в стене.

– Тут есть щель, через которую вы могли бы проскользнуть. Кажется невозможным, верно? Тем не менее это так. Морталинг перенес бы через нее свое тело, не пошевелив даже пальцем. Конечно, это трудно себе представить.

Чарли ощупал щель и закрыл глаза. Все его тело трепетало от энергии глифика, преграждающей путь за стену. Наступила тишина, тут же отразившаяся в его ушах звоном. Что-то явно происходило. Он чувствовал, как кончики его пальцев прижимаются к камням, ища между ними пространство, и попытался представить себе, что это пространство расширяется, становится достаточно свободным, чтобы сквозь него можно было просунуть пальцы. Но ничего не происходило.

– Я… я не могу, – сказал он, тяжело дыша. – Ничего не выходит.

Чарли охватило странное чувство: ему казалось, что он разочаровал свою наставницу.

– Помилуйте, мистер Овид. Не так быстро. Для начала спрошу вас: вы готовы заниматься?

– Готов, – ответил Чарли, стараясь говорить ровным голосом и не волноваться. – Я готов.

– Тогда начнем, – сказала мисс Дэйвеншоу, жестом указывая на выложенные на красной глине в кольцо камни.

Шли дни. Однажды Чарли сидел в библиотеке при свете свечи, где его и нашла Комако. Он повесил материнское кольцо на шею, продев его через шнурок. Отчасти он сделал это потому, что выдавливать его из своей плоти было нелегко и болезненно. Он с грустью сжимал его в руках, сидя на широком подоконнике, как вдруг услышал тихий звук отодвигаемой латунной щеколды. Затем по инкрустированному паркету застучали каблуки туфель Комако. Чарли засунул кольцо обратно под рубашку.

– Тебя ищет Рибс, – нерешительно сказала девушка.

– Зачем?

– Да так, – краешком рта усмехнулась она. – Думаю, что просто не может успокоиться, не зная, где ты.

Чарли нахмурился. Он не понимал, дразнит она его или говорит правду. Девушка пододвинула стул и села очень близко к нему. Он ощутил исходящий от ее кожи запах щелочного мыла. На ее руках снова красовались перчатки, защищавшие изрытые язвами ладони.

– Как, кстати, прошел ваш первый урок с мисс Ди? Даже представить боюсь, что приходится учить хаэланам. Она рассказала тебе о пяти талантах?

Понизив голос до шепота, Комако добавила:

– А о шестом?

– Шестого таланта нет.

Комако дернула свою толстую косу.

– Или же они просто хотят, чтобы мы так думали? Спроси об этом Рибс. У нее есть разные теории об этом шестом таланте. «Темном», как она его называет. Старожилы любят пересказывать легенду о том, что он ознаменует собой конец времен и уничтожит все остальные таланты…

Она сделала паузу, чтобы лучше рассмотреть его лицо на фоне окна.

– Да ладно тебе, Чарли. Я просто шучу. Как настроение?

– Да так, ничего.

– Когда я впервые оказалась здесь, мне все время было грустно. И дело было не в месте. Ну, лишь отчасти в нем.

– Мне не грустно.

– А мне было.

Ее губы были немного приоткрыты как бы от предвкушения, словно она знала, что лишь на них он и смотрит.

– Тогда я только что потеряла сестру, Тэси. Младшую сестру. Она долго болела. А потом… просто перестала болеть. Меня нашли мистер Коултон и Джейкоб, оплатили дорогу и привезли сюда. Рибс тоже приехала с нами. Она просто как бы… привязалась к нам.

– Джейкоб? – удивленно переспросил Чарли.

– Ну да. Марбер. Тогда он был другим. Не знаю точно, какой он сейчас. Он исчез, когда мы еще только плыли из Токио. Просто… пропал однажды ночью. Матросы решили, что он спрыгнул за борт. Но потом на протяжении нескольких лет после этого его видели в окрестностях Карндейла, в долинах, где он бродил с опущенной головой, будто что-то искал.

Чарли подавил дрожь. Он представил, как это чудовище расхаживает вдоль окружающей Карндейл стены, пытаясь проникнуть внутрь.

Лицо Комако вдруг стало серьезным.

– Я ведь все понимаю. Доктор Бергаст, мисс Дэйвеншоу и все остальные делают вид, будто здесь такие, как мы, в безопасности. И они действительно хотят, чтобы так и было. Но по-настоящему безопасно не бывает нигде. Будь осторожен, Чарли-Ставший-Одним-из-Нас.

– Ты не знаешь, как я жил раньше, – сказал он. – Я способен о себе позаботиться.

– Не тебе единственному приходилось нелегко, – произнесла Комако.

Было что-то необычное в том, как она сказала это. Тогда он как будто впервые рассмотрел ее по-настоящему. И подумал о ее прежней жизни. О том, как умерла ее сестра или родители, как ей пришлось оставить все позади, чтобы приехать сюда. Устыдившись, он поскреб ногтем подоконник.

– Та карета, ночью во дворе… Ты не должен был ее видеть, – сказала Комако. – Она иногда доставляет грузы. В ящиках. А иногда и забирает.

– Я не боюсь.

– Только потому, что ничего не знаешь. Не знаешь, что здесь происходит.

Чарли поднял свечу, пламя которой начало дрожать, вылил оплывший воск и поставил ее ровнее.

– Ну так расскажи.

Было заметно, что Комако беззвучно спорит сама с собой. Затем она встала, подошла к двери и прислушалась. Когда она обернулась, ее глаза сверкнули в свете свечи. Вернувшись, она села почти вплотную к Чарли.

– Пропадают дети, – прошептала она.

Чарли моргнул.

– Из Карндейла?

Она многозначительно кивнула.

– Может, их даже убивают. Мы не знаем. В прошлом семестре я видела, как в тот самый экипаж посреди ночи садился Брендан О’Мэлли. И больше о нем не было даже слухов. Я спросила об этом, но мне ответили, что, достигнув совершеннолетия, он решил вернуться в свою семью. Но у него не было родственников. По крайней мере, тех, к кому стоило бы возвращаться.

– Погоди. На что ты намекаешь?

– Не знаю. Пока. Но попытаюсь выяснить. Мы сделаем это вместе: я, Рибс и Оскар.

– Как?

Комако наклонилась поближе. Чарли ощущал своей щекой ее дыхание.

– Об этом я и хотела с тобой поговорить, – тихо произнесла она. – Нам нужна твоя помощь, Чарли.

Это была идея Рибс – обратиться к Чарли, попросить его о помощи. Правда, Оскару и Лимениону это не понравилось, но Комако решила, что это имеет смысл. У него был постоянно настороженный взгляд ребенка с тяжелым детством, и она подумала, что он может согласиться. А еще он, в конце концов, был хаэланом.

Именно его талант окончательно убедил ее. Ведь если они хотят узнать побольше и приблизиться к разгадке, то им понадобится хаэлан.

Воспитанники начали исчезать два года назад. Исчезновений было немного – не столько, чтобы кто-то встревожился; к тому же им всегда находилось какое-то объяснение: они уехали в Лондон, вернулись к родным или отправились в путешествие в Румынию, Китай, Австралию. Вот только никто из них никогда не прощался. И забывал здесь разные ценные вещи. Когда под покровом ночи отсюда тайно вывезли Брендана, он строил в своей спальне модель Карндейла из спичек. Она была еще не закончена, но он оставил ее здесь. Девочка, исчезнувшая за полгода до него, Вислава, только что поймала кролика и держала его в клетке за сараем для инструментов; она уехала, даже не покормив его. По правде говоря, Комако плохо знала исчезнувших: учебные группы в Карндейле держали, насколько это было возможно, обособленно. Но она слышала разговоры, и ей было известно, что эти дети не из тех, кто хотел уехать.

А следовательно, в поместье что-то происходит. И что еще хуже, кто-то отсюда помогал их увозить. Однако Карндейл сам по себе был очень загадочным местом, полным всяких тайн и секретов, так что к исчезновениям можно было отнестись по-разному: либо как к заурядному явлению, либо как к необычному. Комако жила в институте уже почти десять лет, он стал ее домом, но все же о многих его тайнах она даже не догадывалась.

Но знала многое другое. Например, что пожилые таланты постепенно умирают. Их осталось всего одиннадцать, седых стариков и старух, сморщенных, как прижатые стеклом насекомые, передвигающихся со смертельной медлительностью. Иногда медсестры вывозили их на прогулку по двору в креслах на колесиках, а иногда те сами медленно бродили по тропинкам в тапочках и халатах. Некоторые из них по ночам отправлялись на остров глифика на старых гребных лодках, причем некоторые из них не возвращались или возвращались ослабевшими и даже немощными. Нет, не все в Карндейле было таким, каким казалось; однако из всего множества тайн ни одна не была печальнее тайны доктора Генри Бергаста.

В том, что он был хорошим человеком, Комако не сомневалась. В конце концов, доктор Бергаст заботился о них и желал, чтобы они оставались в безопасности. Но она не знала, откуда он родом и чем занимался раньше. Его возраст, прошлое, семья – все это было для нее загадкой. Он говорил безо всякого акцента, удивительно гладко и слаженно, как будто был одновременно ниоткуда и отовсюду. Выглядел он как мужчина в расцвете сил, но она знала, что это не так: его волосы были седыми, а в глазах читалось напряжение. Она слышала разговоры старых талантов: он охранял глифика уже по меньшей мере восемьдесят лет, еще до них. Следил за тем, чтобы орсин оставался закрытым. Но его одержимость другром вызывала тревогу. Он мало спал и ночью часто уходил по делам – несомненно, разыскивать другра и то, во что превратился Джейкоб. Мисс Дэйвеншоу сказала, что он винит в этом себя. Все, что Комако знала наверняка, – это то, что этот древний, нестареющий мужчина с бледно-серыми глазами, глубоко уверенный в своей правоте, этот доктор медленно разрушает себя, неустанно преследуя монстра. И от этой мысли сердце у нее сжималось.

Именно по этой причине она не обратилась к нему напрямую, не сообщила о своих подозрениях по поводу исчезновений, не спросила о темной карете. Они ничего толком не знали – пока не знали. Ребята стали посматривать на небо в попытках разглядеть костяных птиц и, когда видели, как прилетает очередная посланница, тайком подбирались к чердаку с проволочными клетками, где обитали птицы. Комако с Оскаром караулили снаружи, а Рибс залезала внутрь, отвязывала послание, быстро читала его, а потом возвращала на место. Костяные птицы щелкали клювами, шуршали и поворачивали головы с пустыми глазницами, чтобы лучше разглядеть ее. Пока что талантам удалось узнать немного: они перехватили только несколько странных сообщений от миссис Харрогейт из Лондона и одно закодированное послание откуда-то из Франции.

Но однажды утром Комако отправили в качестве посыльной в старую кладовую, переоборудованную в лабораторию доктора Бергаста. Стоя перед мензурками, дистилляторами и бутылками с загадочными зельями, Бергаст устало потер глаза, взял письмо и отпустил ее. Когда она повернулась, чтобы уйти, то увидела на его рабочем столе несколько простых папок из бурого картона. Она знала, откуда там эти папки; они-то и натолкнули ее на мысль.

Если они хотят узнать что-то про исчезнувших детей, им понадобится кое-кто, кто сможет выбраться ночью из главного здания, проникнуть в кабинет Бергаста через окно и изнутри отпереть дверь. Тогда Рибс вскрыла бы большой шкаф, просмотрела бы досье всех когда-либо принятых в институт талантов и нашла бы папки, относящиеся к пропавшим.

Другими словами, им был нужен Чарли Овид.

Комако шагала по коридорам Карндейла, тихонько насвистывая про себя.

Ведь Чарли только что согласился выполнить ее просьбу.

21. Чужие тайны

В поезде по дороге в Лондон Элис Куик размышляла о смерти.

Недавно она пережила гибель Коултона. У нее в ушах до сих пор звучал его голос с сухим акцентом, перед мысленным взором вставали его густые бакенбарды, которые он отращивал в последнее время, редеющие волосы, которые он зачесывал назад, его красное с желтизной, покрытое язвами и следами оспы лицо. Да, он часто раздражал ее: своей скрытностью, невыносимой саркастичностью и самодовольностью. Но она верила ему, верила, потому что он завоевал ее доверие, потому что он никогда не относился к ней как к женщине-детективу – только как к детективу, и прежде всего потому, что он был хорошим человеком и хорошим другом.

И все же, когда она стояла на железнодорожной платформе в Эдинбурге, наблюдая за тем, как небольшие группы нищих бредут по рельсам, или когда при свете свечей молча сидела с миссис Харрогейт в вагоне-ресторане перед тарелкой тушеной баранины с подливой, ее мысли обращались не к Коултону, а к матери. Почему так получалось, она объяснить не могла. Ее мать звали Рейчел Коралайн Куик. Элис не видела ее много лет; даже не желала видеть – отчасти от обиды, отчасти от отвращения. Можно сказать, у нее никогда не было настоящего детства. Самые ранние ее воспоминания были о том, как Рейчел, стоя посреди грязной чикагской улицы, кричит и стучит кулаками в закрытое ставнями окно их домовладельца и кидает в него куски грязи лишь потому, что дверь их квартиры была заперта, а ключ она потеряла. Она буквально кипела от гнева. Грозная женщина с широкими бедрами и мягким животом, она выпивала целые бочонки пива в ирландском салуне на Диклейми-стрит и шла домой, пошатываясь и ругаясь. Она работала по утрам, когда на улице еще было темно: фыркая, как лошадь, ловкими пальцами лепила маленькие фигурки из теста в пустой пекарне – крендельки, пирожные и тарталетки с джемом, теплые, со сладким запахом. Это было единственное время, когда она казалась спокойной. Будучи совсем маленькой, Элис иногда ходила с ней, делая вид, что помогает разжигать печи и вытирать со столов муку, не обращая внимания на время. Потом, когда ей исполнилось четыре года, отец бросил их. После этого они остались вдвоем. Какое-то время с ними жил маленький ирландский сеттер по кличке Скрэтч, но однажды и он исчез: может, погиб в собачьей драке или попал под лошадиные копыта, а может, тоже решил, что с него хватит и что есть места, где ему будет легче.

Сама Элис превратилась в типичного уличного «крысеныша» из сточной канавы, бродившего по полуразрушенному Вест-Сайду. Вместе со стайкой детей иммигрантов, в основном ирландцев, она сновала между колесами экипажей и кебов, поджигала ящики с продуктами на рынке на Рэндольф-стрит, швырялась камнями в окна складов и убегала от сторожей. Ее друзей хватали, били; но ее – никогда; уже тогда она отличалась стремительностью и проворством. В Чикаго в то десятилетие смешались нечистоты, грязь и разливавшиеся с приходом сезона наводнений сточные воды. Летом от реки исходило зловоние, а весной и осенью улицы превращались в месиво. В глубоких лужах на перекрестках увязали даже лошади. Повсюду были рельсы, гостиницы, магазины, огромные дворы с сараями, загонами для скота и элеваторами, и все это постоянно сияло огнями. Чикаго был городом огня.

Когда Элис исполнилось семь лет, ее мать обрела Бога. За этим последовал странный период молитв, церковных собраний и летних воскресных пикников на берегу реки. У нее было всего одно платье, которое мать изнурительно стирала. Нрав ее не смягчился, но вера, если это и правда была вера, наполнила ее силой до такой степени, что каждую ночь перед сном она хлестала свою розовую спину березовыми прутьями. На ней выступали сочившиеся кровью багровые рубцы. После обеда, закончив работу, она выходила на улицу, вставала на деревянный ящик и призывала прохожих задуматься о состоянии своей души. Возможно, это и повлияло на все остальное. Потому что в конце того же года она потеряла работу в пекарне, единственную работу, которая у нее была на памяти Элис, единственную стабильную вещь в их жизни, и после этого все изменилось.

В церкви Нового Ханаана объявилась женщина с Запада, из маленькой религиозной общины посреди пшеничных полей Иллинойса. Ее звали Адра Норн. Она была высокой, с длинными свинцовыми волосами, похожим на высушенный на солнце фрукт лицом и огромными грубыми, мужскими руками, которыми могла разорвать Библию пополам. Когда она говорила, к ней прислушивались даже мужчины. Она утверждала, что их Бог – гневливый и мстительный и что его гнев направлен на мирских людей. Если свою мать Элис просто боялась, то по отношению к Адре Норн испытывала нечто иное, вроде благоговейного ужаса. Эта женщина проносилась мимо с силой урагана – лишь мелькали ее развевающиеся юбки и огромные грубые руки, в которые помещалось все, что нужно. Из-за сильного акцента ее по-библейски тревожная речь была различима только наполовину, однако смысл ее слов оставался ясен: «Бог не любит тебя, ты ему не нужен. Рискуй навлечь на себя Его неудовольствие и готовься к мукам».

– Однако для отмеченных печатью Бога возможно все, – добавляла она.

Мать Элис бормотала под нос те же слова, когда ей казалось, что она одна. Как-то в воскресенье Элис заметила, что ее мать увлеклась беседой с Адрой Норн; и вскоре высокая женщина стала приходить в их жилище каждое воскресенье. Два месяца спустя, когда Норн собралась уезжать, Рейчел тоже упаковала свои немногочисленные пожитки и, взяв Элис, отправилась в общину Бент-Ни-Холлоу.

То свое первое путешествие Элис запомнила на всю жизнь: проворные, словно неуловимая человеческая мысль, вороны, с карканьем поднимающиеся со стерни; садящееся за линию деревьев солнце; пустые, наполненные древним светом пыльные дороги и неизменно зеленые дубы и ивы вдоль прохладных рек. Пять дней они ехали по изрытой дороге на скрипевшем фургоне, похожем на сухопутный корабль. Рейчел, сгорбившись, сидела рядом с Адрой на жесткой передней скамье, увлеченная беседой. Элис была предоставлена самой себе; она расположилась в задней части повозки, среди ящиков с семенами, зерном, отрезами ткани, топорами, лопатами и прочим; а поскольку стояло лето, ночевали они каждую ночь снаружи, у тлеющего костра. Перед тем как закрыть глаза, суровая Норн благословляла их еду, их судьбу и костер, у которого они сидели.

Они прибыли в Бент-Ни-Холлоу на закате; вокруг простирались золотистые поля, горевшие красным в багрово-кровавом свете заходящего солнца. Элис спустилась с повозки и настороженно замерла рядом с матерью, пока их окружали высыпавшие из своих домов женщины в фартуках, сжимавшие в руках ножи, топорики или пучки шерсти, – женщины с обветренными, но довольными лицами, с ясными глазами. Адра прошла среди них, обнимая каждую по очереди. Когда она подходила ближе, они внезапно смущались и опускали глаза, глядя себе под ноги.

От этого места веяло спокойствием и мягкостью. Элис потребовалось несколько недель, чтобы осознать пробудившееся внутри нее чувство умиротворения.

Одно за другим проносились времена года. Рейчел начала меняться. Поначалу это было почти незаметно, но затем изменения усилились. Она коротко подстриглась, подражая Адре, стала носить такое же серое холщовое платье, как и она, и почти не отходила от нее. Ее былая ярость затаилась где-то глубоко внутри, если не исчезла совсем; Элис больше не замечала на лбу или в челюсти матери привычного напряжения. Но и виделась она с ней теперь реже – ее собственные дни были наполнены делами общинной жизни: ощипыванием птиц, очисткой овощей для больших чанов с похлебкой, укладкой дров, починкой одежды, выбиванием палками одеял, подшиванием сапог. Во время сбора урожая они обменивали у местных фермеров плоды своего труда на продукты. Женщины трудились в монашеском молчании, других детей, кроме Элис, в общине не было. По воскресеньям с наступлением сумерек все собирались, разжигали большой костер, пели гимны и запекали картофель. Адра Норн учила, что огонь священен, ибо он должен очистить весь мир, когда наступит конец света.

По ее словам, только самые чистые люди могли пройти через пламя и спастись.

Маргарет Харрогейт, конечно, знала обо всем этом.

По крайней мере, большую часть. Она слышала рассказы о Бент-Ни-Холлоу и о безумных речах Адры Норн, читала отчеты врачей Рейчел Куик о том, что эта сумасшедшая сделала со всеми несчастными душами в той общине, а также видела длинное письмо Коултона об Элис и о состоянии ее разума. Да, она знала многое. Если бы в Карндейле секреты и тайны были валютой, то карманы Маргарет трещали бы от денег.

Но все это ее не волновало.

А волновал ее только доктор Бергаст – оставшийся в Карндейле Генри Бергаст.

Он изменился, стал совсем не тем человеком, которого она знала все эти годы. Это было очевидно, что ее и тревожило. Увидеть это смог бы всякий. Его поглотила одержимость. Неважно, что именно было ее причиной – горе, страх, печаль или надежда. Главное, что к этому был причастен другр. Спал ли доктор? Маргарет в этом сомневалась. Снились ли ему сны? Только о другре. Он винил себя за ужасные поступки этого существа; чувство вины накапливалось, разъедая его изнутри, словно ужасная болезнь. Да, в повседневной жизни он говорил разумно и спокойно. Но стыд и ярость медленно искажали его сердце, и это не предвещало ничего хорошего. Теперь он готов был оправдать любой поступок – все что угодно, лишь бы это способствовало уничтожению другра. Она боялась за него.

Сидя в маленьком купе спешащего на юг поезда и прислушиваясь к дребезжанию грязных оконных рам, Маргарет наблюдала за своей спящей спутницей. Мисс Куик, несомненно, доказала свою храбрость и свою преданность, по крайней мере преданность детям. Мистер Коултон всегда клялся, что она способна на многое и заслуживает доверия. Маргарет вздохнула. Что ж, скоро она все узнает.

Проезжая по северной Англии, они сделали две пересадки, и каждый раз Маргарет осматривала мрачные железнодорожные платформы в поисках хоть какого-нибудь признака Марбера или его лича, но ничего и никого не заметила. Билетные кассы, газетные киоски, одинокие мужчины в черных костюмах и шляпах, крепко сжимающие свои чемоданы, – все это не облегчало ей задачу.

Умом они были уже в Лондоне. Первым делом нужно было дать мисс Куик отдохнуть и набраться сил, а потом разыскать мистера Фэнга, ее знакомого эмигранта. Он поможет найти то, что ей нужно: оружие, способное убить Джейкоба Марбера.

Именно его несколько недель назад искал Уолтер. Ни ему самому, ни Маргарет оно бы не пригодилось. Ни тот ни другая не смогли бы им воспользоваться. Кейрасс реагировал только на прикосновение повелителя пыли. Но если Маргарет права – а она была почти уверена, что это так и есть, – то из-за полученной от Марбера раны, из-за следов пыли внутри ее тела владеть этим орудием теперь могла бы и мисс Куик. Она сможет управлять им.

Лицо женщины помоложе, по которому пробегали пятна света и тени, было бледным и вытянутым, плечи вздрагивали в такт покачиванию вагона. Мисс Куик продолжала спать.

«Остается только надеяться, что у нее хватит сил», – подумала Маргарет.

Но Элис не спала.

Она знала, что миссис Харрогейт наблюдает за ней. Знала, и ей было все равно.

У нее болели ребра, болела голова, она устала и злилась, что оставила мальчиков одних в этом странном поместье. Встреча с доктором Бергастом нисколько ее не успокоила. Она чувствовала, что с этим человеком что-то не так, что изнутри его разъедают какой-то затаенный голод и ярость, которые он пытался скрыть. Она не знала источника этой ярости, не предполагала, что та означает. Если он действительно опекун Марлоу, то странно, что он ни разу не упомянул ребенка ласковым словом. Она вспомнила о мальчике, каким он был в цирке с Бринт, как он надеялся на что-то и как боялся неизвестности, вспомнила о том, как она сама солгала ему, пообещав скорое воссоединение с семьей, и возненавидела себя за это.

Но все это может подождать, напомнила она себе. Она не открывала глаза и не поднимала голову отчасти потому, что пока что не хотела разговаривать с миссис Харрогейт. И дело было не только в усталости. Ей нужно было подумать.

Сначала нужно отомстить за Коултона. Он был хорошим человеком, добрым и благородным, несмотря на наружность. Он не заслуживал смерти. И Харрогейт была права: если она действительно опасается за безопасность Марлоу и Чарли, ей придется убить Джейкоба Марбера, раз и навсегда.

Что ж, пусть будет так. Как будто она не убивала раньше.

Элис было одиннадцать лет, когда Адра Норн в Бент-Ни-Холлоу разделась и голой вошла в костер. Все женщины замерли в изумлении, оборвали песню, а потом закричали. Некоторые побежали за ведрами с водой, другие размахивали руками и плакали; но через несколько минут Адра вышла из пламени нисколько не поврежденная. От ее всклокоченных волос шел пар, глаза ярко сверкали. Она стояла у костра, обнаженная, вздымая тяжелые груди, и простерла руки в триумфе.

Живая. Неповрежденная. Святая.

После этого в матери Элис что-то изменилось. Может, изменилось и во всех женщинах. Но Рейчел Куик стала буквально одержимой; по ночам Элис видела, как мать всматривается в пламя свечи, держит руку над огнем или устремляет взор туда, где спала Адра. В глазах ее отражалась смесь страха, благоговения и ярости.

– Для отмеченных печатью Бога, для отмеченных печатью Бога, – не переставая бормотала она себе под нос.

Ее прежний гнев вернулся, более сильный и яростный; она рубила дрова часами напролет, обливаясь потом, пропитывавшим тяжелые юбки; она яростно, до дыр терла платья о стиральную доску. Когда она проходила мимо других женщин, те поправляли чепчики на головах и отводили глаза.

Примерно через полгода, в полнолуние, Элис проснулась оттого, что до нее грубо дотронулись рукой. Это была ее мать, полностью одетая. В лунном свете она приложила палец к губам и вывела дочь из общей спальной хижины, в передней части которой на большой кровати лежала Адра. Мать отвела Элис на цветочный луг и велела ждать, а потом снова скрылась в темноте. Трава под луной блестела серебром. Элис дрожала от холода. Прошло минут пятнадцать, а потом замелькал оранжевый свет. Это была мать с факелом в руках.

– Мама?

Мать не ответила. Передав Элис факел, она повела ее обратно к спальному дому. Под окнами лежали кучи принесенной из сарая соломы. С холодной жестокостью мать крепко схватила Элис за запястье и заставила ее коснуться огнем каждой охапки соломы, обходя домик по периметру. Языки пламени заплясали с тихим треском.

Выполняя приказ, Элис беззвучно плакала и качала головой, украдкой в замешательстве поглядывая на мать. Дверь дома оказалась запертой снаружи на засов.

Жар стал нестерпимым. Они шагнули назад, затем отступили дальше, и мать забрала у нее факел. Пламя быстро распространялось, вздымалось над крышей, склоняясь под порывами ветра, как длинная трава в степи. Окна лопались от жара одно за другим. Элис попятилась, закрывая лицо. Изнутри доносились крики мечущихся в агонии женщин.

– Мама! – закричала она, бросаясь вперед.

– Стой на месте! – крикнула мать.

Элис замерла. Глаза Рейчел яростно блестели в свете пламени.

– Стой и смотри, дочь! Ибо они восстанут и выйдут на ногах своих!

Элис стояла, как и было сказано, в одной ночной рубашке, несмотря на дующий ей в лицо жар. Она никому не рассказывала, что делала в ту ночь, как не рассказывала и ее мать, даже адвокату, никому. Тогда она просто стояла и наблюдала за вращением великого механизма ее жизни, за тем, как заканчивается ее детство, после чего должен был состояться суд над ее матерью. Мать ждало тюремное заключение, а Элис – тяжелые голодные годы на улицах Чикаго. Она стояла и смотрела.

Брёвна служившего общей спальней дома трещали и ломались, крыша провалилась, пламя разгоралось все сильнее, но ни одна душа не вышла наружу.

Звезды над их головами тихо мерцали, небо на востоке светлело, а огонь все пожирал свою добычу, пожирал и не собирался умирать.

22. Пределы невозможного

Было уже поздно, когда Чарли проскользнул в темный уголок в дальней части двора. Там его поджидала Комако, в ночи казавшаяся бледным призраком. Ее длинная коса была уложена кольцами.

Ночной воздух обдавал холодом лицо и руки, и Чарли засунул их под мышки, чтобы немного согреться. Под плащом на нем была одна лишь рубашка, чтобы легче было взбираться по стене. В окнах некоторых старших воспитанников горели фонари, и оранжевый свет отражался в глазах Комако, как пламя костра. Ни Рибс, ни Оскара с Лименионом с ней не было.

– Рибс уже ждет, – тихо сказала Комако. – Прячется возле кабинета Бергаста с тех пор, как погасили свет. Смотри, чтобы она не отвлеклась. Нам нужны эти папки. Когда ты откроешь дверь, то не увидишь ее, но она будет там.

Помолчав, Комако добавила:

– Ну, то есть, если только ей не станет скучно. Или если она не заснет.

Чарли ухмыльнулся, но, увидев ее лицо, тут же осекся.

– Такое уже бывало, – пожала плечами Комако.

– А что, если доктор Бергаст все еще там? – спросил Чарли. – Допустим, я залезу в окно, а он…

– Нет. Я видела, как он уходил.

– А что, если он вернется?

– Зачем ему возвращаться?

– Ну, не знаю. Не может заснуть? Забыл что-то?

Комако вгляделась в темноту. Девушка была ниже его почти на голову.

– Если не хочешь этого делать, Чарли…

– Я этого не говорил.

– Если ты не хочешь этого делать, можешь не делать, – тихо продолжила она. – Никто не подумает о тебе плохо, если ты испугаешься и откажешься.

– Я не боюсь, – пробормотал Чарли.

Высунувшись из-за угла, он прислушался к ночным звукам, а затем жестом указал на восточное крыло.

– Вон то окно? Под той причудливой крышей? Почти не за что зацепиться.

– Поэтому ты нам и нужен.

Он понял, что она хочет сказать. Комако имела в виду, что это очень опасно, что, упав, можно получить ужасную травму и что им нужно тело, любое тело, которое, сорвавшись, плюхнется с высоты в тридцать футов на булыжники, не превратившись в кровавое месиво. В буквальном смысле. Другими словами, им нужен был человек, который мог бы снова и снова ломать себе кости и при этом не попасться.

Но ему тоже было кое-что нужно. И он не собирался покидать кабинет Бергаста, пока не получит это.

«Ты все еще чертов дурак, – думал он про себя, пригнувшись, бесшумно пробегая через двор. – Просто не можешь удержаться, чтобы в очередной раз не вляпаться».

В этот самый момент Рибс считала цветы на обоях в восточном крыле. Дойдя до шестисот двенадцати, она подняла голову и сбилась со счета. Решив, что цветы, должно быть, двигаются, девочка начала сначала.

Рибс сидела у самой стены, поджав колени к груди, и изнывала от скуки. Она была невидима, но ощущала скудный свет на своей коже покалыванием электрических искр. Как если бы обнаженной лежала в ванне с гвоздями.

После ухода доктора Бергаста его слуга погасил свечи и запер двери. В пустом и мрачном коридоре было жутковато. Удостоверившись в том, что осталась одна, Рибс на всякий случай дернула ручку двери, но та, конечно же, не поддалась. Она замерла у окна. Снаружи стояла темнота. Не было видно ни Чарли, ни Комако, и ей пришло в голову, что они не придут, потому что все это лишь шутка: она проведет здесь, в восточном крыле, всю ночь, а утром друзья расскажут ей об этом и посмеются.

Рибс ухмыльнулась. Возможно, так и поступила бы она сама. Но Ко не такая.

В углу коридора стоял старый застекленный шкаф, заполненный фотографиями и гравюрами, на которых в буколическом духе был изображен Карндейл таким, каким он был многие десятилетия назад. Рибс вгляделась в картинки, попытавшись найти окна спален для девочек, но они были расположены не на тех местах.

Она удивилась, узнав, что Чарли согласился помочь им. Да, она сама уверяла Ко и Оскара, что парень согласится, что он как раз из тех людей, которые точно были бы за, но все же не до конца в это верила. Интересно, что сказала Ко, чтобы убедить его? Рибс вдруг ощутила резкий укол ревности, поняв, что они сейчас наедине.

«Ну и черт с ними», – подумала она. Чарли скоро придет. Прошло уже довольно много времени. Пора бы. Она прислушалась, надеясь уловить шорох с внешней стороны стены или позвякивание черепицы на крыше. Но вместо этого услышала нечто другое: шаги, уверенно приближающиеся прямо к ней.

Кто-то шел к кабинету.

Развязав шнурки на ботинках и оставив плащ сложенным у водосточной трубы, Чарли закатал штанины. Комако за ним не пошла, и когда он обернулся, то не увидел ее.

Шагнув назад, он окинул взглядом мрачное поместье. Кабинет Бергаста находился на самом верху, в эркере с зубчатой крышей, на высоте трех этажей. Слева располагался балкон, а под ним, на первом этаже, крытый шифером вход. По всему фасаду из стены выступали плиты; древнюю каменную кладку пересекали водосточные трубы.

Ничего не стоит сорваться.

Чарли сжал губы и поморщился. Затем легко шагнул вперед и, подтянувшись, залез на шиферную крышу навеса над входом. Он чувствовал, как Комако наблюдает за ним из темноты, и старался двигаться медленно, уверенно, словно отлично знал, что делает.

Вот только лазать он никогда не умел, и у него было плохое предчувствие, что, карабкаясь в темноте по внешней стороне здания, он выставит себя на посмешище.

«По крайней мере, не идет дождь», – подумал он.

Больше всего он боялся, что кто-то, кто угодно, пройдет мимо окна в западном крыле, выглянет наружу и увидит его, пауком ползущего по стене. Или кому-то по какой-то причине вздумается прогуляться по двору, и этот человек услышит шорох и позвякивание черепиц под его ногами.

Прижавшись к стене всем телом, Чарли постарался вытянуться, кончиками пальцев нащупывая подоконник на втором этаже. Наконец, надежно зацепившись за каменный выступ, он, задыхаясь, заработал ногами, пытаясь поднять свое тело и неловко извиваясь.

Рядом оказалось что-то вроде угла, и он уперся в него плечом, подтянулся и ухватился за железные прутья на подоконнике сверху, а затем развернул свое тощее тело и как бы зашагал ногами вверх. Точнее, заскользил – иного слова подобрать было нельзя – сначала одним коленом, потом другим, пока не взобрался на выступ и не встал, сначала на колени, а затем, неуверенно, на ноги.

Теперь он находился футах в тридцати над землей. Пусть двигался он и неловко, но все же у него получалось. Теперь нужно залезть на третий этаж и подобраться к эркеру. Мальчик прикинул, что можно было бы перепрыгнуть на балкончик в четырех футах от него, а оттуда – на перила с шипами. Он старался действовать тихо, не зная, что таится за окнами, мимо которых ему предстояло пройти.

Но едва он собрался прыгнуть, что-то пошло не так. Нога соскользнула, и, хотя Чарли сделал выпад и растопырил пальцы, до края балкончика он так и не дотянулся, просто не достал до него – и вот он уже падает, ощущая проносящийся мимо холодный ночной воздух.

«Чарли, ты чертов…» – подумал он.

Эта мысль прервалась резким ударом о темные булыжники.

В темноте из-за угла появилась фигура, высокая, без шляпы, во фраке, и Рибс сразу поняла, что это Бэйли, слуга доктора Бергаста. Несмотря на свою невидимость, она все же прижалась к стене.

«Где бы ты ни находился, Чарли, только не сейчас, пока не надо», – думала она.

Бэйли пугал их всех. Этот человек с похожей на голый череп головой почти не разговаривал, а только мрачно зыркал, будто готов был задушить, на любого, будь то ребенок или взрослый. Отчасти он был слугой, отчасти секретарем, отчасти… обезьяной. Рибс не знала, что именно он делает для доктора Бергаста. Наверняка ничего приятного.

Остановившись у двери в кабинет Бергаста, Бэйли достал связку ключей и принялся медленно перебирать их. Затем он замер и, нахмурившись, огляделся по сторонам, задержавшись взглядом на том месте, где пряталась Рибс, как будто увидел ее. Вытянув длинную руку, он медленно ощупал воздух перед собой.

Девочка вжалась спиной в стену. Пальцы Бэйли прошли в нескольких миллиметрах от ее лица. Его это, похоже, удовлетворило: он повернулся обратно, нашел ключ и открыл дверь в кабинет.

Рибс едва позволила себе выдохнуть. Сердце ее гулко стучало в груди. Она привыкла к тому, что люди чувствуют ее присутствие, даже подозрительно оглядываются по сторонам, но редко когда они настолько точно приближались к ней.

«В любом случае ты не сделала ничего плохого, – подумала она. – Ведь в коридоре можно стоять, если так захочется. Это не против правил».

Пока она размышляла, давая сердцу утихнуть, Бэйли пригнул голову и прошел в маленькую прихожую. Рибс бесшумно скользнула ко входу. В комнатке стоял небольшой письменный стол, за которым Бэйли работал днем, и два кресла для посетителей. А прямо напротив находилась дверь в кабинет Бергаста.

Она была открыта.

«Благослови Господь ваше маленькое холодное сердце, мистер Бэйли, сэр», – подумала Рибс с лукавой усмешкой.

Оглядев коридор, она вернулась в прихожую и начала переживать за Чарли. Если он заберется наверх, пока Бэйли в кабинете… Она поджала губы. Нужно как-то предупредить его. Невидимая, Рибс бесшумно шагнула внутрь.

Чарли вздрогнул, не сразу поняв, что случилось и где он находится. Над ним на коленях склонилась Комако, боясь прикоснуться к нему и только шепча его имя. Судя по ощущениям, раздробленная большая берцовая кость уже начала срастаться. С его плечом что-то было не так. Мальчик неудачно упал на бок и вывихнул плечевой сустав. Испытывая ужасную боль, Чарли сел и стал вправлять плечо. Его тело с хрустом возвращало прежнюю форму.

Господи, как же больно!

Лицо и руки его были запачканы кровью. Как и глаза – он вытер их рубашкой. Комако шагнула назад, наблюдая за ним из тени. На лице ее отразился страх и что-то еще вроде умиления. Чарли с удивлением подумал, что ему это даже нравится.

– Чарли, ты как? – прошептала девушка.

– Нормально. – Он пожал плечами и попытался изобразить улыбку. – Просто немного не понравился тому балкону. Никто не слышал?

– Нет.

Поморщившись, он поднялся на ноги. Ладно, что случилось, то случилось. К его влажным босым ногам прилипла грязь, и, прежде чем снова подниматься по стене, он вытер ступни о внутреннюю сторону брюк. На этот раз он двигался быстрее и испытывал меньший страх, ощущая, что худшее уже произошло и поэтому бояться нечего. Он уверенно перелез с подоконника на балкончик, а с него – на другой подоконник. В каком-то окне показалась горящая свеча, и, когда она приблизилась, Чарли, выпрямившись, прижался спиной к стене и стал ждать. Но никто не выглянул, и мальчик бесшумно перебрался на другую сторону, после чего продолжил подъем.

Чуть позже, преодолевая то место, с которого он упал раньше, мальчик задел ногой старую свинцовую водосточную трубу. Ее часть с лязгом и грохотом упала на двор – это было так громко, что кто-то обязательно должен был услышать. Но никто не вышел. Окна не открылись.

Он полез дальше.

Рибс наблюдала за слугой Бергаста, медленно перебиравшим ящики письменного стола. Он зажег свечу, и ее оранжевый свет отбрасывал на стол, ковер и его лицо мерцающие отблески. Секретарь неторопливо складывал бухгалтерские книги и документы в сторону.

Рибс бесшумно подкралась к двери и остановилась, едва дыша. Даже из-за шевеления воздуха он мог почувствовать ее присутствие. Тем более что, похоже, Бэйли обладал каким-то особенным чутьем.

Раньше она была в этом кабинете всего дважды, и оба раза по приказу Бергаста: в первый раз вскоре после прибытия в Карндейл для своеобразного знакомства, а затем, поддавшись хаосу и панике, последовавшей за вторжением Джейкоба Марбера. Она вспомнила бледно-серые глаза Бергаста, как будто горящие изнутри, вспомнила, как внимательно он изучал ее, будто заглядывая в самое сердце. От этого ее охватила дрожь.

Его кабинет был мрачным, угнетающим и очень холодным. В одном конце находился камин из белого камня, рядом с ним стоял письменный стол и несколько расположенных полукругом кресел. В трех из четырех стен имелись двери – слишком много дверей, – как будто никуда не ведущие, странные и непохожие на те, что она видела в Карндейле обычно. На одной из стен висела странная длинная картина в рамке, написанная тушью, с рваными линиями и пересекающимися кругами. Чем-то она напоминала сложное внутреннее строение огромного дерева. В углу стояла высокая птичья клетка с двумя птицами, которые щелкали клювами и ерзали на жердочках. Ее взгляд упал на эркерное окно, занавески которого были распахнуты. Несмотря на отражение свечи, на внешнем карнизе отчетливо виднелись железные прутья.

Никаких признаков Чарли.

Наконец Бэйли нашел то, что искал, – пачку каких-то бумаг, – и принялся складывать все на место. Прочистив горло, он провел рукой по глазам, и в этот момент показался почти уязвимым, почти обычным человеком. Скапливавшиеся под его руками тени расплывались и растекались, словно жидкая тьма. Рибс завороженно наблюдала за ним. Ей нравились такие моменты, нравилось наблюдать за людьми, когда они были не защищены, нравилась проскальзывавшая во всем этом истина.

И в это мгновение Бэйли обернулся и посмотрел в окно. Сердце Рибс дрогнуло и едва не выскочило из груди. Потому что она тоже услышала посторонний звук.

Тихий скребущий звук, как будто снаружи кто-то ощупывал стену в поисках опоры.

Бэйли выпрямился.

Чарли склонился над темнотой, дыша, просто дыша. Одной рукой он держался за железные перила, а другой осторожно нащупывал край расположенного под углом каменного подоконника. Пальцами ног он крепко – очень крепко – обхватил оконный карниз. Мальчик вдруг понял, что если отпустит руки, то повалится в сторону и упадет.

Его пальцы нашли глубокий желобок. Этого было достаточно для того, чтобы перенести на него вес всего тела. С выражением боли на лице он сделал шаг, раскачался из стороны в сторону и, подавив стон, подтянулся наверх.

Руки ныли. Живот скрутило. Он стоял на карнизе, достаточно близко от крыши, до сих пор ощущая внутри язычки пламени от прошлого падения. Но теперь он находился уже близко к цели, к эркеру кабинета Бергаста. Шипы на подоконнике выглядели зловеще. Он подумал, что можно было бы проникнуть на крышу и попытаться найти путь через нее, но тут в полутьме различил у подоконника эркерного окна тонкий, почти невидимый кирпичный выступ.

Уцепиться, конечно, было не за что. Но окно находилось совсем недалеко. Возможно, у него получится перемахнуть через пропасть и ухватиться за шипы, не упав при этом.

Возможно.

Внизу, опустив руки и подняв голову, стояла Комако. На какой-то краткий миг Чарли задумался о том, как он выглядит снизу.

«Двигайся, – сказал он себе. – Оттого что ты будешь здесь ждать, ближе не окажешься».

Он на мгновение закрыл глаза, глубоко вздохнул, облизал пересохшие губы, чуть присел и прыгнул. Боком пробежав быстрыми шагами по крошечному карнизу, не столько балансируя, сколько замедляя свое падение, он потянулся к оконному карнизу и постарался ухватиться руками за железные шипы, точнее, наколоться на них, не обращая внимания на то, что они раздирают его плоть.

Ноги мальчика повисли в воздухе.

Бицепс, предплечье и запястье пронзила острая боль.

Кровь пропитала его рубашку, с каждым движением шипы все глубже входили в запястье, дробя маленькие косточки. Волной нахлынула тошнота.

А затем каким-то невероятным усилием воли он заставил себя подтянуться и подняться, а потом оторвал руки от шипов и прижал их к груди. Он стоял на коленях, прислонившись к окну, когда сквозь шум ветра до него донесся звук отодвигающейся щеколды и рама окна распахнулась наружу, едва не сбив его с ног.

Внутри никого не было.

Но тут послышался торопливый и беспокойный голос:

– А ты здорово рассчитал время. Может, еще немного пошумишь, пока снаружи?

Что-то схватило его за рубашку, потянуло к себе, и он окровавленной кучей упал на ковер под бормотание Рибс, представлявшее собой сплошной поток непечатной ругани.

Дело было в том, что Рибс решила, что им конец. Или, по крайней мере, Чарли. Когда Бэйли с грацией ходячего могильного камня поднялся из-за стола и подошел к окну, она была абсолютно уверена, что странный звук исходит от Чарли.

Но каким-то образом это был не он. Возможно, это была птица или летучая мышь. Но не Чарли. Похоже, ему дважды повезло, словно он выбросил шестерку на костях пару раз подряд. Казалось, он всегда ускользает от неприятностей.

По правде говоря, именно это ей в нем и нравилось. Бэйли вернулся к столу, собрал нужные ему бумаги, засунул все остальное обратно в ящики, быстро запер их и пальцами затушил свечу. Во внезапно наступившей темноте Рибс задержала дыхание, прислушиваясь. Дверь захлопнулась, шаги сначала послышались в прихожей, а затем удалились прочь по коридору.

Она выдохнула.

Вечно в такие моменты что-то случается.

Потом она услышала, как Чарли – теперь это действительно был он, – напряженно дыша, забирается на оконный карниз. Она бросилась к окну, распахнула его и втащила мальчика внутрь – потрепанного, окровавленного, с разодранными руками. Но раны и проколы стали затягиваться прямо у нее на глазах. Чарли держал руки под странным углом, стараясь, чтобы кровь с них не капнула на ковер или куда-нибудь еще. Но ее было много, она испачкала даже руки Рибс, что было заметно, даже несмотря на ее невидимость.

– Как ты сюда попала? – прошептал Чарли, поглядывая на двух костяных птиц в клетках.

Стоявшая чуть в стороне Рибс кашлянула. Чарли резко перевел взгляд:

– Рибс? Ты тут?

– Не снимай рубашку, – усмехнулась она. – Везучий ты, Чарли. Отсюда только что вышел слуга Бергаста, искал какие-то бумаги. Будь ты на минуту-другую быстрее, сам бы с ним встретился.

Чарли в типичной для него манере неуверенно кивнул:

– Я упал. Иначе точно добрался бы сюда быстрее.

Рибс рассмеялась:

– Ну тогда благодари Бога, что ты не такой шустрый, как я. Иначе мне пришлось бы ткнуть старину Бэйли кочергой и скрыться в дамской уборной.

В полумраке кабинет казался жутковатым.

Чарли услышал, как Рибс подошла к большому деревянному шкафу у стены и стала возиться с ящиками. Тут же в воздух взлетела тяжелая кипа папок и, зашатавшись, упала на пол. Самой девушки, конечно, видно не было. Одна из папок снова поднялась в воздух и открылась. Пусто. Папка упала на место. Вверх взмыла, открываясь, другая, тоже пустая.

– Похоже, не мы одни интересовались исчезновениями, – прошептала Рибс. – Странно. Кто мог забрать все документы, но оставить папки?

Она предоставила Чарли поднять ящик и задвинуть его на место, а сама уже вытащила следующий, перебирая новые папки. Все досье на исчезнувших детей были пусты. Папок оказалось девяносто с лишним, почти под сто. «Все собранные в Карндейле таланты», – изумленно подумал Чарли. Расположены они были в алфавитном порядке. Наклонившись над отделением с буквой «О», он нашел свое досье и на всякий случай посмотрел дальше. Никаких других Овидов тут не было.

Ощутив прикосновение Рибс, он поморщился. В воздухе мимо него пролетела папка с перелистываемыми страницами. Кажется, девушке тоже пришла в голову идея посмотреть свое досье.

– Думала, она будет потолще. Я же не вчера только приехала. Так-так, посмотрим… Умная, ага, выносливая, ага… Почему в графе навыков пропуски? Какие у меня еще черты… словоохотливая… словоохотливая?

Папка захлопнулась, перевернулась, затем снова открылась.

– А это вообще-то досье? Недостаток дисциплины… легко отвлекается… Хм-м.

Рибс рассмеялась:

– Похоже, да. Ты только посмотри, Чарли. Они считают, что я, скорее всего, родом из Корнуолла. Да я ни разу не бывала в этом пропащем Корнуолле!

Она положила папку на стол и стала искать перо.

– Ты что делаешь? – прошептал он.

– Просто кое-что уточняю. Как пишется «очаровательная»?

Перо зацарапало по бумаге.

– «Согласно отзывам мисс Дэйвеншоу, Элеонор проявила прекрасные способности во всех своих исследованиях, превзойдя даже мисс Оноэ, чья успеваемость в последнее время чаще разочаровывала…» – голос ее прервался. – Вот так, теперь больше похоже.

Перо застыло в воздухе.

– Ты в порядке, Чарли? Здесь твоя папка.

Его пальцы зависли над ящиком. Он ожидал найти еще одно досье, на другого Овида, своего отца, но его не было. Он открыл свою папку и внимательно прочитал все документы, начиная с первой вырезки, но все сведения были разрозненными и бесполезными. Список обвинений из Натчеза. Любопытное письмо мистера Коултона с описанием Чарли и его таланта: «Честный молодой человек, несмотря на жестокость, которой его подвергали. Достойный кандидат для Карндейла». Никакого упоминания родителей или места рождения.

Однако в конце вверх ногами лежала вторая папка, засунутая сюда, по всей видимости, небрежно и впопыхах. В ней речь шла о некоем Хоуэле Овидде.

Его отце.

Чарли понял это сразу, еще до того, как начал читать. До этого он не знал даже имени своего отца и все же не сомневался. В ушах зашумела кровь. Он отвернулся от предполагаемого местонахождения Рибс и в слабом свете луны начал медленно пробегать по строчкам глазами.

Похоже, его отец был валлийцем. Он приехал в Карндейл в двенадцать лет, заявив о себе как о довольно сильном «клинке». Это был самый распространенный из пяти талантов. К тому времени он, несмотря на свой возраст, уже два года работал в каменном карьере, и оказалось, что для его освобождения оттуда требовался какой-то официальный документ вроде контракта. Его описывали как тихого, математически одаренного, худощавого юношу. Он дважды получал замечание за купание в озере голышом. Несколько заметок с его учебными достижениями и одна страница с датами и сокращениями, не имевшими для Чарли никакого смысла. В конце папки находился документ, датированный февралем 1864 года, в котором подробно описывалось его внезапное исчезновение из Карндейла. Судя по загадочной записке, в последний раз его видел в Лондоне некий Р. Ф.: «Талант значительно сократился. Эк-73».

Чарли уставился на записку, пытаясь понять, что бы это могло значить. Внизу синими чернилами была нацарапана приписка: «Х. О. исчез. Больше никаких подробностей. Р. Ф. сообщает, что Темза переполнена. Субъект предположительно мертв».

В кабинете, как и во всем доме, стояла тишина, в окно проникал слабый лунный свет.

«Хоуэл Овидд, – с горечью подумал Чарли. – Отец».

Отец, которого он не знал и никогда не узнает; отец, который тоже ходил по этим мрачным залам, когда ему было столько же лет, сколько и Чарли, который по какой-то причине сбежал в Лондон, у которого во всем мире не было семьи, которой он был бы нужен, кроме той, которую ему предстояло обрести и потерять на бескрайнем американском Западе.

– Ну, что там у тебя? – спросила Рибс из-за плеча.

Он попытался отстраниться, но было слишком поздно.

– Овидд? – пробормотала она. – Как… ты, только пишется чуть по-другому?

– Мой отец, – тихо произнес он.

Рибс выхватила папку у него из рук и принялась перелистывать бумаги, а потом хмыкнула.

– Что-то я не понимаю, Чарли. Он ведь тоже был талантом. Так не бывает. Таланты не передаются по наследству, они появляются случайно. Родители обычно отказываются от нас, когда видят, на что мы способны.

Чарли с трудом проглотил вставший в горле комок.

– Хм-м. Значит, он уехал в Лондон?

Его немного смущало то, что он не видит Рибс во время разговора. Папка тихонько покачивалась в воздухе.

– Это имеет какое-то значение? – прошептал он. – Ты когда-нибудь слышала о том, чтобы таланты уезжали отсюда? Думаешь, он сбежал?

– Прямо до самого Лондона? Нет, – ответила она. – В Лондон отправляют «бывших».

– Кто это такие?

– Те, кто, достигнув совершеннолетия, теряют талант. Это случается не со многими, но с некоторыми все же бывает. Никто не знает почему.

Голос ее стал очень тихим.

– Ужасно печально. Представь себе: вернуться к обычным людям без возможности делать то, что делал раньше. Все равно что потерять часть себя, я думаю. Бедный твой отец.

Чарли потер пальцем переносицу, попытавшись представить, каково это – потерять талант.

– Он был таким же ребенком, как и мы. – Рибс захлопнула папку и вернула ее в ящик.

После этого ее голос раздался почти у самого его уха.

– Если захочешь поговорить об этом, слушать я умею, – мягко сказала она. – Ты можешь даже забыть о моем присутствии. Нам всем есть чем поделиться, Чарли. Мы все знаем, как это бывает.

Чарли почувствовал, как к лицу приливает кровь.

К счастью, Рибс уже занялась ящиками стола. Все они оказались заперты. Чарли в замешательстве думал об отце, когда его взгляд уловил на ковре какой-то предмет. Наверное, Бэйли что-то уронил, когда искал документы.

Рибс подняла находку. Это была записная книжка Бергаста. Не рискнув зажигать свечу, они вернулись к окну и девушка-невидимка в слабом свете принялась перелистывать страницы, пытаясь расшифровать почерк Бергаста. Страницы покрывали даты, цифры и примечания, которые, возможно, что-то значили для владельца, но не для Рибс и Чарли. На одном развороте они увидели какие-то схемы или карты – точно сказать не могли. Кровотечение у Чарли наконец остановилось, и он принялся бродить по кабинету, разглядывая странные предметы и тихо пробуя открыть многочисленные двери. Но когда Рибс внезапно удивленно охнула, вернулся и встал рядом.

– Что ты нашла? Что там? – прошептал он.

Парящая в воздухе записная книжка захлопнулась.

– Рибс?

– Кажется, я только что поняла, с кем нам нужно поговорить, – пробормотала она. – И это вовсе не Бергаст.

– Паук? – спросила Комако, в недоумении уставившись на Рибс.

Было уже поздно; они собрались в классе и говорили едва слышно, не повышая голоса.

– Она серьезно? – Девочка повернулась к Чарли.

Посмотрев на пламя свечи и моргнув, тот ответил:

– Думаю, да.

Он выглядел подавленным. Может, просто устал. Рубашка его была порвана и испачкана кровью. Придется от нее избавиться. Комако с содроганием вспомнила, как он падал, вспомнила ужасный стук и глухой треск при ударе его тела о землю.

– Я серьезно, – прошептала Рибс, теперь уже видимая, в сером халате, со всклокоченными волосами. – Вот вам крест! Не сойти мне с этого места! Будь я…

– Ладно, ладно. Я поняла.

– А я нет, – беспокойно пробормотал Оскар. Стоявший рядом с ним Лименион глухо прорычал, как бы в знак согласия.

– Зачем пауку пропавшие таланты?

– Может, он их ест? – лукаво подмигнула Рибс.

Комако сердито нахмурилась.

– Ну, в этой дурацкой книжке ничего про это не говорилось, – продолжила Рибс. – Только две колонки: в одной имя Паука, а в другой – пропавших. А на следующей странице список для заказа свечей, даты и время доставки. Думайте сами. Я считаю, что мы должны просто пойти и спросить его.

– Спросить?.. Паука?.. – в волнении заерзал Оскар, наматывая нитку на палец.

Комако поморщилась. Очевидно, Рибс права: нужно узнать, при чем тут глифик. Может, он просто ищет пропавших, точно так же, как ищет таланты, чувствуя их. Возможно, доктор Бергаст всего лишь обращался к нему за помощью в поисках исчезнувших детей. Комако подняла голову:

– Где эта книжка?

– А ты как думаешь? Я положила ее на место. Не могла же я взять ее с собой?

– Положила обратно.

– Ага.

– Хорошо. И вы не оставили там никаких признаков своего присутствия?

– Нет.

Слишком поспешный ответ Рибс вызвал у Комако подозрение.

– Чарли? Рибс что-то не договаривает?

– Что? – переспросил Чарли. – Ах да. Может, на ковер попало немного крови…

– Твоей крови? – Комако облизала губы.

Он с рассеянным видом кивнул.

– Старый Бергаст не заметит, – поспешила заверить ее Рибс. – А если и заметит, то не поймет, чья она. На Чарли нет ни царапины. Да и зачем кому-то из нас забираться в его кабинет? Это не проблема, Ко. Мы были незаметны, как шелест ветра в ветвях деревьев.

– Как поэтично.

– Таков уж мой дар. – Веснушчатое лицо Рибс скривилось в ухмылке.

Оскар застенчиво прочистил горло, пристально разглядывая нитку на своем пальце.

– Мне не нравится Паук, – пробормотал он. – Он меня пугает. Но мисс Дэйвеншоу говорит, что все в мире взаимосвязано. Как паутина. Паук… он ощущает, когда что-то в этой паутине движется. Вибрации. Так он находит таланты. Когда спит. Может, он и вправду сможет найти Брендана, Виславу и других пропавших?

– Ага. Почует, когда у него заурчит в брюхе.

– Рибс…

– Ну, то есть, в этом и заключается его работа, разве не так? – продолжил Оскар. – Чуять всякое? Детей вроде нас? Это же он нашел Чарли и Марлоу…

– Меня нашел мистер Коултон, – сказал Чарли.

– Гениально, – кивнула Рибс. – Но как он узнал, где искать?

– Оскар прав, – твердо сказала Комако, дергая себя за косу. – Даже если Паук в этом деле не замешан, наверное, он все же мог бы нам помочь. Если бы нам стало известно, где искать, то рано или поздно мы получили бы ответы. Здесь никто из нас не может быть в безопасности. Вот что значат записи в этой книжке. А еще они свидетельствуют о том, что все, кого мы считаем пропавшими, как-то связаны между собой. Мы не ошиблись. Если они исчезли, то следующими можем стать мы. Нужно поговорить с Пауком.

– Но ведь мисс Дэйвеншоу строго предупреждала нас не делать этого, разве не так? – спросил Чарли, словно очнувшись от размышлений.

– Ага, – ответила Рибс и подняла руку. – Итак. Кто за то, чтобы пойти к нему?

Рука Комако тоже взлетела вверх. Мгновение позже к ней присоединились и Оскар с Лименионом.

– Чарли? – спросила Комако.

– Чар-ли, Чар-ли… – зашептала Рибс.

Чарли нахмурился и надул щеки:

– Вы считаете, что Паук так вот просто заговорит с нами?

– Ну, мы вежливо попросим его. Скажем «пожалуйста», – подмигнула Рибс. – Подумай только, сколько всего он знает.

– И когда мы пойдем? – спросил Чарли.

– Сегодня ночью, – ответила Рибс.

– Завтра, – сказала Комако.

Расположившийся у огня Оскар уставился на свои колени. Сидевший в кресле напротив великан повторил за ним, его влажные плечи точно так же ссутулились.

– Завтра? – почти жалобно прошептал Оскар. – А не слишком ли это… рано?

Тут дверь на другом конце комнаты скрипнула и приоткрылась. На пороге стоял Марлоу в ночной рубашке, с неестественно бледным лицом и запавшими глазами.

– Я тоже хочу пойти, – громко сказал он.

– Ох, – вырвалось у Рибс. – Откуда он взялся?

– Мар? Ты давно там стоишь? – спросил Чарли.

Поднявшись, он подошел к мальчику, закрыл дверь и присел перед ним.

– И вообще, что ты тут делаешь? Тебе снова приснился плохой сон?

Мальчик кивнул. Он посмотрел мимо Чарли прямо на Комако, встретился с ней взглядом, и та отвернулась, сама не зная почему.

Марлоу выглядел таким маленьким, что его вид разбивал ей сердце. При взгляде на него перед ее мысленным взором представала ее родная младшая сестра. И неважно, что сейчас, останься Тэси в живых, она была бы вдвое старше. Комако до сих пор помнила прикосновение руки малышки, помнила, как усаживала ее к себе на колени, как по утрам та ютилась позади Комако и нежно, как теплый ветерок, водила своими маленькими пальчиками по ее волосам. Помнила, как Тэси улыбалась еще до того, как понимала, что Ко захочет увидеть ее улыбку. Помнила, как она зевала всем лицом, обнажая свои крохотные зубки. Помнила все.

– Я хочу пойти с вами к Пауку, – повторил Марлоу упрямо. – Не оставляй меня, Чарли. Ты же сказал, что не бросишь меня.

Все молчали.

Великан из плоти поднял безликую голову. Во всем его виде было что-то очень жалостливое и милое.

– Р-ррр, – шумно проворчал он.

На следующее утро Чарли выглядел усталым. Как и все они. Но если мисс Дэйвеншоу и заметила это, то ничего не сказала. Однако, когда никто не смог правильно ответить на ее вопросы, она с раздражением захлопнула журнал и, встав из-за стола, велела им следовать за ней.

Взяв свечу – конечно, не для себя, а чтобы освещать путь другим, – она повела их вниз, в темные подвалы Карндейла. Ледяной воздух пах гнилью, каменные тени покрывали грязные нити паутины. Пламя свечи сначала задрожало, но потом выпрямилось. Чарли продолжал размышлять о Пауке, о своем досье в кабинете Бергаста, обо всех странных и жутких вещах. О том, какие тайны откроет им глифик.

Они шли по широкому, вымощенному булыжниками проходу, стены которого местами проседали от многовекового давления. Их ноги оставляли на пыльном полу следы. Несмотря на свою слепоту, мисс Дэйвеншоу шла быстро, почти сердито, и Чарли подумал о том, не обладает ли она неким подобием таланта зрения. Ее длинное зеленое платье, похоже, отражало от себя любую грязь. Волосы ее были убраны в плотный пучок, на шее красовалась черная лента.

Все, кроме Чарли, уже бывали в подвалах раньше. У самого его уха послышался голос Рибс:

– Знаешь, а Оскар не против этого. Но лично я думаю, что младенцы в банках так же отвратительны, как угодивший в пирог слизняк.

– Поживее, – нетерпеливо сказала мисс Дэйвеншоу, словно услышав Рибс.

В темноте ее голос звучал глухо, будто доносился издали.

Она привела их в маленькую кладовую с многочисленными полками, на которых стояли банки с уродливыми человеческими зародышами. Свечу она поставила в торчавший из стены подсвечник, и ее пламя замерцало, заставляя все вокруг отбрасывать причудливые тени. Марлоу подошел ближе к Чарли и сжал его руку.

– Итак, что мы такое? – строго начала мисс Дэйвеншоу. – Какова природа существа под названием «человек»? Созданы ли мы по образу и подобию Божьему? Посмотрите на эти полки. Подумайте о том, что увидели. Брезгливость лучше оставить за дверью.

Чарли и Марлоу медленно двинулись вслед за остальными, оглядывая скользкие банки с плавающими в мутной жидкости младенцами, словно во сне прислонившимися к стенкам. Зародыши с бесформенными кусками плоти вместо черепов, зародыши с огромными лбами, зародыши с двумя головами и даже с двумя телами. В свете свечи казалось, что они двигаются.

– Как правильно называть эти образцы, мисс Риббон?

– Тератологические формы, мисс Дэйвеншоу, – кротко ответила Рибс.

– Да, верно. Здесь представлены образцы черепно-лицевой патологии, а также сросшихся близнецов и синдрома циклопа. С точки зрения медицины все они «монстры», «уроды». Но если мы хотим понять, что собой представляем, то не мешало бы подумать о том, как мы появились на свет. Все, что вы видите здесь, следует своим собственным правилам логики. Это не хаотичные и не произвольные пороки развития. Каждое отклонение спровоцировано повторяющимися и предсказуемыми явлениями, происходящими в материнском лоне, а точнее матке. Матка выпекает нас, как печь – пироги, и если рецепт несовершенен или ингредиенты плохо смешаны, то результат будет не таким, какого мы ожидали.

Сцепив руки перед собой, мисс Дэйвеншоу повернулась к ним своим невидящим лицом.

– Каждый из вас отличается от других точно так же. Но в ваших случаях дело не в недостатке в рецепте, а в добавлении какого-то другого ингредиента. Вот что привело к появлению вашего таланта. Присмотритесь, ощутите жалость. Отличия, дети, это не признаки «монстров». Такова суть природы.

Чарли присмотрелся. В нем поднималась жалость.

– А как насчет этого? – добавила женщина, указывая рукой на сморщенное существо, похожее на мумию, наполовину обезьяну, наполовину рыбу. Выглядело оно довольно свирепым, изо рта выглядывали клыки. – Говорят, это русалка.

– Это подделка, – сказала Комако. – Кто-то просто пришил к чучелу обезьяны рыбий хвост.

– Такой невероятный гибрид, мои юные друзья, был бы настоящим отклонением. Собаки с крыльями. Леопарды с головами орлов. И тому подобное. Но таких существ не бывает. Мисс Оноэ, каковы причины появления «монстров» согласно алхимику Паре?

Комако облизала губы.

– Первая – слава Господня. Вторая – Его гнев. Третья – слишком большое количество семени. Четвертая – слишком малое его количество. Пятая… – Она нахмурилась, сетуя на свою забывчивость. – Мистер Чековиш?

– Пятая – воображение, – застенчиво ответил Оскар.

– И?

– Шестая – размер матки. Седьмая – поза матери во время беременности. Восьмая – повреждение или ранение, когда мать, допустим, падает или ее избивают. Девятая – болезнь. Десятая – испорченное семя. Одиннадцатая…

– Одиннадцатой нет, – прервала его Комако. – Но Паре также упоминает влияние злобных нищих и демонов.

Мисс Дэйвеншоу строго кивнула.

– Разумеется, Паре писал свой труд в шестнадцатом веке, – обратилась она к Чарли и Марлоу, для которых все это было в новинку. – Он еще не отказался ни от суеверий, ни от идеи Божественного вмешательства. Но уже тогда заметил, что зародыш развивается в материальной форме. Плоть осязаема, и со временем она растет.

– Я не понимаю, – сказал Марлоу.

– Вопрос заключается в том, мой дорогой, откуда берутся наши таланты? – произнесла мисс Дэйвеншоу чуть мягче. – И ответ таков: мы растем в утробе матери, и все наши качества зарождаются именно тогда. Все, что отличается от нормы, кажется чудовищным уродством. Но это не так. Не так.

Чарли не был уверен, что такой малыш, как Марлоу, сможет до конца понять все эти рассуждения. Вряд ли. Мальчик не отпускал его руку. Неудивительно, что ему снятся кошмары.

– Расскажите мне, мистер Чековиш, о новой концепции мистера Дарвина, касающейся происхождения видов.

Оскар взглянул на Чарли и отвел взгляд. Казалось, он был смущен тем, что спросили именно его.

– Мистер Дарвин предположил, что эволюция – это результат постоянных изменений, происходящих со временем со всеми животными.

– Значит, мы происходим от обезьян?

– Нет, мэм. Не совсем.

– Продолжайте.

– У нас был общий предок. Но наш вид отделился так давно, что мы стали людьми. А они стали… обезьянами.

– Мисс Риббон, расскажите нам, как существа меняются со временем.

Рибс прочистила горло и, запинаясь, сказала:

– Не лучше ли вам спросить об этом Оскара?

– Элеонора.

– Окружающая среда, – прошептал Оскар.

– Вследствие действия окружающей среды, – громко произнесла Рибс.

– Благодарю вас, мистер Чековиш. И мисс Риббон тоже благодарна вам. Мисс Оноэ, не желаете пояснить?

– Господин Дарвин считает, что ничтожные мутации происходят внутри видов постоянно и без всяких причин. Но когда мутация дает животному преимущество в окружающей среде – например, помогает ему лучше добывать пищу или находить себе пару, – эта мутация передается следующему поколению. А старые версии вымирают.

– И что же такое тогда уродства?

Комако нахмурилась:

– Уродства – это мутации, которые ни к чему не ведут. Слишком утрированные, чтобы воспроизводиться в следующих поколениях.

Мисс Дэйвеншоу двинулась вдоль полок, осторожно дотрагиваясь пальцами до стеклянных банок.

– Да, очень хорошо, – сказала она. – И кто же тогда мы, таланты? Уроды? Монстры? Наши различия не передаются от матери к ребенку. Но это вариации, которые существуют по крайней мере с тех пор, как существует человечество, которые всегда проявлялись повторяющимся и предсказуемым образом. Таланты были всегда. И всегда будут.

– Ученые не знают всего, – тихо произнесла Комако.

Мисс Дэйвеншоу подняла закрытые повязкой глаза, как бы глядя мимо нее.

– Никто не знает всего, – сказала она.

Чарли обернулся. В дверях стоял широкоплечий мужчина с белой бородой и молча наблюдал за ними. Это был доктор Бергаст. Поклонившись, он отступил в темноту.

23. Бывшие и мертвые

Маргарет Харрогейт прибыла в Лондон как раз в тот момент, когда город окутал самый плотный туман, бурый и удушающий. Ее сопровождала мисс Куик. Кеб, в котором они сидели, тащился по дороге почти вслепую, а его фонарь освещал лишь небольшой участок улицы вокруг экипажа, края которого растворялись в дымке. Отперев железные ворота, проследовав по крытому каретному двору и войдя в парадные двери дома номер 23 по Никель-стрит-Уэст, миссис Харрогейт, пригласив спутницу внутрь, первым делом заметила, что совсем недавно здесь кто-то побывал.

Она тихо поставила на пол свой саквояж и замерла, прислушиваясь. Затем пересекла вестибюль. Спрятанный за угольной плитой институтский журнал был нетронут. На письменном столе аккуратной стопкой лежали бумаги. Обшарпанные пустые столы на кухне по-прежнему стояли, накрытые скатертями. Правда, окно в спальне на третьем этаже оставили открытым. Портьеры слегка раздувались, но когда миссис Харрогейт выглянула в туман, то не увидела ничего, никакого движения. Падение с высоты третьего этажа для всякого неизменно обернулось бы гибелью. Она ощутила на себе серьезный взгляд стоявшей в дверях мисс Куик. Маргарет прошлась по другим комнатам, но все стояло на своих местах. Несмотря на это, по ее спине побежали мурашки. Достав из ящика письменного стола маленький пистолет, она поднялась на чердак и проверила костяных птиц. Все было так, как она оставила в то утро, когда они второпях собирались на поезд. В последнее утро Коултона.

И все же она не сомневалась: здесь кто-то был. Возможно, всего за несколько минут до них.

Мисс Куик сунула руку в глубокий карман своего непромокаемого плаща, проверяя наличие револьвера. Затем спустилась по лестнице и вышла в туман. Ее долго не было. Потом она вернулась, качая головой.

– Если кто-то и побывал здесь, то уже успел скрыться.

– Кто-то здесь точно побывал, – сказала Маргарет. – Вы не почувствовали?

– Почувствовала?

– Там… – она жестом показала на раненый бок женщины.

– Нет, – ответила мисс Куик.

Маргарет беспокойно огляделась вокруг. Темная и неподвижная мебель, призрачные занавески. Снаружи сгущался туман.

Они не стали оставаться в доме.

Маргарет подумала об Уолтере, о своем безымянном ужасе, и постаралась действовать разумно. Естественно, Джейкоб знает ее адрес. Пока Маргарет собирала все необходимое, мисс Куик стояла у окна и ждала, а потом они обе ушли. Они сняли комнату в респектабельном пансионе для женщин через перекресток, откуда сквозь туман открывался вид на дом номер 23 по Никель-стрит-Уэст. Проблемой мог стать установленный хозяйкой пансиона строгий распорядок дня: двери закрывали в девять часов, но мансардное окно их комнаты выходило на узкий карниз, который упирался в невысокую каменную стену, и Маргарет решила, что они смогут приходить и уходить в любое удобное для них время.

Миссис Харрогейт немного смущал тот факт, что с тех пор, как они наняли Элис Куик, прошло четырнадцать месяцев, и за все это время ей крайне редко выпадала возможность понаблюдать за ней напрямую. Все немногое, что она знала об этой женщине, было почерпнуто из телеграмм, докладных записок и сухих, порой язвительных замечаний Коултона. У мисс Куик были грубые на вид руки, мускулистые плечи и сальные соломенные волосы, плохо подстриженные, пропахшие ее последним обедом. Улыбалась она одними лишь губами. Если у нее и болели ребра, она не жаловалась. Если смерть Коултона и печалила ее, то она никак не выражала свои чувства. В поезде на протяжении всего их длинного пути из Шотландии на юг Англии она почти ничего не говорила, ни о чем не спрашивала, а просто смотрела через покрытое копотью окно на проплывающий мимо мир. Угрюмое, неразговорчивое создание в широкополой шляпе и длинном запятнанном плаще, более подходящем для американского Дикого Запада, нежели для Британии с ее цивилизованным насилием.

Однако Маргарет начинала понимать, почему Коултон доверял этой женщине, почему он столько раз приводил доводы в ее защиту, почему настаивал на том, чтобы нанять ее, хотя она и была чужой для их мира. В ней ощущалась большая сила, она напоминала вбитый в землю столб. Если она обещала что-то сделать, то всегда держала слово. Маргарет это нравилось.

Весь первый день в Лондоне они не покидали пансиона: отдыхали, собирались с силами, наблюдали за домом напротив. Но Маргарет заодно и изучала Элис, искала в ней мельчайшие признаки слабости, беспокоилась о ее травме, о том, что она может означать. Маргарет опасалась всего, что связывало мисс Куик с Джейкобом и наоборот; боялась, что он ощущает их присутствие; боялась, что даже сейчас, в этот долгий мутный день в Блэкфрайерсе, он будет рыскать по окружающим улицам, выслеживая их.

Пока они отдыхали, Маргарет рассказала мисс Куик о «бывших». Как она объяснила, иногда случается так, что, когда талант достигает зрелости, его способности ослабевают и угасают. Никто не понимает почему. Но когда это происходило с каким-нибудь воспитанником из Карндейла, его обычно отправляли в Лондон, и Маргарет приходилось присматривать за ним. «Бывшие» таланты часто казались вялыми, безразличными и глубоко несчастными, как будто утратили часть себя, и в утешение они обращались к выпивке или опиуму. Среди них были и те, кто покинул институт по собственному желанию, по той или иной причине ушел из Карндейла, чтобы потом исчезнуть в пучине лондонских трущоб. Маргарет рассказала, что именно среди них и скрывается та самая женщина, которая когда-то в младенчестве нянчила Марлоу и которая украдкой вынесла его из Карндейла в ту ночь много лет назад, когда за ним пришел Марбер. Ее зовут Сьюзен Кроули, ей не больше двадцати шести лет, и в ее руках должно находиться оружие, способное убить Джейкоба.

А сложность заключается в том, что она настолько хорошо прячется, что Маргарет не знает, где ее искать.

Когда она закончила свой рассказ, было уже поздно. Мисс Куик, сидевшая в своем покрытом пятнами плаще, раздвинув ноги и поглаживая волосы, задумчиво подняла брови.

– Мне не хотелось выдавать ее, – добавила Маргарет. – Ведь именно я и нашла ее тогда. Ее обнаружили в товарном вагоне и сочли мертвой. Железнодорожные рабочие оттащили ее в небольшой лесок и бросили там, желая избавиться от возможных проблем.

Глаза Маргарет расширились от негодования.

– Бедняжка мисс Кроули. Вся грудь в ожогах, карманы вывернуты, пальто пропало. Неудивительно, что они подумали, что она мертва. Если бы вы сами увидели ее… Доктор Бергаст пришел в ярость, он хотел найти ее и расспросить про ребенка. Но я боялась за нее, не знала, что он с ней сделает. Поэтому ничего не сказала. Вместо этого я отвезла мисс Кроули на юг, в Лондон, проследила за тем, чтобы о ней позаботились, и постаралась забыть, что вообще когда-либо видела ее.

– Пока она вам не понадобилась.

– Да.

– Хорошо. С чего начнем?

– С того, что вы поспите, – ответила Маргарет, подходя к окну. – Это мое вам задание. Вы должны набраться сил. Я же отправлюсь к «бывшим» и порасспрашиваю их.

– Одна?

Маргарет слабо улыбнулась:

– До нашего знакомства я не нуждалась в вашей защите, мисс Куик. И не нуждаюсь в ней сейчас. Утром я вернусь с тем, что мы ищем.

– То есть с оружием, которое, по вашему утверждению, поможет нам убить Марбера.

В ответ она склонила голову.

Однако для начала это оружие нужно было найти. Маргарет понимала, что Джейкоб Марбер тоже помнит о нем. Было уже совсем поздно, когда она, оставив мисс Куик отдыхать, вышла на улицу. Выскользнув через открытое окно в холодный туман, она осторожно спустилась по невысокой стене и с учащенным сердцебиением направилась на восток, к Блюгейт-филдс. Из-за тумана на улицах стояла тьма. Маргарет не любила ощущение страха, но он тем не менее стал в этот вечер ее спутником, и избавиться от него было нелегко. Освещая себе путь фонарем, она бродила вдоль рядов спящих нищих, пока не нашла того, кого искала, – жалкого вида зеленоглазого мальчишку в грязных лохмотьях, сгорбившегося и босого. По всей видимости, он ждал ее. Взяв у нее монету, мальчишка повел ее по лабиринту сырых переулков к обиталищу Рэтклиффа Фэнга.

Она не видела его много лет. Это был горбатый мужчина с вытянутым лицом в обрамлении длинных сальных волос, с выпученными за стеклами очков в проволочной оправе глазами, похожими на рыбьи. На его хлопковых перчатках недоставало двух пальцев. Лохмотья рукавов не скрывали длинные, волосатые и костлявые, как у обезьяны, запястья. Однако он знал то, чего не знали другие, и без всякого страха ходил по самым темным переулкам Лондона.

– Маргарет Харрогейт, – хмуро поприветствовал он ее, открыв дверь. – Заходите, добро пожаловать. Только вам лучше не задерживаться. Кое-кто о вас тут уже спрашивал.

Комнаты его квартиры были грязными, в воздухе стояла вонь от протекавшей прямо за порогом реки, липкие половицы постоянно скрипели. Попятившись к очагу, Фэнг накинул на себя одеяло.

– Может, послать за элем?

Маргарет отказалась. Она села, обхватив сумочку обеими руками, и вкратце рассказала о том, что произошло в поезде по дороге в Шотландию, о бойне, которую устроил Джейкоб Марбер, о мальчике, который остановил его. Этого оказалось достаточно. Уставившись в камин, Фэнг заморгал:

– Понимает ли он, что это за ребенок? Кто он?

– Возможно, еще нет. Но он знает, что этот мальчик крайне важен. Что касается самого Марлоу, то я боюсь не только за него, но и его. Я готова убить Джейкоба Марбера, мистер Фэнг, но тот, кого я боюсь на самом деле, – это мальчик.

Рэтклифф Фэнг сцепил пальцы перед своим длинным лицом:

– Ага.

На этот раз Маргарет выслушала его рассказ о слухах, витающих в сумрачном мире Лаймхауса.

– Говорят, там водятся твари, охотящиеся на тех, кто забывает об осторожности. В доках, в туннелях, под арками. Якобы находят тела, растерзанные, разорванные на куски. Ходят и более удручающие слухи о человеке из дыма, пожирающем эти тела и пьющем кровь. В общем, жуткие истории. Не мне вам объяснять, что это значит. Констебли пока этим не занялись – это ведь не Сити, кому нужны здешние обитатели. Сплошные головорезы, уличные девки и им подобные. Но дайте полиции время. Местные уже достаточно напуганы и стараются не ходить поодиночке. Даже фонарщики и кузнецы впадают в ужас с наступлением темноты.

«Лаймхаус, – с любопытством подумала Маргарет. – Это же совсем недалеко».

– А как насчет института? Что говорят о нем?

– О Карндейле или докторе Бергасте никаких слухов. Да и вряд ли кто-то хотя бы отдаленно понимает, чем там занимаются. Для них это что-то вроде Джека-прыгуна и его демонов.

Рэтклифф Фэнг провел языком по своим грязно-желтым зубам:

– Конечно же, весь этот шум из-за личей.

– Личей? Их больше одного?

– Говорят, что тварей несколько. Они охотятся ночью, как волки.

– Ошибаются. Мистер Фэнг, как вы считаете, что намерен делать Джейкоб? Почему он вернулся?

– Этого я сказать не могу. Но он явно преследует какую-то цель. Марбер всегда обладал острым умом, но им двигало нечто другое. Его сердце. Всякий дурной поступок он совершал из-за зова сердца. Если честно, я не верю, что он смирился с гибелью брата. Что он намерен делать? Думаю, по эту сторону орсина ничего. Но для меня серые комнаты закрыты, Маргарет, и я стараюсь думать о заботах земного мира. Вы и сами понимаете. Господь знает, насколько они мерзки. Но вы же не для того проделали весь этот путь, чтобы узнать мое мнение о Джейкобе Марбере.

Маргарет спокойно посмотрела старику в глаза.

– Мне нужно узнать местонахождение молодой женщины, которую я некогда оставила на ваше попечение, – сказала она. – Много лет назад, после того несчастья с младенцем Бергаста. Думаю, вы ее помните. Сьюзен Кроули.

Выражение лица Рэтклиффа Фэнга не изменилось, но Маргарет ощутила его удивление.

– Вы настояли, чтобы я никому не рассказывал о ней. Даже вам самой. И заставили меня поклясться.

Маргарет кивнула:

– А теперь я должна попросить вас нарушить это обещание.

– О.

– Она еще жива?

Рэтклифф Фэнг посмотрел на огонь.

– Жива, – ответил он неохотно. – Работает швеей в Уайтчепеле. Больше ничего сказать не могу.

– А придется. Таких там сотни.

Рэтклифф Фэнг прищурил глаза:

– Это не похоже на вас, Маргарет, – приходить сюда и задавать такие вопросы.

– Тогда вы понимаете, насколько это важно. В распоряжении Сьюзен Кроули имелось нечто весьма редкое, без чего я не могу сейчас действовать дальше. Можно сказать, это некий инструмент, оставленный ей на сохранение. Я уверена, Джейкоб Марбер тоже ищет его.

Выпученные глаза Рэтклиффа Фэнга вспыхнули от внезапного понимания.

– Вот почему Джейкоб Марбер в Лаймхаусе, – прошептал он. – У нее есть то, что может убить его, и ему это известно.

– Да, мистер Фэнг. И я должна добраться до этой вещи первой.

Через десять минут она вышла из комнат Рэтклиффа Фэнга довольная. Внутри ее перчатки был спрятан листок с адресом. Сквозь шаль просачивался холодный туман. С трех сторон окошки фонаря были плотно закрыты, и луч его поворачивался то в одну, то в другую сторону, отражаясь от склизких кирпичей доходных домов. Маргарет поправила вуаль. Ее удивило, насколько Фэнг постарел, но ведь и она сама была уже немолода. Она направилась вглубь переулка, придерживая одной рукой юбки и держась ближе к стенам.

Она знала, что Уайтчепел находится не так уж далеко.

Но не успела она пройти и двадцати шагов, как в темном тумане у поворота на тихую дорогу мелькнул какой-то силуэт. Маргарет полностью открыла фонарь и подняла его повыше, но это было бесполезно: туман сгустился, и она видела лишь похожие на дым клубы.

– Кто здесь? – спросила она. – Позвольте мне пройти. Дважды я просить не стану.

Послышался скрип приближающихся сапог.

Маргарет медленно и осторожно потянулась в сумочку за своим маленьким пистолетом.

Его там не было.

Чертыхнувшись, она схватила фонарь покрепче и приготовилась замахнуться им на приближающегося головореза. Под ногами в тусклом свете поблескивали камни.

– Вероятно, вы ищете это? – раздался голос.

Маргарет вгляделась во мглу.

Вдруг из тумана выплыла фигура в непромокаемом плаще и низко надвинутой шляпе, из-под которой на Маргарет устремился убийственный взгляд. На раскрытой ладони незнакомки лежал маленький посеребренный пистолет. Маргарет в гневе покачала головой. Это была Элис Куик.

– Что? Вы думали, я не прослежу за вами? – спросила женщина-детектив.

– Я думала, что у вас больше здравого смысла, – сказала Маргарет, забирая свое оружие.

Мисс Куик хитро ухмыльнулась из-под шляпы.

– Нет, не думали, – произнесла она.

В Уайтчепеле было темнее и многолюднее. Мимо, точно призраки, со скрипом проносились экипажи; пошатываясь, громко перекрикивались пьянчуги; под тусклыми газовыми фонарями стайками бегали бледные дети в лохмотьях, а в дверях домов стояли, демонстрируя свои нижние юбки, их матери. Маргарет шла осторожно, следуя указаниям мистера Фэнга. То ли из-за тумана, то ли из-за грозного вида мисс Куик обошлось без происшествий. Но переулки были кривыми, под ногами чавкала грязь, и зачастую спутницам приходилось пробираться мимо лоскутов тряпья, развешанного на натянутых внутри жалких двориков веревках. В обществе мисс Куик Маргарет чувствовала себя уверенней и даже испытывала благодарность. Она с удивлением обнаружила, что ее больше не раздражает присутствие Элис.

Наконец они подошли к покрытой плесенью двери без вывески. Она располагалась в третьем подъезде второго по счету переулка от питейного заведения «Черная лиса». Постучав, Маргарет отступила.

Дверь приоткрылась. Наружу высунулась женская голова; блеснули недоверчивые глаза.

– Мисс Кроули? – спросила Маргарет не терпящим возражений тоном.

– Что вам нужно?

Она сняла вуаль.

– Вы меня не помните, но я знакомая мистера Фэнга. Надеюсь, мы сможем поговорить. У меня есть новости о ребенке.

Женщина, похоже, сразу поняла, о ком идет речь.

– Где он?

– В Карндейле. Но, боюсь, ему грозит опасность.

Через мгновение дверь распахнулась. За ней стояла высокая дородная женщина со впалыми, однако, щеками. Казалось, что она как будто еще не оправилась после какой-то болезни. Густые черные волосы скрывал чепец. У нее были широкие и сильные руки. На ключицах виднелись пятна и шрамы, похожие на следы давних ожогов. Она была моложе мисс Куик, но тяжелая жизнь сильно состарила ее, так что ее спина сгорбилась, а подбородок дрожал.

– Вы… – медленно произнесла она. – Это вы спасли меня после того, как меня выбросили из поезда. И доставили к мистеру Фэнгу. После нападения на ребенка. После того, как я… потеряла его.

Она приложила руку к покрытой шрамами ключице, как бы вспоминая, а потом всмотрелась в даль пустынной улицы:

– Лучше вам войти.

Когда все трое столпились в тесной комнатушке для шитья, Маргарет рассказала Сьюзен Кроули о Марлоу, о том, как Генри Бергаст искал его и как мисс Куик привезла его в Карндейл. А еще рассказала о возвращении Джейкоба Марбера.

– Значит, в Карндейле небезопасно, – сразу же подвела итог Сьюзен.

На ее лице играл тусклый отблеск свечи.

– Джейкоб Марбер найдет способ проникнуть внутрь. Снова найдет. Он с самого начала знал, что этот ребенок особенный, поэтому и поступил так тогда. Он опять придет за ним.

– Я тоже боюсь этого.

Мисс Кроули замялась.

– Зачем вы пришли? – спросила она.

– У меня есть кое-какие вопросы. И мне нужно кое о чем вас попросить. Я собираюсь остановить Джейкоба Марбера, прежде чем он снова попытается навредить мальчику.

– Но в тот раз он не причинил ему вреда, миссис Харрогейт.

– Только благодаря вам.

– Да, возможно… – женщина неуверенно отвела зеленые глаза. – Что вам известно о судьбе Джейкоба? Почему он исчез на пути с Востока?

– Некоторые утверждали, что он утонул, – ответила Маргарет, пытаясь скрыть свое нетерпение. – Но мистер Коултон сказал, что он попал под влияние другра и ушел с ним.

– Да. В другой мир.

Маргарет моргнула:

– Но ведь это невозможно, правда? Его талант извратился бы. Он бы погиб.

– Должен был. Но этого не случилось.

– Живой в мире мертвых, – произнесла Маргарет задумчиво. – Такого никогда раньше не случалось. Я не представляю, что это может значить.

Сьюзен в волнении схватила какое-то шитье и принялась нервно теребить его в руках.

– Он не первый талант, посетивший мир мертвых, миссис Харрогейт. Были и другие.

– Какие еще другие?

– Эксперименты доктора Бергаста. – Сьюзен Кроули сделала паузу. – Я думала, что вы знаете.

Маргарет почувствовала, как к ее щекам приливает кровь.

– Подробности мне неизвестны, – продолжила Сьюзен Кроули, поплотнее закутавшись в шаль. – Это началось задолго до моего приезда в Карндейл. Доктор Бергаст посылал таланты через орсин. В другой мир. На протяжении нескольких лет. Создавал карту. В своих личных целях. Началось все с того, что с помощью бедняги глифика он приоткрыл орсин настолько, чтобы через него могли пройти таланты. В его распоряжении появилось нечто, какой-то предмет, позволявший им проникать в иной мир и возвращаться.

Но однажды один ребенок не вернулся. Пропал. И загадочный артефакт тоже был потерян. В том мире что-то нарушилось, что-то пробудилось. Оно выследило талант и пожрало его, прежде чем…

– Другр, – прошептала Маргарет.

Молодая швея подняла испуганные глаза, сверкнувшие в пламени свечи, и кивнула.

– Но эксперименты на этом не прекратились, – продолжила она. – А стали еще опаснее. Доктор Бергаст хотел найти потерянный за орсином артефакт. Если бы он попал в руки другра…

Она вздрогнула.

– Но без него таланты, которые он посылал, возвращались больными, или состарившимися, или… изуродованными. А другр становился все сильнее. В конце концов, после исчезновения Джейкоба, доктор Бергаст прекратил поиски. Сдался.

До Маргарет уже много лет доходили слухи об экспериментах, но она отказывалась им верить. Она вдруг почувствовала глубокий стыд.

– Из-за Джейкоба?

– Из-за ребенка. – Сьюзен Кроули сжала губы. – Это самая ужасная часть истории. Последними талантами, которых доктор Бергаст отослал на ту сторону, были родители мальчика. Девушка оказалась беременной, хотя перед отправкой еще не знала об этом. Она родила, находясь в том мире.

– Прошу прощения, – прервала ее Маргарет. – На каком месяце она была? Сколько они там пробыли?

– Ах. Вы должны знать, миссис Харрогейт, что время там течет иначе. Там есть долины и реки, где оно полностью замедляется, и холмы, где оно ускоряется, – лицо Сьюзен Кроули помрачнело. – Джейкоб Марбер нашел их вскоре после родов и убил, а ребенка забрал. Через орсин он перенес его обратно в разрушенный храм в Карндейле. Это ведь единственный проход между мирами. Глифик открыл его. Джейкоб, по всей видимости, намеревался украсть мальчика, но ему помешал доктор Бергаст.

Маргарет не отрывала взгляда от лица бывшей кормилицы, до сих пор пребывая в потрясении:

– Так Марлоу родился… по ту сторону орсина?

– В мире мертвых. Да.

Маргарет недоверчиво покачала головой. Однако она понимала, что, несмотря на все странности, рассказ Сьюзен Кроули правдив. Она не лгала. Неудивительно, что Бергаст так заинтересовался Марлоу. Неудивительно, что его талант был настолько причудлив, настолько непохож на таланты других. Неудивительно, что за мальчиком охотились Джейкоб и другр.

Это было что-то совершенно новое.

Наступила тишина. Сьюзен Кроули понизила голос:

– Не знаю, что из этого правда, но все то время, что я была в Карндейле, мне казалось, что Генри Бергаст таит в глубине души обиду и недовольство. Когда я размышляю над тем, что он сделал: подчинил себе глифика, закрыл орсин, – то говорю себе, что если кто-то и может найти способ уничтожить другра, то только он.

Маргарет крепче сжала свою сумочку:

– Его до сих пор одолевают какие-то мрачные чувства.

– Он не изменился?

– Только в худшую сторону. До сих пор одержим другром. Возможно, даже больше, чем раньше. Я боюсь, что он предаст себя, предаст Карндейл, разрушит все, что построил, лишь бы уничтожить его.

– Для него все перечисленное не имеет значения. По крайней мере, для того Генри Бергаста, которого я знала.

Женщина сделала паузу.

– Но ведь это дело всей его жизни.

– Нет, миссис Харрогейт. Дело всей его жизни ждет его в другом мире. Для нас же всех будет лучше, если глифик будет уничтожен, а орсин – запечатан навсегда.

– Это возможно?

Взгляд бывшей кормилицы ожесточился.

– Нет, пока жив доктор Бергаст. Он никогда не допустит этого. О да, он желает быть хорошим. И он на самом деле хороший, лучше всех нас. Он противостоял другру дольше, чем это мог бы сделать любой другой человек. Но уже в начале своего пути он начал забывать, что есть добро, а что есть зло. Для него всегда был важен конечный результат, а средства не имели значения. Помню, как он стоял над колыбелью, глядя на ребенка как на кусок мяса. Будто видел в нем какую-то пользу. Но я… Я поклялась беречь этого мальчика… – Голос ее сорвался.

– И потому я сейчас здесь, мисс Кроули, – сказала миссис Харрогейт. – Чтобы вы могли сдержать клятву.

– Что я могу сделать?

– Однажды старый талант из Карндейла кое-что вам доверил. Когда вас нашли, они были у вас на шее.

Сьюзен Кроули обняла себя своими большими руками и немного посидела, склонив голову, как бы обдумывая все сказанное, а затем поднялась и прошла в заднюю комнату. Вернулась она с намотанным на костяшки пальцев кожаным шнуром.

– Вы имеете в виду это? – сказала она, раскрывая кулак.

При виде клависов Маргарет накрыла холодная волна тошноты, она задрожала всем телом. По форме они напоминали два древних тяжелых ключа, почерневших, словно когда-то обуглившихся в огне. Мисс Куик, окинув их взглядом, тоже заметно вздрогнула, как будто от них исходило тяжелое зловоние или некая сила, которая действовала на нее сильнее, чем на Маргарет. «Это к лучшему», – подумала миссис Харрогейт. Сьюзен Кроули же обращалась с ними абсолютно спокойно, как с обычными ключами, словно не ощущала в них никакой силы.

Воспользовавшись носовым платком, Маргарет быстро подняла клависы со стола, потянув за кожаный шнур так, чтобы не задеть их. А потом, спрятав их в платок, свернула его вчетверо и положила в сумочку.

– Даже представить не могу, к какому замку они подойдут, – произнесла Сьюзен Кроули. – Такие странные штуковины.

– Действительно, – сказала Маргарет, поднимаясь на ноги.

У двери Сьюзен Кроули застенчиво прикрыла шалью шрамы на ключицах.

– Миссис Харрогейт, прошу вас, расскажите что-нибудь о мальчике. Ему ведь уже восемь?

Они стояли в дверном проеме, повернувшись спиной к окутанному туманом переулку. Миссис Харрогейт чувствовала, как тяжелые клависы тянут ее сумочку к земле.

– Да, примерно восемь, – кивнула она.

– Я с трудом его представляю. Какого он роста? Волосы по-прежнему черные?

– Да, конечно, черные.

– Скажите, он хороший мальчик?

Маргарет посмотрела на мисс Куик. Позади них сквозь густой ночной туман просвечивали ореолы желтых газовых фонарей на улицах Уайтчепела, между которыми двигались призрачные фигуры.

– Очень. Лучше не бывает, – уверенно ответила она.

Глаза сыщицы засияли при воспоминании о ребенке. На мгновение ее жесткие черты лица смягчились, отразив давнюю, ничем не омраченную любовь.

24. Паук

Казалось, никто не замечал, что Оскар Чековиш до ужаса боится оставаться один. Возможно, потому, что рядом с ним постоянно находился Лименион, его «мясной великан», так что со стороны мальчика никак нельзя было назвать одиноким.

Поэтому, несмотря на свой страх перед Пауком, в ту ночь, когда остальные выскользнули в холодный коридор, чтобы отправиться на остров, Оскар вместе со своим великаном пошел с ними. Свечи в настенных канделябрах не горели, мисс Дэйвеншоу уже закончила обход и удалилась в свою спальню.

Оскар был довольно невысоким для своих тринадцати лет мальчиком с округлыми плечами и пухлыми руками. Он казался совершенно бесцветным. У него были тонкие светло-белые, как у седого старика, волосы, закрывавшие его уши, лоб, и большие доверчивые глаза, излучающие страх.

Лименион был его постоянным спутником, его настоящим другом. Он был рядом, сколько Оскар себя помнил, – крепкий, тихий, настороженный и верный. Мальчик мог сотворить его из любого найденного в придорожной канаве мертвого животного и даже из кусков мяса в лавке мясника; он мог создавать и растворять его по первому желанию, но всякий раз из влажной плоти и из сухожилий постепенно формировался тот же самый Лименион, его единственный верный друг.

Великану, как и Оскару, понравились новые воспитанники. «Но им через многое довелось пройти», – предупредил он мальчика – беззвучно, в его сознании лишь промелькнули слова.

– Надеюсь, мы им тоже понравились, – прошептал Оскар.

И он правда искренне на это надеялся, хотя прекрасно понимал, как большинство людей относится к Лимениону – отвратительно пахнущему, до странности покорному, копирующему каждый жест Оскара, слово он был его тенью во плоти. И это еще если не знать, каким он становится в ярости, когда разгорается гнев самого Оскара.

Дело было в том, что до приезда в Карндейл Оскар Чековиш и его великан Лименион были невероятно, ужасно одиноки: когда копались в мусоре на извилистых улицах Гданьска и к ним не решались подойти даже бродячие собаки, когда ночевали в разваливающихся стойлах старой конюшни за домом пожилой пары где-то к северу от Лемборка, когда ютились в разрушенной башне над ветреной тьмой Балтийского моря. Оскар знал, что местные жители всегда боятся его, куда бы он ни пошел; знал, какие страшные истории они рассказывают о беловолосом мальчике и его чудовище. Поэтому держался от людей подальше. Пока однажды вечером по длинной грунтовой дороге к башне не подошел дородный краснолицый мужчина с рыжими усами и мрачной улыбкой, с дубовой тростью в одной руке. На нем было резко развевающееся на ветру пальто, под которым виднелся выделявшийся на фоне серого пейзажа ярко-желтый клетчатый костюм-тройка. В те дни Оскару было десять лет и говорил он только по-польски, а мужчина – разумеется, это был Коултон – только по-английски. Две ночи англичанин терпеливо сидел у ворот башни и ждал. И вот на третью ночь, когда Оскар послал Лимениона напугать его, он просто встал, расправил свои мощные плечи, как будто устал так долго сидеть и, потянувшись, улыбнулся.

Теперь же Оскар с Лименионом и остальные быстро и бесшумно прокрались через весь дом и, оказавшись во дворе, обогнули сторожку и прошли по мокрой лужайке. На всех них были одинаковые карндейльские плащи бледно-серого цвета, достаточно плотные, чтобы не простудиться, а под ними – белые ночные рубашки из грубой хлопчатобумажной ткани.

Туман сгущался. Бредя во мраке по траве, ребята выглядели призрачно и жутко. Быстро пробежав открытый участок, они замедлили шаг и отдышались. Особняк скрылся в тумане, огни его потускнели.

К удивлению Оскара, Чарли отстал. Лименион тоже с трудом поспевал за ним, перебирая своими толстыми ногами и раскачивая пухлыми руками, но ему всегда бывало трудно быстро двигаться. Комако, похожая в своем бледном платье на привидение, шагала впереди всех. Рядом с ней развевалась, как казалось со стороны, пустая ночная рубашка Рибс: головы, рук и ног девочки видно не было. Если подруги и разговаривали, то только друг с другом и шепотом.

– Ты раньше видел Паука, Оскар? – спросил Чарли.

Мальчик вдруг смутился и прочистил горло.

– Да, – пробормотал он. – Ну, то есть… нет. Как бы. Точнее, мы все знаем, что он такое, все были на том острове. Но его самого не видели. Он как бы… живет в другой части.

– А что вы там делали? – спросил Марлоу.

Малыш бодро шагал рядом с Лименионом, и его, похоже, нисколько не смущал вид этого странного существа, на которого он посматривал лишь с любопытством. Оскар ощутил странное облегчение.

– Вы тоже туда отправитесь, – сказал он. – Оба. С мисс Дэйвеншоу. Из-за орсина. Она покажет вам, как он работает.

– А что находится на другой его стороне? – спросил Марлоу, неестественно бледный в призрачном полумраке. – Там страшно?

Оскар смущенно пожал плечами.

– Там духи, – ответил он неуверенным тоном, потому что и сам плохо это представлял. – За орсином скрывается мир, в который люди отправляются, когда умирают. Однажды я слышал, как об этом рассказывал мистер Нолан. Один из старших талантов. Он сказал… что этот мир словно лист бумаги и что его можно как бы свернуть пополам, а потом еще раз. И прочертить на его поверхности линию… Ощущения там такие… Как будто находишься в неправильном месте.

– Потому что сначала нужно умереть, – сказал Марлоу.

Несмотря на туман, Оскар почувствовал, как Лименион поворачивает голову к мальчику.

– Но откуда ему знать? – спросил Чарли. – Он же там сам не бывал.

Оскар покраснел, вдруг почувствовав себя глупо.

– Я тоже об этом думал.

– Может, и бывал, – сказал Марлоу.

Но Оскар знал, что это невозможно:

– Никто не может проникнуть за орсин.

Они спустились по темному склону, скользя по влажной траве. Туман рассеялся. Перед ними раскинулась черная гладь озера.

– Сначала нужно умереть, – тихо повторил про себя Марлоу.

У каменистого берега туман вновь сгустился. Чарли услышал мягкий всплеск, но, пока не наступил ботинком прямо в воду, ничего не увидел. Оскар схватил его за рукав и потянул назад.

– Осторожно, – произнес он в своей обычной спокойной манере. – Причал в той стороне.

– Эй, ну где вы там? – позвала их Рибс.

Ее ночная рубашка двигалась туда-сюда, едва заметная в тумане.

Рядом с Чарли тяжело и шумно дышал «мясной великан». Во всем этом было что-то странное, словно сон, – настолько происходящее отличалось от того, к чему он привык за всю свою жизнь, от царившей в Натчезе жестокости. Он продолжал думать о своем отце, который был ненамного старше его, когда потерял свой талант и один отправился в неизвестный ему мир. Знала ли его мать что-нибудь о другой жизни отца, о том, что он когда-то умел делать? Скрывал ли он от нее свое прошлое, свою печаль, свое чувство утраты? Чарли вообразил стройного молодого человека в потрепанном пальто, одиноко стоящего под дождем в грязном переулке, – и его охватила грусть. Он до сих пор не свыкся с этой мыслью.

Причал представлял собой просевший с одной стороны серый деревянный помост, построенный лет пятьдесят назад и криво нависавший над темной водой. У его дальнего края была пришвартована одна-единственная лодка, достаточно большая для них пятерых, включая Лимениона. На установленном на ее носу шесте покачивался холодный фонарь. Комако где-то раздобыла весла и уже с грохотом шагала по причалу.

Марлоу завороженно уставился на озеро:

– Какое большое. Я не знал, что оно такое большое, Чарли.

– Говорят, оно бездонное, – прошептал Оскар.

– Р-ррр, – тихо прорычал великан из плоти.

– Что за глупости, – сказала Комако, взмахивая длинной косой и осторожно забираясь в лодку. – Конечно же, у него есть дно. Просто оно очень глубокое, вот и всё.

Закрепив фонарь цепью, она открыла его стеклянную дверцу, сняла перчатки, обхватила влажными пальцами огрызок свечи и сжала кулаки. Свеча загорелась.

– Ого, – изумленно выдохнул Чарли.

Комако покраснела.

– А, это всего лишь трение, – проворчала Рибс рядом с ним. – Ничего необычного, Чарли.

Он ощутил, что она схватила его за руку, помогая забраться в раскачивающуюся и стучавшую о причал лодку. Подержав его руку чуть дольше, чем было нужно, Рибс отпустила ее.

Великан из плоти взялся за весла, ручки которых заблестели от покрывшей их слизи. Вскоре лодка отошла от берега, развернулась и поплыла по озеру.

По мере удаления от берега туман рассеивался. Стояла тишина. Несмотря на проникавший под ночную рубашку холодный воздух, под плеск весел и ощущение невесомости Чарли клонило в сон. Они были уже на полпути, когда Комако потянулась назад и захлопнула дверцу фонаря. От этого звука он очнулся.

– Смотрите, – сказала девушка.

Над островом, в воздухе и в листве большого вяза, Чарли увидел тысячи крошечных светящихся точек, похожих на светлячков. Но они не перемещались из стороны в сторону, а поднимались в черное небо, будто поток из мигающих и искрящихся огненных цветов. Чарли никогда не видел ничего настолько прекрасного.

– Это орсин, – пояснила Комако. – Его порождает Паук.

– И что это значит? – спросил Марлоу.

– Это значит, что он не спит, – ответила Рибс.

В ее голосе зазвучали новые, приглушенные и настороженные нотки.

Они высадились на древнем причале, еще более покосившемся, чем первый, и пошли по крутой тропе вверх по скалистому склону острова. Комако отцепила фонарь, и теперь его слабый свет освещал пересеченную корнями дорожку. На вершине склона возвышались руины. Из каменных развалин, темнея, вздымалось огромное сплетение ветвей. Это был тот самый огромный вяз.

Раньше здесь располагались несколько зданий, некогда бывшие надежным убежищем, но все они давно разрушились. На острове царила жуткая, призрачная атмосфера, как будто за ребятами что-то наблюдало. Чарли последовал за Комако и Рибс в единственное уцелевшее здание с давно сгнившей крышей, служившее ранее монастырской часовней. На полу не хватало каменных плит, повсюду росли кусты и высокая трава, под ногами шуршали высохшие листья. На месте прежнего алтаря теперь возвышалось огромное молчаливое дерево с тянущимися во все стороны массивными корнями.

Комако не повела их так далеко, а остановилась у небольшой ниши в южной стене, опустила фонарь и смахнула с земли сухие ветки с листьями. Под ними обнаружился деревянный люк. Схватившись за кольцо в его центре, великан Оскара легко поднял заскрипевшую откидную дверцу. Изнутри повеяло затхлостью. Вниз, исчезая в еще более глубокой тьме, спускалась каменная лестница.

– Э-э, погодите, нам туда? – спросил Чарли, поглядывая на остальных.

– Ты же не боишься темноты, Чарли? – усмехнулась Комако. – И вообще, что там может быть такое, что способно причинить тебе вред?

– Чарли ничего не боится, – сказал Марлоу.

Комако подняла фонарь, отбросивший на ее лицо кривую тень.

– Это правда, Чарли? – мягко спросила она. – Ты и вправду ничего не боишься?

Мальчик сглотнул комок в горле.

– Есть и другой вход, – раздался голос Рибс. – Настоящая дверь, за поворотом впереди. Но она заперта.

– А ключ у доктора Бергаста, – объяснил Оскар.

– Р-ррр, – недовольно зарычал его великан, до сих пор державший люк открытым.

– Дай-ка угадаю, – пробормотал Чарли. – Этот путь ведет в склеп?

– Через него, – поправила Комако.

Рибс ткнула Чарли в плечо:

– Эй, знаешь, что сказал скелет, когда простудился? «Я продрог до костей!»

Оскар нервно захихикал, и его высокий смех эхом отдался в глубине туннеля.

– О боже, словно маленькие дети, – пробормотала Комако и оглянулась на Марлоу, внезапно смутившись. – Не обижайся.

Но Чарли продолжал всматриваться в темноту.

– Повторите еще раз: чья эта была идея?

– Рибс, – ответила Комако.

– Ко, – выпалила Рибс.

Марлоу взял Чарли за руку.

– Моя, – произнес он почти шепотом.

Великана из плоти они оставили ждать в нише разрушенного монастыря, в клубах тумана. Рибс в своей ехидной манере предположила, что его запах может отпугнуть Паука от разговора с ними; когда Оскар запротестовал, Рибс предложила проголосовать. Все руки вздернулись вверх.

И вот они спустились в катакомбы, пять призраков в бледных одеждах. Тусклый свет фонаря отражался от каменных стен, слышалось мерное капанье воды. Чарли шел рядом с Марлоу, положив руку ему на плечо и осторожно помогая ему прокладывать себе дорогу. Лестница вывела их на узкий проход с маленькими, вырубленными в скале окошками, вдоль которых лежали кучки костей с черепами наверху. Это были монахи давно минувшей эпохи. Казалось, что они рассматривают незваных гостей своими пустыми темными глазницами.

По мере того как они двигались вперед, Чарли оглядывался по сторонам: потолок терялся в тени, а слева и справа открывались всё новые проходы. Кое-где на стенах виднелись странным образом подвешенные за древние одежды мумифицированные останки монахов, сморщившиеся до размеров детей. Однако пол был сухим и мягко шуршал под ногами. Здесь царила такая тишина, какой Чарли не слышал никогда. Она буквально звенела в его ушах каким-то колокольчиком.

Так ребята прошли пять, затем десять минут. Вскоре проход сузился, а потолок опустился настолько, что Чарли был вынужден пригибать голову. Зато кости мертвецов больше не попадались – их окружала только темнота длинного туннеля. Чарли ощутил локтем вылезший из стены извивающийся корень дерева. Он словно указывал им путь. За ним следовал второй, потом под ногами появился третий, и вскоре пол и стены туннеля стали полностью покрыты корнями, пробивающимися сквозь камни и мягкие крышки гробов древних монахов. Чем глубже они спускались, тем больше корней им приходилось перелезать и тем чаще пригибать голову, пока ребятам не стало казаться, что туннель вовсе не прорублен в камне, а сплетен из корней, будто они спускаются к самому сердцу чудовищного дерева.

Чарли почувствовал, как Марлоу в темноте нащупал и крепко сжал его руку.

– Всё в порядке, – пробормотал он то ли мальчику, то ли себе самому, но это было неважно, все равно его слова никого не убедили.

Идущая впереди в нескольких шагах Комако остановилась. Чарли увидел, что путь им преградили выступающие из стен камни и большой клубок корней. Подняв фонарь повыше, Комако с недоумением уставилась на них. Чарли не понимал ее – не такое уж и большое препятствие; он перетаскивал и не такое, будучи вдвое младше, еще в Миссисипи. Шагнув вперед, он потянулся к самому большому из корней, мохнатому и мягкому на ощупь, и потянул за него.

– Чарли, не надо! – крикнула Рибс.

Но, уперевшись в землю, он рванул корень к себе и почти вытащил его. Внезапно стены и потолок задрожали. Пыль осела на лицо юноши, попала за шиворот рубашки. По туннелю пронесся глубокий нечеловеческий стон, как будто стонала сама чернота, обратившаяся живым существом.

Чарли попятился назад.

Комако схватила его за плечи и повернула к себе, гневно тряхнув длинной косой:

– Не трогай корни! Что с тобой такое? Ты обрушишь на нас весь туннель. Просто постой вон там. Нет, лучше там. Ничего не трогай.

При этом она что-то сердито пробормотала себе под нос на японском языке – очевидно, что-то не очень вежливое. Чарли, пошатываясь, вернулся к остальным, пытаясь понять, что происходит.

– Похоже, не очень-то я ей нравлюсь, – сказал он, потирая плечо.

Развевающаяся в воздухе ночная сорочка Рибс замерла.

– Зато мне нравишься, – произнес ее голос.

Но он почти не слушал, наблюдая за тем, как Комако прикрепляет фонарь к побегу корней и расчищает камни так, чтобы не повредить дерево. Он не сводил с нее глаз, пока не освободился путь, после чего ребята смогли пойти дальше.

Наконец они дошли до просторной, но очень темной пещеры. Когда Комако подняла фонарь, Чарли увидел, что пол, стены и низкий потолок полностью покрыты похожими на щупальцы корнями вяза – как будто они попали в самую его сердцевину. В ноздри им ударил мускусный запах земли и древесины.

Чарли вместе с остальными остановился у входа. Марлоу же осторожно пробирался вперед по границе освещенного участка, перелезая через небольшие корни. В полусвете фонаря Чарли разглядел посреди огромного спутанного узла корней, комков грязи и свисающего мха нечто – фигуру какого-то существа, настолько древнего, что оно, казалось, вросло в эти самые корни.

Комако подняла фонарь выше. В центре беспорядочной путаницы виднелось лицо – словно вырезанное из дерева, вытянутое, неестественное, со странным зияющим отверстием вместо рта. О том, что перед ними мыслящее существо, свидетельствовали открытые желтые глаза, умные и сверкающие.

Чарли задержал дыхание.

Марлоу уже стоял перед существом, глядя ему прямо в глаза.

Разумеется, это и был тот самый глифик. Паук.

– Вы… не… должны… быть… здесь, – послышался не столько голос, сколько холодный и низкий гул, доносящийся словно из центра земли.

Оскар охнул. Мгновение спустя Чарли тоже ощутил, как что-то вцепилось ему в лодыжку. Это один из корней обвил его ботинок, не давая ему сдвинуться с места. В ловушке оказались все, кроме Марлоу. Вокруг ног Чарли обвился второй отросток, затем третий; дерево быстро обвило его талию и грудь. Чем больше он сопротивлялся, тем сильнее его сдавливали невероятно мощные корни, высовывающиеся из стен и спускающиеся с потолка.

– Эм-м, Рибс? – взволнованно произнесла Комако.

Но первым с глификом заговорил стоявший перед ним маленький Марлоу.

– Мы не хотели приходить без приглашения, – сказал он. – Но нам нужна твоя помощь. Пожалуйста, помоги нам. У нас есть вопросы.

– Они… хотят знать… о пропавших…

Марлоу шагнул еще ближе, не обращая внимания на упавшие на бледное лицо черные пряди волос. Но первым делом он спросил вовсе не о пропавших воспитанниках.

– Я очень переживаю кое за кого. За одну женщину. Ты сможешь сказать: с ней все в порядке? Ее зовут…

– Элис Куик… не… талант…

Марлоу наполовину обернулся и снова взглянул на Чарли сквозь темноту. В глазах мальчика, похожих на звезды-близнецы, отразился слабый свет.

– Нет, – сказал Марлоу. – Но она наш с Чарли друг, и это она привела нас сюда, к вам. Только сейчас она уехала в Лондон с миссис Харрогейт, и они собираются найти Джейкоба Марбера.

Глифик устремил на Марлоу свои жутковатые желтые глаза. Деревянное лицо казалось полностью застывшим, но влажные глаза, похожие на глаза рептилии, то и дело дергались.

– Мы знаем… тебя. Мы видели… тебя. Во сне.

Рядом с Марлоу поднялись и покачались несколько толстых корней, но не стали обвиваться вокруг него.

– Элис Куик… – прошептал глифик, вытягивая подобие шеи, – пытается… найти… Джейкоба Марбера…

– Да.

– Но его… не… найти. Это он… сам… ищет.

– Что он хочет сказать? – прошептал Чарли Комако.

Корни сжались сильнее.

– Марлоу, – позвала мальчика Комако высоким взволнованным голосом, в котором слышалось нечто, чего Чарли раньше не замечал, – страх. – Марлоу, спроси его о пропавших детях. Как нам их найти? Спроси о темном экипаже.

Но мальчик придвинулся к глифику ближе и, возможно, не услышал ее.

– Мне… мне снились кое-какие сны, – прошептал он. – Мне кажется, Элис в беде. Думаю, ей нужна помощь.

– Сны… да… мы знаем… про сны. Ты… и есть тот… кого он… ищет.

Теперь Чарли был виден лишь затылок Марлоу, стоящего в одной перепачканной спальной рубашке и взволнованно переступавшего с ноги на ногу.

– Ближе… дитя… ближе… положи руки… на наше лицо… не бойся.

– Мар! – воскликнул Чарли. – Не думаю, что это хорошая идея.

– Все хорошо, Чарли. Он не навредит мне.

Свободной рукой в перчатке Комако прикоснулась к запястью Чарли. Кончики ее пальцев были прохладными, легкими.

– Так он общается понятнее всего, Чарли. Это не опасно.

Она закрыла глаза, как будто прислушиваясь к голосам у себя в голове.

– Он знает, почему мы здесь. Он знает, зачем мы пришли.

И тут маленький мальчик встал на носки и осторожно обхватил руками лицо глифика, потонувшее в разросшемся голубом сиянии, которое постепенно заполнило все пространство, придавая всему жутковатый вид, как будто они находились под водой. Чарли узнал это сияние; он видел его в поезде.

В глазах Комако отразилось изумление. Оскар перестал хныкать и уставился на глифика, приоткрыв нежные бледные губы. Воцарилась тишина. Затем свет начал усиливаться, пока не стал нестерпимым для глаз, и им пришлось отвернуться. Даже прищурившись, Чарли понял, что что-то не так. Марлоу напрягся и замер; и вдруг, не издав ни звука, всем телом подался назад, словно в агонии.

– Марлоу? – закричал Чарли, ослепленный ярким светом. – Марлоу!

Или, по крайней мере, попытался крикнуть; слова либо совсем не вылетали из горла, либо были вялыми, ослабленными, лишенными всякого смысла. Все двигалось невероятно медленно. Чарли медленно повернул свое залитое голубым сиянием лицо. Медленно поднял голубую руку. Медленно сжал голубые корни.

А затем так же внезапно, как и появилось, сияние вспыхнуло и исчезло; все погрузилось в абсолютную тьму, и в их глазах лишь горели пятна вспышки. Марлоу рухнул на землю, освобожденный от удерживающих его чар. Чарли попытался вырваться, подойти к мальчику, но не смог даже пошевелиться – ему лишь сильнее сдавило грудь. Однако зрение наконец вернулось; он увидел, что окружающие глифика корни сворачиваются и втягиваются обратно в землю. Существо подняло лицо и сердито посмотрело на них своими желтыми глазами.

– Ребенок… может пройти… – послышалось в глухом гуле. – Но вы… остальные… хотите задать… слишком много… вопросов…

Чарли почувствовал, как корни вокруг груди сжимаются. Легкие горели огнем. Тут из туннеля, по которому они пришли, донесся какой-то шум. Глаза Чарли слезились, все вокруг расплывалось. Но он все же заметил, как корни содрогнулись, содрогнулись от движения позади них чего-то крупного, и некто сильный раздвинул сдавливающие его корни.

Это оказался великан Оскара.

Он спокойно ходил среди них, по одному вырывая их из хватки глифика, и на плечах относил в сторону. Корни дергались, цеплялись за него так, что великану приходилось методично обрывать их, словно снимая случайно прилипшие к одежде нитки. Корней было слишком много.

Освободившись, Чарли увидел, что Марлоу поднялся на ноги.

– Пожалуйста, отпусти моих друзей, – хрипло сказал ребенок. – Пожалуйста. Ты обещал.

Наступила пауза; на мгновение Чарли испугался, что глифик нападет и на Марлоу; но затем с тихим шуршащим звуком корни один за другим втянулись в щели стен и пола, уползая обратно в темноту. Глифик же поднимался вверх вместе с извивающимся клубком корней, пока не пропал из виду; и тогда Чарли накрыла последняя волна усталости. Он задохнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул на землю.

Встав на четвереньки, он поднял лицо. Остальные уже возвращались в туннель, перекатываясь, перелезая через корни и хрипло переговариваясь. Комако держалась за горло. Рибс стала видимой. Свет фонаря плясал, отражаясь от каменных стен. Но Марлоу не двигался; он стоял в оцепенении, безвольно свесив по бокам свои маленькие руки.

Чарли неровной походкой подошел к мальчику:

– Что случилось, Мар? Что он обещал?

Мальчик перевел на него блеснувшие в темноте туннеля глаза.

– Я… я видел Элис, – пробормотал он. – Паук… он показал мне…

– Что? Она в опасности.

– О, Чарли. Мы все в опасности, – сказал мальчик.

Чарли поднял его и понес на руках обратно по узкому проходу, открывшемуся среди обвалившихся камней. Так они прошли к склепу с черепами монахов и вновь оказались в естественной темноте настоящей ночи.

Генри Бергаст закрыл свой журнал, протер кончик пера и откинулся на спинку кресла. За окном его кабинета сгущалась ночь.

«Итак, они отправились на остров. Пожалуй, это не совсем плохо, – размышлял он. – У них будут вопросы, на которые он сможет ответить». Потерев глаза, он кивнул. Огонь за каминной решеткой почти погас, а газовые рожки отбрасывали на стены странные короны света. В клетке, переставляя ноги на жердочке, щелкнула клювом костяная птица.

Он открыл ящик стола, достал бумажный свиток и разгладил его. Круги и линии, накладывающиеся друг на друга, стрелки, пометки, сделанные его собственным паучьим почерком. Это была копия огромного полотна, написанного тушью на стене. Работа всей его жизни: карта, которую он составлял тридцать пять лет. Карта мира по ту сторону орсина.

Время поджимало. Он забросил свои эксперименты, уже начал было опасаться, что поиски другра закончатся полным провалом. Но тут после стольких лет глифик обнаружил мальчика, и Генри Бергаст понял, что этот ребенок будет полезен – более чем полезен: он поможет ему, слабому и жалкому Генри Бергасту, осуществить задуманную цель.

Рассмотрев копию карты, он свернул ее, положил в ящик и запер его.

– Бэйли, – позвал он властным тоном.

Появился слуга с бесстрастным вытянутым лицом и блестящими умными глазами.

– Да, сэр?

– Наши недавние гости, новые мальчики. Вы знаете их в лицо?

– Да, сэр.

Не вставая с кресла, Бергаст повернулся и посмотрел на собственное отражение в окне. Глаза его скрывала темнота.

– Приведите их ко мне, – сказало отражение.

25. Ночные создания и другие печали

Создание было бледным, безволосым, с длинными зубами, острыми, как кинжал. Оно стояло в открытой двери совершенно неподвижно, словно глиняная фигурка. Двигались только его глаза, разглядывавшие что-то в окутавшем Уоппинг ночном тумане.

Ноги его были босы, но в трущобах, где на улицах часто валялись полураздетые тела, а живых людей часто принимали за мертвых, это не казалось чем-то примечательным. Поношенные брюки из грубой ткани, рубашка без воротника и серое, забрызганное грязью джентльменское пальто делали его похожим на любого бедолагу, переживающего трудные времена. Рот странного существа терялся во тьме, терялся полностью; однако от него исходила аура абсолютного спокойствия, никак не соответствующая образу падшего или обездоленного. Он ни в чем не нуждался. Позади повисла на петлях сломанная дверь; из-за стула наполовину виднелись треснувшие очки в проволочной оправе и вытянутая рука Рэтклиффа Фэнга, кровь которого черным воском застыла на полу.

Лич уже собирался уйти, но остановился, чтобы поднять упавшую с головы трупа старую потрепанную шляпу-котелок. Повертев ее с жуткой деликатностью, будто в задумчивости, он уверенно надел ее на голову, вышел в туманную ночь и повернул на север. Несмотря на туман, он шагал по грязи и канавам нечистот быстро и решительно, время от времени останавливаясь и плавно пригибаясь, чтобы понюхать воздух, а затем снова выпрямлялся и шел дальше. Все это время он пытался что-то вспомнить, что-то важное, но не мог.

«Джейкоб, – думал он. – Джейкоб, Джейкоб, Джейкоб, Джейкоб…»

Воздух изменился; лич достиг шумной темноты Хай-стрит в Уайтчепеле. Здесь сливались и смешивались различные запахи: вонь немытых тел, гниющей пищи, шкур животных и экскрементов. Существу пришлось поднять лицо и медленно повертеться, принюхиваясь; но в конце концов лич почуял его – поднимающийся, как взметнувшаяся над оркестром высокая нота, – запах того, кого послали его найти. Повернув на восток, лич проскользнул между запряженных лошадьми экипажей и прохожих, в тумане напоминающих призраков.

Над дверями пабов висели древние засаленные фонари, едва освещавшие улицу, и лич скользил в темноте подобно струйке дыма. На дальней стороне Коммершиал-стрит он свернул на север и двинулся по глубокому переулку с арками и обшарпанными кирпичными стенами, прокладывая путь мимо спящих в дверных проемах нищих.

Потом лич свернул на восток, затем на север, прошел по проходам, переулкам, аллеям и через дворы и наконец остановился в клубах медленно дрейфующего тумана. В дверной арке спал какой-то человек, который, увидев его, раздраженно поднял локти; лич, не задумываясь, уперся одной рукой в его лоб, а ногтем другой плавно провел по его горлу. Рубашка парня расцвела красным; он вздрогнул, откинул голову и замер.

На другой стороне переулка, едва различимая в тумане, открылась дверь. На ступени перед ней вышли две женщины; они разговаривали с третьей, оставшейся внутри. Леди пониже ростом была одета в черное, а ее лицо закрывала вуаль; более высокая, в плаще из непромокаемой ткани, с грозным видом устремила взгляд в туман.

Лич снова скрылся в тени.

Пятнадцать минут спустя сквозь приглушающий звуки туман Элис Куик услышала, как по булыжникам стучат ее собственные сапоги: печальный, мрачный звук, словно на крышке гроба только что умершего человека ставят отметку мелом. Она напряглась, силясь разобрать хоть что-нибудь еще. Что-то тревожило ее, вызывало беспокойство. Миссис Харрогейт шагала рядом, склонив голову и погрузившись в раздумья. В ее саквояже лежали два тяжелых ключа, но беспокоили ее вовсе не они. Через каждые несколько шагов Элис оглядывалась через плечо, волосы на затылке у нее встали дыбом.

Что-то преследовало их.

Она в этом не сомневалась. Может, головорез, а может, и кто похуже. Она вспомнила слова Сьюзен Кроули о Генри Бергасте, плавно передернула затвор револьвера и крепко сжала его, не доставая из кармана. Однако из тумана никто не появился, и она ничего не сказала миссис Харрогейт; они шли дальше, пока та взмахом руки не подозвала кеб. Экипаж со скрипом остановился посреди темной и холодной улицы, и обе женщины забрались внутрь. Затем извозчик взмахнул кнутом, тощая лошадь вздрогнула и двинулась с места.

По возвращении в пансион, плотно закрыв окно и заперев его на щеколду, Элис сняла свое длинное пальто, бросила шляпу на незаправленную кровать и нахмурилась.

– Мы были не одни, – сказала она. – Кто-то преследовал нас от самого дома Сьюзен Кроули.

Отстегнув вуаль и сбросив с плеч шаль, миссис Харрогейт замерла. Она смотрела на Элис, будто оценивала товар на рынке, прикидывая его стоимость. Сыщице это не понравилось.

– Вы ощутили что-нибудь в боку? – поинтересовалась ее спутница.

Элис прижала руку к ребрам.

– Нет. Ничего с тех пор, как мы приехали сюда. Что, если план не сработает? Что, если я не смогу найти Марбера?

– Вам и не потребуется искать его. Кейрасс сделает все сам.

Элис села на край кровати и принялась стягивать с ног покрытые грязью сапоги. Она не до конца поняла слова женщины, но решила пока не уточнять. Ее волновали более насущные вопросы.

– Почему Марбера так интересует Марлоу? Зачем ему вообще было убивать его родителей?

– Потому что этот ребенок обладает огромной силой. И потому что он нужен другру.

Миссис Харрогейт подошла к шкафу, собираясь положить в него шаль, но вдруг замерла, глаза ее скрыла тень. Застыло и ее отражение в зеркале.

– Простите меня. Рассказ мисс Кроули оказался весьма… тревожным. Многое было мне неизвестно. А я не люблю удивляться.

– То есть вы ей верите?

– А вы нет?

Элис задумалась:

– Кроули рассказала не все, но это не значит, что ее слова – ложь. Видимо, больше всего ее пугает Бергаст. Не Марбер и не другр.

– Поверить в это может лишь тот, кто не знает природу другра.

Элис постаралась принять это к сведению.

– И помните, – продолжила миссис Харрогейт, – это не Генри Бергаст охотится за детьми, не он совращает таланты, не он предает и убивает таких, как Фрэнк Коултон. У нас лишь одна задача. И мы доведем дело до конца.

– Кроули сказала, что истинная цель Бергаста находится в другом мире. Почему?

Миссис Харрогейт чинно уселась в бархатное кресло, поправив юбки. Лицо ее приняло озабоченное выражение.

– Сукин сын. Вы тоже ему не доверяете, – тихо пробормотала себе под нос Элис, начиная кое-что понимать.

Затем сыщица подумала о чем-то другом – и лицо ее стало еще мрачнее.

– Зачем мы привезли мальчиков в Карндейл, миссис Харрогейт? Для чего они ему?

– Потише, мисс Куик. Иначе наша почтенная хозяйка захочет подслушать у двери.

– Я оставила Марлоу и Чарли на попечение Бергаста.

– И в стенах Карндейла они в полной безопасности, – сказала миссис Харрогейт. – Генри может заблуждаться, но он не сумасшедший. Чего нельзя сказать о Джейкобе Марбере. Вот если бы дети оказались рядом с ним, то это привело бы к совсем другому исходу.

– Вы все время повторяете, что в Карндейле безопасно.

– Потому что Джейкоб не может войти туда. Ему не проникнуть за периметр защиты.

– Но ведь он уже пробирался туда однажды. Разве не об этом рассказала нам Кроули?

– Защиту изменили, – спокойно произнесла миссис Харрогейт. – Никто, совершенно никто не желает повторения того, что случилось, когда Марлоу был младенцем. Но единственный способ по-настоящему обезопасить детей – это убить Джейкоба Марбера.

Пока миссис Харрогейт говорила, она достала из сумочки сложенный носовой платок. Элис вновь охватило внезапное головокружение, но она заставила себя посмотреть на два ключа на развернутом ее спутницей платке, который та положила на столик между окнами.

Элис прочистила горло:

– Они выглядят какими-то… неправильными.

– Отлично. Это значит, что вы обладаете нужной нам чувствительностью, мисс Куик. На вас влияет рана, нанесенная Марбером. На это я и надеялась. Они называются клависами.

Элис, немного разбиравшаяся в ключах, внимательно осмотрела клависы:

– Похожи на старинные. Незнакомой мне формы. Не от сейфа и не от хранилища. Что они открывают, дверь в какое-то помещение? В котором находится та штуковина?

– Какая штуковина?

– Оружие. Чтобы убить Джейкоба Марбера.

Глаза миссис Харрогейт сверкнули.

– Ах, – слегка снисходительно улыбнулась она. – Вы ошибаетесь. Они и есть оружие.

Пожилая женщина осторожно приподняла клависы за кожаный шнур, так что они покачивались в воздухе.

– Когда-то их было три, – продолжила она. – Теперь их два. Однажды останется только один. Но когда будет потерян последний, способа бороться с другром не останется.

– Но что они собой представляют?

– Нечто злое, мисс Куик. Нечто неестественное. Это не ключи, мисс Куик, а сосуды. Они, как янтарь с застрявшей в нем мухой, запечатывают внутри себя то, чему не место в нашем мире. Как вы уже поняли, орсин в Карндейле – это дверь, проход в другой мир. И в этих сосудах заключено то, что проникло к нам из этого мира.

Сжав шнур в кулаке, миссис Харрогейт поморщилась. Голос ее понизился:

– И они обладают сознанием, мисс Куик. У них свои желания и страхи, как и у нас. Вы должны будете противостоять им.

Комнату освещал слабый свет газовой лампы. Женщина в черных одеждах поднялась и бесшумно, словно призрак, направилась к запертой двери. Все происходящее казалось Элис жутким, таинственным и нереальным. Но она уже давно перестала верить в реальность. В ней снова поднимался прежний ужас.

– Покажите, – произнесла она ровным тоном. – Покажите, что они делают.

Но миссис Харрогейт вытянула клависы перед собой. Странные штуковины тихо покачивались на шнурке, как амулеты на гипнотическом сеансе.

– Нет, мисс Куик. Это вы должны показать мне.

Значит, вот зачем она была нужна ей.

Элис повертела клависы в пальцах, чувствуя, как сквозь все ее тело, словно нож, проходит холод. Комната поплыла у нее перед глазами. Шатаясь, Элис потянулась к краю кровати, но ее вдруг охватила тошнота: она отхлынула, но через мгновение вновь вернулась; рана в том месте, куда ее поразил Марбер, вспыхнула болью. Клависы были настолько холодными, что обжигали ладони.

– Вы должны поддаться им, – шептала миссис Харрогейт где-то поблизости. – Не нужно бороться с болью. Примиритесь с ней. Пусть она станет вами.

И Элис постепенно, хотя ужасное чувство не покидало ее, приняла боль и перестала бороться с ней. Она раскрыла дрожащий кулак.

Тяжелые клависы оказались разными. Первый, шершавый на ощупь, был сделан из черного железа или чего-то похожего и обладал пористой поверхностью с маленькими ямками. Другой был вырезан из похожего на металл черного дерева, которое на деле оказалось намного тверже. Длиной они были примерно с ладонь. На железном клависе головка была выполнена в виде бесконечного кельтского узла, замысловатого, как снежинка; на головке деревянного был вырезан крест, в центре которого находился вращающийся диск; деревянная поверхность его была настолько отполирована, что на ней блестели прожилки. Стержни каждого клависа заканчивались очень тонкими, изящными двойными кольцами и бороздкой без всяких выступов, как будто они не предназначались ни для какого конкретного замка. Присмотревшись, Элис заметила, что вдоль обоих «ключей» идет полоска серебристого узора, напоминающего буквы какого-то языка. Символы в этих узорах на каждом клависе были разными.

Отличались и края бороздок, отточенные до остроты лезвия и окантованные той же диковинной серебристой вязью. Чем дольше Элис смотрела на клависы, тем темнее они ей казались, будто всасывали в себя все тени комнаты. Ей даже почудилось, что она всматривается сквозь в них в темноту огромного ночного неба.

– Мисс Куик, – тихо произнесла миссис Харрогейт, и Элис, вздрогнув, пришла в себя.

– Да, – кивнула она. – Что мне с ними делать?

– Это оружие, – сказала миссис Харрогейт, указывая на железный клавис. – Его можно вставить в любую замочную скважину, в любой замок. И он подойдет. Когда вы откроете дверь, выйдет кейрасс. Его цель – ваша цель; но он не будет просто подчиняться вашим командам. Он попытается овладеть вами. Вы не должны позволить ему это сделать.

– Я не понимаю.

– Поймете. И последнее. Клавис не работает при свете дня. Его можно использовать только ночью. Я не понимаю, как и почему, только пересказываю то, что знаю сама. Кейрасс нужно доставить обратно за дверь и запереть ее клависом до восхода солнца.

– Иначе?

– Клависы удерживают кейрасс взаперти. Чем дольше он остается на свободе, тем слабее становится контроль над ним. В какой-то момент кейрасс окончательно освободится и станет действовать исключительно по своему усмотрению – здесь, в этом мире. Исполнять только свои желания. Утолять только свой аппетит. Вы уже не сможете повелевать им.

– И что тогда будет?

– Лучше не думать об этом.

– Но почему я, а не кто-то еще?

Миссис Харрогейт бросила на нее сердитый, почти обиженный взгляд.

– Потому что именно в вас попала пыль Марбера. Однако она есть не у вас одной.

Элис поняла, что она имеет в виду самого Джейкоба. Он тоже мог управлять кейрассом. Вздрогнув, сыщица подошла к двери, отодвинула защелку, но вдруг остановилась.

– Погодите. А что делает другой ключ?

– Клавис, мисс Куик. Это называется «клавис». Железный отпирает замок; деревянный запирает. Когда придет время избавиться от кейрасса.

– До восхода солнца.

– Да. Или придется ждать наступления следующей ночи.

Кивнув, Элис повернулась обратно к двери, вставила в замок железный клавис и повернула его.

Ничего не произошло. Стояла тишина.

– Нужно открыть дверь, – с легким раздражением произнесла миссис Харрогейт.

Элис в волнении потянула на себя дверную ручку. Она увидела узкий коридор, освещаемый единственным тусклым газовым рожком у лестничной площадки. Девушка осторожно вышла и осмотрелась. В коридоре было пусто. Потом что-то коснулось ее лодыжки, и она отпрыгнула назад, но это оказался всего лишь черный кот с одной белой лапкой, несомненно принадлежавший хозяйке пансиона. Посмотрев на него, она зашла обратно, ощущая странную смесь облегчения и разочарования.

Миссис Харрогейт стояла посреди комнаты, не сводя глаз с кота. И вдруг Элис поняла.

– Нет, – произнесла она, оглядываясь и чувствуя себя нелепо. – Кошка?

Животное бесшумно вошло в комнату, запрыгнуло на постель и свернулось калачиком, обернув вокруг себя длинный хвост, а затем спокойно начало вылизывать свою белую переднюю лапу. И только тут Элис увидела, что у него имеются два лишних глаза. Всего на покрытой гладкой черной шерстью мордочке их было четыре.

– И что… оно… должно делать? – прошептала Элис.

Миссис Харрогейт завела руки за спину, не двигаясь с места.

– Существо понимает вас, мисс Куик. Можете спросить его сами.

– Но… оно должно помочь нам, ведь так?

– Будем надеяться. Проявите вежливость, обратитесь к нему напрямую.

– Привет… киска, – неуверенно произнесла Элис, почувствовав себя еще глупее.

Кейрасс, если это был он, продолжил вылизываться.

– Меня зовут Элис Куик. Я… э-э-э, открыла дверь… Дело в том, что нам нужна ваша помощь. Один человек, точнее существо, другр, убивает наших друзей. Помогите нам остановить его. Пожалуйста.

Кейрасс поднял усатую мордочку и широко зевнул, обнажив длинные клыки. На мгновение Элис показалось, что он собирается ответить каким-то странным, несвойственным кошкам образом, но вместо этого он просто бесшумно спрыгнул на пол, подошел к окну и вскочил на подоконник. Усевшись, он навострил уши и стал вглядываться в темноту.

– Это просто нелепо, – пробормотала Элис.

Ее охватило жуткое ощущение, что над ней подшутили.

Но миссис Харрогейт, похоже, не считала ситуацию смешной. Она придвинулась ближе к окну и теперь настороженно стояла прямо за загадочным существом, пытаясь понять, что оно чувствует.

– Что там? Что-то есть?

Кейрасс не двигался.

– Да. Наверное, мышь, – сказала Элис.

Миссис Харрогейт не улыбнулась.

– Меня зовут Маргарет Харрогейт, – вежливо произнесла она. – Мы вызвали вас, потому что хотели представиться. Завтра вечером мы попросим вас о помощи; мы выйдем в город, чтобы кое-кого найти. Слугу другра.

Кейрасс помахал из стороны в сторону своим чернильно-черным хвостом, не подав никаких других признаков того, что вообще слышал слова миссис Харрогейт.

– Мисс Куик, – продолжила женщина. – Если бы вы соблаговолили вставить в замок деревянный клавис, наш гость смог бы нас покинуть.

Элис так и поступила, а кейрасс – кот или что бы это ни было, – словно прекрасно поняв миссис Харрогейт, фыркнул и лениво спрыгнул на пол. Но, будто в подтверждение того, что уходит по собственному желанию, прежде чем выйти в коридор, задержался на пороге. Элис быстро захлопнула дверь, заперла ее деревянным ключом и повесила связку себе на шею.

В комнате снова воцарилась тишина. Миссис Харрогейт вернулась к окну, вгляделась в туман и пробормотала себе под нос:

– Что же там такое?

Элис для верности снова открыла дверь; в коридоре никого не было. Кот с четырьмя глазами исчез.

Они не выходили на улицу несколько ночей подряд. Миссис Харрогейт приносила в комнату дюжины экземпляров газет, просматривала их заголовки, а затем бросала в камин. Она ждала известий об очередном убийстве в Лаймхаусе. Наконец в одном номере появилось сообщение о том, что из реки достали расчлененный труп фонарщика, и женщины поняли, что время пришло. С наступлением темноты Элис набросила на себя плащ и низко надвинула на глаза шляпу. В другом углу комнаты миссис Харрогейт поставила на кровать небольшой деревянный ящик и достала оттуда фонарь «бычий глаз» и два длинных холщовых свертка. Элис подошла ближе.

Внутри оказались два одинаковых ножа с грозными острыми лезвиями и маленькими железными кольцами вдоль рукояток, предназначавшимися для просовывания в них пальцев. Внизу торчал острый шип. Клинки профессиональных убийц.

– Господи, – прошептала Элис, поднимая один из них. – Где вы их раздобыли?

– В Крыму, – безразлично ответила миссис Харрогейт. – Их изъяли у русского разведчика. Возможно, они пригодятся нам, если мы повстречаем Уолтера.

Миссис Харрогейт заткнула ножи за пояс, и они прекрасно туда вписались. Элис проверила свой кольт и, словно мелочь, бросила в карман горсть запасных патронов. Миссис Харрогейт достала из своей сумки маленький посеребренный пистолет, проверила его, затем сунула обратно и застегнула ридикюль.

– Видел бы нас кто со стороны, – усмехнулась Элис. – Как будто собираемся на войну.

– Так и есть, – сказала миссис Харрогейт, накидывая на лицо вуаль.

Наконец Элис подошла к двери и вставила в замочную скважину железный клавис. Внутрь тут же, мурлыча, проскользнул кейрасс и направился прямо к окну, словно точно знал их намерения. Вспрыгнув на подоконник, он зашагал по нему из стороны в сторону, нетерпеливо ожидая дальнейших действий.

– Мы отправимся в морг, где напоказ народу выставляются найденные на улицах тела неизвестных людей, – сказала миссис Харрогейт, поднимая ставни и впуская в комнату нездоровый уличный воздух. – Наведем кейрасса на след, мисс Куик.

Мокрые улицы окутывал тяжелый туман. Они медленно шли по направлению к Лаймхаусу. Кейрасс держался рядом. Несмотря на поздний час, на улицах было много народа; кто-то стремительно куда-то мчался, расталкивая прохожих, кто-то продавал товар, кто-то просто кричал; в арках лежали пьяные матросы, на перекрестках толпились нищие оборванцы. Город, как всегда, вызывал у Элис глухую злобу и тоску.

Но сейчас ей казалось, что в воздухе витает страх – страх перед монстром, бродящим по пристаням и переулкам Лаймхауса. Произошло уже семь убийств, а может, и больше, но ими до сих пор не заинтересовался ни один констебль. Элис было непривычно идти по улице под защитой маленького черного кота. Но она уже отвыкла удивляться. Уж слишком многое ей довелось повидать в своей жизни. Если в мире существовали живые тени, о чем еще можно было говорить?

Нужное им тело обнаружилось в четвертом морге, провонявшем формальдегидом и испарениями. Они стояли в слабом оранжевом свете газового рожка, пока ночной дежурный, вытирая руки о фартук, пытался понять, что у них за дело.

– Которого выловили из Темзы? – нахмурился мужчина, закрывая собою проход в маленькое обшарпанное помещение с приоткрытой дверью, ведущей, по всей видимости, к никому не нужным трупам. – Мы не принимаем зевак, да и газетчиков тоже. Это респектабельное заведение.

Элис протянула свои документы:

– Я частный детектив, вот выданная Скотленд-Ярдом лицензия. Меня попросили осмотреть тело. В неофициальном порядке и все такое. Это не займет много времени.

Дежурный патологоанатом как раз работал над трупом мужчины с длинными черными усами, похожими на его собственные. Из рук несчастного торчали трубки. Одна сторона его лица была изуродована чем-то черным, и Элис не стала приглядываться.

– Зрелище не для чувствительных дам, – предупредил мужчина, поглядывая на миссис Харрогейт.

– Не беспокойтесь, – сухо сказала Элис. – Это наименее чувствительная из всех известных мне дам.

Та промолчала, но с достоинством сжала губы.

Через мгновение дежурный пожал плечами:

– Как вам угодно. Но только ненадолго. Работа сама себя не сделает.

Он провел их вниз по лестнице в длинный подвал, одна из стен которого полностью состояла из маленьких дверок, зажег фонарь и прошел во второе помещение, поменьше первого. Здесь на стальном столе стоял таз, похожий на таз для умывания. Он был наполнен странной густой смесью, в которой что-то плавало.

– Ну идите, смотрите, – сказал патологоанатом, вешая фонарь на вделанное в балку железное кольцо.

Содержимое таза вовсе не походило на труп. В нос бил резкий запах аммиака и спирта с примесью чего-то сладковатого, тошнотворного, вроде гниющей растительности. Среди беспорядочных кусков плоти Элис различила локоть, предплечье и скрюченную кисть, а также ступню с торчащей костью и лицо с вырванными глазами.

– По краям следы, как будто его жевали, – сказал патологоанатом.

Медленно, но уверенно показывая пальцами, он пояснил:

– Здесь и здесь. Кто бы это ни сделал, это был не человек.

Тут, словно возникнув из ниоткуда, на стол бесшумно вскочил кейрасс и уперся лапами о край таза.

– Матерь божья, что он тут делает? А ну убирайся!

Мужчина схватил тряпку и с размаху шлепнул ею кейрасса, но кот уже исчез в мерцающей темноте: выскочил в дверь и пробежал по длинному коридору, потом по лестнице и был таков. Элис и миссис Харрогейт переглянулись; вдова кивнула.

Он взял след.

Когда они вновь вышли в зловоние Лаймхауса, кейрасс явно проявлял нетерпение. Он быстро вел их по хитросплетению тенистых переулков, по дворам и через арки, пока они не пришли к затопленному пирсу, на котором в темноте сидели несколько фигур с удочками. Элис подняла фонарь повыше, чтобы оглядеться. Кейрасс расхаживал взад-вперед, высоко подняв хвост и навострив уши.

– Должно быть, здесь выловили останки, – пробормотала миссис Харрогейт.

– Или это место, где этот ублюдок вошел в воду, – добавила Элис.

Чуть погодя кейрасс понесся прочь от реки, петляя сквозь мрак и туман, пробираясь между ног прохожих, не обращая внимания на грязь, лошадей и грохот большой улицы. Элис с трудом поспевала за ним. Опустившийся туман ощущался горьким и оставлял во рту резкий привкус, напоминавший об отравляющих воздух огромных печах для обжига.

Желтый туман сгустился, а затем, словно колышущийся занавес, на мгновение расступился, и Элис заметила фигуру, будто тень проскочившую мимо столба и скользнувшую за угол здания, – человека на полусогнутых ногах, в длинном черном пальто и в шляпе-котелке. Но даже на таком расстоянии, в темноте, она разглядела неестественную белизну его шеи, торчащие из рукавов длинные острые пальцы и поняла, что это тот, кого они ищут.

Кейрасс уже пересек площадь и входил в так называемый Воровской переулок – ему дали такое прозвище за скрытые проходы и внезапные повороты, – кривой и узкий, усеянный лежавшими прямо на земле, раскинув ноги и руки, нищими. Элис прикрыла фонарь и осторожно зашагала через тела. Половина оборванцев были детьми, многие оказались босыми. Кейрасс скользил в тумане, появлялся и вновь исчезал.

В грязных засаленных стеклах верхних окон тускло отражался туман. Все они были зарешечены. Элис наполняла решимость.

Переулок раздвоился, и она свернула налево, вслед за кейрассом, Маргарет тихо последовала за ними. Под ногами чавкали лужицы слизи. Откуда-то доносился звук капающей воды. Вдруг Элис чуть не споткнулась о замершего кота. До ее носа донесся запах протекавшей неподалеку реки. Переулок закончился тупиком. Миссис Харрогейт казалась призраком с затянутыми пеленой глазами.

Но вот из тумана перед ними выросла бледная фигура с Хай-стрит, тот самый лич. Он стоял, уперев в бока худые руки, сняв шляпу и склонив безволосую голову, словно прислушивался к чему-то. На мгновение Элис испугалась, что он их увидел. Но потом лич повернулся, огляделся по сторонам, словно желая убедиться, что его не заметили, и в этот момент туман поредел, дав ей возможность рассмотреть его. Элис замерла. Рыжие усы исчезли, волосы сильно поредели, но все же она узнала это лицо.

Это был Фрэнк Коултон.

Стоявшая рядом миссис Харрогейт задохнулась от неожиданности.

– О боже, – прошептала она.

И тут существо, которое когда-то было Фрэнком Коултоном, снова нахлобучило на голову шляпу-котелок, ловко, подобно пауку, вскарабкалось по стене, легко спрыгнуло на другую сторону и исчезло.

Лицо Элис побледнело от потрясения.

– Это был он. Коултон. Я думала, что он умер…

Она гневно повернулась к миссис Харрогейт:

– Вы же сказали, что он умер!

Но пожилая женщина только покачала головой, ничего не говоря в ответ.

Тут между ног Элис, словно струйка дыма, проскочил кейрасс. Он с невероятной скоростью взбежал по высокой стене и замер наверху, выгнув спину и подняв хвост. Элис осмотрелась в поисках того, что помогло бы им преодолеть стену. Неподалеку в переулке стояла повозка с прислоненной к ней лестницей. Элис подтащила ее к нужному месту.

«Лич».

Лестница не совсем доставала до верха.

«Коултон – лич».

Она сплюнула на землю, потерла ладони и оскалилась, стараясь не предаваться ужасным мыслям, а потом, решительно откинув за спину плащ из непромокаемой ткани, сжала в зубах ручку фонаря и принялась подниматься сквозь казавшийся живым туман.

26. Дом со множеством дверей

Когда ребята подплыли к берегу, на пирсе их ожидал человек в черном плаще. На волнах поблескивали отражения фонаря. Все молчали; тишину прерывали лишь плеск весел и скрип лодки. Мужчина поднял фонарь, и друзья увидели, что это слуга доктора Бергаста, мрачный, с каменным лицом. Он медленно осветил лицо каждого из них.

Он задержал фонарь возле Чарли и Марлоу.

– Вы двое, – сказал он голосом, глухим, как звук большого барабана. – Доктор Бергаст желает вас видеть. Немедленно.

Он не упрекнул их за то, что они покинули Карндейл ночью, что было явным нарушением правил. И все же его недовольство было очевидно.

– Вот черт. – Чарли почувствовал у своего уха дыхание Рибс.

Комако выглядела пристыженной. Чарли понимал, что позже она будет обвинять в том, что они решили пробраться на остров, всех остальных, но ведь это была и ее идея тоже. Он вспомнил, как, когда они остались одни, она сказала: «Я ведь все понимаю…», «По-настоящему безопасно не бывает нигде…». Вдруг он понял, что ее лицо отражает не стыд, а кое-что другое. Страх.

Он протянул руку, чтобы поддержать выходящего из лодки Марлоу. Но Рибс еще не закончила.

– Не верь всему, что он тебе скажет, – прошептала Рибс. – Старый Бергаст, я имею в виду.

– Да я ведь даже не знаю, что нас ожидает, – пробормотал Чарли.

– Шустрее! – рявкнул слуга.

Прохладные пальцы девушки коснулись его запястья.

– Только будь осторожен, Чарли Овид.

Чарли вылез из покачивающейся на волнах лодки и, взяв за руку Марлоу, последовал за слугой доктора в темноту.

Комако смотрела, как они исчезают в ночи. Затем оставшиеся медленно пошли к особняку в сопровождении великана Оскара, Лимениона. Все молчали. В этой темной тишине Комако было не по себе. Находясь в плену корней глифика, она кое-что увидела – точнее, ей словно показали изображение, осмыслить которое было нелегко.

Вернувшись в Карндейл, они пробрались в свое излюбленное убежище в дальнем конце пустого коридора, под выходившим на восточное крыло большим окном. В кабинете Бергаста горел свет.

– Я что-то видела, – сказала она и, подняв голову, посмотрела на Оскара с Лименионом и Рибс, материализовавшуюся во мраке. – На острове. Глифик мне кое-что показал. Я пыталась расспросить об исчезнувших детях и о таинственном экипаже, но не думаю, что мои слова произвели на него какое-то впечатление. Но он умирает. Глифик умирает, и он показал мне что-то вроде, я не знаю, может быть, воспоминаний. Показал, как доктор Бергаст давал ему какое-то… лекарство. Наверное, он делает его в своей лаборатории. Поддерживает жизнь глифика. Еще я видела, как разрывается орсин, и Карндейл, охваченный пламенем.

Комако нахмурилась, покачав головой:

– Ужасное зрелище. Не знаю, будущее это или давнее прошлое. Или глифик просто боится, что произойдет нечто похожее. – Она в замешательстве провела рукой по своей косе и медленно продолжила: – Если глифик умрет, орсин откроется. И тогда через него сможет пройти все.

Оскар кивнул, как будто понимая:

– Мертвые.

– Ты тоже видел, – сказала она.

– Нет, – прошептал мальчик. – Ну, то есть только кое-что… Видел, что он умирает.

На глазах его выступили слезы.

– Не знаю, как… просто видел. И видел, что он боится. Страх Паука. Но было кое-что еще. Вход в какую-то лавку. Там была надпись: «Свечная Олбани». И… я знаю, где она, Ко. На площади Грассмаркет в Эдинбурге. Мы с мистером Коултоном останавливались там перед тем, как он привез меня в Карндейл.

– «Свечная Олбани»? В Эдинбурге?

Оскар кивнул.

– Думаешь… пропавшие таланты там?

– Может быть.

– Зачем глифику было показывать нам это? Ну, то есть, если не…

Комако провела языком по губам, составляя мысленный список и сгибая пальцы:

– Итак. Глифик умирает. Доктор Бергаст пытается поддержать его жизнь, но вечно продолжаться это не может. Также имеется темный экипаж и пропавшие воспитанники. Кто-то здесь, в Карндейле, этот экипаж обслуживает. Похоже, это все как-то связано со свечной лавкой в Эдинбурге. И еще из кабинета доктора Бергаста исчезли досье на пропавших.

– Думаешь, все это связано между собой? – пробормотала Рибс. – Думаешь, Бергаст причастен к пропаже детей? Их имена были перечислены в той записной книжке…

– Нет, – твердо сказала Комако.

В темноте блеснули влажные глаза Оскара.

– Может… может, не все так ужасно, как кажется, – сказал он. – Может, доктор Бергаст знает про то, что происходит, но детям не причиняют вреда. Может, это делается ради их защиты.

– Защиты? – фыркнула Рибс.

– Может, им угрожает какая-то особая опасность. От Джейкоба.

– Больше, чем Марлоу?

Оскар покраснел и замолчал.

– Ррр-у, – прорычал великан из плоти.

Комако обеспокоенно дернула себя за косу:

– Рибс, а что Паук показал тебе?

Но Рибс лишь скривилась, а ее лицо приобрело странное выражение – отчасти раздражение, отчасти отвращение. Она хмыкнула, высоко подняв веснушчатый нос.

– У тебя же тоже было видение? Что ты видела?

– О, много всего. Много-много, – кивнула Рибс. – Целую кучу.

– И что же? Не соизволишь поведать нам?

Рибс почесала локоть и нахмурилась:

– Ну, там… была та самая свечная лавка. Да, в Эдинбурге. И то, как Бергаст лечит Паука. Это я тоже видела. Уфф… да много чего было.

Наступила тишина.

Потом тихо заговорила Комако:

– Ты ничего не видела, да?

Рибс скорчила недовольную гримасу.

– Почему мне единственной ничего не показали? – голос ее почти дрогнул от неверия. – Почему я всегда в стороне? Значит, у вас с Оскаром были видения, а у меня нет? Чем таким я хуже?

– Может, он тебя не видел, – услужливо предложил Оскар, – потому что ты была невидимой?

Рибс с гневом взглянула на него.

– Это был риторический вопрос!

– Р-р-р, – проворчал Лименион.

Рибс перевела взгляд на великана:

– Что? Паук и с тобой поговорил?

Комако не смогла сдержать улыбки.

– Неважно, – сказала она. – У нас мало времени. Нужно найти эту лавку и выяснить, что там происходит.

– О чем ты?

– О том, что нам нужно в Эдинбург.

Оскар нервно заморгал:

– Эдинбург! Но мы… мы… даже не сможем пробраться через стражей… без разрешения.

– Вообще-то… – сказала Рибс и, пригладив свою рыжую шевелюру, нехотя продолжила: – Мы с Ко как-то обнаружили небольшой проход за пределы Карндейла. Может, он до сих пор открыт. Брешь в защите, Оскар. Достаточно большую, чтобы через нее пролезли мы все. Даже старина Лименион.

– Вы никогда мне не рассказывали, – обиженно произнес мальчик.

Комако нежно дотронулась до его плеча:

– Нам нужно найти место, откуда приезжает экипаж, Оскар. «Свечная Олбани». Прежде чем он приедет за нами. Ты видел то место в своем видении. И сможешь показать нам его.

– Но у нас будут неприятности, – произнес он, проглотив вставший в горле комок. – Если мисс Дэйвеншоу…

– Тебе не просто так показали ту лавку, – продолжила Комако. – Паук хочет, чтобы мы пошли туда. Хочет, чтобы мы что-то узнали. Там должна обнаружиться какая-то нить между тем, что происходит с ним и с пропавшими детьми… Все это связано между собой, Оскар.

Мальчика охватила дрожь.

– Хорошо, – кивнул он, пытаясь казаться храбрым.

Рибс, похоже, не слушала его. Она снова принялась хмуро бормотать себе под нос, яростно царапая ногтем подоконник:

– Подумаешь, дурацкий Паук со своими дурацкими видениями…

Когда Чарли и Марлоу покинули остальных, слуга провел их через лужайку к главному зданию поместья. Они попали в вестибюль, прошли по коридору, поднялись по лестнице, преодолели еще один коридор, в котором через каждые двадцать футов располагалась дверь, и наконец добрались до кабинета доктора Бергаста.

– Ничего не трогайте, – предупредил их слуга. – Доктор Бергаст скоро прибудет.

Чарли и не хотелось ничего трогать. Это был тот же самый кабинет, в котором он побывал всего несколько дней назад, но теперь он выглядел как-то не так пугающе. В камине горел огонь, лампы на стенах освещали комнату золотистым светом, у очага расположились кожаные кресла. Воздух был теплым, навевающим сон, с легким ароматом сигарного дыма. В одном углу стоял запертый на ключ деревянный картотечный шкаф, в другом – клетка с замершей на жердочке птицей. На стене висел странный чернильный рисунок, состоящий из перекрещивающихся линий и кругов. Марлоу осторожно прошелся по персидскому ковру и встал перед картиной, уставившись прямо на нее. В самом центре комнаты возвышался стол доктора Бергаста: гладкий, темный, пустой, если не считать подноса с графином вина и одиноким, наполовину полным бокалом. Записной книжки Чарли нигде не заметил.

Кабинет мог бы казаться вполне уютным, если бы не одна странная особенность: двери. Всего их оказалось девять; все они были закрыты, все сделаны из одного и того же материала – древнего, тяжелого на вид дуба, – и все их покрывали странные завитки, как будто древесину прогрызли корабельные черви. Такое количество дверей создавало ощущение заброшенной железнодорожной станции или почтового отделения в нерабочее время – места, в котором должна царить суета, в котором постоянно толпятся какие-то люди. Чарли беспокойно оглядывался по сторонам. В ту ночь он заметил не все двери. Увидев птичью клетку, он подошел к ней поближе, чтобы как следует рассмотреть. Внутри сидели не птицы, а пугающие создания из костей и латуни. Они поворачивали головы из стороны в сторону, как бы рассматривая мальчика своими пустыми глазницами. Чарли вздрогнул.

Марлоу в задумчивости сел на большой диван, поджал ноги, сцепил руки и принялся терпеливо ждать. Чарли понимал беспокойство мальчика, ведь им предстояла встреча с его приемным отцом; он не мог представить, что сейчас происходит у него на душе; Чарли хотел что-то сказать, спросить, все ли в порядке, утешить его, но опоздал: в тот же миг входная дверь резко распахнулась, и в кабинет вошел Генри Бергаст.

Чарли замер. Марлоу поднял лицо, в его глазах отразилась слабая надежда.

Но мужчина прошел мимо них обоих, едва удостоив их взглядом. Сев за стол, он достал записную книжку и открутил колпачок перьевой авторучки. Несколько минут он спокойно сидел и что-то записывал. Все это время Чарли чувствовал, что доктор осознает их присутствие, но наблюдает за ними и холодно оценивает, с неодобрением порицая их про себя за нетерпение.

Наконец доктор поднял голову и нахмурился.

– Ну что ж, – промолвил он.

И это было все.

Чарли, конечно, видел его и раньше. Видел, как тот стоит у темных окон, когда воспитанники шли к хозяйственным постройкам, замечал его в коридорах, когда переходил из одного класса в другой, видел, как по утрам он беседует во дворе со старыми талантами. Но никогда не был к нему настолько близко, никогда не ощущал исходящее от него электрическое напряжение, интенсивное, как низкий гул. Генри Бергаст был высоким, даже выше Чарли, широкоплечим, с большими руками. На нем красовался дорогой черный фрак с безупречно белым воротничком, как будто доктор только что пришел со званого ужина. У него была белая борода и серые, как зимняя река, поблескивающие глаза; густые длинные волосы спускались до самого воротника. В нем ощущался аристократизм; он выглядел как человек, привыкший перестраивать мир под себя. Чарли сразу же почувствовал страх.

Доктор Бергаст переплел пальцы, опустив руки на стол перед собой, и замер, как гадюка.

– Уже очень поздно, мальчики, – тихо сказал он. – Вы, должно быть, проголодались.

Чарли и Марлоу оба помотали головой. Костяные птицы защелкали и застрекотали из другого угла кабинета.

Доктор Бергаст медленно перевел тяжелый взгляд на Чарли.

– Вы – новый хаэлан. Это не вопрос. Я – доктор Бергаст. Скажите, вам нравится в Карндейле?

– Да, – ответил Чарли, проглотив вставший в горле комок. – Нравится, сэр.

– И все же, похоже, вы не способны соблюдать его правила. Ходите по дому после отбоя, заявляетесь в мой кабинет в неподобающем виде, полуголым. В грязной ночной рубашке.

Чарли посмотрел на себя. К его щекам прилила кровь. Это была правда. Его одежда была покрыта грязью и слизью.

– Вы приходили к мистеру Торпу, что также не разрешено, – продолжил доктор Бергаст.

Чарли моргнул:

– Мистеру Торпу?

– Нашему глифику. Он… нездоров. Я полагаю, вы знали, что это запрещено, и именно потому пробрались на остров после полуночи. Так что же, нашли вы ответы на свои вопросы?

– Я… Я не знаю, сэр, – пробормотал он. – Мы…

– Это была моя идея, – смело вмешался Марлоу. – Я хотел узнать, в порядке ли Элис.

Холодные серые глаза доктора обратились к мальчику.

– И что же, она в порядке?

Марлоу замешкался. Его смелость в одно мгновение улетучилась, и он, прикусив губу, произнес:

– Не знаю.

– Но ведь вы спрашивали не только об этом? Не только по этой причине вы потревожили покой умирающего человека. Ты знаешь, кто я, дитя?

Марлоу кивнул и уставился на пол.

– Посмотри на меня. Кто я?

– Вы мой приемный отец, – прошептал Марлоу.

– Да.

Доктор разгладил бороду, окидывая мальчиков оценивающим взглядом.

– И чем же вы занимаетесь в то время, когда не исследуете потайные уголки института? Мисс Дэйвеншоу учит вас обращаться со своими талантами?

– Да, сэр.

– Она объяснила вам, чем занимается глифик?

– Да.

– Расскажите.

Марлоу быстро поднял голову. Взгляд его был вопрошающим.

– Мисс Дэйвеншоу говорит, что он держит орсин закрытым. Но она ошибается, не так ли? Иногда он его открывает. Вы заставляете его. Но он должен проявлять осторожность, иначе может вылезти… всякое.

– Откуда тебе это известно?

– Паук. Он… рассказал мне.

– Ага. И что же именно может оттуда вылезти?

Марлоу нахмурил брови:

– Джейкоб Марбер?

Доктор Бергаст сложил свои большие руки, облокотился на стол и внимательно посмотрел на ребят.

– В том мире есть кое-что и похуже Джейкоба Марбера, – мягко сказал он.

Марлоу вызывающе поднял глаза:

– Но вы все равно посылали их туда, правда? Вы отправляли туда старые таланты, хотя это было опасно. И делаете это вот уже много лет.

Чарли охватила внезапная тревога. Он посмотрел на Марлоу, гадая, сколько всего глифик поведал ему об этом месте, о том, что здесь произошло.

Бергаст, очевидно, задался тем же вопросом:

– Мистер Торп, по всей видимости, был весьма откровенен. Несмотря на его состояние.

Чарли никогда не приходило в голову, что кого-либо можно отправлять в мир за орсином. Но потом он кое-что вспомнил:

– Так вот для чего мы вам нужны. Чтобы пойти туда.

– Да, – ответил доктор Бергаст, и глаза его сверкнули так, что Чарли вдруг стало очень страшно.

– Потому что это важно, – сказал Марлоу.

– Потому что это важно, – эхом повторил Бергаст.

– Важно для кого? – вспыхнул Чарли.

Но если Бергаст и обратил внимание на тон Чарли, то не подал виду. Его лицо оставалось таким же холодным, плоским и бесчувственным, как и всегда.

– В другом мире, в стране мертвых… там все не так, как здесь. Там материя – пыль, а дух – субстанция. Тот мир так же отличается от нашего, как внутренности вашего тела отличаются от того, что мы видим снаружи. В нем много разных и изменчивых опасностей. Там легко заблудиться. Было время, когда я посылал туда таланты. «Старые», как вы их называете.

Доктор Бергаст принялся сжимать и разжимать пальцы, массировать покрытые шрамами костяшки, как будто они причиняли ему боль. Подняв голову, он продолжил:

– Но потом из орсина вышло нечто ужасное и положило всему этому конец. Некое существо. Именно оно теперь дает Джейкобу Марберу силы и определяет его цель. А мы пытаемся его остановить. Это другр.

Чарли содрогнулся.

– Мисс Дэйвеншоу наверняка рассказала вам об орсине. Но не о его сути. Откуда мы взялись? Кем мы являемся на самом деле? Вы даже представить себе не можете, как именно мы связаны с орсином. Он был построен по приказу человека по имени Аластер Карндейл. Он был первым из нас, Первым Талантом. Вы видели его портрет в большом зале. После того как проявились его способности, в мире обнаружились и другие таланты, и они нашли путь к нему. Все это произошло много веков назад. Однако везде, где существует порядок, когда-то наступает хаос. Со временем между талантами возникли разногласия, началась борьба за то, как жить и вести себя в этом мире. Должны ли мы полностью раскрыть себя? Должны ли играть большую роль в судьбах своих народов? Из этого хаоса и возник другр, стремящийся нас уничтожить.

Чарли наблюдал за Марлоу. Тот слушал очень внимательно.

– Лорд Карндейл и его… соратники создали орсин и изгнали другра по ту его сторону. Аластер Карндейл был могущественным, гораздо более могущественным, чем мы сегодня. Его талант позволял ему не только манипулировать, как это делаем мы, но и создавать. В ходе борьбы его затянуло в орсин вместе с монстром. Как он погиб, при каких обстоятельствах – это так и осталось неизвестным. Но каким-то образом ему удалось сдержать другра; тот оказался в ловушке за орсином. Вот только теперь он вернулся, – спокойно заключил доктор. – И противостоять ему выпало мне.

Чарли ощутил в его словах какую-то чарующую печаль, и ему это не понравилось.

– Вы имеете в виду, выпало нам, – сказал он с некоторым упреком.

– Я не Аластер Карндейл, – продолжил Бергаст, как будто Чарли ничего не сказал. – И все же должен им стать. Всем нам приходится нести свой груз, Чарльз. Неважно, хотим мы этого или нет.

Чарли взглянул на Марлоу, лицо которого было лишено всякого выражения:

– Я уже устал оттого, что мне постоянно повторяют это на разный лад. Вечно все рассуждают, что мне нужно делать и для кого.

Слегка раздувшиеся ноздри Бергаста выдали его нетерпение.

– Мистер Торп умирает. Глифик Карндейла умирает, мистер Овид. Ваше возмущение ничего не изменит. Орсин разорвется, и защищающие поместье чары рухнут. Через образовавшийся проход в этот мир хлынут мертвые, и неизвестно, что станет с нами тогда.

Чарли сжал губы от досады.

– Когда это произойдет, орсин придется запечатать, – продолжал Бергаст тихим сердитым шепотом, как будто разговаривал сам с собой. – Запечатать навсегда. Но тогда наш единственный способ уничтожить другра будет потерян. Если я хочу пройти через орсин, если я хочу противостоять другру, я должен сделать это как можно скорее. Там у него иные силы; там я смогу его остановить.

– Я не понимаю, доктор Бергаст, – пробормотал Марлоу.

Тот холодно улыбнулся:

– Я готовился к этому дольше, чем ты можешь себе представить, дитя. Мне не нужно ваше понимание. Только ваше доверие.

– То есть повиновение, – пробормотал Чарли.

Бергаст открыл нижний ящик своего стола, достал оттуда вытянутую металлическую коробку и положил на ее крышку руку.

– Было время, когда я посылал таланты в мир мертвых, чтобы составить его карту. Чтобы мы были готовы к возвращению другра. Я нашел особый предмет, артефакт огромной силы. После многолетних поисков в песчаных океанах, в ледяных горах я наконец обнаружил его в одной общине талантов на востоке от Черного моря.

Рассказывая это, он открыл металлическую коробку и достал из нее странную перчатку из дерева, железа и ткани. Она казалась тяжелой и, когда он поднял ее, щелкнула.

– Когда-то здесь находились три артефакта, теперь – только один. Это его копия.

Он передал перчатку Чарли, тот взял ее и повертел в руках. Пластины из железа и дерева напоминали бронь. По запястью шла полоса острых заклепок, похожих на маленькие зубы.

– Настоящий артефакт позволяет носящему его таланту невредимым пройти через орсин и выжить в потустороннем мире. И вернуться живым. Но не только таланту. Сила артефакта такова, что он защищает всякого, кто желает пересечь границу между мирами. С любой стороны.

Чарли моргнул:

– Вы хотите сказать…

– Да, и другра тоже. С ней он был бы защищен здесь. В нашем мире.

Чарли провел пальцем по мягкому дереву. Тонкая резьба походила на следы, оставленные жуками-древоточцами. Каждая пластина была разной. На ладони перчатки был выбит тот же герб, что и на кольце его матери и на воротах Карндейла. Сдвоенные молоты на фоне восходящего солнца. Дерево на ощупь было мягким и теплым, а железо – гибким. Даже эта копия казалась безмерно древней. Чарли протянул перчатку Марлоу, который вернул ее доктору Бергасту.

Тот посмотрел на нее, и лицо его снова потемнело.

– Красивая вещица, не так ли? Однако настоящая перчатка была утеряна много лет назад. По ту сторону орсина.

– И вы хотите, чтобы мы ее нашли, – сказал Марлоу.

Бергаст осторожно кивнул:

– Вы должны найти ее до того, как умрет глифик. Пока орсин еще можно контролировать.

– Почему мы? – нахмурился Чарли.

– Потому что вы оба… необычные мальчики. Ты, Чарли, хаэлан. Твое тело, благодаря твоему таланту, поддерживает себя и восстанавливается. Ты можешь оставаться в том мире намного, намного дольше любого другого таланта. А ты, дитя, – сказал он, снова устремляя свой жуткий взгляд на Марлоу, – ты совсем другое дело.

Марло взирал на него широко распахнутыми глазами.

– Ты уникальный случай. В тебе есть искра орсина. Ты его частица. Потому что появился на свет по ту его сторону. Именно там твоя мать родила тебя, а Джейкоб Марбер убил ее. Ты можешь находиться там сколько пожелаешь. Орсин не причинит тебе вреда.

Мальчик уставился на доктора Бергаста с отвисшей челюстью:

– Мою маму?..

– Убили. Да. Ты не знал?

Доктор Бергаст холодно улыбнулся, и в уголках его глаз блеснули искорки удовлетворения.

– Она была замечательной женщиной, доброй. И любила бы тебя больше всего на свете. А Марбер отнял ее у тебя, у всех нас. А потом попытался забрать и тебя. Если хочешь отомстить за нее, если хочешь заставить его страдать… тогда послушай меня. Принеси мне эту перчатку, и я уничтожу с ее помощью его хозяина, другра.

Когда мальчики ушли, Генри Бергаст осторожно положил копию перчатки обратно в металлическую коробку, открыл другой ящик и вынул оттуда связку тяжелых железных ключей. Подойдя к одной из дверей своего кабинета, он отпер ее, зажег от настенного светильника фонарь и пошел вниз по скрывавшейся за ней каменной лестнице. Шаги его глухо отдавались от уходящих в землю ступеней, которые вели к толстой дубовой двери.

За ней скрывался сводчатый подвал – построенное много столетий назад тайное помещение, в котором католические священники спасались от преследований короля. Бергаст давно переделал его под свои нужды. О существовании этого подвала знали только он и его слуга Бэйли. Здесь, глубоко под землей, в этих высеченных из скалы стенах, царила сырость.

Отперев дверь, Бергаст посветил в темноту фонарем. Изнутри послышался тихий звон цепей и щелкающие звуки, напоминающие шум крыльев насекомого. У дальней стены за руки было подвешено существо, опустившее голову на грудь. От него исходило ужасное зловоние.

– Мистер Ластер, – спокойно сказал Бергаст. – Могу я снова называть вас Уолтером?

Лич поднял лицо и моргнул своими водянистыми глазами, в которых, помимо проблесков интеллекта, проскальзывало что-то быстрое и жестокое, уже не человеческое. Он наблюдал за посетителем.

Бергаст повесил фонарь на вделанный в потолок крюк и, засунув большие пальцы за вырезы жилета, посмотрел на лича. Затем он подошел к маленькому столику в углу и взял блюдо с некой черной субстанцией, похожей на жвачку.

Уолтер, не отрывавший от него взгляда, тихонько заскулил.

Но Бергаст не собирался заставлять его мучиться. Нет, меньше всего – и в глазах, и даже в жестах доктора чувствовалась испытываемая им жалость – он хотел бы для бедного Уолтера страданий. Больше всего Генри Бергаст желал, чтобы Уолтер перестал страдать. Или позволил ему в этом помочь. Для этого нужно было всего лишь ответить на кое-какие вопросы. И мучения тотчас прекратились бы. Так просто и понятно…

Тут доктор перехватил быстрый, полный отвращения взгляд Уолтера. В глазах его мелькнул и исчез, словно юркнувшая под камень ящерица, огонек.

– Значит, Джейкоб хотел, чтобы миссис Харрогейт тебя поймала? – спросил Генри Бергаст, начиная очередной ночной допрос.

– Нет.

– Но так ты сказал мне в прошлый раз. Это была ложь?

Уолтер облизал губы и, содрогаясь всем телом, ответил:

– Джейкоб знал, что она… приведет нас… к тебе.

– Значит, твоей целью был не ребенок? Он не посылал тебя убивать мальчика?

Лич что-то прошептал себе под нос, но Бергаст не уловил его ответа.

– Уолтер?

– Уолтер, Уолтер, маленький Уолтер… – эхом прошептало существо.

Бергаст смотрел на него с нетерпением:

– Значит, он не посылал тебя убить Марлоу, Уолтер?

Тот покачал бледной безволосой головой. Под сковывающими запястья железными наручниками показались тонкие кровавые полосы.

– Джейкоб… знает. Он знает, где мы… Вот почему мы здесь, да. Он хочет этого.

– О, Уолтер, – печально пробормотал Бергаст. – И ты веришь, что он хочет для тебя такой участи?

Доктор с глубоким разочарованием окинул взглядом мрачную камеру, цепи, маленькое блюдце с недокуренным опиумом:

– Думаю, нет. Нет. Ты здесь потому, что Джейкоб бросил тебя. Никакой другой причины быть не может. Джейкоб бросил тебя на погибель, потому что ты ему больше не нужен. Но мне ты полезен. Я спас тебя, привел сюда. Мне, конечно, больно это говорить, но Джейкоб тебя не любит. Больше не любит. Ты подвел его, и он презирает тебя за это.

Уолтер кашлянул, в свете фонаря сверкнули его игольчатые зубы. Лич снова содрогнулся всем телом:

– Но он идет… он идет сюда…

– Это невозможно. Ты же знаешь, что ему это не по силам.

– Голоса, – прошептал Уолтер. – Они разговаривают с нами, они обращаются к нам…

Бергаст шагнул ближе, рассматривая когтистые пальцы лича, глубокие раны на его безволосом туловище, его ужасные влажные красные губы. И зубы. Это существо разорвало бы его на куски при первой же возможности.

– Что говорят тебе голоса, Уолтер?

– Он знает, что они придут за ним. Женщины. Джейкоб знает.

– О ком ты говоришь?

– Миссис Харрогейт. И другая.

Бергаст нахмурился. Это было неожиданно. Всякий раз, едва он приходил к мысли, что все вылетающее из уст лича – это лишь бред безумца, появлялась какая-то странная подробность, заставлявшая его изумляться.

Он решил сменить подход.

– Должно быть, тебе так обидно, – сказал он с сочувствием. – Джейкоб не знает, насколько сильно ты ему нужен. Если бы ты только мог дать ему что-то, чего он страстно желает, что-то, что покажет ему твою преданность. Тогда бы он пришел за тобой, не бросил бы тебя. Что бы ты дал ему, Уолтер, если бы мог? Чего Джейкоб хочет больше всего?

Уолтер поднял голову. Его глаза, отражавшие свет фонаря, теперь казались умными и спокойными.

– Карндейл, – прошептал он. – Да. Мы бы отдали ему Карндейл. А потом тебя.

За всю обратную дорогу через мрачный особняк Чарли не проронил ни слова. Уж слишком много всего на него навалилось: все эти странные рассказы об орсине и другре, ужасные сведения о матери Марлоу, путешествие на остров, Паук, тяжелая шипастая перчатка Бергаста. Мальчики пересекли прохладный двор и снова вернулись в здание, поднялись по большой лестнице под витражными окнами и прошли мимо двери мистера Смайта. По-прежнему не говоря ни слова. Из-за стены доносился храп учителя. Чарли беспокойно поглядывал на Марлоу, но мальчик был погружен в свои мысли. Он был словно озабочен, или опечален, или попросту разочарован. Чарли его не винил. Как приемный отец или наставник Бергаст явно разочаровал его. Он вспомнил, о чем его предупреждала Рибс, когда он выходил из лодки, но не стал говорить об этом Марлоу. Раздеваясь, они молчали; молчали, пока мыли шеи и лица, молчали, когда забрались в постель. Они одинаково сложили руки за головой и уставились в темный потолок. Занавески колыхались, как будто в их складках кто-то был.

– Мар? – наконец прошептал Чарли. – Как ты?

Вопрос был глупым, и, едва только слова вылетели из его рта, Чарли тут же пожалел. Откинув простыню, он посмотрел на висевшее на шее серебряное кольцо, которое его мать, умирая, вложила ему в руку. Он задумчиво повертел его.

– Твой отец, он…

– Он мне не отец, Чарли.

Тот кивнул в темноте.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – добавил Марлоу. – Я тоже не доверяю ему.

– Понятно.

– Но это не значит, что все, что он говорит, – неправда.

– Не значит.

– И не значит, что мы не должны делать того, что он хочет.

– Ага, – согласился Чарли после недолгого молчания. – Как и не значит, что мы должны это делать.

Несмотря на темноту, было заметно, как побледнело лицо Марлоу, лежавшего с открытыми глазами. Чарли даже не представлял, что он сейчас испытывает. Все восемь лет его несчастной жизни Марлоу, словно неоплаченный долг, передавали от одного взрослого другому, и все началось именно с этого недоброго и холодного доктора. Чарли почувствовал, как возмущение от несправедливости в нем поднимается.

– Послушай, Мар, – прошептал он. – Если ты хочешь пойти в этот его орсин, я пойду с тобой. Я тебя не брошу. Понятно? Но нам необязательно делать это. Всегда есть другие варианты.

– Какие, например?

– Не знаю. Мы можем сбежать. Просто уйти. Ты и я.

Мальчик выглядел несчастным.

– Думаю, мистер Торп тоже хочет, чтобы я пошел за орсин. Мне кажется… я нужен ему. Он умирает, Чарли. Доктор Бергаст говорил правду. Я сам видел.

– Что, кстати, тебе сказал Паук?

Марлоу отвернулся, оперся на локоть и, казалось, глубоко задумался.

– Это не было похоже на слова, – пробормотал он. – Скорее было похоже на… движущиеся картинки. В тумане. Думаю… я видел то, что должно произойти, Чарли. Или то, что может произойти. Не знаю.

– Так что ты видел?

Мальчик понизил голос до едва слышного шепота:

– Ничего из того, зачем мы приходили. То есть ничего об исчезнувших детях. Я пытался спросить о них, но… – Он сделал паузу. – Я видел Элис, Чарли. Мертвую. Убитую Джейкобом Марбером. Я видел и тебя, но у тебя на руке был тот символ, как на твоем кольце, и он светился. Прямо на ладони. Как на перчатке, которую мы видели, только ее на твоей руке не было, и она как будто горела. Еще я видел мистера Коултона, но он был похож на того другого мужчину, Уолтера, из дома миссис Харрогейт. Который напал на тебя. Весь бледный, лысый, с острыми зубами.

Чарли нервно сглотнул. В его памяти всплыли острые когти вынырнувшей из тьмы страшной твари. Он потряс головой:

– Мистер Коултон мертв, Мар.

Тот мрачно смотрел на него затравленным взглядом:

– Я только рассказываю, что видел. Я не знаю, мертв ли он.

Иногда Чарли просто не знал, как относиться к этому ребенку. Например, тогда, на крыше поезда. Или в логове глифика. Сейчас был как раз один из таких моментов. Он кивнул, как будто все понял, но его сердце переполняла жалость. Чарли подумал о том, через какое безумие пришлось пройти этому малышу, и о том, что вряд ли можно утверждать наверняка, где правда, а где ложь, – неважно, что он увидел в логове Паука.

Чарли облизал губы:

– Так что ты будешь делать? Чего ты хочешь?

Мальчик тихо сопел в тишине.

– Мар?

– Я хочу, чтобы ко мне вернулась Бринт, – ответил тот дрогнувшим голосом. – И Элис. Хочу, чтобы все было так, как раньше.

Чарли, который ни за что бы не вернулся к прежней жизни, не знал, что ответить.

Он закрыл глаза.

Если бы в тот момент он встал и подошел к окну, то увидел бы в лунном свете три фигуры, уже такие знакомые: в длинных пальто и наспех надетых шляпах по траве бесшумно бежали его друзья в сопровождении четвертой фигуры – неуклюжей и странной, движущейся чуть позади. Они неслись по глинистой тропинке к защитной стене Карндейла, за которой лежала дорога на юг, в Эдинбург.

27. Охота на Марбера

Охнув, Элис приземлилась во что-то липкое. Грязь, просто густая грязь. Они находились в темном складском дворике у реки. Кейрасс сидел на мотке каната, прислушиваясь к ночным звукам.

Коултон исчез.

Элис осторожно подняла фонарь, освещая тонким лучом стены, ящики, канаты и исчезающие в дымке верхушки подъемных кранов. Издалека, со стороны причалов, слышались крики рабочих. Туман стоял густой и неподвижный, и она почти не боялась, что ее заметят, но все же подкралась к открытой двери здания осторожно, придерживая полы своего плаща. В одной руке она держала фонарь, в другой – тяжелый кольт «Миротворец». У ее ног мурлыкал кот-кейрасс.

– Быстрее, – прошептала миссис Харрогейт. – Мы упустим его.

Элис оглянулась на свою спутницу. Однако, когда она носком сапога толкнула дверь, то увидела внутри лишь темноту, густо пропахшую машинным маслом. Там и тут лежали штабеля досок и мотки отсыревших канатов.

В здании было холодно. Казалось даже, что там дует небольшой ветерок, как будто помещение было огромным и простиралось на многие мили. Фонарь освещал путь едва ли на десять шагов вперед. Коултон мог скрываться где угодно.

– Иди первым, – пробормотала Элис себе под нос, но кейрасс уже уверенно двинулся вперед.

Элис поспешила за ним, напряженная, как натянутая струна, ожидая, что вот-вот рядом мелькнет белое лицо чудовища, и с ужасом вспоминая другого лича, Уолтера. Погиб ли он тогда в поезде или ждал Коултона где-то здесь, она не знала.

Кейрасс быстро и беззвучно бежал вдоль рядов ящиков и бочек. Мокрый пол местами был скользким, доски скрипели под ногами Элис. У нее вновь закололо в боку. Если Коултон почуял их присутствие, то, вероятно, уже поджидает их. Но если нет, то велика вероятность, что он приведет их прямо к Джейкобу Марберу.

Наконец кейрасс, выгнув спину, остановился перед закрытой дверью, на которой белой краской было выведено число двадцать один. За ней оказалось очередное складское помещение с открытыми деревянными ящиками, полными гвоздей, шурупов и скоб. Кейрасс сразу же направился к расположенному в углу люку.

– Какого черта? – прошептала Элис. – Нам обязательно туда спускаться?

Усатый помощник помахал хвостом. Миссис Харрогейт в своих черных юбках проскользнула мимо, ухватилась за железное кольцо на крышке люка и потянула. Из открывшегося отверстия вырвался порыв зловония.

– Коултон не знает, что мы выслеживаем его. Бояться должны они с Марбером, мисс Куик. Дайте мне фонарь.

В ее голосе прозвучали стальные нотки, которых в нем раньше не было. Вытащив из сумочки два длинных черных ножа, она просунула пальцы в кольца на их рукоятках. Любая другая женщина ее возраста, одетая в строгое платье, держа в руках ножи для профессиональных убийц, выглядела бы смешно, но миссис Харрогейт показалась Элис по-настоящему свирепой и опасной. Она занесла над люком ногу и, немного помедлив, стала спускаться во тьму.

– Да, идеально, – пробормотала Элис себе под нос.

Окинув быстрым взглядом темную кладовую, она решительно соскочила на лестницу и тоже пошла вниз.

Спустившись, они очутились в каком-то ответвлении канализационного канала, усыпанного скользкими камнями. Миссис Харрогейт шикнула, призывая соблюдать тишину, а Элис, полуприсев, замерла и прислушалась.

Старшая из напарниц приоткрыла задвижку фонаря. Она опустила ножи пониже и прижала к бокам.

– Он впереди, – прошептала она. – Коултон, я имею в виду. Кейрасс уже взял след. Идем.

Потом крышка люка захлопнулась, послышался шелест юбок, и снова воцарилась темнота. Или почти темнота; постепенно глаза Элис привыкли, и она различила вдалеке изгиб туннеля и темную скользкую массу, скопившуюся на его середине. По обе стороны открывались другие, более темные проходы. На каждом повороте кейрасс дожидался их, а затем снова исчезал впереди. Элис вспомнила рассказы о гигантских крысах, пожирающих попавших в канализацию людей, и содрогнулась. Они с опаской пробирались дальше по зловонному лабиринту. За очередным поворотом впереди показалось слабое свечение.

Они вошли в древнее помещение – насколько можно было разобрать в полумраке, часть древнеримской бани, с колоннами и плиткой. Элис охватило глубокое чувство тревоги и неправильности. Возможно, некогда это место было пристанищем какой-нибудь шайки бродяг и оборванцев: пол загромождали обломки мебели, странные ящики, коробки и прочий хлам, притащенный из переулков и тупиков Лаймхауса. Однако в торчавших из стен скобах горели хорошие, свежие свечи, и их отблески плясали на гротескных фресках с изображением быков, полуобнаженных мальчиков и женщин в струящихся одеждах.

В центре помещения, в каменном углублении, где когда-то находились ванны, они увидели человека. Он лежал под одеялами на выцветшей зеленой кушетке, рядом с которой располагался маленький столик, уставленный кувшинами, колбами и прочей медицинской утварью. Он явно был болен. При их приближении он медленно и с заметным усилием повернул голову.

Это был Джейкоб Марбер.

Элис тут же охватил страх. Рана в ее боку вспыхнула болью.

– Маргарет Харрогейт, – тихо произнес он.

Его голос лился медленно и тягуче, словно темный мед; шепот его будто эхом отражался со всех сторон царящей в комнате тьмы. Обнажив зубы, он как-то по-особенному посмотрел на молодую сыщицу.

– Ах, это Элис? – спросил он так, будто они были знакомы.

Она непроизвольно вздрогнула, прижав руку к раненому боку. Элис не привыкла бояться, и страх злил ее; она решила внимательно наблюдать за Марбером.

Глаза его постоянно оставались в тени – это было первое, на что она обратила внимание. Еще он был уверен в себе, даже слишком уверен, упивался своей сообразительностью. На нем был запятнанный черный костюм, а под ним – растрепанный шейный платок и рубашка с небрежно расстегнутым воротником, как у джентльмена, вернувшегося домой после чересчур бурной пирушки. На подушке рядом с ним лежали шелковая шляпа, перчатки и черный шарф, обычно скрывавший его лицо. Элис вспомнила, что видела их на пристани в нью-йоркской гавани. Подбородок Марбера покрывала черная, ухоженная и густая, как у кулачного бойца, борода, а глаза его обрамляли длинные и красивые ресницы. Однако кожа повелителя пыли была серой и выглядела старой – намного старше, чем у человека его возраста. Его тощая шея и общая худоба наводили на мысли о том, что он давно ничего не ел. Элис оглядела колонны и расставленные в торчащих из стен скобах свечи, но не заметила ни Коултона, ни Уолтера, ни кого бы то ни было еще. Если кейрасс находился здесь, то он, должно быть, решил скрыться где-то в тени. Очень осторожно она достала из кармана револьвер, взвела курок и направила оружие на лицо больного.

– Ах, – снова произнес Марбер.

И больше ничего. Если он и испугался, то не подал виду.

– Мы видели Коултона, – сказала Элис. – Видели, что ты с ним сделал.

– И что же? – Глаза Марбера блеснули. – Он умирал. Я спас его.

– Ты убил его.

– И все же он еще здесь, так же ходит по этой земле. Разве он мертв, Элис?

Запястья и руки Марбера покрывали татуировки, которые в свете свечи, казалось, двигаются.

– Боюсь, вы многого не понимаете. Я вам не враг. Я не желаю насилия.

Миссис Харрогейт протянула руку и осторожно, но твердо опустила револьвер Элис. Свои ножи она уже убрала.

– Как и мы, – сказала она.

– А я желаю, – возразила Элис.

Но миссис Харрогейт только оправила юбки и села в одно из кресел, положив сумочку на колени. Помедлив и угрюмо помолчав, Элис тоже села. Свой кольт она опустила на бедро, направив ствол в сердце Джейкоба Марбера.

Тот прищурил глаза, из уголков которых сочилась тьма:

– Вы удивлены, что я так плохо себя чувствую, Маргарет. Думаете, это из-за ребенка. Из-за того, что случилось в поезде. Но вы ошибаетесь.

– Возможно, – сказала миссис Харрогейт. – Возможно.

– Мое тело слабеет, потому что моя сила увеличивается.

Миссис Харрогейт долго молчала и наконец ответила:

– Твое тело слабеет из-за другра. Как и твой дух. В конце концов он пожрет тебя, как пожирает все. Такова его природа. Просто ты этого не осознаешь.

На лице Джейкоба мелькнула какая-то эмоция, но тут же пропала.

– Я делаю это не ради себя, – спокойно сказал он.

– Конечно нет. Ты делаешь это ради другра, – ответила миссис Харрогейт. – Ради него, и только ради него. Ты просто не понимаешь. Какое-то время ты был полезен ему, но скоро ты уже не сможешь ничего ему дать. Интересно, что с тобой станет, когда твой хозяин получит-таки ребенка?

– Она мне не хозяин.

– Ах, Джейкоб.

В голосе миссис Харрогейт прозвучала такая жалость, что Элис повернулась к ней, устремив на нее свой взгляд. Вдруг она увидела, как из тени медленно появляется бледная, как дым, фигура Фрэнка Коултона. Он стоял у отверстия туннеля, уперев длинные когтистые пальцы в бока.

– И где же клависы, Маргарет? – мягко прозвучал голос Джейкоба Марбера.

Элис с удивлением посмотрела на него.

– Клависы, – медленно произнесла миссис Харрогейт, словно размышляя, что сказать дальше.

Элис подумала, что лучше бы было солгать, что они ничего не знают, но решила пока промолчать.

– От клависов тебе не было бы никакого толку, Джейкоб. Даже если бы они и были у меня. А у меня их нет. Ребенка защищает глифик.

– Да, но это не может продолжаться вечно.

Марбер медленно провел рукой по усталому лицу. Из-под его пальцев тонкой дымкой поднималась сажа.

– Глифик слаб. Бергаст слишком долго пользовался им, истощая его. Ты знаешь, чего он хочет? Почему он делает все… это?

Марбер махнул рукой, как будто во всех несчастьях был виноват доктор.

– Наш добрый Коултон уже наведался к господину Фэнгу, – продолжил он, понизив голос. – Поэтому я знаю, что клависы находились у той кормилицы. Я знаю, что вы привезли ее сюда, в Лондон, и спрятали – даже от Бергаста. Я знаю многое, Маргарет, но лучше всего знаю вас. Какое еще оружие могло придать вам такую уверенность в том, что вы сможете победить меня?

Он одарил ее легкой недовольной улыбкой:

– И все же, даже несмотря на это… зачем вам рисковать им? Вот чего я не понимаю.

Миссис Харрогейт сложила руки; из-под локтей у нее поблескивали до нелепости длинные черные ножи.

– Ты себе льстишь, – сказала она. – Мы приехали в Лондон не ради тебя.

Марбер продолжил говорить своим мягким, ровным голосом; казалось, его мысли струятся как вода.

– Я не понимаю, почему Бергаст позволил вам отправиться на верную погибель. Если только время не на исходе…

– Я пришла отомстить, Джейкоб, – сказала миссис Харрогейт, будто желая раз и навсегда уладить вопрос.

Но ее слова его не впечатлили.

– Я так не думаю. Мне кажется, вы хотите как можно быстрее избавиться от меня. Но почему?

Он перевел свой напряженный черный взгляд прямо на миссис Харрогейт.

Элис ощутила глухую угрозу. Его глаза медленно засияли.

– О, – пробормотал он. – Разве что?.. О да. Конечно, так и есть.

– Что «так и есть»? – спросила миссис Харрогейт почти невольно.

Марбер бросил на Элис взгляд, полный превосходства, как будто это была игра и он разгадал загадку. Затем снова повернулся к миссис Харрогейт:

– Глифик наконец-то умирает, не так ли? Скоро Карндейл окажется беззащитен. Орсин разорвется. И закрыть его будет уже нельзя.

– Ты сошел с ума, – прошептала миссис Харрогейт.

– Разумеется, – едва слышно ответил Марбер, наклонившись вперед.

Но по виду своей напарницы Элис догадалась, что он не ошибся. Элис не понимала, что такого в том, что «глифик умирает», но ей было очевидно, что это сообщение обладает огромной важностью. Миссис Харрогейт как будто только сейчас в полной мере осознала, что Бергаст скрывал от нее. Вид у нее был опустошенный.

Элис осмотрела помещение. Оно располагалось глубоко под землей. Выход из него был только один, и его преградил Коултон. В ответ на страх в ее ребрах снова вспыхнула боль. Внезапно она все поняла.

– Это ловушка, – пробормотала она и встала.

Скрип кресла отдался во мраке эхом.

– Он знал, что мы придем. Он заманил нас сюда, он хотел, чтобы мы его нашли.

– Совершенно верно, – спокойно сказала миссис Харрогейт.

Элис подняла пистолет.

Ей хотелось выстрелить ему прямо в глаз. В своей жизни она стреляла во многих мужчин; движения ее были быстрыми и выверенными, а пуля всегда попадала в цель. Но когда она для равновесия сделала шаг назад, злоба и озадаченность на лице Марбера в мгновение сменились зловещим осознанием.

А затем произошло нечто необычное. Он взмахнул рукой, совершенно непринужденно, как будто отгонял осу, – и запястье Элис дернулось в ответ. Ею как будто овладела чужеродная сила, без труда заставлявшая ее действовать по своей прихоти, – это шокировало сыщицу. Пистолет отскочил в сторону, исчезнув в темноте.

Марбер серьезно вглядывался в нее, не опуская руку. Он повернул свое запястье – и запястье Элис тоже повернулось. Она с ужасом следила за происходящим, собственная рука казалась ей чужой, как будто Элис наблюдала, как кто-то похожий на нее играет на сцене.

Марбера это зрелище, похоже, заворожило.

– О, как это возможно? – прошептал он и медленно, неуверенно поднялся на ноги.

Он выглядел таким болезненным, таким нездоровым. Между колоннами по-прежнему стоял Коултон, бледный, безволосый, неподвижный.

– Ну конечно. Поезд. Моя пыль.

– Оставь. Меня. В покое!

С огромным усилием, стиснув челюсти, Элис сжала кулак и дотронулась им до ребер. Ощущение было такое, будто путь ей преграждает невидимая стена. От напряжения она задрожала всем телом.

Медленно, словно против его воли, кулак Марбера опустился. Лицо повелителя пыли помрачнело, связь между ними прервалась. Элис попятилась назад, задыхаясь, голова у нее кружилась.

– Любопытно, – прошептал Марбер, изучая ее. – Что это у тебя на шее?

Элис, внезапно испугавшись, протянула руку к кожаному шнуру, к клависам. Миссис Харрогейт начала что-то говорить, но Марбер просто поднял руку – и она умолкла. Пожилая женщина уперлась руками в бока и, выгнув шею, рывками поворачивала голову, пытаясь втянуть воздух. Ее окружили клубы черной пыли.

– Элис, – прошептал Марбер. – Что же ты принесла мне?

Миссис Харрогейт застонала. Горло ее обвила толстая лента пыли, приподнявшая ее тело так, что теперь она стояла на цыпочках. Пальцами рук она пыталась схватить ножи, но не могла.

– Отпусти ее! – крикнула Элис.

Но Марбер просто спокойно подошел к ней, длинными скрюченными пальцами потянул кожаный шнур, и тот с щелчком оборвался. Он стоял так близко, что Элис чувствовала запах пыли на его одежде. Глаза его были абсолютно черными, так что казалось, что он смотрит одновременно на все и ни на что.

Маргарет издала булькающий звук, ее лицо потемнело от прилившей к нему крови.

– Отпусти ее, прошу, – взмолилась Элис.

Марбер снисходительно пожал плечами:

– Как пожелаешь.

В один миг щупальца пыли подняли миссис Харрогейт в воздух и бросили ее через все помещение. Ударившись о колонну, она рухнула на каменный пол, тело ее неестественно изогнулось. Один из ножей отлетел в сторону. Лич, Коултон, по-прежнему не двигался. Элис лишь слышала, как постоянно щелкают его зубы.

– Какие необычные… штуковины, не так ли? – сказал Марбер, поднимая свисавшие со шнура клависы. – Что ты о них знаешь, Элис?

У нее в горле что-то сжалось, дыхание участилось. Джейкоб по-прежнему наблюдал за ней с жестоким безразличием; с мыслью о том, что скоро умрет, Элис схватилась за горло, пытаясь вдохнуть поглубже. Ей захотелось закричать на него, причинить ему боль, но все, что она смогла сделать, – это, задыхаясь, упасть на колени. «Кейрасс, – подумала она. – Где же кейрасс?» Она молча попыталась вызвать его, но у нее ничего не вышло. В этот момент миссис Харрогейт с трудом подняла голову, вынула из сумочки маленький посеребренный пистолет, направила его Джейкобу Марберу прямо в сердце и спустила курок.

Полыхнула вспышка. Резкий грохот эхом отразился от древних стен. Марбер пошатнулся и упал в окружении взметнувшихся клубов пыли. Клависы вылетели из его рук. Тут же в легкие Элис вновь ворвался воздух; она захрипела и, задыхаясь, затрясла головой. В глазах у нее плясали звездочки.

– Мисс Куик! – крикнула миссис Харрогейт.

Элис успела повернуть голову и увидеть, как в ее сторону летит нож, а Коултон, оскалившись, прыгает вперед, щелкая длинными зубами и шкрябая когтями по каменному полу. Она присела, схватила нож и поднялась личу навстречу.

«Коултон! – подумала она, и голова у нее закружилась. – Фрэнк!»

Позади нее в облаке дыма наверняка уже поднимался на ноги Джейкоб Марбер. Она не могла сражаться с ними одновременно. Их с миссис Харрогейт ждет смерть.

Но вдруг, словно из тумана, между ними появился кейрасс. Элис даже не могла представить, где он прятался до этого. Он быстро пронесся между колоннами на своих кошачьих лапах, одна из которых была отмечена белым. Ей показалось, что он увеличился в размерах: мелькая в тенях колонн, он походил то на собаку, то даже на многоногого льва. Он со всего размаха влетел в Коултона, без труда отбросил его назад, к дальним фрескам, опрокинул его на спину и, рыча, впился ему в плечо, разрывая его зубами. После этого он тут же помчался к Марберу, все продолжая расти: вот у него уже шесть ног, вот уже восемь, – порождение тьмы, кошмара и ярости.

Все это произошло настолько быстро, что Элис едва успела продеть пальцы в кольца на рукоятке ножа и поднять оружие перед собой.

Вдруг кейрасс погрузился в клубящееся облако пыли, посреди которого находился Марбер, и Элис вовремя обернулась, чтобы увидеть, как Коултон – или то, что некогда было Коултоном, – восстает из мрака, залитый собственной кровью, поднимается на ноги и бросается на нее.

Она упала на спину, со всего размаху рубанув перед собой клинком. Нужно было держать Коултона на расстоянии. Он шипел и рычал – в нем не осталось ничего от знакомого ей человека, от человека, которым она восхищалась.

А потом она слишком сильно подалась вперед, пытаясь вспороть ему живот, и когти его зацепили ее плечо и полоснули по шее.

Он мгновенно набросился на нее. Какая-то ее часть осознавала, что в другом конце комнаты, прижавшись к колонне, истекает кровью миссис Харрогейт. Темное облако, в котором сражались кейрасс и Джейкоб Марбер, на мгновение рассеялось. Кейрасс вцепился когтем Марберу в рот и дернул лапой, разрывая ему щеку и оставляя на ее месте огромную рваную рану; лицо злодея почернело от крови, сквозь дыру во рту показались зубы, череп. Он завопил от боли.

Элис ощущала странное замедление времени; Коултон медленно наклонил голову, пытаясь укусить ее за шею, и она медленно обхватила его горло одной рукой, а другой снова и снова вонзала длинный нож ему в бок, руку, ребра, горло, ища опору в скользкой крови.

Но помощь наконец пришла; Элис снова почувствовала мощную тяжесть, когда что-то врезалось в Коултона, повалив его на пол. Это был кейрасс; он, задыхаясь, щелкал вытянутыми клыками и уже сгибал многочисленные ноги для очередного прыжка. Неподалеку от них на полу лежал Марбер. Медленно, сквозь заполнивший голову туман, Элис начала осознавать, что у них все же есть шансы выжить и что они даже могут уничтожить Марбера и его лича. И в этом им поможет кейрасс.

Но затем произошло нечто… жуткое. Свечи в скобах по очереди затрепетали, будто мимо них пронеслось что-то невидимое. Одна за другой они погасли, а затем посреди подземелья возникло серое свечение из появившегося ниоткуда разреза. Из этой рваной дыры выскользнуло нечто – чудовище из кромешной тьмы. Единственным источником света оставался валявшийся на полу фонарь, и в его луче Элис увидела, как монстр выпрямляется во весь рост. Его высота достигала двенадцати футов, плечи упирались в потолок, а руки походили на дымные пятна, так что понять, сколько их – четыре или шесть, – было невозможно.

Это был другр.

А потом он издал жуткий вопль – вопль смерти, боли, абсолютного ужаса. Кейрасс зарычал в ответ и прыгнул вперед. Элис ничего не видела, ее окружила темнота, из которой доносились лязг, скрежет металла о металл и крики двух сражающихся существ.

Она слабо нащупала нож, затем подползла к фонарю и открыла заслонку. В воздухе витала черная удушливая пыль. Миссис Харрогейт видно не было, но Элис заметила Марбера – он поднялся на ноги и приложил к лицу ладонь, сквозь его пальцы сочилась черная кровь. В одном кулаке он что-то сжимал. Повелитель пыли неуверенно пролез через серебристый разрез в воздухе, а окровавленный Коултон, шатаясь, последовал за ним.

Другр, схватив кейрасса за горло, крутил его, тряс и выл. Элис попыталась нащупать в дыму пистолет. Но другр вырос до ужасающих размеров и швырнул кейрасса о дальнюю колонну так, что задрожали стены, с потолка посыпалась грязь, а все вокруг накрыла тьма.

После и сам он убежал сквозь дыру, которую проделал в ткани мироздания, и серебряное отверстие захлопнулось за ним, точно пасть чудовища.

А потом наступила долгая глубокая тишина. Элис, обессилев, упала на спину.

Долго они пребывали во тьме.

Во всепоглощающей, бесконечной тьме.

Затем что-то шевельнулось.

В груди Элис вспыхнула боль. Она закашлялась и вытянула руку в поисках фонаря. Свеча в нем почему-то не погасла, и, повернув его, Элис направила луч на миссис Харрогейт. Платье пожилой женщины побелело от пыли; ее волосы, руки и ребра покрывали ярко-красные пятна крови. Элис подползла к ней и обхватила ее голову.

Миссис Харрогейт поморщилась от боли.

– Вы… выглядите ужасно, – произнесла она.

– Ага, – всхлипнула Элис. – А вы прекрасно. Хоть прямо сейчас в оперу.

– Мои ноги… – задыхаясь, прошептала пожилая женщина. – Я не чувствую своих ног.

Элис посмотрела на ее изогнутые под неестественным углом ноги и отерла со своих глаз кровь.

– Все будет в порядке, – сказала она. – Нужно просто побыстрее выбраться отсюда. И найти врача.

Однако она понимала, что этого уже не исправить. Миссис Харрогейт покачала головой:

– Это чудовище не должно было оказаться здесь, не должно… Не понимаю…

– Это и был ваш другр, я полагаю?

Элис услышала тихое мяуканье и увидела сидящего неподалеку кейрасса, снова превратившегося в почти обычного черного кота. Он повернул к ней все четыре сверкающих глаза, прищурил их, а потом, будто заскучав, отвернулся. Затем, с величайшим спокойствием, какое только можно представить, он поднял лапу и начал вылизывать ее своим розовым язычком.

Миссис Харрогейт внезапно подняла голову, глаза ее сверкнули.

– Клависы… где они?

Элис огляделась, вспоминая. Она с трудом поднялась на ноги и, с грохотом раздвигая обломки, пошарила по полу. Держа в руках фонарь, она, спотыкаясь, добралась до места, где ранее в воздухе возникло серебристое отверстие. Элис вспомнила, как вытянутые зубы Коултона впились ей в горло, вспомнила, что Марбер, убегая, сжимал что-то в кулаке. Она потеряла клависы. Потерпела неудачу.

Но потом сыщица с трудом приподняла кусок разбитой стены, под которой в пыли увидела один из ключей – железный, похожий на сломанный штангенциркуль. Но второго, деревянного, нигде не было.

– Выходит, мы уже проиграли, мисс Куик, – мрачно произнесла миссис Харрогейт. – Без второго клависа вы не сможете отослать кейрасса. Вы потеряете контроль над ним. Больше ничто не сможет остановить Джейкоба. Ему останется только дождаться смерти мистера Торпа. Он будет следить за глификом. Вы должны вернуть клавис.

Элис сплюнула.

– Сначала нужно выбраться отсюда, – сказала она.

Было непонятно, куда делись Марбер с другром и вернутся ли они.

– Выбраться, пока у нас еще есть источник света, – добавила она. – Как быть с кейрассом, решим позже.

Но миссис Харрогейт покачала головой.

– Нет, мисс Куик, – прошептала она. – Элис…

Пожилая женщина в первый раз назвала ее по имени, и Элис с удивлением осознала, что в ее глазах стоят слезы.

– В чем дело? – спросила она с напускной суровостью.

– Я не могу… ноги…

Элис попыталась собраться с мыслями, сжав челюсти и осматривая тело своей спутницы, скрученное как кривой гвоздь.

Фонарь замерцал и погас.

Их снова окутала тьма.

28. На следующее утро

Утром Чарли с Марлоу вновь отправились к доктору Бергасту.

Было еще рано; одеваясь, они бросали взгляды в окно, в котором за туманной дымкой виднелось озеро, – остров было не рассмотреть из-за тумана. В мрачных коридорах Карндейла было холодно и пусто. На пути им никто не встретился. Другие дети еще спали. По дороге Чарли сжимал в кулаке обручальное кольцо своей матери – на удачу или в утешение, а может быть, просто по привычке, – но, дойдя до верхнего коридора, где находился кабинет Генри Бергаста, он надел шнурок на шею и спрятал кольцо под рубашку, подальше от любопытных глаз.

Едва они тихонько постучали в дверь, доктор сразу же открыл ее, как будто ждал их, как будто знал, что они вернутся именно сейчас. У него был усталый вид, он выглядел осунувшимся и запыхавшимся, но глаза светились ясностью.

– Итак, вы согласны пойти, – сказал он.

Это был не вопрос.

Доктор впустил их внутрь. Клетку с костяными птицами прикрывал кусок ткани. На рабочем столе Бергаста стоял поднос с тарелками, на которых лежали ломтики бекона, сосиски, вареные яйца и намазанные маслом, еще не остывшие лепешки. Мальчики ели с жадностью, а доктор молча наблюдал за ними. Когда они закончили, он поднялся и взял со стола зажженный фонарь. Необычным ключом он отпер самую левую дверь на восточной стене.

– Мистер Торп слабеет, – строго сказал он. – Медлить нельзя.

Дверь вела на лестницу, которая спускалась вниз, в темноту. По проходу, проделанному в толще стен Карндейла, они спустились в подземный туннель. Воздух здесь казался кисловатым на вкус, дышать было трудно. Пол покрывала грязь и какие-то водянистые потеки. Доктор Бергаст поднял фонарь и, не говоря ни слова, уверенно зашагал вперед. Казалось, туннель простирается в бесконечность.

– Куда мы идем? – спросил Чарли.

Голос его отдался со всех сторон эхом.

– Этот туннель ведет под озеро, Чарльз. Мы идем на остров.

– Но озеро глубокое.

– Да, дитя, – ответил Бергаст, не поворачиваясь и лишь ускоряя шаг. – За исключением того места, где оно огибает скалу. Сейчас мы идем внутри нее. Над нами сплошная масса воды.

Чарли нервно сглотнул, представив себе вес всей этой толщи, давящей на потолок туннеля, представив, как камень раскалывается и внутрь хлещет вода…

– Кто сделал этот туннель? – спросил Марлоу.

– Мертвые, дитя. Как и все, что сохранилось и дошло до нас.

Дальше они шли молча. Единственными звуками, которые они слышали, были их хлюпающие шаги и слабое шипение фитиля в расплавленном воске.

Наконец туннель как будто стал едва заметно уклоняться вверх, воздух посвежел, и они подошли к очередной лестнице. Доктор Бергаст подвел их к старой двери, отпер ее, и Чарли снова увидел развалины монастыря. После подземной темноты свет дня казался слишком резким и болезненным. Мальчик прищурился. Они стояли в нише, в небольшом укрытии, ход в которое был ловко спрятан от посторонних глаз.

– Идем, – сказал доктор Бергаст и повел их дальше через поваленные камни и высокую траву – наружу, к передней части разрушенного временем здания.

Там он без промедления отворил тяжелую дверь, поднял фонарь и провел их внутрь.

Должно быть, когда-то здесь располагались кельи монахов – от вытянутого коридора в обе стороны расходились небольшие помещения без окон. Доктор Бергаст подвел их к разрушенной стене, пригнулся и пролез в зиявший в ней разлом. За ним начиналась узкая лестница, высеченная прямо в скале и ведущая в природную пещеру.

Она была освещена тусклым голубым светом. Первое, что почувствовал Чарли, – странное покалывание, похожее на слабый разряд электричества. Из каменного пола выходили корни, переплетаясь между собой и поднимаясь по стенам, свод поддерживали каменные арки, а в центре, в окружении зарослей, находился глубокий каменный резервуар, в который с одной стороны спускались ступени. Поверхность его казалась темной, не отражающей света. Приглядевшись, Чарли увидел, что внутри вовсе не вода, а что-то вроде загустевшего древесного сока с уходившими вниз корнями, мерцавшего глубоко изнутри поразительным голубым светом. Мальчик невольно охнул.

– Орсин, – спокойно сказал доктор Бергаст, указывая на резервуар и протянув ему маленький старомодный нож. – Вам нужно разрезать его, чтобы попасть в воды по ту сторону.

Чарли с опаской взял клинок:

– А где глифик?

Бергаст поднял руку:

– О, мистер Торп здесь, повсюду. Все это – он. А вещество, запечатывающее орсин, – смола из его корней. Она не дает прорваться орсину.

– Мы должны разрезать ее?

– Да.

– А ему не будет больно?

– Думаю, нет.

Марлоу шагнул к орсину, но задержался и вытянул перед собой руки, от которых начало исходить такое же голубоватое сияние, как и от воды.

Доктор Бергаст выглядел довольным. Поставив фонарь у своих ног, он достал из-под полы сюртука свиток пергамента.

– Это копия карты, – сказал он, опускаясь на колени прямо на пыльный пол пещеры и разворачивая бумагу. – Возможно, вы видели ее на стене в моем кабинете. Подойдите ближе, Чарльз. Поначалу ориентироваться будет трудно. Но все станет яснее, когда вы пройдете через орсин. Вот серые комнаты, куда попадают вначале. А вот мертвая лестница, за которой виден город.

– Город?

– Город мертвых. Да. В третьем круге.

Доктор Бергаст выровнял карту и, прижав один ее угол коленом, освободил руку, а затем провел длинным пальцем по линии на карте, ведущей к пустому внешнему краю.

– Здесь, по моим догадкам, и находится Комната. Другим было трудно до нее добраться. Но вы справитесь.

– Погодите, но как мы узнаем, что это то самое место?

– Духи к нему не подходят. Вы увидите белое кровоточащее дерево. Нужно будет зайти в Комнату. Взять из нее и принести мне то, что в ней спрятано. Перчатку. А это, – сказал он, доставая небольшой блокнот в кожаной обложке и огрызок карандаша, – чтобы записывать все, что вы увидите на своем пути и что с вами произойдет. Я кое-чего вам не рассказал. Таланты, которые возвращались из-за орсина… они обычно мало что помнили. А если какие-то воспоминания и сохранялись, то были смутными и запутанными. Поэтому мы начали пользоваться блокнотами.

Положив пергамент, блокнот и карандаш в небольшой холщовый ранец, доктор передал его Чарли.

– Не забывайте об осторожности, – продолжил он. – Тот мир весьма коварен. Вам может показаться, что вы видите своих близких, тех, кого потеряли, и, возможно, вам захочется последовать за ними. Многие из-за этого сбились с пути. Но все это лишь тени – не те, кого вы любили, а только воспоминания о них. Они не узнают вас.

– Если это просто воспоминания, значит, они не смогут причинить нам вреда, – сказал Чарли.

– Духи очень опасны, – резко ответил Бергаст. – Собираясь вместе, они принимают форму тумана. Лучше держаться от него подальше. Их тянет к движению, теплу, быстроте – ко всему, что хоть ненадолго напоминает им о жизни. Ими овладевает непреодолимая жажда, всепоглощающая потребность. Они высосут из вас жизнь. Не подпускайте их к себе, держитесь подальше. К тому же в том мире есть не только духи умерших. Помните, они оба – наш мир и тот, другой, – доктор поднял глаза и со странной тоской взглянул на орсин, – это дома с сотнями дверей. Там все преходяще.

Он шагнул назад и задул фонарь, так что пещера залилась голубым светом. Глаза его утонули в тени.

– Я не знаю, как долго вы сможете там оставаться. В том мире время течет по-другому. С артефактом это было максимум несколько часов нашего времени. Но для вас… день? Два?

Казалось, в темноте доктор увеличился.

– И еще. Обращайте внимание на свои руки, пальцы. Если туман повлияет на вас, они начнут дрожать, обесцвечиваться. В таком случае вы должны немедленно пуститься в обратный путь.

– А если мы пойдем дальше?

– Вы заблудитесь.

Похожая на кожу поверхность резервуара гудела и светилась жутковатым электрическим голубым светом. Точно так же, как и руки Марлоу, который, по-прежнему ничего не говоря, взял у Чарли нож, подошел к краю ступеней и воткнул его в смолу. Из пореза засочилось что-то темное. Мальчик вырезал на поверхности длинный крест. Теперь уже все его тело сияло, просвечиваясь насквозь.

– Да, это хорошо, – пробормотал доктор Бергаст.

Мальчик не обратил на него внимания. Закончив, он бросил нож на пол, ухватился за корни, как за веревку, и зашагал по ступенькам вниз, прямо в сияющий разрез; сначала потемнели его брюки, затем рубашка, и вскоре мальчик уже погрузился по плечи, а потом, бросив быстрый взгляд на Чарли, шагнул еще ниже; вода сомкнулась над его головой – и он пропал из виду.

– О боже… – удивленно выпалил Чарли, уж слишком быстро его друг погрузился в орсин.

Подбежав к краю резервуара и всмотревшись в его темную поверхность, сквозь которую изнутри пробивался странный голубой цвет, он ничего не увидел. Марлоу исчез.

– Поспеши, Чарльз, иначе ты его потеряешь, – раздался из темноты голос доктора Бергаста. – И не забудь нож. Он вам понадобится, чтобы прорубить себе путь назад.

Чарли колебался, но удерживал его не страх. Шагнув вниз, он вздрогнул. Вода – если это была вода – обдала его лодыжки холодом. Казалось, она притягивает его к себе. Кожистые края разреза прогнулись под его весом. Он отвернул лицо и глубоко вздохнул. Голубое сияние мешало ему разглядеть Бергаста.

– Держись, Мар, – сказал Чарли. – Я иду.

Одежда раздулась вокруг него, когда он ступил в эту странную воду, которая не была водой. Через некоторое время мальчик уже не чувствовал ни ступней, ни коленей, а ступени опускались все ниже и ниже, и вскоре он перестал ощущать все свои части тела.

Чарли глубоко вздохнул. Лицо его скрылось под водой.

Мальчика окутала тьма.

Злодеяния Джейкоба Марбера. 1874

29. Мужчина, ребенок, монстр

Над головой простиралось серое сумеречное небо.

Джейкоб Марбер без рубашки и жилета стоял посреди медленно текущей реки где-то в Шотландии, разглядывая слабые серебристые отблески на воде и размышляя о том, что он уже не принадлежит к миру живых. Его окружала странная дымка – дар другра. Исходящая от его кожи, она словно стала частью его самого, но в то же время казалась чужой и напоминала дыхание мертвеца.

Он так долго, месяц за месяцем, блуждал по ту сторону орсина, что теперь мир людей казался ему чужим. Маленьким, слишком ограниченным. Он уже не был невинен, но еще не совершил худшего из того, на что теперь был способен. Вода была невероятно холодной, ноги и бедра будто покалывали иголки. Джейкоб вздрогнул. «Это их мир», – подумал он. И отвернулся.

Он нашел своего брата. Нашел в том, другом мире. Как и обещал другр. И теперь время уже не отмотать назад, воспоминания не забыть, придется жить с тем, что он увидел. Встреча ничего не решила и ничего не исправила. Бертольт трижды, три ночи подряд, приходил к нему по краю тьмы, призванный скорбью Джейкоба, – как рябь воздуха, как возникшая сама собой печаль. Брат выглядел все тем же мальчиком: он перестал расти, застыв в том самом возрасте, в котором умер, – с бледными нежными щеками, с потерявшими цвет русыми волосами. Увидев лицо, которое он так любил и которое не надеялся увидеть снова, Джейкоб разрыдался. Он просил, он умолял, рассказывал об их детстве в Вене, о монахинях в приюте, о фабрике, о днях, проведенных на улице. На третью ночь он тихим голосом рассказал брату о его собственной смерти, и Бертольт, казалось, на мгновение узнал его. Но понимание исчезло так же быстро, как и появилось, и брат продолжил просто стоять, глотая воздух и вытаращив пустые глаза.

Тогда другр сказал ему: «Он забыл тебя, уже слишком поздно. Теперь его не спасти».

Джейкоб дышал медленно, вспоминая. Отсюда, с реки, в сумерках виднелись дорога и мост. Он осмотрелся, так как ожидал погони, но ничего не увидел. Среди деревьев еще не нашли карету, мертвых лошадей и мертвого кучера. Его никто не преследовал.

Джейкоб вышел из реки; холодные мокрые брюки прилипли к ногам. На ветке куста висело его пальто. Он поднял лицо, услышав в голове знакомый голос: «Уже почти пора, Джейкоб. Ты готов?»

На илистом берегу сидел другр – звероподобный, дикий, не в том виде, в котором он впервые предстал перед ним. Теперь это была не бледная красивая женщина, а громадная лохматая клыкастая тварь. Она завороженно смотрела в воду на собственное отражение, а позади нее в низких зарослях стояли, притаившись, двое детей, которых она просила доставить к ней. Джейкоб ощущал ее нетерпение.

– Неужели нет другого способа? – тихо спросил он.

Она не ответила.

Детям было на вид лет тринадцать-четырнадцать – мальчик и девочка, возможно брат и сестра. Он перехватил их по пути в Карндейл. Конечно же, это были таланты, которых отправили на север из лондонского дома миссис Харрогейт, как раньше делал и он сам. Например, когда нашел ту японскую девочку с талантом пыли, Комако, и еще одну проказницу-невидимку. Вспомнив о них, он почувствовал слабый укол сожаления, грусти. Но потом это чувство прошло. Он специально решил не узнавать имена этих детей, не стал их расспрашивать. Он не хотел ничего выяснять о них. Он понимал, что должен испытывать отвращение, зная о том, что другр собирается с ними сделать. Но ничего не чувствовал. Дети казались ему будто бесплотными, нематериальными, словно через них, как свет, проходило время, будто они могли раствориться в любой момент. Действительно, он слишком долго пробыл в том, другом мире.

Теперь его сильнее тянуло к женщине-другру. Она стала частью его, как и он – ее. По крайней мере, так он это воспринимал. Он чувствовал все ее желания, ее страхи как свои собственные или почти так – будто они были темной стороной его стремлений. Например, он ощущал голод, который она испытывала, глядя на этих двух ребят, чувствуя их таланты. В этом мире она была слаба. Пока что слаба. Она поглотит этих двух детей. Опустошит их. А потом сделает то, к чему так стремится: ослабит защиту глифика в Карндейле, чтобы Джейкоб мог похитить мальчика.

– Ты уверен, что сможешь проникнуть внутрь?

– Я все устроил, – ответил он.

– Этот ребенок – всё, Джейкоб. Ты должен доставить его ко мне. И не должен меня подвести.

Джейкоб встретился с другром взглядом и кивнул.

Его, сияющего мальчика без имени. Ребенка, которого Генри Бергаст украл и теперь держит под замком в Карндейле, чтобы использовать, как Джейкоб опасался, в своих зловещих целях. Он не знал всего, на что способен этот мальчик, но ему было известно достаточно, чтобы он мог понять ужас его предстоящей жизни; и хотя Джейкоб не чувствовал ничего человеческого, в том числе и жалости, но он сопереживал этому малышу. Он держал его в руках, гладил по нежной щечке, ощущал свое с ним родство и даже некое подобие любви и думал: «Ты похож на меня. Мы одинаковы». И он пообещал мальчику, что тот не будет страдать в детстве, как страдал он сам.

Другр же ни о чем этом не догадывался. И потому Джейкоб боялся, что существо узнает о его намерениях, о его предательстве, боялся, что у него ничего не получится, и боялся последствий как для себя самого, так и для сияющего мальчика.

Ведь он вовсе не собирался приносить его этой твари. Он собирался увезти его далеко-далеко, туда, где никто не сможет причинить ему вреда – ни Бергаст, ни другр, ни кто-либо еще.

Небо потемнело. Час приближался. В сумерках другр повернулся к детям, в страхе прижавшимся друг к другу с ужасом в глазах. Они уже устали кричать, их голоса охрипли.

– Ступай, – сказала тварь Джейкобу, отпуская его. – Я буду сдерживать стражей, пока смогу.

Он пошел.

Не было слышно ни криков, ни плача. Но все время, пока Джейкоб поднимался от реки к Карндейлу, к находящемуся там ребенку, в ушах у него стояло жадное чавканье другра.

В большой, хорошо обставленной комнате на верхнем этаже восточного крыла Карндейла с видом на глубокое озеро раздался стук в дверь. Качавшая расположенную у окна колыбель кормилица встала с кресла. Она и сама была еще почти ребенком, если бы не налитые молоком груди, которые она поспешно спрятала под блузку. Спадавшие на лицо черные волосы – до недавних пор предмет зависти всех деревенских девушек – она заправила под чепец. Кормилица знала, что теперь малыш будет спать, пока она не заснет сама, а затем проснется и заплачет, успокоившись только когда она снова примется расхаживать по комнате, укачивая его. Но она все равно любила этого милого малыша, ставшего для нее таким дорогим. Девушка осторожно задернула опоясывавший кроватку балдахин, за которым мирно посапывал ребенок. Ее звали Сьюзен Кроули, и раньше она работала на карндейльской кухне, пока год назад не забеременела от женатого молочника из долины. Она сделала все возможное, чтобы на французский манер избавиться от ребенка, но ничего не помогло, и беременность продлилась до конца. А когда Сьюзен родила, то полюбила свою крошечную дочурку, которую (видимо, в качестве своеобразного наказания) сразу забрал Господь. Теперь эта маленькая девочка, девять месяцев назад скончавшаяся от лихорадки, спала вечным сном на церковном дворе в Абердине, а Сьюзен все еще каждую ночь плакала от боли, хотя прошло уже почти семь месяцев с тех пор, как ее взяли на место кормилицы для мальчика-подкидыша.

Мальчика, непохожего на других детей.

Мальчика, сиявшего странным голубым светом. Сьюзен не знала причин этого сияния, не догадывалась о его значении. В том, что она видела, не было никакого вреда, никакой опасности. Только красота. Но она заметила, как смотрит на ребенка Генри Бергаст: со смесью страха и очарования, – и понимала, что этот мальчик особенный.

Тихий стук в дверь повторился.

Это был доктор. Он стоял в коридоре, и настенные светильники отбрасывали на его грубое лицо причудливые тени. Долгое время он смотрел только на Сьюзен. Этот человек ей не нравился, никогда не нравился. Дело было не только в его серых глазах, в которых отражались отблески камина, не в том, как жутко они следили за каждым ее движением. Дело было в чем-то едва различимом, неуловимом, будто аромат – аромат темной подозрительности. Она посторонилась, он вошел, протянув ей шляпу.

Она взяла ее и продолжила стоять чуть в стороне от двери.

– Значит, он спит, – сказал Бергаст, поглаживая белую бороду и бакенбарды.

– Да, сэр, – ответила Сьюзен, приседая.

Он прошел дальше мимо нее – высокий, могучий, в безупречном костюме, со старомодными усами и длинными волосами до плеч, чем-то похожий на ее дедушку и его товарищей, которых она иногда видела малышкой. Сьюзен понимала, что он очень стар, гораздо старше, чем кажется на первый взгляд, хотя и не знала его точного возраста. У этого ученого, доктора, были темные секреты и неестественные способности, как и у всех обитателей Карндейла. Невозможно было жить в институте, не замечая, что в его стенах творится нечто противоестественное.

Откуда именно взялся ребенок, Бергаст не говорил. Но до Сьюзен доходили слухи, обрывки разговоров, и она поняла, что это как-то связано с повелителем пыли по имени Марбер, о котором старались не распространяться и который пугал даже старых талантов. Других младенцев в Карндейле никогда не было; самому младшему мальчику здесь было девять лет, и он уже давно умел самостоятельно о себе позаботиться, даже сам менял постельное белье.

Доктор Бергаст медленно отодвинул занавеску и встал над кроваткой. Он дал мальчику такое же имя, как у него самого, – Генри, – но никогда не называл его им, как и Сьюзен, которая считала, что это имя для сурового и самолюбивого человека ему не подходит. Оно казалось ей больше похожим на своеобразную печать на документе о собственничестве, чем на имя живого человека.

– Хотите подержать его? – не без лукавства спросила она, так как прекрасно знала ответ.

Доктор Бергаст никогда не брал ребенка на руки и даже не прикасался к нему. Вот и теперь на его лице промелькнула тревога. Он обернулся.

– Мальчик выглядит здоровым, мисс Кроули, – буркнул он. – Вы хорошо справляетесь со своими обязанностями. Примите мою благодарность.

– Спасибо, сэр.

– Нелегко, должно быть, постоянно находиться в одиночестве.

– Не думаю, что он возражает против одиночества, сэр.

– Я имею в виду вас, мисс Кроули.

Если бы подобное ей сказал любой другой человек, она бы сочла это в лучшем случае любезностью, а в худшем – чрезмерной прямолинейностью; но доктор Бергаст не вкладывал в эти слова ни тот, ни другой смысл – просто констатировал факт.

– О, мне вовсе не трудно, сэр. Мне нравится его компания.

– Хм-м-м.

Доктор еще немного постоял, отвернувшись от нее и глядя на малыша.

– Мой мальчик, – прошептал он, а затем вышел обратно, в прихожую.

Сьюзен последовала за ним.

– Мисс Дэйвеншоу сказала, что вам требуются еще уголь и свечи? – спросил он, когда занавеска колыбели снова оказалась задернута и они отошли от спящего ребенка. – Я прослежу, чтобы их прислали. Да, мальчику нужно тепло. Еще мисс Дэйвеншоу сказала мне, что вы плохо едите.

Сьюзен покраснела:

– Все в порядке, сэр. Я просто немного устала. Этого следовало ожидать.

Он поморщился:

– Я должен вам кое-что сказать, мисс Кроули. Решение было принято только что, но, думаю, вам лучше узнать об этом сразу.

Серые глаза Бергаста буравили ее насквозь, и она отвела взгляд.

– Мальчик не может больше оставаться здесь, в Карндейле. Его нужно отослать в другое место. Я бы хотел, чтобы вы поехали с ним, если не имеете ничего против.

Она подняла голову:

– Отослать? Но он же еще такой маленький, доктор Бергаст…

– Ничего не поделаешь. Я уже написал несколько писем с запросом и жду ответа. У меня на примете два возможных места назначения. Довольно… отдаленные.

– Но… почему, сэр?

Доктор Бергаст подошел к окну, раздвинул одной рукой муслиновые занавески и уставился в сгущающуюся темноту. Сьюзен подошла к стене, чтобы зажечь свечи.

Доктор мягко заговорил:

– Потому что мальчику небезопасно находиться здесь, мисс Кроули. Как, впрочем, и где-либо еще. Его нужно спрятать, прежде чем до него доберутся.

Она посмотрела на него с удивлением:

– Кто доберется?

Но на этот вопрос он не ответил.

В то же время в кресле, расположенном в вестибюле Карндейла, сцепив опущенные на колени руки и слушая, как в углу комнаты бьют часы, сидела Эбигейл Дэйвеншоу. Она уже почти час ждала из Эдинбурга карету, в которой ехали двое ее новых подопечных – близнецы Галли и Радха, проделавшие огромный путь, чтобы добраться до института. Она знала только то, что ей сообщила миссис Харрогейт: дети приехали из Калькутты; они были куплены мистером Коултоном у торговца специями и почти ничего не знали о своих талантах.

По приезде в Лондон ребят встретила миссис Харрогейт; их багаж задержали на таможне в Грейвсенде, и мистер Коултон согласился проводить их на поезд, когда чемоданы наконец доставили.

Эбигейл Дэйвеншоу не нравилось, когда дети путешествовали без сопровождения, – «все равно что распахнуть двери своего дома перед неприятностями», как сказал бы ее дед. Однако так в Карндейле было принято еще задолго до ее приезда сюда, и все дети всегда добирались до института вовремя, целыми и невредимыми – так кто она такая, чтобы требовать для них сопровождения?

При звуке приближающихся шагов она подняла голову.

– Добрый вечер, миссис Харрогейт.

– Добрый вечер, мисс Дэйвеншоу, – ответила та. – Я ищу доктора Бергаста. Он здесь не проходил?

Она помолчала.

– Ждете новичков? Они еще не приехали?

Эбигейл Дэйвеншоу склонила голову:

– Как видите.

– Ну что ж. Я уверена, экипаж скоро прибудет. В конце концов, им правит мистер Боггет, а он доставляет из Эдинбурга вновь прибывших со времен… со времен моего покойного мужа. И ни разу нас не подвел. Возможно, на дороге возникли какие-то трудности или что-то случилось с лошадьми, но скоро он будет здесь. Я уверена.

– Хм-м, – протянула мисс Дэйвеншоу, так как для ее опытного уха ответ миссис Харрогейт прозвучал не слишком убедительно.

Наступило долгое неловкое молчание. Из коридора наверху негромко донесся топот детских ног. Миссис Харрогейт прочистила горло и дотронулась до рукава мисс Дэйвеншоу:

– На сколько они опаздывают?

– На пятьдесят шесть минут.

– Ох, – вздохнула миссис Харрогейт. – А где мистер Ластер? В сторожке его нет – я только что оттуда. Если есть какие-то новости, то он их уже получил.

– Никаких новостей, миссис Харрогейт. Экипаж просто… опаздывает.

– Вы можете и дальше сидеть сложа руки, ожидая новостей, мисс Дэйвеншоу, – в голосе женщины послышались стальные нотки. – Но я не собираюсь бездействовать. Пойду расспрошу мистера Ластера. Я сообщу вам, если узнаю какие-либо новости.

Эбигейл Дэйвеншоу склонила голову. Последовало долгое молчание.

– Доброго вечера, – наконец произнесла миссис Харрогейт.

– И вам того же.

Эбигейл отвернулась и, спокойно дыша, прислушалась к шагам своей старшей коллеги, которая пересекла вестибюль и направилась во двор, к сторожке Уолтера Ластера.

И только когда входная дверь с грохотом захлопнулась, Эбигейл, убедившись, что осталась одна, позволила себе состроить недовольную гримасу.

Карета никогда не опаздывала.

Уолтер Ластер нетерпеливо закрыл за собой дверь сторожки и запер ее на ключ. Затем он поспешил через двор к черному входу, бросая по сторонам настороженные взгляды. На улице темнело.

Никто не видел, как он ушел. Он наблюдал за той женщиной из Лондона, миссис Харрогейт, в черном платье и с закрытым вуалью лицом, которая, казалось, не сводила с него глаз. Как будто она что-то знает. У черного входа он остановился и быстро прижал ко рту платок, заглушая кашель. Внутри у него все сжалось от боли. Когда он убрал платок, даже в слабом свете, льющемся из окон поместья, было видно, что он испачкан кровью. Во рту и на губах стоял привкус железа.

Экипаж из Эдинбурга не прибыл. Это был знак. Сердце Уолтера колотилось, он тихо покачал головой, перебирая связку ключей в поисках нужного. Нужно было спешить. Если все идет так, как ему говорили, то Джейкоб приедет в течение часа. Наконец он нашел нужный ключ, отпер замок, проскользнул внутрь и прислушался. За дверью никого не было. Поспешно пройдя через задние коридоры, он спустился по ступенькам в холодный подвал и отыскал старый фонарь, который ранее спрятал за полкой. Чиркнув спичкой, Уолтер зажег его, повернувшись лицом ко входу.

Джейкоб, Джейкоб. Его единственный друг.

Уолтер – невысокий, сутулый из-за полученной в детстве травмы – всю жизнь страдал от одиночества. У него были длинные жирные волосы, которые он раз в месяц собственноручно стриг садовыми ножницами, маленькие руки и лишь два зуба. Он настороженно наблюдал за живущими в Карндейле детьми, стараясь держаться от них подальше; ему не нравились их насмешки, и он опасался их неестественных способностей. Но большинство обитателей Карндейла не обращало на него внимания – для них он был всего лишь чудаковатым мистером Ластером, который живет в сторожке и следит за приездом гостей и доставкой продуктов.

Но Джейкоб не был таким, о нет. Джейкоба, когда тот оказался в Карндейле, сразу же потянуло к Уолтеру, или Уолтера потянуло к нему – трудно сказать точно, – и дело было не только в том, что они оба отличались от остальных и оба страдали от одиночества. Нет, это была более глубокая связь, непохожая на дружбу, скорее на братскую привязанность. По крайней мере, так всегда казалось Уолтеру.

Когда Джейкоб уехал и не вернулся, Уолтер понял, что случилось что-то плохое. Наблюдая за тем, как мистер Коултон уезжает в карете в Эдинбург, он с трудом скрывал свою неприязнь. Возможно, этот человек обидел Джейкоба или даже убил его, бросив тело в каком-нибудь переулке. Конечно, Коултон явно один из тех, кто на такое способен.

Примерно в то же время проявилась болезнь. Чахотка. Однажды зимой Уолтер резко кашлянул в ладонь, и на ней осталась кровь – он сразу понял, что это значит. Оставался год или пять – неважно. Рано или поздно болезнь убьет его.

Но потом пришли сны.

Джейкоб, что-то нашептывающий ему на ухо. Навещающий его. Спокойно сидящий рядом с ним. Его старый друг, его единственный друг. Он обещал помочь ему, обещал сделать его лучше – здоровым и больше не одиноким. Говорил, что вернется в Карндейл. И на этот раз, уезжая, возьмет его с собой.

Где-то наверху открылась дверь кладовой. Уолтер стоял очень тихо, подняв фонарь и прислушиваясь, а затем направился к полкам, вырубленным прямо в стене подвала. Едва он нащупал на третьей из них защелку, как полка плавно, словно по рельсам, скользнула вперед, а затем отъехала в сторону. В лицо ему хлынул порыв влажного зловония.

Уолтер посмотрел вниз, в кромешную тьму туннеля, идеально круглого, как будто его проделали огромным промышленным буром. Беспокойно облизал губы. Джейкоб ждет его, полагается на него.

Подняв фонарь, Уолтер поспешил вперед.

Иногда по ночам Генри Бергаст бродил по неосвещенным залам Карндейла, вглядываясь в темноту, ощущая кожей движение воздуха, чувствуя, как вокруг и сквозь него бежит время, похожее на струйки утекающего сквозь пальцы песка, и ему казалось, что его тело постепенно разлагается.

Старение. Вот что это было. За несколько десятилетий он так и не привык к нему.

Он обычно надевал жилет и рубашку с длинными рукавами и жестким воротником и бродил так мимо закрытых дверей, мимо увешанных гравюрами стен, мимо шкафов с акварелями на полках. Все в темноте сливалось в странную однообразную массу. Он погружался в свои воспоминания о садящемся над устьем Нила солнце, уносясь в те далекие годы, когда египтянам еще не были знакомы британские военные корабли, когда воздух в джунглях Новой Испании был пропитан запахом гниющих фруктов. Он вспоминал погибших – коллег, друзей. Некоторые из них добились больших успехов в науке. Постепенно, на протяжении веков, его привязанности ослабевали. Он давно уже был одинок и лишь наблюдал старение и смерть тех, кто, покидая его, оставлял в том уголке его сердца, где когда-то жила любовь, только боль. Когда-то у него были родители – они умерли много веков назад, – был брат и были даже жена и ребенок, маленькая девочка – как же ее звали? – которая любила белые цветы и делала его счастливым. Все их лица давно стерлись из его памяти, и вспоминать о них сейчас было все равно что перелистывать страницы книги, написанной кем-то другим. Давным-давно ему сказали, что все таланты, даже самые могущественные хаэланы, стареют и умирают. Он ждал этого. Но так и не старел.

Вместо этого он, как Генри, со спокойной отрешенностью рассуждал, медленно портился изнутри, портился, как залежалый фрукт, чернея и разлагаясь, распространяя гниль, пока его внешность не утратила связи с тем, что находилось внутри. Когда живешь достаточно долго, то перестаешь быть человеком, перестаешь понимать все, что наполняет сердце. Ибо оно создано временем и им же поглощается, поглощается осознанием конечности своей жизни – а Бергаст не мог умереть.

Разве что… теперь мог.

«Вот в чем заключается самая жестокость», – думал он, спускаясь по лестнице и проходя через нижние залы. Он был величайшим талантом, тем, кто должен был продолжать существовать; именно он, и никто другой, видел и познал истинную силу. Лишь однажды он разглядел талант, подобный своему, в другом создании, в древнем существе под названием другр, принявшем облик женщины, до опьянения прекрасной, но пугающей. Она была преисполнена абсолютной, глубокой, нечеловеческой чистоты, и Бергаст ненавидел ее, но желал. Он знал, что другр, как и Джейкоб, преследует ребенка. А еще давным-давно один глифик из Болгарии предсказал, что однажды в другом мире, в стране мертвых, родится живой ребенок, который разрежет ткань миров, перестроив таланты по своему образу и подобию. «Темный талант».

Бергаст долгие годы охотился за этим ребенком, расходуя при этом собственную силу. И вот теперь, благодаря Джейкобу, мальчик был найден.

Найден и находился в безопасности. Однако Генри был уже слишком слаб, чтобы что-то с ним сделать, слишком слаб, чтобы использовать его так, как ему было нужно, как он хотел. Осознавать это было горько. Его талант улетучился, он больше не мог исцелять, и теперь у него не оставалось ничего, кроме долгой и мучительной боли увядания.

Осознание этого наполняло его невыносимой яростью.

30. В подземном туннеле

Среди узловатых корней и влажных кустов под нависшим скалистым выступом с видом на долину Джейкоб Марбер обнаружил вход в пещеру. Сначала туннель был узким, сырым и холодным, но затем потолок поднимался, а стены расступались, и дальше под землю он становился довольно просторным.

У самого входа стояла оставленная им свеча. Сняв перчатки, он сложил их вдвое и засунул в карман плаща. Затем растер между пальцами, вспыхнувшими голубым пламенем, пыль, зажег свечу и пошел вперед. Наклонный туннель упирался в стену, в которой открывалась темная расщелина.

Он вспомнил о двух детях, которых оставил у реки, об издаваемых другром чавкающих звуках и слегка передернул плечами. «Все равно ты ничего не смог бы поделать», – сказал он себе.

И поспешил дальше.

Земля под Карндейлом и вокруг него была испещрена проходами, о которых знали немногие и которые никто никогда не отмечал на картах, и древними туннелями, выточенными тающими ледниками, после которых в долине сформировались характерные шотландские озера.

Он шел молча, поскальзываясь на мокрых камнях, следя за отражением пламени в каменных стенах. Воздух был холодным, кислым, неприятным. Джейкоб внимательно смотрел по сторонам. У него было кое-какое представление о том, куда идти: здесь налево, далее направо – но точной схемы пещер он не знал и боялся заблудиться. Что-то в этой темноте узких туннелей заставило его впервые за много лет вспомнить о тех ранних счастливых днях, когда они с братом-близнецом Бертольтом работали трубочистами в Вене. Тогда, оставив позади сиротский приют, они ощущали себя свободными. Вместе с другими беспризорниками они вполне обеспечивали себя едой, а ничего другого им и не требовалось.

Тогда как раз стояла осень, погода была еще не слишком холодной, и, устав, они засыпали в заброшенном подвале среди старых бочек, не нуждаясь ни в одеяле, ни в огне камина. Рядом с ними спали другие дети, а по утрам они бежали в переулок, где старший трубочист раздавал им мётлы, щетки и адреса, по которым требовалась их работа.

Тогда, в девятилетнем возрасте, Джейкоб впервые обратил внимание на красоту города, на трамваи, на нарядных дам, на ароматы, исходящие от тележек с уличной едой в парках. Бертольт показывал ему все, как будто он, в отличие от Джейкоба, каким-то чудесным образом прекрасно познал город, да и вообще весь мир. Конечно, брат всегда отличался смелостью, умом и предприимчивостью. «Потому что ты особенный, Джейк, – говорил Бертольт, – потому что тебе нужен кто-то, кто присмотрит за тобой. Вот почему. Я же не могу делать то, что можешь делать ты. Я обычный». В приюте он всегда шептал это по ночам, уткнувшись лицом в подушку, пока монахини патрулировали мрачные, темные коридоры. Брат всегда внушал Джейкобу, что жизнь стоит того, что нельзя сдаваться, как бы тяжело тебе ни было. Но Джейкоб знал, что это неправда, знал, что Бертольт тоже особенный: он обладал умом и добротой, которых больше ни у кого не было, тем более у него самого. Все первые годы своей жизни Джейкоб восхищался братом, желал быть похожим на него и любил его больше жизни.

Из глубины туннеля донесся какой-то звук. Джейкоб замер, прислушиваясь. Капли воды разбивались о камень. Похоже, он был в этом подземелье не один – по туннелю двигался кто-то еще, и он тоже оказался здесь не просто так. Звук не повторился. С каждой стороны Джейкоба окружала непроглядная тьма. Он стоял в ореоле тусклого свечного света, оглядываясь и чувствуя себя маленьким и одиноким.

Может, Генри Бергаст знает, что он идет? Но Джейкоб тут же отмахнулся от этой мысли. Не может быть. В любом случае пути назад уже нет.

Он пошел дальше. В ушах шумела кровь. Тьма перед ним расступилась лишь на мгновение и тут же сомкнулась позади него той же самой непроглядной чернотой.

После визита Генри Бергаста Сьюзен Кроули быстро поднялась, накинула на плечи шаль, зажгла свечу, подошла к двери и прислушалась. Доктор ушел.

Значит, он хочет отослать ребенка в другое место.

Эта затея показалась ей глубоко неправильной и даже разозлила ее. Сьюзен не привыкла испытывать гнев, и это чувство давалось ей нелегко; она привыкла к тому, что всю жизнь ею командуют и указывают, что ей делать, а о гневе и злости почти ничего не знала. Но сейчас ее вдруг охватил жар. Что доктор Бергаст вообще знает о младенцах, об их потребностях, об их безопасности? Он даже отказался взять малыша на руки. Сьюзен поджала губы, пытаясь осмыслить все как следует.

Нельзя сказать, что она вообще никогда не задумывалась о том, чтобы сбежать из Карндейла, унося малыша подальше от доктора Бергаста. Но в ее фантазиях ребенок всегда был старше, сильнее и выносливее – это были лишь фантазии.

Она быстро подошла к колыбели и проверила ребенка – он крепко спал, – а затем вышла в коридор. Ей хотелось найти мисс Дэйвеншоу; она точно не знала, что скажет ей, но была уверена в том, что та предложит что-то стоящее. Сьюзен понимала, что у мисс Дэйвеншоу тоже есть кое-какие сомнения насчет доктора Бергаста и его взглядов на управление Карндейлом. Конечно, слепая женщина ничего не говорила вслух – для этого она была слишком осмотрительна, – но часто молчала и неодобрительно хмурилась.

Мисс Дэйвеншоу в ее покоях не было. По коридору мимо Сьюзен с виноватым видом прошли две девочки, имен которых она не знала, – обе в ночных рубашках. Она слабо улыбнулась им. Те покраснели и ускорили ход.

Ей было знакомо это чувство, этот страх быть пойманной, чем бы они ни занимались. Это ощущалось так странно – ведь она была всего лишь на несколько лет старше них.

На лестничной площадке Сьюзен увидела женщину в черном – ее лицо скрывала вуаль. Это была та самая мрачная дама из Лондона. Девушка вежливо кивнула и поспешила пройти мимо. Эта дама пугала ее. Она была доверенным лицом доктора Бергаста, выполняла его поручения в столице, и ей не стоило доверять.

Сьюзен обнаружила мисс Дэйвеншоу в вестибюле сидящей на длинном диване перед камином и сцепившей руки на коленях. Возможно, преподавательница как раз ждала ее – настолько спокойной и терпеливой она выглядела.

– В чем дело, мисс Кроули? – спросила слепая женщина еще до того, как Сьюзен успела произнести хотя бы слово.

Девушка прочистила горло.

– Я считаю, что лучший способ что-то сказать – это открыть рот и заговорить, – произнесла преподавательница.

– Да, мисс Дэйвеншоу. Мне очень жаль. Я просто… Меня только что посетил доктор Бергаст. Он сообщил, что намерен отослать ребенка.

Она повернула к ней лицо:

– Увезти его отсюда?

– Да. Он не сказал куда.

– И хочет, чтобы вы сопровождали его?

– Да.

– Ну хоть что-то. Так когда вы собираетесь уезжать?

Сьюзен покачала головой. Она хотела сказать совсем не это. Все пошло не так.

– Я не хочу уезжать, мисс Дэйвеншоу. Вот что я имею в виду. Я не считаю, что мальчика нужно куда-то отправлять. Он еще такой маленький.

Мисс Дэйвеншоу опустила подбородок и разгладила платье.

– И все же люди часто путешествуют с маленькими детьми, мисс Кроули. Он предоставил вам какое-либо объяснение, изложил какую-либо причину? Нет?

Сьюзен ничего не сказала, а слепая женщина понизила голос так, что девушке пришлось наклониться, чтобы расслышать ее.

– Мне кажется, мисс Кроули, что ребенку будет лучше где угодно, только не в Карндейле. Если вы понимаете, о чем я.

Воздух под землей стал плотнее. Джейкоб заметил на стенах и потолке туннеля отблески фонаря задолго до того, как увидел державшего его человека, и задул свою свечу.

– Привет, Уолтер, – тихо произнес он.

Человек вздрогнул и испуганно огляделся по сторонам. Это был мужчина невысокого роста, слабого телосложения, с болезненно-бледными щеками, как будто жизнь уже покидала его тело. Джейкоб знал, что он умирает от чахотки. Его волосы уже поредели, хотя ему было не больше тридцати, и он зачесывал длинные пряди через всю макушку, чтобы скрыть это. А может, ему было все равно. Широко распахнутые испуганные глаза. Дрожащие руки. Он считал Джейкоба своим другом, а тому это казалось жалким.

– Джейкоб? Это ты? – прошептал человек с фонарем.

Джейкоб вышел из тени, давая пыли рассеяться, чтобы его можно было рассмотреть как следует. Уолтер взирал на него, испытывая наполовину благоговение, наполовину страх.

– Я пришел туда, куда ты говорил, – сказал Уолтер. – Да, пришел. Жду здесь, не знаю точно сколько. Но я взял с собой фонарь, как ты и просил. На этот раз ты возьмешь меня с собой? Ты обещал, Джейкоб…

– У нас мало времени, – прервал его тот.

Уолтер энергично кивнул, но не двинулся с места.

– Да, да, конечно, ты прав, – пробормотал он. – Нам нужно спешить.

Но потом он бросил на Джейкоба тревожный взгляд:

– Но ты ведь возьмешь меня с собой? Ну, я имею в виду, просто…

– Да, Уолтер.

Неказистый мужчина сглотнул:

– Сегодня вечером? Прямо сегодня вечером? Может, мне нужно подготовиться, взять что-нибудь, ну, там, сумку, вещи…

Джейкоб посмотрел на Уолтера, дрожащего от холода, страха или чего-то еще, и ничего не произнес, ощущая нарастающее раздражение.

– Просто у меня с легкими непорядок, – продолжил тот. – И ты сказал – ну, то есть не знаю, помнишь ли ты, – но ты обещал, что поможешь мне с этим. Якобы есть способ…

Джейкоб преувеличенно внимательно всматривался в глубину туннеля.

– Просто… эм-м… ты мой друг, и ты говорил, что поможешь…

– Уолтер, – холодно произнес Джейкоб. – Я твой друг. Твой единственный настоящий друг. И я пришел за тобой. Сейчас. Теперь ты должен идти впереди и следить, чтобы рядом никого не было. Меня не должны увидеть. Ты сделаешь это для меня? Когда я найду то, за чем пришел, мы уйдем вместе.

Коротышка торопливо закивал:

– Ага, точно. Ребенка. Так?

– Да.

Уолтер снова сглотнул:

– А, ну да, точно. Извини. Ага, я пойду впереди.

И он странно, точно крыса, суетливо потрусил по туннелю, держа опасно раскачивающийся фонарь в вытянутой руке. Джейкоб последовал за ним.

Ребенок был рядом. Он чувствовал это.

Темнота туннеля стала серой. Впереди замаячил выход. Наконец Джейкоб бесшумно проскользнул сквозь разлом в стене в сумрачный подвал Карндейла, ощутил знакомый запах и услышал скрип старых половиц. Уолтера видно не было. Джейкоб смахнул с лица липкую паутину, и тут на него нахлынули воспоминания – он замер на пороге и закрыл глаза.

Дом. Он был дома.

Прождав уже больше часа, Эбигейл Дэйвеншоу поднялась со стоявшего в вестибюле дивана и мрачно направилась в столовую. «Не стоит волноваться», – сказала она себе.

Дети приедут. Они ведь всегда приезжали. Приедут, если не сегодня, то утром.

В столовой было тихо и темно. Все было убрано несколько часов назад. У нее не было аппетита, но, возможно, чашка чая успокоит ее нервы и поможет уснуть. Днем она распорядилась оставить для запоздавших детей какую-нибудь еду и теперь громко спросила об этом – на вопрос никто не ответил. Эбигейл прошла на кухню, в которой тоже никого не было, но когда повернулась, чтобы выйти, то почувствовала, что из подвала дует слабый ветерок.

Сначала она подумала, что это сквозняк из приоткрытой двери или окна. Но в воздухе стоял странный кислый запах сырости, исходивший словно из опустевшей могилы. Эбигейл спустилась по лестнице в подвал. Она плохо знала эту кладовую, так что осторожно следовала за сквозняком, нащупывая путь вдоль стены. Вдруг она почувствовала, что одна из полок была явно сдвинута в сторону, нащупала холодные края открытого входа в подземелье и все поняла.

Мисс Дэйвеншоу прожила в Карндейле достаточно долго, чтобы услышать истории о туннелях под поместьем. Она знала, что из кабинета доктора Бергаста есть подземный ход к острову, к орсину. Но о туннеле в подвале на кухне она не подозревала.

Эбигейл медленно двинулась назад, размышляя об этом. Затем поднялась на кухню. Увидев ее, служанка Мэри удивленно вскрикнула, но мисс Дэйвеношоу не стала ее успокаивать, а лишь твердо сказала:

– Пошлите за мистером Смайтом. И за миссис Харрогейт, если сможете ее найти. Скажите, чтобы они принесли фонари. Нужно внимательно осмотреть подвалы, там кто-то есть. Поторопитесь.

– Да, мэм, – покорно ответила девушка, уловив в ее голосе властные нотки.

Эбигейл прислушалась к удалявшемуся стуку каблуков и подумала о том, что в туннель мог спуститься кто-то из детей, юных талантов. Но это было опасно, и если они заблудятся…

Тогда ей не пришла в голову мысль о том, что вход в подземелье оказался открыт по совершенно противоположной причине: кто-то пытался не покинуть Карндейл, а проникнуть внутрь.

Теперь действовать следовало быстро.

Джейкоб поспешил вверх по лестнице, через кухонные помещения, по задним коридорам к лестнице для слуг, еще через два пролета к комнатам в верхней части восточного крыла. Было странно вновь испытывать знакомые ощущения. Он знал эти залы, эти комнаты, все поместье, как будто жил в нем всегда и никогда не уезжал, – знал, несмотря на все произошедшие в последнее время перемены: странная полка, новые обои, акварель в рамке над комодом, которого раньше тут не было.

Он даже удивился тому, насколько его разозлили эти ощущения. Но еще его застала врасплох тоска, нахлынувшая на него, когда он крался по тусклым коридорам. По пути он никого не встретил, но чувствовал сквозь стены спящих воспитанников, молодых талантов, видящих сны о своей грядущей жизни, ощущал старых талантов, почти уже мертвых, сухих и тонких, как бумага. Они ничего не значили для него. Эти люди ничего не сделали, чтобы помочь ему, вернуть его из другого мира, не предложили убежище, когда он, содрогаясь от страха, разглядел истинное обличье другра. Где-то впереди удивительно ловко, прикрыв фонарь, двигался Уолтер, время от времени с трудом подавлявший кашель. Похоже, он оказался не настолько бесполезным, как он думал. Сам же Джейкоб шел спокойно, широкими медленными шагами, как будто эти комнаты и это поместье были его собственностью.

Но он не был так спокоен, как могло показаться со стороны. Джейкоб внимательно прислушивался, не раздастся ли откуда-нибудь какой-нибудь звук. Ведь по этому же дому сейчас бродит Генри Бергаст, беспокойный, яростный, подозрительный.

Джейкоб встречал таких людей, как он, еще будучи беспризорником в Вене. Мужчин, которые точно знали, чего хотят, и не позволяли никому и ничему вставать у них на пути – ни жалости, ни презрению, ни человеческой слабости. Его брат, Бертольт, стал жертвой именно такого человека. У герра Гульда, начальника всех трубочистов, был огромный круглый живот, похожий на барабан, красное лицо и ладони размером с лопаты. Узнав, что Бертольт застрял в дымоходе на другом конце города, он примчался, обвязал мальчика веревками и принялся изо всех сил тянуть, не обращая внимания на крики боли. Джейкоб хотел подбежать к нему, остановить его, но не смог; он был слишком мал, собравшаяся толпа удерживала его, а его таланта просто не хватило на что-то полезное. Бертольта вытащили из трубы мертвым, со сломанной шеей. Когда никто герра Гульда не видел – точнее, никто, кто мог бы ему помешать, а значит, Джейкоб и другие мальчишки-трубочисты были не в счет, – тот отвез тело Бертольта в переулок и бросил в кучу мусора. Джейкоб просидел в грязи у тела брата несколько часов, несмотря на сгущающуюся ночь, а когда наконец поднялся, стал уже совсем другим человеком.

По крайней мере, так он вспоминал те события сейчас. Было ли так на самом деле или нет, теперь сказать не сможет никто. Однако для него самого именно смерть брата стала поворотным событием, навсегда изменившим его и открывшим его сердце навстречу другру.

Тогда он, девятилетний мальчик, положил Бертольта на спину, скрестив его маленькие руки на груди, отер с его лица и шеи копоть и грязь и, ослепленный яростью, пошел искать герра Гульда. Его прогоняли изо всех питейных заведений и борделей, но наконец он нашел начальника в игорном притоне на Унтерштрассе. Вышибала принял его за посыльного и пропустил внутрь. Джейкоб стоял в тени посреди шума, наблюдая за тем, как герр Гульд смеется, пьет, играет в карты; внутри мальчика кипели злость, ярость и все другие чувства, какие у него только остались, – и вот талант внутри него буквально взорвался. Пыль налетела на него, закружилась вокруг его ладоней, их пронзили боль и холод, голова закружилась. Он поднял руки. Его щеки были влажными.

А потом пыль вылетела из его распростертых пальцев, обвилась канатами вокруг огромного живота мерзавца, его груди, горла. И начала сжиматься. Фонари во всем зале замерцали. Посетители падали, опрокидывали столы, пытались выбраться на свободу, шлюхи кричали от страха. Лицо герра Гульда покраснело, потом побагровело, глаза наполовину вылезли из орбит, а пыль подняла толстяка в воздух так, что его огромные руки лишь беспомощно хватали воздух. Когда Джейкоб отпустил его тело, оно упало на пол. Еще более опустошенный, чем прежде, мальчик повернулся и вышел в город. Он был по-настоящему одинок.

Каким-то образом о происшествии узнал Бергаст. Как-то нашел его. Сначала Джейкоб думал, что этот человек пришел спасти его, но, как он понимал теперь, это было совсем не так. Доктор хотел использовать его, как использовал всех. Маленький Джейкоб Марбер, повелитель пыли, убийца, должен был стать его орудием.

Уолтер поджидал его в маленькой скрытой в тени нише – там, куда не доставал свет настенных ламп.

– Оно там, Джейкоб, – прошептал коротышка. – Но с ним кормилица. Постоянно. Не оставляет его ни на минуту.

– Это он, Уолтер. Ребенок. Не вещь среднего рода. Да и с чего бы ей оставлять его одного?

Тот покорно кивнул:

– Да, да, конечно, с чего бы.

Но Джейкоб все равно встревожился. Бергаст выделил для малыша его прежнюю комнату. Он пробормотал Уолтеру инструкции, объясняя, как тот должен отвлечь кормилицу, и тот, тихонько постучав в дверь, сунул руки в карманы, но тут же высунул и пригладил свои жирные волосы.

Джейкоб беззвучно скользнул в сторону.

Открывшая дверь кормилица была совсем молоденькой, почти еще девочкой, черноволосой, с крупными кудрями. Она с настороженной вежливостью смотрела на Уолтера, пока тот, жестикулируя, о чем-то спрашивал, показывал на что-то, требующее ремонта. Затем он уверенно шагнул в комнату, несмотря на протесты девушки.

– Прошу прощения, мистер Ластер, что вы себе позволяете? Я не приглашала вас входить, сэр; малыш спит…

Джейкоб создал вокруг себя тонкое облачко пыли и, словно за завесой темноты, бесшумно вошел следом за ним в свою старую комнату. Затем прокрался по периметру. Горели только две свечи, и ему было легко держаться в тени.

Уолтер отпустил неловкую шутку по поводу часов на каминной полке и натужно рассмеялся.

Джейкоб скользнул к балдахину кроватки и слегка раздвинул его. Задержав дыхание, он навис над колыбелью, словно кошмарный сон.

Посреди клубка одеял беспомощно лежал младенец.

31. Начало

За каминной решеткой потрескивал огонь. Генри Бергаст сидел за письменным столом, с недовольным выражением лица откинувшись на спинку кресла, без всякого настроения работать. Закрутив крышку чернильницы, он побарабанил пальцами по закрытой записной книжке, а затем надел шляпу, взял фонарь и спустился в подземный ход, ведущий к орсину. Если другр явится, то только оттуда.

Шел он быстро. Он не предупредил о своем уходе Бэйли, но это было не важно. Его беспокоил не другр: маловероятно, что он обманет защиту глифика. Нет, его больше волновала кормилица, Кроули. Доктору не понравилось, как она отреагировала на его слова о том, что для защиты мальчика его нужно отослать подальше. Попытается ли она помешать? Утверждать что-то наверняка было нельзя.

Однако в том, что ребенку грозит опасность, Генри Бергаст не сомневался. Это всего лишь вопрос времени. Рано или поздно Джейкоб Марбер или другр придут за ним. Несколько дней назад на это намекнул глифик. Конечно, Генри, как и другра, в первую очередь интересовало не благополучие ребенка, а то, что он представлял собой – влияние, искупление, – эти возможности влекли их обоих, как манит озерную щуку запах крови. Они словно играли в какую-то древнюю стратегическую игру, в которой ребенок мог оказаться решающим козырем.

Держа фонарь высоко в руке, доктор поднялся по расположенной в дальнем конце туннеля лестнице, преодолевая по две ступеньки за раз, и остановился. В темноте вокруг него возвышались обшарпанные камни и разрушенные стены старого монастыря. Он оглянулся и посмотрел через озеро на вырисовывающийся на фоне тускнеющего неба силуэт Карндейла, напоминавшего бросивший якорь корабль. Что-то было не так.

Генри Бергаст нахмурился, прогоняя беспокойство. Нужно подготовиться, а потом ждать. Волнением делу не поможешь.

Пригнув голову и держа перед собой фонарь, он прошел через разрушенный монастырь и спустился к резервуару. Еще на извилистой каменной лестнице он почувствовал что-то неладное. Вместо обычно исходящего от орсина голубоватого сияния пещеру наполнял яркий свет. Прикрыв глаза рукой, он неуверенно прищурился. Раньше здесь никогда не было так светло.

Долгое, до невозможности долгое мгновение он стоял и размышлял. Если орсин сияет, значит, он открылся. Если он открылся, следовательно, сила глифика…

И тут к нему пришло осознание, сменившееся страхом. Стремительно развернувшись на месте, он побежал к туннелю, спустился по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, и огромными шагами преодолел весь остальной путь назад, держа опасно раскачивающийся фонарь над головой. Достигнув кабинета, он на глазах у изумленного мистера Бэйли бросился через прихожую в коридор, не останавливаясь ни на мгновение. Шляпа слетела с его головы; увидев его в таком виде, несколько старых и юных талантов замерли, провожая его взволнованным взглядом. Он не останавливался и не замедлял шага, пока не достиг комнаты мисс Кроули, где должен был находиться ребенок.

В восточном крыле стояла тишина. Он попытался перевести дыхание, поправил жилет, пальцами расчесал волосы, а затем решительно постучал в дверь. Еще до того, как он успел ее распахнуть, изнутри послышался раздраженный голос мисс Кроули: «Мистер Ластер, сэр, я же сказала вам…» Увидев вместо Уолтера Бергаста, она замолчала и удивленно уставилась на него:

– О, простите, сэр, я думала, что это…

– Ластер?

Он прошел в комнату, задаваясь вопросом: зачем привратнику беспокоить кормилицу? Но мысль эта быстро улетучилась.

– Где ребенок, мисс Кроули? – тихо спросил он. – Вас никто не тревожил?

– Тревожил, сэр?

– Вы находились здесь все время?

– Да, сэр.

Генри Бергаст осмотрелся.

Комната казалась тихой, теплой – такой же, какой он ее оставил. Доктор медленно повернулся к задернутой балдахином детской кроватке, стараясь унять сердцебиение. Неужели он ошибся?

– Малыш спит, сэр. Успокоился.

Мисс Кроули поднесла руку к шее и нахмурилась:

– Что-то случилось, доктор Бергаст?

Он не ответил. В нем нарастал ужас. Подойдя к балдахину, он отдернул его и посмотрел вниз, в колыбель.

Она была пуста.

Джейкоб прижимал к груди завернутого в одеяла малыша. Легкого, теплого. Крошечного. Он даже немного боялся задушить его и постоянно замедлял шаг, чтобы посмотреть вниз, а потом поднимал голову и бежал дальше.

Уолтера он оставил позади. Взяв ребенка на руки, он тотчас развернулся и выскользнул из комнаты кормилицы, скрываясь при помощи пыли, не смея даже взглянуть на малыша, улыбнуться его миловидности или удивиться тому, что снова держит его на руках. Оказавшись в коридоре, Джейкоб побежал.

Час стоял поздний. Нужно было как можно скорее вернуться в подвал и спуститься в туннель. Разумеется, он боялся быть увиденным, но еще больше он переживал, что сила другра ослабнет, чары глифика восстановятся, и тогда он окажется в ловушке в стенах Карндейла.

В коридоре для слуг Джейкоб замедлил шаг. Из кухни доносились голоса; затаившись в тени у двери, он прислушался. Сначала похититель предположил, что внутрь зашли повара или посудомойки, но, как оказалось, он ошибался. Два мужских голоса говорили что-то о пропавших детях и о расположенном в подвале туннеле. Потом откуда-то снизу к ним обратился третий голос – он постепенно удалялся.

Джейкоб снова отступил в тень. Его охватила тревога.

Длинный коридор, стены которого покрывала облупившаяся серая краска, был выложен каменными плитами. Свечные светильники пустовали. Имевшиеся в нем немногочисленные двери были закрыты, а в конце находилась лестница. Джейкоб попытался прикинуть, как ему выбраться. Набросив на ребенка пальто, чтобы заглушить возможный плач, он услышал шаги и обернулся. Кто-то шел к ним.

Джейкоб напряженно сглотнул и освободил руки, собираясь применить свою силу. Он был уверен, что сможет задушить любого, кто к нему подойдет, если только тот не окажется обладателем достаточно сильного таланта.

Но тут рядом кто-то прошептал его имя:

– Джейкоб, сюда! Идем!

Это был Уолтер, выглядывавший из полуоткрытой двери чуть дальше по коридору. Джейкоб не колебался ни секунды. В мгновение ока он заскочил в проем, и дверь тут же закрылась. Они оказались в каком-то узком чулане, освещаемом только проникавшими сквозь щель в двери лучами. От одежды Уолтера исходил кисловатый запах болезни. Он поднял голову и приложил палец к губам.

Кто бы ни прошел мимо, шаг он не замедлил. Когда неизвестный удалился, Уолтер дернул Джейкоба за рукав и потянул его в чулан. У дальней стены коротышка нажал на скрытый рычаг – и перед ними открылся проход. Джейкоб последовал за своим проводником, не скрывая удивления. Он всегда считал Уолтера слабым, уязвимым простофилей, потому и подчинил его своему влиянию. Но он даже не предполагал, что тот может оказаться по-настоящему находчивым.

Потайной ход вел в небольшую гостиную, мебель в которой была накрыта белой тканью. У окна стояло высокое мутное зеркало, в котором Джейкоб разглядел Уолтера и себя с младенцем на руках. Все они походили на призраков. Помедлив, беглецы беззвучно выскользнули в вестибюль поместья Карндейл.

Помещение было пустым и темным. В большом очаге тлели угли. Джейкоб быстро направился к выходу, но не успел он пройти и половины пути, как Уолтер вдруг остановился. Перед дверями виднелась какая-то фигура. Женщина – худая, суровая, с повязкой на глазах. Слепая, как понял Джейкоб.

– Куда это вы собрались? – спросила она.

Уолтер испуганно посмотрел на Джейкоба, и на его лице мелькнуло замешательство. Он странно и неуверенно замахал руками, пытаясь что-то ей ответить, но Джейкоб, почувствовав, как в нем разгорается нетерпение, шагнул вперед.

– Вы приняли нас за кого-то еще, – холодно сказал он.

И тут младенец заплакал.

Женщина повернула к нему свое лицо. Казалось, что она обдумывает его слова.

– Полагаю, – медленно произнесла она, – это действительно так.

И ничего больше. Но прозвучало это так, будто она сказала: «Я знаю, для чего ты здесь, Джейкоб Марбер. Я знаю, кто ты». Каким-то образом – может быть, из-за выражения ее лица или воцарившейся тишины, нарушаемой только звонким плачем ребенка, – у Джейкоба возникло отчетливое ощущение, что она точно знает, что тут происходит. Слепа была эта женщина или нет, но она знала.

Вдруг он почувствовал, что что-то вокруг них изменилось. Посмотрев вниз, он увидел, что ребенок мерцает тусклым голубоватым сиянием.

– Мисс Дэйвеншоу, мэм… – начал Уолтер.

– Мистер Ластер? – удивленно спросила она. – Это были вы?..

Джейкоб не стал медлить. Призвав свои пыль и дым, он сотворил из них подобие кнута и, схватив его, длинной плавной дугой обрушил на слепую, повалив ее на пол. Она ударилась об основание лестницы, ее тело скользнуло вбок и упало к ногам беглецов.

И, переполненный яростью, Джейкоб Марбер, по-прежнему окутанный темной пылью, перешагнул через ее обмякшее тело и, пинком распахнув большие двери особняка, вышел в ночь. Ребенок на его руках сиял все ярче и ярче.

Генри Бергаст в ярости уставился на пустую колыбель. Его мысли вдруг прервал резкий возглас:

– Доктор Бергаст! Я искала вас, сэр!

Он повернулся. В дверях стояла миссис Харрогейт: она со странным выражением лица заглядывала внутрь, переводя взгляд с мисс Кроули на него и обратно.

– В подвалах кое-что обнаружили, – деловито продолжила она. – Туннель. Мисс Дэйвеншоу опасается, что кто-то из детей мог выбраться наружу.

Голос ее дрогнул:

– Погодите. Что тут случилось?

Генри почувствовал, как к его голове прилила кровь. Он уперся рукой в стену, сохраняя равновесие. Мисс Кроули нелепо всплеснула руками.

– Отсюда никто не выходил, миссис Харрогейт, – прошептал он. – Скорее, наоборот, кое-кто вошел.

– Прошу прощения?

Доктор быстро подошел к окну, отдернул занавески и распахнул створку. Ночь была холодной, бескрайней, пронзительной.

– Это Джейкоб. Ему помогает мистер Ластер. Они забрали ребенка, миссис Харрогейт. Похитили.

Тихо охнув, мисс Кроули опустилась на диван.

– Боже мой… – только и прошептала миссис Харрогейт. В ее тоне чувствовался гнев.

Но Генри Бергаст продолжал размышлять:

– Они пока в пределах поместья. Время у нас еще есть. Вы обнаружили путь, которым он собирался бежать, поэтому ему придется искать другой. Может, через поля? Нет. Он спустится к озеру и укроется в скалах. Защита глифика каким-то образом была ослаблена.

Рассуждая, он переходил от окна к окну, а затем и вовсе покинул комнату и прошелся по коридору, останавливаясь у каждого окна. И наконец увидел то, что искал.

За темным полем, на пологом спуске к озеру, как он и предполагал, виднелось слабое голубое мерцание. Сияющий мальчик.

– Вот ты где, – прошептал Бергаст.

Джейкоб знал, что его почти наверняка заметят, знал, что времени нет. Об атакованной им слепой женщине он даже не задумывался – она была для него никем. Он бежал, ощущая, как развевается за плечами плащ, как обдает лицо холодом ночной воздух, как ботинки опасно скользят по траве на склоне. Где-то впереди, за ближними утесами, простиралось озеро. Если он успеет добраться до них, то сможет проскользнуть за каменную ограду Карндейла, за пределы досягаемости глифика.

Ребенок плакал не останавливаясь. Позади хрипел отстающий Уолтер, призывая Джейкоба замедлиться. Но он не останавливался – не мог позволить себе замедлить шаг. Из-за исходящего от младенца сияния по рукам его словно пробегали разряды. Малыш был завернут в одеяло и прикрыт плащом, но все же сияние пробивалось наружу. Спрятать его было невозможно.

Джейкоб рискнул оглянуться. В окнах Карндейла горел свет.

Вдруг что-то произошло. Сначала он ничего не понял, а лишь ощутил волну колючей боли, пробежавшую по всей его коже, по рукам и голове, – такую сильную, что он споткнулся. Ребенок обжигал его – младенец стал невообразимо, невыносимо горячим. Пробравшись сквозь слои одеял, он достал малыша, поднял перед собой и уставился в его лицо, от которого исходило странное сияние.

Оно усилилось.

Джейкоб больше ни о чем не думал и действовал, исключительно повинуясь инстинктам. Будь у него время и возможность подумать, он, возможно, поступил бы иначе. Но тогда, на склоне, под темным ночным небом он опустился на колени прямо в грязь и, призвав свою пыль, попытался заключить ребенка в сферу тьмы. Так он надеялся скрыть сияние.

Но боль усилилась. Вскоре всю его кожу защипало, глаза помутнели, внутри вспыхнула агония. Сквозь облако пыли пробился голубой свет.

Джейкоб слишком поздно понял, что сияние сдержать невозможно.

Вдруг сверкнула ослепительная вспышка, за которой последовал громогласно завывающий ветер. Джейкоба подбросило в воздух, как тряпичную куклу, и он почувствовал, как земля стремительно несется ему навстречу.

Выжженный участок земли, все еще тлеющий.

Это было все, что Маргарет Харрогейт могла разглядеть в жутковатом свете фонарей. Выжженную рыхлую землю, на которой виднелись следы борьбы. Она, как и остальные, прибежала сюда, увидев из окон института голубую вспышку.

– Боже мой, что тут произошло?.. – пробормотала она; изо рта у нее вылетали облачка пара.

Доктор Бергаст огляделся, всматриваясь в темноту.

– Ребенок, – прошептал он. – Это сделал ребенок. Где он? Где Джейкоб?

– Ребенок? – с сомнением спросила Маргарет. Но разве у нее было право возражать? Она покачала головой. – Ваш Джейкоб ускользнул от нас, доктор Бергаст. Мальчик…

– Не с ним.

Она подняла фонарь повыше, чтобы разглядеть его лицо.

Из особняка вышло еще около двух десятков человек с фонарями и факелами. Разойдясь веером, они приступили к поискам.

– Вот, поглядите сами, – сказал Бергаст, ковыряя грязь сапогом. – Видите, где упал Джейкоб. Он убежал в ту сторону. Раненый. Посмотрите, какие неровные следы остались от его башмаков. А вот здесь… – Бергаст прошел несколько футов в сторону, к участку выжженной земли, – здесь новый набор следов. Поменьше. Женских. Или это была девушка, девочка. Вот кто нашел ребенка. Она удалилась в том направлении.

Маргарет слушала его с недоверием.

– Девочка? – пробормотала она. – Невозможно, чтобы ребенка унес кто-то из здешних учениц. Одна из воспитанниц была в сговоре с Джейкобом Марбером? Я в это не верю.

– Конечно нет, миссис Харрогейт, – нахмурился доктор Бергаст. – Хотя здесь, среди нас, у Джейкоба все же имелся единомышленник.

– Мистер Ластер пожалеет об этом.

– Считайте, что мистер Ластер уже мертв, – отрезал доктор. – Он просто еще не осознает этого.

– Его болезнь…

– Да. На самой последней стадии.

Маргарет рассматривала следы, раскачивая фонарь из стороны в сторону.

– Они ведут не в одном направлении. Следы Марбера и этой… другой.

– Потому что ушли они не вместе. Полагаю, женщина скрылась с нашим подопечным. Вне всякого сомнения, она направится в Эдинбург. А оттуда – на юг, в Англию. Джейкоб будет… разочарован.

Маргарет казалось, что она многого не понимает. Люди с факелами двигались по территории института, прочесывая кусты и редкие деревья.

– Но кто это был? – спросила она. – Кто забрал ребенка?

Но Бергаст, разглядывавший пляшущие в темноте факелы, фонари и их отражения в черной водной глади, не ответил. Постепенно лицо его разгладилось, на нем отразилось удовлетворение.

– Далеко она не уйдет, – тихо произнес он.

В двух милях от них в темноте, спотыкаясь, падая и снова вставая, бежала Сьюзен Кроули. Малыша она укутала в свой плащ, чтобы ему было теплее. Беглецам сопутствовал лишь звук дыхания Сьюзен и ее испуганный стон.

Карндейл остался далеко позади. Как и этот человек – этот монстр – Джейкоб Марбер, похитивший ее малыша. Как и Генри Бергаст с его зловещими немигающими глазами и алчным взглядом. О, бедный мальчик! Доктор хотел увезти его, спрятать от всего мира. Но он будет в безопасности, только когда она сама унесет его отсюда подальше – подальше от этого ужасного поместья, талантов и мерзких тайн. Несчастный ребенок должен сам выбрать свой путь в этом мире, сам решить, кем ему быть. А в Карндейле ни о каком выборе не могло быть и речи.

Сьюзен остановилась и прислушалась. Сердце ее бешено колотилось. Кормилица не слышала никаких звуков погони, но знала, что ее преследуют. Она покинула поместье в панике, одетая не по погоде, лишь набросив на свою старую одежду плащ и не захватив совсем никакой еды. Что ж, ей довелось пережить кое-что и похуже голода. Что случилось, то случилось, дороги назад нет. Ночь выдалась безлунной – что, вероятно, было и к лучшему, даже несмотря на то, что из-за этого она не могла сойти с размытой дождем дороги. Ее юбки пропитались грязью и отяжелели, но она не обращала на это внимания, боясь сбиться с пути в гнетущей черноте шотландского захолустья.

Ближе к утру ей встретился фермер на телеге. Он предложил подвезти ее до эдинбургского рынка, и она охотно уселась среди мешков с овощами. Если он и осудил девушку за отсутствие сопровождения, то ничего не сказал. Покидая Карндейл, Сьюзен предусмотрительно захватила спрятанные в ящике комода деньги и теперь, добравшись до вокзала на Принсес-стрит, купила на них билет третьего класса до Южной Англии. Дождавшись поезда, она с отрешенным видом уселась с ребенком в задней части вагона. Ее мрачный вид служил своеобразной защитой от нежелательных попутчиков.

Потянулись долгие серые дни. Сьюзен пришлось к тому же мириться с отсутствием сна. Голодный, уставший младенец постоянно хныкал. Девушка кормила его, мыла и переодевала как могла. Иногда она гладила малыша по щеке, и он смотрел ей прямо в глаза или тянулся к ней ручками и хватал ее за нос и подбородок, и тогда она печально улыбалась. Однажды она уже потеряла ребенка – больше этого не повторится. В мальчике ощущалась невинность и вместе с тем огромная жажда познания мира. Сьюзен не представляла, что делать дальше, куда идти. Она подозревала, что Генри Бергаст проследит ее путь, пошлет за ней своих людей, поэтому в Лестере пересела на поезд, идущий на восток, в Норидж, а из Нориджа поехала на юг, в Кембридж. Когда ее накопления почти иссякли, она забралась с малышом в вагон товарного поезда, идущего на запад.

Именно в этом товарном вагоне поздно вечером, когда снаружи шел дождь, ребенок вновь засиял изумительным жестким голубым светом – тем самым, что остановил Джейкоба Марбера. Сьюзен не знала, как прекратить это. Девушка переживала, что у нее заканчивается молоко, – уже несколько дней его почти не было. Она так устала. Расстегнув блузку, чтобы покормить малыша, и закрыв глаза, пытаясь защитить их от яркого сияния, она почувствовала, как тот начал сосать.

Но тут в ее груди вспыхнула ужасная жгучая боль. Кожа покрылась волдырями. Девушка в агонии закричала и попыталась оттолкнуть от себя ребенка, но было слишком поздно: она уже падала в солому, теряя сознание; боль накатывала волнами, в глазах начало темнеть.

Поезд, громыхая, медленно рассекал сумерки.

Сияющий младенец заплакал. Вдруг на поле, вдоль которого пролегала железная дорога, из-за деревьев выскочила кареглазая девушка. Спотыкаясь, она взбежала по насыпи, из последних сил бросилась вперед и вцепилась в ручку двери вагона. Задыхаясь, девушка забралась внутрь.

Вдалеке из-за деревьев выбежали собаки, а следом за ними на лошади выехал мужчина в шляпе с высокой тульей. Пришпорив коня, он приставил к плечу винтовку и прицелился.

Сквозь дым. 1882

32. Человек на ступенях мертвецов

Чарли Овид спускался вниз, сжимая в руке нож.

Со всех сторон его окружала вода, которая не была водой, и его рубаха задралась. Мальчик задерживал дыхание до тех пор, пока не почувствовал, что его легкие вот-вот разорвутся. Чарли судорожно вдохнул, и оказалось, что в этом месте можно дышать. Его кожу, как и стены, освещало призрачное голубоватое сияние. Он разглядел ступени, деревянные поручни, обои с печатным рисунком. Чем ниже он спускался, тем сильнее лестница уходила в сторону.

Марлоу нигде не было видно.

Но со всех сторон мальчик слышал звук, похожий на шум стекающей по трубе воды. Когда Чарли было тринадцать лет, он жил у реки Сатчи в Миссисипи; субботними вечерами, после недели работы в жарких полях, он спускался вниз к тихой реке, ложился в нее и опускал голову так, что его уши оказывались под водой. Путь через орсин напоминал ему то погружение: он будто слышал, как у него в голове циркулирует кровь, – этот звук одновременно казался и пугающе отчетливым, и приглушенным. Через мгновение странный шум раздавался уже не только в ушах мальчика – он словно окружил его, и теперь Чарли чувствовал его всем телом.

Тихий гулкий звук.

До ужаса приглушенный звон в ушах.

Вот вокруг была вода – и вот ее нет. Она будто растворилась в воздухе, в тенях. Лестница привела Чарли в большой, тускло освещенный вестибюль. Он увидел дверь из полированного дерева с фонарями по бокам, покрытую маслом скамью, пристенный столик с увядшим в вазе цветком. Стены комнаты покрывала странная зеленая слизь, возможно плесень, а ковер при каждом шаге сочился влагой. Свет здесь был странным – рассеянным, зернистым, серым. Чарли медленно, словно под водой, поднял глаза и увидел, что в дверях вестибюля стоит Марлоу и наблюдает за ним. Мальчик что-то произнес, но звук его голоса был настолько приглушенным и невнятным, что Чарли ничего не понял.

– Мар-лоу, – попытался сказать он, но и его собственный голос звучал так, будто доносился издалека.

Вестибюль, в котором они находились, казался смутно знакомым. Марлоу, словно во сне, развернулся, открыл дверь и шагнул наружу. Пройдя по каретному двору, он вышел на улицу через болтающиеся на одной петле ржавые железные ворота. Булыжники у обочины заросли сочными зелеными сорняками. На дороге блестели темные лужи; с карнизов зданий капала вода. Чарли вышел вслед за Марлоу и замер на месте от изумления.

Они были в городе, но заброшенном, отданном во власть природы. На мокрой после дождя улице тут и там росли кусты и деревья. Здания исчезали в густом тумане. В вязкой грязи на боку лежали старые кебы; некоторые из них поросли мхом. В луже у своих ног Чарли увидел россыпь монет и гниющий кожаный ботинок.

– Чарли, – тихо произнес Марлоу.

Мальчик удивленно повернулся. Дыхание малыша было тяжелым, как после пробежки. Теперь его голос звучал нормально, разве что чуть приглушенно. Внезапно расчувствовавшись, Чарли положил Марлоу руку на плечо. Ему казалось, что он целую вечность не слышал человеческого голоса.

– Что это за место? – пробормотал он.

Но не успел Марлоу ответить, как, оглянувшись на фасад здания, из которого они вышли, он все понял сам. По спине у него пробежал холодок. Никель-стрит-Уэст в Лондоне. Они стояли перед домом миссис Харрогейт, из которого он выбежал в ту ночь, когда на него напал лич.

– Это Лондон, Чарли, – прошептал Марлоу. – Мы в Лондоне.

И это была чистая правда, именно там они и находились. Но в то же время это место отличалось от привычного им города. Чарли понимал это с предельной ясностью: высокие зеленые сорняки, капающая с карнизов вода, странные, ядовитого вида лужи, глубиной не больше, чем ему по щиколотку. Стена густого белого тумана. Чарли вдруг вспомнил, что Бергаст говорил о тумане и духах мертвых, и потянул Марлоу обратно за ворота. Неподвижность всего вокруг, отсутствие людей, лошадей и даже крыс – все это казалось жутким, неестественным. Чарли сглотнул, осматривая шероховатые рыжие кирпичи, покрытые мхом оконные створки, гниющие желтовато-бурые балки. Самым странным было то, что этот город не имел запаха, а только какой-то слабый привкус сажи, копотью оседающий в носу.

Туман медленно уплывал вдаль. Достав из ранца карту, Чарли развернул ее и попытался найти какие-то ориентиры.

– Думаю… думаю, нам сюда, Мар.

Подняв голову, он увидел в тумане движущиеся фигуры: узкие мерцающие столбы. Точнее, они не находились в тумане. Они сами были туманом.

Марлоу осторожно шагнул за ворота и уставился на них. Он тоже их видел.

– Это духи, Чарли, – прошептал он. – Смотри. Красивые.

И они действительно были красивы – туманные ленты, вьющиеся, словно вылетающий изо рта на морозе пар, но принимающие четкие формы и находящиеся в постоянном движении; размытые лица духов менялись и подрагивали: маленькая девочка в мгновение ока сменялась взрослой женщиной, а затем обратно. Чарли снова припомнил слова Бергаста и кое-что понял. По утверждению доктора, духи были лишь воспоминаниями, отражениями былой жизни, никогда не принимавшими одну и ту же форму; они забывали о прошлом и потому не могли оставаться в настоящем. Вдоль улицы парили сотни, а может, даже тысячи фигур. Город мертвых, как назвал его Бергаст.

Духи стояли лицом к зданию. Все они сгрудились перед проходом через орсин. Они будто чувствовали по ту его сторону мир живых, их словно тянуло к нему. Чарли содрогнулся.

– Они нас видят? – спросил Марлоу. – Как ты думаешь, они знают, что мы здесь?

– Не знаю. Нужно соблюдать осторожность.

– Их так много, Чарли.

– Ага. – Его вдруг захлестнула грусть, и он отвел взгляд. – Ну что, Мар, как настроение?

Мальчик нахмурил брови:

– Я как будто… уже бывал здесь. Как будто я знаю это место.

– Руки не дрожат?

– Все хорошо, Чарли.

– В любом случае идти надо быстро.

Чарли окинул взглядом парящих в воздухе призраков. Они были такими красивыми. Однако мальчику стало немного не по себе: ему не нравилось, что среди них можно легко заблудиться.

– Пойдем, – сказал он и направился в противоположную сторону, осторожно обходя скопление мертвецов.

Но на всей заросшей травой и кустами улице парили духи – целая мерцающая стена тумана, – и проходить сквозь нее было нелегко.

Дойдя до конца улицы, Чарли обернулся и посмотрел назад. Туман мертвецов плотным кольцом сжался вокруг орсина – они словно чего-то ждали. Мальчики поспешили дальше, по возможности обходя мелкие лужи, в которых валялись странные вещи вроде старого потускневшего фотоснимка или детского ботинка. Чарли боялся заблудиться, но других идей у него не было. Город мертвых походил на знакомый им Лондон, но в то же время разительно от него отличался: мальчики проходили через переулки и дворы, которых, как был уверен Чарли, не существовало рядом с настоящей Никель-стрит-Уэст. Здания мерцали: они выглядели то новыми, то разрушенными, а порой даже исчезали целиком, и на их месте возникали древние деревянные постройки. Казалось, что сам город тоже был сном о своем собственном прошлом.

Чарли вывел Марлоу к широкой реке, дальний берег которой терялся в тумане. Там, где должен был находиться мост Блэкфрайерс, мальчики увидели лишь набережную с ведущей к причалу кривой деревянной лестницей. Вода в реке была странной: черной и густой, как чернила. Чарли в замешательстве осмотрелся, окинув взглядом всю длину реки. Ни одного моста.

Вместо них по водной глади вяло ползали маленькие паромы, которыми управляли одинокие фигуры в плащах. Если на борту этих судов и были какие-то пассажиры, то лишь духи, невидимые на таком расстоянии; сами же паромщики были массивными, в черных капюшонах, с холодными и жестокими взглядами. Чарли поспешил отвести Марлоу подальше от воды, вспомнив предупреждение Бергаста о том, что в мире мертвых есть кое-что похуже Джейкоба Марбера.

Сверившись с картой, мальчик разглядел темный, поросший мхом купол собора, а затем неуверенно повел Марлоу на восток по улице, заросшей сорняками, тихо шуршавшими под ногами. Газовые фонари на перекрестках сияли слабым светом, и Чарли вновь почувствовал, что все вокруг кажется ему до странности знакомым.

Свернув в крытый переулок, они миновали раскидистые растения и перешли вброд лужу, холодная вода в которой была им по колено, а потом выбрались на мощеную дорожку и остановились, чтобы выжать одежду и немного обсохнуть.

Все это время мимо входа в переулок проплывали туманные призраки.

– Сколько мы уже идем? – шепотом спросил Марлоу.

Чарли не знал. Освещение никак не изменилось. Похоже, в этом мире не было дня и ночи. Мальчик ботинком соскреб с крыльца мягкий мох, сел на порог и устало провел по лицу рукой. У стены переулка, в котором они остановились, под разбитым окном с зазубренными, как клыки, осколками было прислонено ржавое железное колесо. Тут располагалась бондарная мастерская[18]; над дверью висела грязная, заросшая мхом вывеска. Чарли достал из-под рубашки кольцо своей матери и молча уставился на него.

Вдруг его охватило дурное предчувствие.

Острое ощущение беспричинного страха, паники. Сердце мальчика бешено заколотилось. Сжав кольцо в кулаке, он посмотрел на Марлоу и увидел в его глазах тот же ужас, а потом поднялся на ноги и, прислушавшись, всмотрелся в туман. Марлоу тоже тихо встал и попытался открыть дверь бондарной мастерской. Она оказалась не заперта, но за ней царила темнота, и ничего не было видно. Они с Марлоу тихонько вошли, закрыли дверь и затаили дыхание.

Что это было? В голове гулом отдавались удары сердца. Чарли схватился за ручку двери, держа ее закрытой, и не сводил взгляда с разбитого окна справа. Марлоу стоял ногами в луже, согнув руки и дрожа.

Внезапно из переулка донесся приближающийся скрежет, словно по земле тащили металлический прут. Мимо окна проплыло что-то большое и темное. Раздался фыркающий звук, как будто там, где они находились всего несколько секунд назад, теперь бродил какой-то зверь. Затем послышались лязг, всплеск, а потом странный шум постепенно прекратился, и тишину стало прерывать только медленное журчание воды где-то за окном.

Марлоу не мог отдышаться. Мальчики долго стояли неподвижно, опасаясь, что произойдет что-то еще. Но ничего не случилось, и наконец они вышли обратно в переулок.

– Что это было, Чарли? – прошептал Марлоу.

– Не знаю.

– Нужно записать в блокноте, как говорил доктор Бергаст. Думаешь, оно слышало нас?

«Наверное», – промелькнуло в голове у Чарли, но, взглянув на Марлоу, он сказал:

– Думаю, нет.

– Не хочу, чтобы оно возвращалось.

Чарли кивнул:

– Дай-ка я посмотрю на твои руки.

Малыш оттянул рукава и раскрыл ладони. Бергаст сказал, что у Марлоу иммунитет, но Чарли не собирался верить на слово тому, кто послал их в этот кошмар, особенно когда речь шла о благополучии мальчика. Поморщившись, он достал карту, посмотрел на нее и огляделся. Туман теперь был ближе, и казалось, что извивающиеся призрачные фигуры будто ищут их. Нужно было идти. В конце переулка на стене была прибита табличка: «Фаннин-стрит». Чарли сверился с картой. Никакой Фаннин-стрит на ней не было.

– Думаю, сюда, – сказал он, засовывая карту обратно в рюкзак. – Наверное. Ну ладно, идем.

Над их головами нависали темные городские здания. Никаких признаков таинственного существа из переулка вокруг не было. Одни лишь безликие мертвецы, вода и холод.

Освещение не менялось. Устав, мальчики вздремнули на втором этаже прогнившего многоквартирного дома где-то к северу от реки. Было холодно и сыро, они промокли насквозь. Сняв ботинки, мальчики постарались, как получится, просушить ноги. В комнате стоял старый каркас кровати без матраса, но плесени и грибка на стенах почти не было, а оконные стекла оказались целыми. Друзья не смогли развести огонь в камине, а еды у них не было, так что они просто лежали посреди комнаты и дрожали. Время шло.

– Ты бы лучше спрятал его, Чарли, – сонно произнес Марлоу. – А то еще потеряешь.

Мальчик и забыл, что до сих пор сжимает в кулаке материнское кольцо. Он открыл глаза и снова принялся вертеть его в руках, ощупывая пальцами гравировку.

Марлоу внимательно смотрел на него.

– Я кое о чем тебе не рассказал, – медленно проговорил Чарли, отвернувшись. Ему не хотелось продолжать, но, начав, он почувствовал, что должен высказаться до конца. – Я кое-что узнал о нем. О своем отце. В кабинете доктора Бергаста я нашел его досье. Его звали Хоуэл. Мальчишкой он жил в Карндейле, как и мы. Его талантом была сила, как у мистера Коултона. Рибс сообщила мне, что в Лондоне живут «бывшие» таланты, утратившие свои способности. Она добавила, что это печальное зрелище. Вот что произошло с моим отцом. Он оказался среди них в полном одиночестве.

– Но он не был одинок, – возразил Марлоу, словно стараясь его убедить.

Мальчик поежился и повернулся на другой бок.

– Еще как был. Но ничего. Это было давно.

– Он не был одинок, Чарли. У него был ты.

Мальчик с горестью проглотил вставший в горле комок. Он так устал.

– Не знаю, где он раздобыл это дурацкое кольцо. Он подарил его маме, когда они поженились. Оно было ей очень дорого. У отца оно, очевидно, из Карндейла. Не знаю, может, такие кольца дают тем, кто утрачивает свои способности.

– Не думаю, что тем, кто теряет талант, делают подарки, – тихо сказал Марлоу.

– Может, он выиграл его в карты. Или украл.

Марлоу сонно кивал.

– Но ведь я же все равно не узнаю? Я имею в виду, как все было на самом деле.

Кольцо показалось Чарли непривычно тяжелым. Вдруг он сделал нечто необычное: отвязал его от кожаного шнурка и надел на палец. В полумраке серебро ярко сверкало. Чарли не помнил, чтобы раньше кольцо настолько хорошо сидело у него на пальце.

– Все эти фантазии, мечты, надежды – это лишь трата времени. Попытка догадаться, кто ты такой, – ведь все откуда-нибудь появляется. Ты говоришь себе: «Если бы я только знал, то, наверное, смог бы понять, как стал таким, какой есть сейчас, почему моя жизнь сложилась подобным образом». Но на самом деле никаких причин нет.

Он покрутил кольцо на пальце, ощущая холодное покалывание металла.

– Мой отец давным-давно умер, – без грусти сказал он. – Я никогда не видел его. Я даже не знаю, как он выглядел. Сначала умер он, а потом мама, и я остался совсем один, хотя был еще маленьким. Просто так вышло. Этого уже не изменить, и это ничего не значит.

– Теперь у тебя есть я, – сонно произнес Марлоу.

Возможно, его разбудил холод.

Кольцо все еще было на пальце. Чарли сел. В двух шагах от него, уставившись на дальнюю стену, у которой сгущался проникший в комнату туман, стоял Марлоу. Чарли вскочил на ноги.

– Мар! – воскликнул он, осознавая, как все его чувства внезапно обострились.

Отступив назад, он уперся в сырую стену и завертел головой по сторонам.

Мальчик не двигался.

– Ты тоже видишь ее, Чарли? – прошептал он.

Чарли не был уверен, что именно видит. Пытаясь разглядеть в полумраке какие-то очертания, он замер, окутанный ужасом, точно одеялом.

Но Марлоу не выглядел испуганным. Скорее его переполняла печаль.

– Это Бринт, Чарли, – пробормотал он с удивлением в голосе. – Посмотри, это она.

Чарли вспомнил великаншу из поезда, руки и шея которой были покрыты татуировками, а серебристые волосы заплетены в косу, как у легендарного берсеркера[19]. Женщину, которая поборола лича, поставив его на колени, которая удержала монстра и бросилась с крыши, чтобы спасти их всех. Еще он вспомнил слова Марлоу, которые тот сказал в их первую ночь в доме миссис Харрогейт в Лондоне: «Бринт – вот моя семья». И посмотрел на маленького мальчика, чувствуя, как сердце наполняется жалостью.

– Она что-нибудь сказала? Сказала, что ей нужно? – прошептал он, снова вспомнив предупреждение доктора Бергаста о том, что духи совсем не похожи на людей, которыми они были при жизни. Он будто знал, что они им обязательно встретятся.

Марлоу, казалось, боялся даже дышать:

– Я думаю… думаю… она просто хочет меня увидеть.

Теперь и Чарли разглядел в облачке темного тумана ее крупный силуэт: татуировки с таинственными символами, скорбное лицо и яркие, как две звезды, глаза. Она уже не была человеком – это казалось абсолютно ясным. Черты ее лица постоянно менялись, как будто она стояла за стремительно льющимся водопадом, и от этого у Чарли закружилась голова. Казалось, она смотрит на Марлоу – неподвижно, напряженно. В ее взгляде не было ни капли любви или нежности. В горле у Чарли встал комок: кем бы она ни стала после смерти, это была уже не та Бринт, которую знал и любил Марлоу.

В комнате вдруг стало холоднее, намного холоднее; изо рта вылетали облачка пара. Чарли протянул к Марлоу руку, но это движение далось ему странно тяжело. Он огляделся. Клубящийся вокруг них туман сгустился, в нем тут и там мелькали лица с потухшими глазами, открытыми в беззвучном крике ртами. Со всех сторон раздавалось низкое шипение, похожее на шепот сотен голосов – неразборчивый, но преисполненный желания. Чарли попытался закричать, но не смог… В глазах у него потемнело… Он замерз, он так замерз…

– Чарли! – крик Марлоу доносился будто издалека. – Чарли! Чарли!

И тут сквозь туман, рассеивая мрак, хлынул голубой свет, и Чарли увидел, что он исходит от ладоней Марлоу, который стоял, подняв руки. Малыш с трудом помог встать ему на ноги, и, спотыкаясь, они вместе побежали к дверному проему, спустились по лестнице и покинули здание.

Из того, что произошло потом, Чарли не помнил почти ничего, лишь отдельные образы: разрушенный суд, переулок с кирпичными арками, затопленную улицу. А еще много мертвых лиц и их полные невыразимой тоски глаза.

Некоторое время спустя он пришел в себя и понял, что сидит на крыльце многоквартирного дома; уходя вдаль, улица, на которой он был расположен, сворачивала в сторону. Было слышно, как позади в сырой комнате возится Марлоу: он как будто что-то искал. Освещение в этом мире было очень странное: оно совершенно не менялось. Чарли выпрямился, ясно ощущая в животе холодный голод. У него болела голова. Мальчик посмотрел на стелющийся по улице туман духов и задумался о том, что с ним случилось бы, если бы он потерялся в нем. Осталось бы его тело в этом мире навечно, не подвергаясь гниению? Или он превратился бы в еще один призрак и потерял память? Интересно, имели ли ко всему этому какое-то отношение Бог, Небеса и все остальное, о чем ему рассказывали взрослые? Ошибались ли они в своих взглядах на истинную природу вещей? Или она скрыта в чем-то еще? Он глубоко вздохнул и потер руками штанины, словно уверяя себя в том, что все еще жив. И только тогда мальчик обратил внимание на свою правую руку.

Она дрожала. Вспомнив предупреждение Бергаста, Чарли засунул ладонь под мышку другой руки и озабоченно нахмурился. Он понимал, что это означает: Марлоу придется продолжать путь одному.

Через некоторое время он услышал за спиной его шаги. На щеках у малыша были следы высохших слез, его глубокие голубые глаза покраснели.

– Чарли! С тобой все хорошо?

– Да. А ты как?

Мальчик нахмурился и постарался придать себе храбрый вид:

– Бринт пропала.

– Да.

– Но она узнала меня, Чарли. Она поняла, кто я. Я это видел.

Чарли посмотрел на Марлоу и заерзал на месте. Ему не нравилось, что лицо мальчика светится надеждой. Сунув дрожащую руку в карман, он поднялся:

– Ладно. Нам нужно найти комнату.

Он пошел вперед, устало переставляя ноги. Но Марлоу не двинулся с места. Мальчик стоял с затравленным выражением лица и покусывал губу, он переменился. Бросив взгляд туда, куда он шел, Чарли развернулся и поплелся обратно к Марлоу.

– Мар?

Малыш неуверенно посмотрел куда-то сквозь него.

– Вон туда, Чарли. Мы должны идти туда. Я… Я чувствую.

Чарли проследил за его взглядом, и на мгновение ему показалось, что он разглядел в тумане огромный полупрозрачный силуэт Бринт и ее сверкающие глаза, но потом призрак, кем бы он ни был, исчез, оставив после себя лишь колышущуюся завесу тумана.

– Ты уверен?

– Нет, – помотал головой Марлоу.

Но Чарли все равно пошел за ним – по кривой улочке, по капающему дождем переулку, стараясь обходить стороной неглубокие лужи, высокие влажные сорняки и свисающие с арок и балок ленты мха. Он уже плохо понимал, где они находятся.

Этот Лондон был мертв – город застоя и утрат, – улицы его представляли собой лабиринты, заваленные напоминаниями о когда-то живших тут людях. Марлоу провел Чарли по кривым ступеням, поросшим влажным мхом, таким темным, что в странном освещении мира мертвых он казался почти синим, а потом остановился под акведуком и показал на что-то пальцем.

В середине площади располагался наполненный грязью фонтан, из центра которого росло белое дерево без листьев. Старая кора отслаивалась тонкими, похожими на листы бумаги полосками, уступая место новой ярко-красной. В тени дерева стоял старомодный деревянный ручной насос, а в дальнем углу площади зловеще возвышалось здание с выдающимися вперед кривыми балконами. Двери в нем не было – лишь пустой проем в полуразвалившейся стене.

– Конечно, – пробормотал Чарли и с отвращением провел рукой по волосам. – Мы должны войти туда? Ну ладно.

Марлоу посмотрел на него с опаской:

– Чарли, у тебя дрожит рука. Смотри.

Но тот поспешил засунуть ладонь обратно в карман:

– Не обращай внимания, Мар. Всё в порядке.

– Тебе больно?

Чарли не ответил. Слева от них уже собирались призраки. Удостоверившись, что путь свободен, Чарли торопливо пересек площадь. Марлоу приходилось почти бежать, чтобы не отстать от него. У крыльца странного здания малыш потянул его за руку.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – произнес Чарли. – И возможно, ты прав. Но мы должны достать ту перчатку, о которой говорил Бергаст. Мы уже так близко, Мар. Ты же не хочешь проделать весь этот путь снова?

Марлоу задумался, а затем бросил на Чарли укоризненный взгляд. Потом они оба прошли внутрь здания, постаравшись не задеть скользкую каменную притолоку.

Мальчики оказались бы в полной темноте, если бы не разбитые окна, через которые внутрь просачивался все тот же жутковатый серый свет. Они остановились, давая глазам привыкнуть, и тут Чарли увидел, что они не одни. У основания лестницы в воздухе парил расплывчатый сгусток тумана. Дух. Чарли положил руку на плечо Марлоу, предостерегая его. Призрак замерцал, очертания его прояснились, и ребята увидели прозрачную фигуру женщины в развевающемся платье. Она вдруг растворилась в воздухе, но тут же появилась снова, на этот раз спиной к ним. Она не издала ни звука, но было заметно, что она взволнована. Она перемещалась по комнате медленно, словно под водой, и Чарли показалось, что все вокруг замерло, как будто он наблюдает за происходящим в окно. А потом призрак повернул лицо, и Чарли смог разглядеть его получше.

Это была его мать.

Или, скорее, его мать до того, как начались все ее невзгоды и лишения. Возраст ее постоянно менялся. Чарли оперся о стену, ощутив под ладонью холодные скользкие обои. Его била дрожь. Он знал каждую черточку, каждую морщинку на этом лице. У его матери была кожа цвета темного баклажана и тугие, собранные в пучок волосы. Высокие скулы. Печальные карие глаза.

Хотя она не издавала ни звука, ребятам показалось, что она обращается к кому-то стоящему на лестнице, а затем рядом с ней завихрился второй столб воздуха, принимая очертания облаченного в старомодный фрак мужчины – бледного, черноволосого, невероятно худощавого. Он спустился по ступеням, взял руки женщины в свои и заговорил – тоже беззвучно. Чарли сразу понял, что видит своего отца.

Лицо занятого беседой мужчины все время дрожало: оно то тускнело, то вновь проявлялось. Чарли изучал его тонкие губы, аккуратные зубы, возникшие от постоянных улыбок морщинки в уголках глаз. У мистера Овидда было мягкое лицо с отвисшим подбородком, который скорее подошел бы кому-то более грузному и плотному, – это была странная особенность для такого худощавого мужчины. Он носил длинные волосы, которые не скрывали, однако, его больших розовых оттопыренных ушей.

Чарли ни о чем не мог думать, не мог даже дышать. Он увидел, как мужчина и женщина, вздрагивая и покачиваясь, проходят через низкий дверной проем в заднюю часть здания, и последовал за ними. Там царила разруха: по стенам стекала вода, половицы под весом Чарли прогибались. В комнате стояла колыбель, в которой лежал младенец. Чарли был озадачен. Он понял, что видит себя, – мальчик знал это, – но как его собственный дух мог оказаться здесь, если он, будучи вполне живым, наблюдает за этой сценой? Отец Чарли медленно поднял с ладони жены кольцо – то самое, которое сейчас было у Чарли на пальце, – а потом наклонился над колыбелью и вложил его в маленький кулачок ребенка. Взгляд Чарли затуманился.

Вдруг его отец поднял глаза и с выражением темной растерянности уставился прямо на Чарли, а за ним и его потрясенная мать. А потом Чарли почувствовал на своей руке руку Марлоу, и оба призрака, задрожав, постепенно развеялись как туман на ветру, будто их никогда и не существовало.

Сердце Чарли бешено колотилось. Щеки были влажными от пота.

А потом там, где стояла призрачная колыбель, он увидел дверь.

– Вот оно, Чарли, – прошептал Марлоу. – То самое место.

Малыш стоял у открытой двери, торжествующе глядя на него широко распахнутыми глазами. За порогом начиналась лестница. Чарли повертел головой, оглядывая полуразвалившийся дом. Он чувствовал, что что-то не так, но ему было трудно думать.

– Идем, Чарли.

Это была узкая лестница для слуг, проходившая через весь дом. Мальчики поднялись по ней выше; осторожно обогнув зияющую в полу дыру, прошли по коридору и по лестнице добрались до третьего этажа. По остаткам ступеней они поднялись дальше. У самого конца лестницы мальчики обнаружили дверь, ведущую на чердак. Ощущение неправильности происходящего усилилось.

Они нашли Комнату.

Марлоу слегка вздрогнул, но медлить не стал; решительно распахнув дверь, мальчик шагнул внутрь – точно так же человек задерживает дыхание перед тем, как прыгнуть в холодную воду.

Чердак выглядел неважно – узкое помещение под двускатной крышей. В одном углу опорные балки обрушились, а с ними и часть наружной стены, так что сквозь дыру был виден туман и очертания городских крыш. Пригнув голову, Чарли осторожно вошел. Половицы заскрипели под его ногами. Балконная дверь висела на одной петле. По всей комнате были раскиданы обломки, обвалившаяся кладка, части давно сломанной мебели. Вдруг Чарли замер. У дальней стены он увидел тело мужчины.

По всей видимости, оно находилось здесь уже давно. Иссохшая кожа мертвеца напоминала бумагу, его закрытые глаза ввалились, мумифицированная шея выглядела тонкой и узловатой. На его руке мрачно поблескивала, будто поглощая весь свет, перчатка из дерева и железа, за которой они пришли в мир мертвых по просьбе доктора Бергаста.

Чарли подошел к трупу и потянул перчатку к себе. Она была застегнута на маленькие заклепки изнутри. Мальчик дернул сильнее. Рука мертвеца рассыпалась пылью. Деревянные части перчатки блестели, как черное стекло. Она была тяжелой и красивой – намного лучше, чем копия, которую им показывал доктор. Рука Чарли перестала дрожать.

– Как думаешь, сколько он здесь просидел? – спросил Марлоу. – И что с ним произошло?

– Не знаю, – нахмурился Чарли. – И не думаю, что хочу знать.

– Можно мне посмотреть?

Но Чарли держал перчатку в руках, рассматривая матовые черные пластины. С огромным трудом он оторвал от нее взгляд и поднял голову.

– Да-да. – Он заставил себя говорить безразличным тоном. – Конечно, вот.

Пожав плечами, он отдал перчатку Марлоу и отвернулся. Но интуитивно Чарли чувствовал, что не должен был выпускать ее из рук, что ради их безопасности ему следовало всегда держать ее при себе, ведь только он мог полностью осознать ее ценность, сохранить ее.

Однако это чувство через мгновение улетучилось, будто его никогда и не было. Чарли подошел к разбитой двери и вышел на балкон. Снаружи было холодно. У него дрожали уже обе руки. На площади собралось еще больше духов. Туман то сгущался, то рассеивался. Темные мокрые крыши словно уходили в бесконечность. Чарли задумался о том, есть ли другие миры, кроме этого, существуют ли миры за мирами. Возможным казалось все.

Нужно было идти назад. Чарли повернулся, собираясь войти на чердак, но его остановило предчувствие. Он посмотрел вниз и уловил на площади некое шевеление. В фонтане под странным белым деревом притаилась бледная безволосая фигура.

Откуда-то изнутри дома донесся скрип ботинок и деревянных половиц. Кто-то поднимался по лестнице. Марлоу притих. Чарли поспешил к нему, но вдруг замер, прижавшись к стене, сердце его глухо забилось в груди. В дверном проеме выросла тень.

Это был могучий мужчина в черном, смутно знакомый. Сняв шляпу, он повертел ее в обтянутых перчатками руках. Его подбородок покрывала черная борода, однако она не могла скрыть пересекавший его рот и щеку порез. Вся одежда мужчины была пропитана кровью. Узнав его, Чарли отпрянул назад.

– Привет, Марлоу, – мягким, как бархат, голосом произнес Джейкоб Марбер.

33. Грассмаркет

Ночью пошел темный дождь. Они ехали в телеге, которой правил старый сборщик торфа, сидевший за вожжами так неподвижно, словно был вырезан из кусков гранита. В зубах он, не обращая внимания на стекавшую со шляпы, бороды и плаща воду, сжимал трубку. Когда старик предложил ребятам поехать с ним в его телеге, все они – Комако, Рибс и Оскар – тут же стряхнули с плащей воду и залезли внутрь. Лименион, от которого исходил ужасный запах и который под дождем стал похож на кусок талого воска, стоя по щиколотку в воде, прятался за живой изгородью, наблюдая, как они уезжают. Его печальное бесформенное лицо ничего не выражало. Комако бросила взгляд на Оскара. Мальчик смотрел в другую сторону.

За всю долгую поездку до Эдинбурга сборщик торфа не проронил ни слова, а дети слишком устали, чтобы разговаривать друг с другом. Было уже почти утро, когда повозка с грохотом остановилась на Принсес-стрит, напротив монумента Скотта. Друзья выбрались из повозки. Над ними возвышался замок, в дымке дождя похожий на призрачный небесный город.

– Доброго денька, детишки, – пожелал сборщик торфа с сильным шотландским акцентом.

Комако, лицо которой по-прежнему было закрыто капюшоном, подняла руку в знак благодарности. Старик щелкнул вожжами – и телега с грохотом скрылась в утреннем полумраке. На улице уже стояли тележки с углем, под арками и у дверей домов дрожали бедняки, но в основном серый город выглядел одиноким и тихим. Комако осматривала здания в поисках открытого в такой час общественного заведения. Чем быстрее они найдут дорогу, тем лучше. У них был ориентир – «Свечная Олбани». Оскар считал, что она расположена на площади Грассмаркет, где бы та ни находилась.

Конечно, в такую рань лавки обычно еще закрыты, но ведь они могут и подождать.

Оскар шел прихрамывая. Комако положила ему руку на плечо. Он остановился.

– С Лименионом будет все в порядке, ты же знаешь.

Оскар выпятил нижнюю губу и заморгал, прогоняя из глаз капли дождя:

– Да просто нога болит, Ко. Что-то с ботинком.

Рибс опустилась на колени прямо посреди улицы и осмотрела ботинок мальчика.

– Подошву проткнул гвоздь. Идем-ка вон туда.

Они подошли к скамейке под поникшим вязом. Рибс сняла с ноги Оскара ботинок, залезла в него пальцами и ощупала. Не выпуская его из рук, она принялась бродить среди низких веток деревьев и кустов папоротника и, найдя подходящий камень, вернулась к скамейке и стала стучать им по гвоздю.

Комако какое-то время наблюдала за этим, а потом встала и устремила взгляд на улицу.

– Как вы думаете, что они сказали Бергасту? – тихо спросила она.

Рибс скорчила гримасу и сдула прилипшие к лицу рыжие волосы:

– Чарли и Марлоу? Ничего. Они же не стукачи.

Но Комако не покидали сомнения.

– Уж Бергаст умеет получать нужные ему сведения, – сказала она. – Помнишь тот случай с шоколадом, когда ты пробралась в кладовку?

Рибс на мгновение замерла, вымаргивая из глаз дождевые капли, и задумалась, словно припоминая.

– Да, но оно того стоило, – усмехнулась она.

– Какой еще шоколад? – спросил Оскар. – Мне никогда не давали шоколада.

Кончики пальцев Комако покраснели от холода, и она засунула ладони под мышки.

– В последнее время у него такой усталый вид. Как будто на него много всего навалилось. Не хочу осложнять ему жизнь. Не хочу, чтобы он волновался.

Рибс поморщилась:

– Думаю, старина Бергаст может сам о себе позаботиться, Ко. Ты ему не мамочка.

– Я знаю, – тихо сказала Комако.

– Я ему, конечно, не доверяю, в отличие от тебя. Но уверена, что он не причинит Чарли и Марлоу вреда. Он хочет того же, что и мы. Мы ведь не делаем ничего против него. Верно?

Комако поджала губы, размышляя.

– В любом случае… – добавила Рибс, отвернувшись, чтобы сплюнуть на булыжную мостовую. – В любом случае, думаю, он уже знает, что мы влезли к нему в кабинет и рылись в его бумагах. И знает, что мы были у Паука. Минут пять на размышления – и он сложит два плюс два, да еще не только расскажет, что мы задумали, но и угадает, о чем мы говорили, что ели на обед и даже какие блюда нам понравились, а какие нет.

Когда Оскар, снова надев ботинок, осторожно ступил на ногу и посмотрел на Рибс с облегчением, они перешли уже оживившуюся улицу, проскальзывая между скрипящими повозками и уворачиваясь от брызг грязи, летящих из-под конских копыт, и стали искать дорогу к площади Грассмаркет.

По улице под зонтиками деловито шагали молодые клерки и чинно шли пожилые лавочники в мокрых пальто и шляпах, но женщин в этот час видно не было. Ребята передвигались медленно – три маленькие фигурки в одинаковых плащах. Поскольку Оскар был еще довольно юн и говорил с заметным польским акцентом, а Комако с ее азиатской внешностью никак не могла сойти за местную, было решено, что разговаривать с незнакомцами будет Рибс. Она оказалась довольна этим решением, даже немного уложила свои непокорные рыжие волосы и, лизнув палец, разгладила брови, как будто это что-то меняло. Потом Рибс постаралась придать своему голосу наибольшую вежливость – в своем представлении.

– Прошу меня извинить, не будете ли вы так любезны сообщить мне местонахождение свечного заведения на площади Грассмаркет? – выговорила она, поглядывая на Комако в поисках одобрения.

– Ужасно, – сказала та.

– Ага, – согласился Оскар.

Но Рибс лишь усмехнулась и подмигнула им:

– Вам следовало бы проявить чуть больше почтительности, дражайшие господа.

– Что за «дражайшие»? Никто так не говорит.

– Никто, – эхом повторил Оскар.

В тот момент они стояли под протекающим карнизом какой-то таверны на углу людной улицы. Рибс была настроена все так же позитивно.

– Да вы просто не имеете никакого представления о манерах, грубияны. Я говорю изысканно, как чертова королева.

С этими словами она ухмыльнулась и, распахнув дверь прокуренного паба, вошла внутрь и скрылась из виду. Комако потерла озябшие руки. Мимо Оскара медленно проплыл высокий констебль в темном непромокаемом плаще. Его глаза, обрамленные густыми бровями, на мгновение задержались на них, но затем он продолжил путь. Комако удивилась тому, как быстро забилось ее сердце.

У Оскара нашелся другой повод для беспокойства.

– Разве мы не должны были оставить мисс Дэйвеншоу записку или что-то в этом роде? Чтобы она не волновалась?

– Она не может читать, Оскар, – ответила Комако.

– Я знаю, – угрюмо кивнул тот. – Я имею в виду… сообщение… какого-то рода… Неприятно думать, что она волнуется, вот и всё.

Комако это тоже не нравилось. Мисс Дэйвеншоу была строгой, но справедливой и доброй. Она положила руку мальчику на плечо.

– Чарли и Марлоу разберутся, – произнесла она. – Они скажут ей, что мы отлучились. Мы ведь оставили в Карндейле все свои вещи, значит, вернемся.

– Но что, если Чарли и Марлоу тоже не на уроке?

– А где же они еще могут быть?

Оскар недовольно пожал плечами и смахнул с себя капли дождя. Позади них раздался ехидный голос Рибс:

– Не иначе как завтракают со стариной Бергастом.

Комако повернулась и увидела, как подруга накидывает на свою рыжую шевелюру капюшон.

– Я так не думаю, – сказал Оскар.

– Ну, что ты выяснила? – нетерпеливо спросила Комако, показывая на паб.

– Ну, для начала стоит отметить, что мой акцент их впечатлил, – с достоинством произнесла Рибс. – Как же я их очаровала! «Здравствуйте, юная леди! – сказали они. – Что вы делаете здесь в столь ранний час без сопровождения?» – и все такое. А я им: «Ах, моя гувернантка решила прогуляться, подышать воздухом, понимаете ли, – а они…

– Рибс, – строго одернула ее Комако. – Что тебе сказали про лавку?

– Не слыхали о такой, – пожала плечами Рибс.

– Ну а про площадь Грассмаркет? Должны же они знать, как туда пройти?

– Ну-у, – протянула Рибс. – Вообще-то у меня не было возможности…

Но тут Комако увидела, что к ним снова идет констебль в черном дождевике. Это был грузный мужчина с густыми рыжими усами, в полумраке придававшими ему довольно свирепый вид и делавшими его немного похожим на кота. Он не сводил глаз с Рибс и Оскара. Комако быстро подхватила их под локти и повела прочь.

– Нам пора… – прошипела она.

И они принялись продираться сквозь толпы клерков, ступая по щиколотку в воде вдоль дорожных столбиков, чтобы обойти их. Закон о бродяжничестве давал констеблю право задержать их при малейшем подозрении, а меньше всего им сейчас нужны были проблемы с полицией. Ребята не бежали, но шагали так быстро, что прохожие бросали на них осуждающие взгляды.

– Вы трое! Эй! – окликнул их констебль.

Он догнал их шагах в десяти от поворота на Ганновер-стрит. Комако, Рибс и Оскар, мокрые до нитки, прижались к железным перилам. Глаз полицейского видно не было. Он с угрюмым лицом навис над ними, и Комако внезапно ощутила страх. Здесь было меньше пешеходов, но из-за дождя она не могла управлять пылью. В одежде Рибс не могла незаметно исчезнуть, а Лименион Оскара остался в Карндейле. Они оказались такими же бессильными, как и самые обычные дети.

«Вот дураки!» – подумала девочка.

Констебль похлопал дубинкой по ладони – хлоп-хлоп! Мимо с грохотом проехал экипаж. Мужчина оглянулся и вновь навис над ребятами.

– Мы ничего не делали, – сказала Рибс. – Законом не запрещается попадать под дождь.

– Верно, – сказал констебль.

– Так мы… пойдем? – неуверенно предложила Комако.

Но он преграждал им путь своим массивным телом. На шее у него висел свисток, и было совершенно ясно, что без его разрешения ребята никуда не уйдут. С его длинных, как собачья шерсть, мокрых бакенбард падали капли.

– Я вас знаю, – спокойно произнес он. – Вы из того местечка, Карндейла. С севера, так?

– Нет, – сказала Рибс.

Он пропустил ее ответ мимо ушей:

– Сестра моей жены как-то доставляла туда продукты. Рассказывала про тамошних детишек. Говорит, ужасно унылая жизнь у них на берегу этого озера. Все время одни-одинешеньки.

Констебль подцепил дубинкой край своего шлема – и из него полилась вода.

– Не надо так удивляться, милочка. На вас тамошние плащи, из вашего учреждения.

Он кивком указал на красующиеся у них на груди опознавательные знаки:

– Может, большинство жителей этого большого города и не знают о вас, но тем, кто приехал с севера, эти знаки знакомы.

– Да, сэр, – вежливо ответила Комако.

Она была настолько растеряна, что не знала, что еще сказать. В отличие от Рибс. Шагнув вперед и словно измерив мужчину взглядом, она смело заявила:

– Мы искали одну лавку, сэр. Свечную, которую держит мистер Олбани. Она находится на площади Грассмаркет. Мы хотели купить кое-что особенное для нашей гувернантки.

– В свечной лавке? – спросил констебль. – Для подарка женщине лучше бы выбрать тонкую ткань. Или что-то в чайной за углом.

– Мистер Олбани ее особый друг, – поспешила уточнить Комако. – Для нее этот подарок будет очень ценным… эмоционально.

– А. Тогда ладно. Ну… – Он задумался, повернулся и посмотрел на серую улицу. – Дайте-ка подумать. Мистера Олбани я лично не знаю, но если вам нужна сама площадь, то она находится недалеко от замка на скале. Пройдете через сады в Старый город, свернете направо на Викториа-стрит и по ней доберетесь до Западного порта. Не забудьте. Большинство люда там – торговцы смолой и дегтем, красильщики и другие. Даже если не сразу найдете нужного вам человека, кто-нибудь обязательно покажет вам, куда идти.

Комако постаралась запомнить названия: Викториа-стрит, Западный порт.

– А деньжата у вас есть? Перекусили уже?

У Рибс загорелись глаза.

– Э-э-э… не то чтобы… – начала она, но Комако прервала ее.

– Все в порядке, сэр. Мы поели перед отъездом сегодня утром. И взяли с собой все необходимое.

– Ну тогда ладно, – сказал констебль и, нахлобучив на голову шлем, пошел прочь, бодро размахивая под дождем своей дубинкой.

На самом деле они уже успели проголодаться. У парка ребята купили целый кулек горячих пирожков и молча пересекли мокрую площадь – рты у них были заняты едой. Под ногами поблескивал гравий, по сторонам молчаливо темнели деревья.

Вдалеке возвышались стены средневекового замка, на башнях в дымке виднелись пушки. Старый город показался им еще более мрачным, а его улицы – еще более узкими. Ребята уже устали и начали сомневаться в правильности своей затеи, когда наконец-то вышли на площадь Грассмаркет. С перил старых загонов для скота за ними наблюдали огромные вороны. С каждым шагом Комако чувствовала, как у нее в ботинках хлюпает вода.

– Вот мисс Дэйвеншоу рассердится, когда мы вернемся, – пробормотал Оскар.

Комако положила мальчику на плечо руку, стараясь его успокоить. Остановившись около старой виселицы, она осмотрелась по сторонам. Узкие переулки, фасады лавок. Черная лошадь, тянущая по серой улице повозку. И вот на углу девочка увидела витрину с вывеской, на которой крупными буквами было написано:

СВЕЧНАЯ ОЛБАНИ

Свечи, лампы

Все виды масла и жира

Эдвард Олбани, владелец и осн. 1838

Над крыльцом нависал дырявый выцветший красный тент. В неприкрытой бочке у входа плескалась непонятная жижа. Прямо на ступеньках лежала дохлая крыса, забытая какой-то предприимчивой кошкой или отравившаяся ядом. Лавка выглядела темной, пустынной, неприветливой. Пока они рассматривали витрину, кто-то внутри перевернул табличку, и ребята увидели надпись «ОТКРЫТО». Рибс усмехнулась, надвинула на лоб капюшон и изобразила аристократический акцент:

– Ну что ж, дражайшие господа, не пора ли нам нанести визит старому доброму мистеру Эдварду?

Оскар скорчил гримасу.

– Опять? Она же несерьезно? – прошептал он.

– Рибс, – сказала Комако. – Просто… будь осторожна. Мы ведь не знаем, что там.

– Я всегда осторожна, – усмехнулась Рибс.

– Если заметишь там следы Брендана или других пропавших, сразу же выходи. Ладно?

Рибс подмигнула им, а потом с поклоном развернулась и, взмахнув плащом, скрылась за дверью.

В то же утро, ровно в пять минут девятого, Эбигейл Дэйвеншоу плавно поднялась из-за стола, пригладила юбки и вышла из тихого школьного класса в коридор. В здании было прохладно, через открытые окна проникал аромат мокрой травы. За каминной решеткой догорал уголек.

В это утро она не встретила никого из юных талантов: ни Комако, ни Чарли Овида, ни других. Ни за завтраком, ни в коридорах, ни во дворе. Точнее, разумеется, Эбигейл Дэйвеншоу их не ощутила, ведь она была слепой от рождения. Тем не менее, поскольку она никогда не знала, что такое зрение, его отсутствие ей не мешало, и она научилась ориентироваться в мире с такой же быстротой и ясностью, как и все остальные. Эбигейл тщательно следила за своей внешностью: из ее прически не выбивался ни один волосок, – с ранних лет усвоив важность порядка и аккуратности. Она была незаконнорожденной дочерью экономки небольшого поместья в Центральной Англии, и его владелец взял на себя труд развить ее интеллект. Эбигейл так и не узнала зачем. Когда она была совсем маленькой, он читал ей вслух классику – Шекспира, Данте и Гомера, позже – статьи о современной науке, а еще позже – сочинения философов и произведения современных поэтов. Она ознакомилась с теориями света и материи, с недавно сформулированными законами термодинамики. Эбигейл Дэйвеншоу изучала языки, музыку, танцы и даже, как ни странно, искусство фехтования и бокса.

– Можно не видеть глазами, – повторял он ей, – но слышать ушами, ощущать кожей и использовать все другие чувства, которые Господь счел нужным тебе даровать.

У нее была замечательная память, и она слово в слово пересказывала ему длинные отрывки текста, что только усиливало его желание обучать ее. Постепенно Эбигейл превратилась в строгую молодую женщину. Она так и не узнала, как ее нашел доктор Бергаст. Через шесть недель после смерти своего благодетеля она получила письмо, и ее тогда уже пожилая мать с удивлением зачитала его вслух. Видимо, в институте Карндейл узнали о ее всестороннем образовании и захотели нанять ее для обучения своих довольно необычных воспитанников.

Эбигейл Дэйвеншоу быстро шла по коридору, слегка проводя пальцами по стене, ощупывая знакомые неровности и бороздки, которые подсказывали ей, где нужно свернуть. Она чувствовала малейшие дуновения воздуха и изменения температуры – они сообщали ей о том, что рядом открывается дверь или проходит человек. В своих покоях она хранила длинную березовую трость, очень гладкую – незрячие часто используют их для ориентации в пространстве и ощупывают ими препятствия. Сама она брала ее в руки очень редко, только когда шла в незнакомое место.

Теперь был как раз один из таких случаев.

Захватив трость, Эбигейл сначала направилась в спальни для девочек. Там она, приподняв подбородок, встала в дверях пустой комнаты Комако и Рибс и прислушалась. Внутри никого не было – она поняла это по особой тишине и по движениям воздуха вокруг себя. Немного помахав тростью спереди и сзади себя, она ощупала сначала кровать Комако Оноэ, а затем смятую, плохо заправленную постель Элеоноры Риббон. Ни одна из них прошлой ночью в них не спала – в этом Эбигейл была готова поклясться. Осторожно присев на край кровати Комако, она пошарила под подушкой. Ничего.

Значит, девочек не было в комнате с вечера.

Она была готова биться об заклад, что Оскар, Чарли и Марлоу отправились куда-то вместе с ними. Отсутствие последних двоих ее несколько удивило; она не думала, что Комако им настолько доверяет. Да, от ее внимания не скрылся интерес, с которым к Чарли отнеслась Рибс, и она знала, что Оскар больше всего на свете хочет завести друга; но Комако? Эта девочка всегда была упрямой, независимой и осторожной. Мисс Дэйвеншоу не беспокоилась за безопасность детей; во что бы ее воспитанники ни ввязались, они вполне способны выбраться из неприятностей.

Ну что ж…

Поднявшись на ноги, она задумчиво потерла правой рукой запястье левой. Ребята могли быть и еще кое-где: у доктора Бергаста. Он пока не беседовал с новенькими и, возможно, пригласил их к себе в кабинет, чтобы поговорить.

Мисс Дэйвеншоу быстро спустилась по лестнице, вышла во двор и зашагала под дождем. Ей никто не встретился. Она хорошо знала дорогу к кабинету Генри Бергаста, хотя и не часто заходила в крыло, где были покои доктора и большинства старших талантов. В коридоре наверху через каждые пятнадцать футов располагались пожарные выходы, но все они были заперты, так что мисс Дэйвеншоу шла медленно, нащупывая дверные ручки и протискиваясь вперед.

Наконец она постучала в кабинет доктора Бергаста. Никакого ответа.

Эбигейл подергала за ручку и потянула ее на себя – дверь оказалась не заперта. Изнутри пахнуло табаком, углем и пряным бренди. За этими ароматами чувствовались более глубокие запахи: потрескавшейся кожи, чернил, земли и камня. В этой комнате ее всегда пробирала дрожь.

– Добрый день, – решительно сказала Эбигейл. – Вы здесь, доктор Бергаст?

Но услышала лишь эхо собственного голоса. Сглотнув, она шагнула вперед. В воздухе витал еще какой-то аромат, мисс Дэйвеншоу была в этом уверена: Чарли и Марлоу. Особенные запахи их тел. Мальчики явно недавно побывали здесь.

– Ребята? – позвала она. А затем для полной уверенности добавила: – Доктор Бергаст? Это мисс Дэйвеншоу, сэр.

Но в кабинете совершенно никого не было. Она вошла внутрь и, ощущая лицом и шеей тепло, остановилась на ковре и прислушалась к доносившимся сквозь стены и пол звукам особняка, к отдаленным движениям его обитателей. В этот момент ее лица коснулся тихий прохладный ветерок; она повернулась и осторожно подошла к источнику сквозняка, им оказалась одна из внутренних дверей кабинета – она была приоткрыта. Эбигейл распахнула ее шире и снова позвала мальчиков, но ответил ей лишь ее собственный искаженный эхом голос. По звуку она поняла, что стоит на вершине винтовой лестницы, которая уходит далеко вниз. Женщина нахмурила брови, понимая, что разумнее всего было бы развернуться и уйти. Именно этого она ждала бы от своих подопечных. Но вместо этого начала спускаться вниз, как недалекая школьница.

Она шла тихо, все время прислушиваясь. Сойдя с лестницы, Эбигейл оказалась в небольшой прихожей, из которой вела запертая железная дверь. Преподавательница тихонько постучала по ней, ощущая, как нарастает чувство тревоги. Она ничего не знала об этом месте. Многочисленные тайны Карндейла до сих пор оставались нераскрытыми. «Как и тайны Генри Бергаста», – вдруг подумала она.

– Чарльз? Марлоу? Вы там, мальчики?

По ту сторону двери послышалось чье-то учащенное дыхание. Потом тяжелый лязг цепей, возня. И снова дыхание.

– Кто там? – громко спросила она, внезапно чувствуя страх. – Ответьте. Вам нужна помощь?

Но кто бы ни находился за дверью, он затих. Воцарилась почти мертвая тишина. Мисс Дэйвеншоу подумала, что услышанное ею дыхание было довольно странным. Не совсем… человеческим.

Медленно, в темноте, которая для нее окутывала весь мир, мисс Дэйвеншоу наклонилась, приложила ухо к холодному металлу двери и прислушалась.

34. Мир, преисполненный печали

В городе мертвых стояла тишина. Крыши зданий окутывали клубы густого тумана.

Съежившись на балконе, Чарли прислушивался к тому, как Джейкоб Марбер медленно, по-кошачьи передвигается по комнате, нарезая круги около Марлоу. Чарли захотелось выпрыгнуть, броситься на Джейкоба. У Чарли был нож доктора Бергаста, которым он разрезал орсин. К тому же Чарли был хаэланом, и ранить его было нелегко. Он не представлял всей силы Джейкоба Марбера, но был уверен, что в любом случае сможет восстановиться.

Однако Чарли не двигался и не дышал, а просто стоял и слушал звук медленных тяжелых шагов Марбера. Чарли не знал, удерживает ли его страх или что-то еще.

«Просто жди, – повторял он себе. – Подожди».

Из своего укрытия Чарли видел взиравшего на злодея Марлоу. Он, слегка сгорбившись, сжимал перед собой перчатку, словно готовясь к сражению. Несмотря на свои способности, мальчик выглядел совершенно беззащитным.

– Подумать только, где я тебя нашел, – пробормотал повелитель пыли. – В таком-то месте. Ах, прошу прощения. Мы не были должным образом представлены. Джейкоб Марбер к вашим услугам.

Чарли не мог разглядеть его лица – только копну черных волос и густую бороду. Мужчина все время поднимал одну руку к лицу, как бы прижимая ее к щеке. С его кожей было что-то не так; по худым пальцам расплывались тени.

– Но я бы не нашел тебя, если бы ты прошлой ночью не использовал свой… дар. В этом мире талант оставляет следы. Как попавшая в воду кровь. На тебя напали духи?

Мальчик не сводил с Джейкоба Марбера испуганного взгляда. Руки Чарли дрожали так сильно, что он едва мог сжать кулаки. Он понимал, что если не уйдет отсюда как можно скорее, если не пройдет через орсин, то с ним случится что-то плохое.

– Странное место, эта Комната. Ты ведь тоже чувствуешь? – продолжил Джейкоб Марбер. – Она… защищена. Скрыта. Ты и я – мы можем найти ее и войти. А другр нет. Как и духи. И ваш добрый доктор Бергаст, конечно же.

Он сделал паузу и вернул шляпу на голову. Увидев иссохший труп, он издал легкий стон, как будто раны покойного причинили ему боль.

– Бедняга. Должно быть, приполз сюда в поисках убежища, – пробормотал он. – Интересно, что случилось с его рукой?

Марлоу убрал артефакт за спину, но было поздно: Марбер взмахнул рукой – и тонкие черные нити пыли вырвали из ладоней мальчика перчатку. Повелитель пыли взял ее, осмотрел, а затем, к удивлению Чарли, отдал обратно.

– Полагаю, именно за этим доктор Бергаст послал тебя сюда?

Марлоу не ответил, а Джейкоб Марбер снова принялся расхаживать из стороны в сторону. Чарли разглядел, что лоб его исцарапан, пальто порвано у плеча, а брюки запачканы грязью.

– Ты знаешь, что это за перчатка? – требовательно спросил он. – Знаешь, зачем она нужна Бергасту? Нет, конечно нет. Знай ты это, ты бы не дотронулся до нее. Не согласился бы вынести ее из этой комнаты. Но за ней охотится не только Бергаст. Она тоже хотела, чтобы я принес ее.

Половицы тихо скрипели под ногами Марбера. Чарли отчаянно пытался придумать какой-то план действий. Ему на руку играл элемент неожиданности. Можно прыгнуть на злодея и столкнуть его в пролом в стене. Можно. Но повредит ли такому чудовищу простое падение?

Марбер снова заговорил:

– Ты сердишься на меня. Осмелюсь предположить, даже ненавидишь. Наверное, желаешь мне смерти?

Он обошел комнату по кругу и теперь стоял лицом к балкону, так что Чарли не смел выглянуть из-за двери.

– Ты думаешь, что знаешь, за что борешься и на чьей стороне находишься. Но ты ошибаешься, дитя. Доктор Бергаст тебе не отец. Ненастоящий отец.

– Я знаю, – прошептал Марлоу. – Он сам мне сказал.

– Ах.

Джейкоб Марбер хотел добавить что-то еще, но решил промолчать и лишь вздохнул, со скрежетом раздавив сапогом пригоршню мелких кирпичных обломков. Потом его голос изменился – он заговорил мягче:

– А ведь я знал тебя когда-то, давным-давно. Еще до того, как тебя стали звать Марлоу. Об этом он рассказывал?

Чарли рискнул заглянуть внутрь. Марлоу сердито кивнул.

– Что он тебе сказал? Что я убил твою мать? И хотел убить тебя?

– Да.

– Ты ему веришь?

– Ты убил мистера Коултона. Убил многих людей.

– Ах. Но ведь иногда нужно убить одного, чтобы спасти многих.

С мрачным спокойствием Джейкоб Марбер достал что-то из кармана и повертел в руках. Ключ, вырезанный из того же черного дерева, что и перчатка.

– Я не убивал твою мать, дитя. И не пытался убить тебя. Генри Бергаст сделал из меня монстра, попытался растоптать меня. Но я не такой, как он говорит.

– Я не верю ни единому твоему слову, – сказал Марлоу.

Марбер поморщился:

– Это не имеет значения. Истина есть истина, независимо от того, принимаешь ты ее или нет.

Марлоу поднял голову:

– Так ты хочешь убить меня?

– Что за чушь? Убить тебя?..

Марлоу уставился на него с недоумением.

– Я только хотел обезопасить тебя, – злодей сожалеюще поднял бровь. – О, дитя, что же они тебе сказали? Кем ты меня считаешь?

– А как же Нью-Йорк? Когда ты пришел за мной и Элис?

– Элис… – Марбер на мгновение замолчал, размышляя, а потом продолжил более мягким голосом: – Я знал, что Генри нашел тебя. Предполагаю, не без помощи глифика. Знал, что тебя отвезут в Карндейл. У меня не было намерений причинять вред Элис Куик. Но я не мог позволить ей забрать тебя.

Мужчина казался почти добродушным. Почти.

Чарли решил, что нужно делать. Он видел, как Марбер аккуратно положил тот странный ключ в карман своего плаща. Если бы он овладел искусством мортализации, которому мисс Дэйвеншоу собиралась обучить его в будущем, то, возможно, смог бы протянуть руку достаточно далеко, чтобы залезть в карман этого ублюдка.

Он закрыл глаза и выровнял дыхание. Но в этот момент на него нахлынули чувства – страх, одиночество или что-то еще. Это отвлекло его и, открыв глаза, Чарли увидел, что ничего не изменилось.

Он не мог этого сделать.

Джейкоб Марбер стоял совсем рядом. Он пригладил рукой бороду, осторожно коснувшись длинной раны на щеке. Затем сцепил руки за спиной, повернулся к пролому в стене и устремил взгляд на город и повисший над ним серый туман. Чарли отпрянул назад, сердце у него бешено колотилось.

– Я был заперт в этом мире много лет, – тихо продолжил Марбер, – и я научился жить здесь. Я знаю его лучше, чем любое другое живое существо, и все же почти не знаю. Ты и представить не можешь, что я испытал. Я знал, что отсюда можно выйти через орсин, но он был для меня недоступен. Генри Бергаст держал его закрытым.

– Ты ведь предал его.

– Хм-м. – Джейкоб зашагал по обломкам. – Когда мне впервые явилась женщина-другр, я был еще молод. Она предложила провести меня в этот мир, чтобы я отыскал здесь… кое-кого. Чтобы помочь ему. И, понимаешь ли, взамен попросила об услуге.

В этот момент Чарли увидел у края балкона железный прут. Очень медленно и очень тихо он наклонился и поднял его. Прут был длинным и тонким, заостренным с одного конца. Одной рукой Чарли крепко сжал его, а другой – нож.

– Мой брат умер, когда мы были детьми. Близнец. Женщина-другр сказала, что я смогу увидеть его снова, что смогу помочь ему здесь, в этом мире. А если стану достаточно могущественным, то смогу даже вернуть его. Но она лгала. Долгие годы я бродил по этому городу, разыскивая брата, пытаясь найти среди духов хоть какой-то его след. Что ты видишь здесь? Лондон? Я – Вену.

Он нахмурился.

– Мне было ужасно одиноко, и, не имея возможности перекинуться словами с другой живой душой, я постепенно дичал. Рядом была только женщина-другр. Мы с ней довольно… сблизились. Она доверилась мне, и тогда я узнал, как сильно она ненавидит мир живых, как жаждет поглотить таланты. Это желание сжигало ее изнутри.

– А ты нашел его? Своего брата?

– Да. Но это был не Бертольт. Уже не он.

Марлоу молчал.

Джейкоб продолжил:

– Здесь, в этом мире, мой брат приходил ко мне трижды. Я сидел на краю орсина, моля о том, чтобы он открылся. Бергасту только и нужно было, что пропустить нас двоих. Это бы все изменило. Но он не сделал этого, и воспоминания брата обо мне угасли. А потом было уже слишком поздно.

– Поэтому ты его ненавидишь?

– В этом мире меняешься. Не то чтобы страдаешь от одиночества, но становишься более… опустошенным. Однажды ушла даже женщина-другр. И я остался совсем один. Я был ошеломлен. И испуган. Поэтому отправился на ее поиски. Понимаешь ли, у меня больше никого не было. Прошло много времени, и я нашел ее в туннеле на берегу реки. С ней был младенец – человеческий, как я тогда подумал. Но это был не человек. Ребенок был ее. Ее сын. Она выглядела потрясающе. В ней ощущалась сила и ярость. Младенец каким-то образом придавал ей сил, делал ее еще более могущественной. В тот миг я с ужасом осознал, на что она теперь способна, и понял, что ребенка нельзя оставлять в живых.

Дыхание Марбера вдруг стало тяжелым, и Чарли заметил, что он прижимает ладонь к боку.

– Этого нельзя было допустить…

Чарли чувствовал, как к его голове прилила кровь. Злодей еще не договорил, но мальчик уже знал, что тот собирается сказать.

– Я украл ребенка. Хотел убить его. Но не смог этого сделать. Я знал, какой ужас ожидает этого малыша впереди, какая страшная судьба ему уготована, и не смог этого вынести. Поэтому я бежал с ним в единственное место, куда не могла добраться женщина-другр, – к орсину, который Бергаст закрыл для меня, и стал умолять глифика пропустить нас. Тем ребенком был ты, Марлоу. Ты был тем ребенком.

– Нет, – прошептал малыш.

– Вот почему ты другой. Вот почему другр охотится за тобой. Она – твоя мать.

– Ты лжец! – внезапно крикнул Марлоу. – Это неправда!

– Но это не значит, что ты должен быть таким же, как она, – продолжил Джейкоб Марбер низким, полным боли голосом. – У тебя есть выбор. Ты можешь сам решить, кто ты и кем будешь дальше.

Чарли рискнул снова заглянуть внутрь. Марлоу дрожал. Чарли видел, что мальчик отчаянно хочет сбежать из этого места, но все же не двигается. И вдруг он понял: Марлоу просто не хочет бросать его, Чарли.

Марбер между тем продолжал:

– Когда Бергаст отнял тебя у меня, я был слишком слаб после всех тех лет, что провел в этом мире. Я не смог остановить его. И вернулся за тобой, не набравшись достаточной силы. Мне хотелось забрать тебя, спрятать там, где ни Бергаст, ни другр никогда не смогут тебя найти. Где ты мог бы быть счастлив и жить спокойной жизнью. И подвел тебя. Но теперь не подведу.

В его голосе слышалось искреннее сожаление, как будто он действительно не хотел того, что вот-вот должно было произойти. В один миг глаза злодея стали совершенно черными, словно по радужной оболочке и белкам мутно растеклась черная тушь, оставив только просачивающуюся сквозь веки черноту. Он медленно закатал рукава. Под кожей его рук клубилась и извивалась тьма.

– Здесь мы как боги, Марлоу, – сказал он, и сквозь окровавленную дыру на его щеке показались зубы. – Здесь наши таланты гораздо, гораздо более могущественны. Ты чувствуешь? Этому миру мы не нравимся, он понимает, что мы не принадлежим ему. Вот почему такие, как я, не могут оставаться здесь достаточно долго, чтобы использовать свою полную силу, все возможности. Но ты, дитя, ты можешь. По своей природе ты…

– Я не… я не такой!

Марбер не стал спорить. Он лишь сделал паузу и поднял голову, словно прислушиваясь, а затем сказал:

– Она близко. Я должен идти.

– Кто близко? – вскричал Марлоу.

Но Джейкоб Марбер уже почти нежно раздвигал пальцы, складывая из них какие-то таинственные знаки. По воздуху пронеслась тонкая длинная лента пыли, необычайно твердая, и обвилась вокруг Марлоу, удерживая его на месте. Чарли сжимал дрожащими руками нож и железный прут. У него кружилась голова, все тело охватила слабость, он не мог отдышаться. Но он ждал, пока Марбер подойдет на несколько шагов ближе.

Он вдруг снова заговорил, и Чарли замер.

– Здесь ты будешь в безопасности, дитя. Здесь она тебя не найдет.

– Постой! Что ты делаешь? Прекрати! – Марлоу извивался, пытаясь вырваться из стягивающих его пут пыли. – Ты куда?

– Хочу увести ее от тебя. А потом найти Генри Бергаста.

– Зачем? Чтобы убить его?

Джейкоб Марбер склонил голову в знак согласия.

– Ты должен убить другра, – гневно воскликнул Марлоу. – Если бы ты действительно был хорошим, ты бы поступил именно так.

Марбер остановился. Глаза его блестели. Казалось, он переполнен сожалением.

– Мы с другром связаны. Я поддерживаю ее, а она поддерживает меня. Убить ее было бы не так… легко. – Он понизил голос: – Но ты должен быть осторожен, дитя. Ты здесь не один. В этом мире исчез Первый Талант. Его сила все еще здесь. Я чувствую ее. И Генри Бергаст тоже.

Марлоу бросил попытки освободиться и уставился на повелителя пыли:

– И что?

– Зачем, по-твоему, Бергасту нужна эта перчатка?

– Чтобы остановить другра.

Джейкоб Марбер молча склонил голову. Затем поднял глаза:

– Здесь ты в безопасности, малыш. Я вернусь за тобой.

Потом Чарли услышал, как Марбер спускается по лестнице. Через мгновение внизу в тумане он разглядел пересекающую площадь темную фигуру. От призрачного белого дерева отделилась вторая фигура и, как собака, затрусила рядом с первой. Чарли знал это существо, знал эту манеру двигаться. Он поежился. Марлоу сидел у стены рядом с иссохшим трупом. Он был связан по рукам и ногам, и под лентами пыли на запястье уже проступили красные полосы. Чарли выбежал с балкона, опустился на колени перед мальчиком и начал ощупывать обвивающие его путы.

Марлоу не смотрел на него:

– Чарли, ты слышал, что он сказал?

– Подумаем об этом позже, Мар. Пока что просто постараемся вытащить тебя отсюда.

– Он хочет убить доктора Бергаста.

– Лишь попытаться. Стой ровнее.

Но руки Чарли дрожали так сильно, что он едва мог подцепить пальцами ленты пыли, не говоря уже о том, чтобы потянуть за них. На ощупь они были мягкими, даже немного скользкими, но в то же время упругими и крепкими. Они обвивали руки, запястья и ноги мальчика, точно живые щупальца.

Мимо пролома в стене плыл туман, а в нем то возникали, то исчезали духи мертвых.

Чарли взглянул прямо на Марлоу, когда тот нарушил молчание и странно тихим голосом произнес:

– Я не монстр, Чарли.

И заплакал.

Чарли промокнул глаза малыша рукавом:

– Да не слушай ты его. Не позволяй ему лезть тебе в голову.

– Я не хочу быть… тем, что он про меня сказал.

– Ты не такой.

По щекам малыша снова потекли слезы.

– Эй, выше нос, – сказал Чарли. – Посмотри на меня. Вспомни, что тебе говорила Бринт.

– Что? – Марлоу поднял голову.

– Она говорила, что семью мы выбираем сами. Так что давай, Мар, выбирай.

Марлоу горестно повесил нос:

– Бринт ошибалась.

– Ничего она не ошибалась, и ты прекрасно это знаешь, – гневно сказал Чарли. – Ни капельки не ошибалась. Дай-ка я сниму с тебя эти чертовы штуки. Не понимаю, почему они до сих пор не… исчезли? Если бы только… потянуть… вот тут…

Он засопел от усилий, на лбу у него проступил пот. Но ленты пыли все не поддавались, их невозможно было даже ослабить. Они не были похожи на обычные веревки: Чарли не мог развязать то, у чего не было ни начала, ни конца. Судя по выражению лица Марлоу, он тоже это понимал. Увидев в глазах малыша сомнение, Чарли вздрогнул и отвернулся. Мальчик боялся неспроста.

– Плохо дело, – прошептал Марлоу. – Посмотри на свои руки.

Они дрожали так, что Чарли уже не мог их контролировать. Кожа покрылась пятнами и начала терять цвет.

– Ты должен уходить, тебе нельзя здесь больше оставаться. Иди. Тебе нужно назад.

– А что, если он вернется? А ты здесь один, связанный?

Но мальчик только грустно посмотрел на него и совсем не по-детски кивнул. Чарли понял, что малыш прав и он должен вернуться, что он никак не поможет ему и будет чувствовать себя только хуже. Мальчику ничего не грозит – просто не может – не здесь и не сейчас. Чарли опустил голову.

– Я скоро вернусь, – прошептал он.

Он поднял странную перчатку с пыльного пола, и ему показалось, что от нее исходит какой-то звук, едва слышная музыка. Палец, на который мальчик надел материнское кольцо, вдруг пронзила боль. Он сунул перчатку в ранец.

– Ты помнишь дорогу?

Чарли помнил. Ему даже не нужна была карта. Он найдет реку, потом купол собора, дом миссис Харрогейт на Никель-стрит-Уэст и мертвую лестницу, ведущую обратно к орсину. А потом быстро вернется за Марлоу, пока с ним не случилось ничего плохого, – вот что он сделает. Спотыкаясь и пошатываясь, он подошел к двери. Оглянувшись, Чарли посмотрел на мальчика, опутанного темными лентами, и прикрыл рукой глаза. А затем, придерживая ранец и перепрыгивая через две ступеньки, спустился по лестнице и пустился бежать.

35. Пар и железо

Изможденная и окровавленная Элис каким-то образом сумела оттащить миссис Харрогейт в сторону.

Другр к тому времени уже давно исчез, Джейкоб Марбер и Коултон тоже. Странная мерцающая дыра пропала. Элис тащила миссис Харрогейт в слабом свете фонаря, и их тени плясали в дыму. В горле застревала черная пыль. От ног миссис Харрогейт на полу оставались длинные кровавые следы. Элис вернулась за фонарем, прошла с ним вперед и осторожно поставила на землю, а потом обхватила миссис Харрогейт и потащила ее дальше. Так они шаг за шагом медленно продвигались по грязному и влажному туннелю назад к складу, к миру живых.

Они находились футах в двадцати от люка, когда фонарь потух, и Элис, вспотевшая и измазанная кровью, бросила его и потянула миссис Харрогейт дальше. Кейрасс шагал с ними рядом, его белая лапа словно светилась в темноте. Сквозь трещину в люке в туннель пробивался дневной свет. Отпустив постанывающую спутницу, Элис поднялась на носки и толкнула люк. Он поддался легко – к счастью, никто его не заблокировал. Элис выбралась через отверстие на склад. Из-за двери доносился шум – там уже трудились рабочие. Она огляделась по сторонам в поисках какой-нибудь веревки, которой могла бы вытащить миссис Харрогейт. И увидела стремянку.

Морщась от натуги, она потянула напарницу наверх, размышляя о безнадежности ситуации, в которой они оказались. Джейкоб Марбер сбежал с помощью другра; он был чудовищем, но его хозяин оказался намного хуже. Элис мало чего боялась, но, когда другр заверещал, она испытала настоящий ужас. Коултона, бедного Фрэнка Коултона, превратили в лича, и теперь он не узнавал не только старых знакомых, но, казалось, и самого себя. Хуже того, Марбер растворился в воздухе, пройдя через какой-то портал, а если он может перемещаться таким образом, то разве может она найти его, загнать в угол, уничтожить? Единственное ее оружие – кейрасс, но Марбер забрал один из клависов. Скоро волшебный кот перестанет подчиняться ее командам и покинет их или даже перейдет на сторону врага. По крайней мере, так считала миссис Харрогейт, а Элис научилась относиться к страхам этой женщины серьезно. Она постаралась сдержать ярость, подумав о чудовищах, преследующих Марлоу и Чарли. Все равно ничего не поделаешь.

Она долго сидела в кладовке, просто пытаясь отдышаться. В какой-то момент миссис Харрогейт потеряла сознание. Элис подумала, что, возможно, это и к лучшему. Наконец она встала, с трудом подняла напарницу на спину и, вся в грязи и в крови, вышла на наполненный гулом и грохотом склад. Кейрасс вертелся у нее под ногами.

Замечая ее, рабочие забывали о работе и глазели на нее, не отнимая рук от своих станков. Ну и черт с ними. Стиснув зубы, Элис прошла через склад на пристань, а оттуда на улицу, по которой ездили экипажи.

Первый извозчик отказал им, едва рассмотрев их одежду, второй не захотел брать кота. Третий кеб был грязным и потрепанным, а извозчик взял с них двойную оплату, но доставил прямо к дому 23 на Никель-стрит-Уэст. Элис вышла из экипажа, не обращая внимания на неодобрительный взгляд фыркнувшего кучера, очевидно посчитавшего, что они с миссис Харрогейт перепили или даже что похуже. Никакой помощи он не предложил. Элис протащила миссис Харрогейт через железные ворота к дверям дома.

Внутри было тихо. Кейрасс обнюхал ножку стола и исчез в темноте коридора. Дверь была открыта. Чучело кабаньей головы на стене спокойно взирало на них с высоты. Элис немного постояла, прислушиваясь, а потом подняла миссис Харрогейт наверх и уложила ее в постель. Умывшись водой из таза и пригладив жирные волосы, она спустилась вниз и вышла на улицу. Перед мостом Блэкфрайерс она увидела переходящего дорогу трубочиста, дала дрожащему парню два шиллинга и велела поскорее привести врача. Третий шиллинг она зажала в кулаке и сказала, что он получит его, когда придет доктор.

Потом она отправилась в их съемную комнату, собрала вещи, рассчиталась с хозяйкой и перетащила все необходимое в дом номер 23.

Голова у нее раскалывалась, пальцы ныли, боль в боку усилилась. Усевшись в холле внизу, она стала ждать доктора. Им оказался пожилой ирландец; поднявшись по лестнице, он запыхался. Сев рядом с миссис Харрогейт, он достал карманные часы и высчитал ее пульс, приподнял ей веки и, нахмурившись, ощупал ее колени и осторожно подвигал ноги. В дверях застыл трубочист; он разглядывал их, сжимая в руке третий шиллинг.

– Упала с лошади, – соврала Элис. – Не чувствует ног.

– Ничего себе падение, – пробормотал врач, разглаживая бакенбарды. – А эти царапины?

– Она упала в кусты. Это было в парке.

Мужчина что-то вынул изо рта. Жевательный табак. Затем снял очки и устало вздохнул.

– Ходить она больше не будет, – сказал он прямо. – Уж извините.

Потом доктор достал из своего чемоданчика какой-то флакончик.

– Это от боли.

Элис не плакала. Лишь испытывала всепоглощающую усталость. Она не знала, что теперь делать. Это чувство было ей незнакомо, и оно ей не нравилось. Когда миссис Харрогейт очнулась и застонала, девушка дала ей лекарство, и она вновь заснула. Элис смыла с ее лица кровь и грязь и вышла. Когда она ночевала в этом доме в прошлый раз, Коултон еще не погиб, а она сидела в спальне Чарли и Марлоу, наблюдая, как они спят. Что делать с этими воспоминаниями, она тоже не знала.

Кейрасс весь день вертелся у нее под ногами, терся о ее лодыжки, запрыгивал к ней на колени и мурлыкал. Она гладила этого странного четырехглазого кота по спине и чесала за ухом, разглядывая его прищуренные глаза. Она содрогалась от воспоминаний о том, что с ним произошло в подземелье.

– Кто же ты такой? – спрашивала она волшебного помощника, поглаживая его. – Ты же знаешь, что миссис Харрогейт боится тебя? Да, боится. Может, и мне стоит? Ну и что же нам теперь делать, малыш? Как остановить Марбера? Теперь у меня нет даже клависов.

Она уставилась в окно, разглядывая завесу желтоватого тумана:

– Маргарет сказала, что ты перестанешь нам помогать, если мы не отправим тебя обратно.

Элис просто разговаривала сама с собой, чтобы не сидеть в тишине. Но вдруг в ее сознание проникло что-то постороннее – какой-то звук, прозвучавший только у нее в голове. Вспышка боли, образ чего-то красного, внезапное осознание. «Это я, это я, это я». Голос был мягким, но настойчивым.

Потом он умолк, но его сменило что-то еще: каким-то образом Элис поняла, что из-за пропажи клависа кейрасс не только оказался (как и объясняла Маргарет) заперт в этом мире, словно рыба в аквариуме, но и осознала, что это глубоко неправильно и что бедное создание не может оставаться в неволе. Оно должно быть свободным.

Элис опустила руку и в потрясении посмотрела на кота.

– Что?.. Это… это ты? – прошептала она. – Ты говоришь со мной?

Кейрасс дернул ухом и замурчал. Элис резко поднялась, а колдовское животное спрыгнуло на пол и встало у дивана, высоко подняв хвост.

«Нет, это невозможно, – подумала Элис, боязливо наблюдая за ним. – Просто не может быть».

На следующий день она заперла кейрасса в гостиной и вышла в туман. Несмотря на то что было еще рано, он стал плотнее; улицы потемнели, и светло было лишь у фонарей, под которыми сновали расплывчатые фигуры. Вернулась она с двумя небольшими железными колесами от тачки с крепкими дубовыми спицами и с маленьким черным футляром, в котором лежали плотницкие инструменты. Она расположилась в задней спальне и принялась пилить, измерять, стучать молотком. По крайней мере, у нее появилось занятие – простая физическая работа, отвлекающая от беспокойных мыслей. Запястья, за которые ее хватал Коултон, болели и покрылись струпьями, но боль ее не волновала. Она вспоминала о своей жизни в Бент-Ни-Холлоу. Среди тамошних женщин была одна старуха, уже неспособная ходить. Каждое воскресенье ее сажали в старую деревянную тачку, обкладывали подушками и одеялами и везли к костру. Вспоминая ту женщину, Элис думала о миссис Харрогейт, которая теперь тоже стала калекой. Девушке было приятно заниматься простой физической работой – работой, у которой есть четкая цель и конец.

И вот Элис надела на ось колеса, крепко приделала к ней сиденье и отрегулировала его высоту. Затем она перевернула получившееся кресло и прикрепила к нему перекладину, за которую его можно было толкать. После чего положила на сиденье и спинку подушки, шагнула назад и осмотрела свою работу.

Кресло на колесах.

Миссис Харрогейт не испытывала потребности в сочувствии. Она проснулась в дурном настроении – постель ее оказалась замарана. Элис пришлось вымыть ее и сменить ей белье, и все это время пожилая женщина хмурилась, силясь побороть отвращение. Она хотела узнать, как обстоят дела с кейрассом (никак), что случилось с Джейкобом и другром (ничего) и позаботилась ли Элис о том, чтобы известить Карндейл о том, что с ними случилось (не позаботилась). Диагноз ирландского врача ее не интересовал. Она и так знала, что с ней.

– Нужно действовать сейчас же, пока Джейкоб и это существо не опередили нас, – сказала она, когда Элис переворачивала ее на бок, чтобы сменить постельное белье. – Пока я спала, мне кое-что вспомнилось. Кое-что, касающееся Паука. Догадки Джейкоба. Боюсь, он не ошибается; если глифик действительно умирает, то орсин разорвется на части. И другр прорвется наружу.

Элис вздрогнула.

– Не надо таращиться. Принесите мне карандаш и бумагу, – сердито сказала миссис Харрогейт.

Ухватившись за спинку кровати, она села.

– Я напишу записку, и вы отнесете ее на чердак. Там вы увидите насест моих… почтовых птиц. Костяных птиц, похожих на тех, что вы видели в Карндейле, мисс Куик. Одна из них доставит мое сообщение доктору Бергасту.

Когда пожилая женщина заметила, что Элис не двигается с места, она сделала паузу и посмотрела ей в глаза. По-настоящему посмотрела. Приложив руку к родимому пятну, она промурлыкала:

– Ах! Что такое? Потеряли надежду?

Элис ничего не ответила. Ей было стыдно. Всякий раз закрывая глаза, она видела вопящего другра – темного, мрачного, ужасного.

– Мисс Куик, – продолжила миссис Харрогейт. – Поговорим начистоту. То, что правильно, никогда не бывает легко. Мы победим, но только если не опустим руки. Вы же не намерены сдаться?

– А что, если намерена? – неожиданно жестко возразила Элис.

Она не хотела говорить этого, но ее гнев, разочарование и чувство вины наконец-то выплеснулись наружу, так что она сама удивилась своей резкости.

– Посмотрите на нас, Маргарет. Как мы сможем остановить Марбера? Сейчас он, наверное, уже на подходе к Карндейлу. Глифик умирает – вы сами сказали. А это значит, что другр… – Она замолчала, содрогнувшись. – А сами вы даже не можете воспользоваться чертовым ночным горшком.

Глаза Харрогейт вспыхнули.

– Так что, по-вашему, Карндейл уже захвачен?

– Возможно. Может, эта чертова дыра, в которой исчез Марбер, вела прямиком в нужник Бергаста.

– Не вела.

– Откуда такая уверенность?

– Он был ранен, мисс Куик. Ему потребуется время, чтобы собраться с силами. Как и другру. На создание портала уходит очень много сил.

– Не говорите так, будто знаете все об этой чертовой твари. Не знаете.

– Ах, – вздохнула Харрогейт, – ну вот, опять.

И это была правда – Элис снова вышла из себя.

– Вы не имеете ни малейшего представления даже о том, что другр вообще такое, – закричала она, – не говоря уже о том, что он может и чего не может!

Миссис Харрогейт помолчала, буравя Элис взглядом, а потом спокойно сказала:

– Я думала, вы более крепкий орешек. По крайней мере, мистер Коултон точно так считал.

Элис покраснела. Выплеснув ярость, она поняла, что вся ее раздражительность родилась из усталости, и смутилась:

– Да, и посмотрите, что с ним стало теперь.

– Сядьте, – сказала миссис Харрогейт.

Элис нехотя села.

– Это еще не конец, мисс Куик. Несмотря на мнение Джейкоба, мистер Торп еще не умер. А он выносливее многих. Я думаю, доктору Бергасту известно о его состоянии; полагаю, у него есть какой-то план на тот случай, если произойдет худшее.

Она пристально посмотрела на Элис:

– Вашего Марлоу еще можно спасти, как и юного Чарльза Овида. Конечно, если не сидеть сложа руки. Тогда все действительно будет кончено и мы потерпим неудачу.

– Но враг слишком силен. Что мы можем сделать?

– Нужно подумать… – сказала миссис Харрогейт. – Итак, вот что мы сделаем.

Она заметила кресло на колесах, которое Элис поставила в угол у окна.

– Для начала я сяду в эту штуковину. Потом вы соберете вещи в дорогу. И мы вместе поедем на экспрессе на север.

Элис перевела взгляд на стену, потом снова на миссис Харрогейт. Все это казалось ей бессмысленным. Даже если они приедут вовремя… В этот момент в открытую дверь проскользнул кейрасс. Он подошел к кровати и легко запрыгнул на постель. Свернувшись калачиком, кот принялся умываться.

– И возьмем с собой это существо, – добавила миссис Харрогейт.

Элис поморщилась:

– Он… разговаривал со мной. Прошлой ночью. Как бы объяснил, что… без клависов он в ловушке, это терзает его. Он заслуживает свободы, Маргарет. Ему больно.

– Он разговаривал с вами? – миссис Харрогейт поджала губы. – Единственное, что его сдерживает, – это клависы, мисс Куик, и они же обеспечивают нашу безопасность. Они своего рода решетка его клетки. Вы бы выпустили на свободу дикого зверя? Чем дольше он остается здесь, незапертый, тем меньше у нас над ним власти.

Кейрасс поднял голову и, дернув ухом, зевнул.

– Не упускает ни одного нашего слова… Да, киса? – сказала миссис Харрогейт, а потом тревожно и мрачно посмотрела на Элис. – Вы видели, на что он способен. Нам нужно вернуть ключ.

– Иначе?

Вопрос Элис повис в воздухе без ответа. Но его и не требовалось – сыщица прекрасно понимала, на что намекает пожилая женщина. «Иначе его придется уничтожить». Это казалось ей неправильным. В кейрассе не было ничего дикого и грозного. Лишь грация и достоинство. Разве он не заслуживает лучшей участи, не заслуживает возвращения в привычный для себя мир?

Но миссис Харрогейт еще не закончила.

– Если второй клавис у Джейкоба, кейрасс не сможет напасть на него. С ним Марбер будет в безопасности.

Элис мрачно покачала головой. Казалось, хуже быть просто не может. Но миссис Харрогейт низким голосом добавила:

– Джейкоб не собирается дожидаться смерти мистера Торпа. Он намерен ускорить его кончину, мисс Куик. Но он не сможет попасть в Карндейл, пока жив глифик… Он воспользуется помощью Уолтера.

– Лича? – моргнула Элис. – Но как?

– Мистер Ластер уже там. В Карндейле.

Элис потерла лоб, пытаясь осмыслить услышанное:

– Уолтер мертв, Маргарет. Он упал с крыши поезда…

– К сожалению, нет. Его нашли на рельсах без сознания. Доктор Бергаст распорядился доставить лича в Карндейл, и слуга отвез его на север. Бергаст хотел… допросить Уолтера.

Глаза миссис Харрогейт блеснули неодобрением.

– Мы считали себя умными. Но оказалось, что это не так. Джейкоб только того и хотел – чтобы Уолтер проник внутрь. И если лич освободится и убьет глифика…

Элис облизала губы.

– То и сам монстр проберется в Карндейл, – закончила она.

– Как и другая дрянь, – кивнула Маргарет.

Кейрасс, мурлыкая, поднял голову и уставился на них четырьмя золотистыми глазами.

В этот самый момент в подземелье глубоко под Карндейлом Уолтер Ластер метался в сырой темноте, гремя цепями, пока не оказался прижатым к каменной стене. Ему было холодно. Очень холодно. Где-то в темноте, в дальнем углу, стоял столик, а на нем – голубое блюдо с опиумом. Джейкоб всегда хорошо с ним обращался, ведь верно? Не может быть, что он не любит его?

О да, Джейкоб не бросит Уолтера, своего верного друга…

В темноте время летело незаметно. Шли часы, сменялись дни. Иногда вдруг грохотал засов на двери, а затем она со скрипом отворялась, и в помещение входил высокий молчаливый мужчина. Слуга. Как же его звали?.. Бэйли. Он смотрел на Уолтера внушающим ужас взглядом, и тот начинал хныкать, даже умолять его: «Пожалуйста, прошу, не бей меня». Потом вновь воцарялась темнота. Снова раздавался скрип засова, свет фонаря, и слуга Бэйли возвращался со стаканом воды, а иногда даже с тарелкой мяса.

Но другой мужчина, доктор с белой бородой и страшными глазами, который разыгрывал доброту, – Генри Бергаст, да… он не приходил. И Уолтер терпеливо ждал, пока вокруг него воздух гудел насилием, слабо дрожали камни в стенах. Орсин словно был живым существом, жаждал чего-то.

«Уолтер, Уолтер…»

– Уолтер – это мы, – шептал он, ощущая в сердце тоску и облизывая языком острые зубы.

«…Джейкоб идет, Уолтер. Час почти пробил…»

И он начинал хныкать и греметь цепями, как будто голоса могли видеть и слышать его, а потом разочарованно качал головой.

– Но мы не можем, мы не способны, посмотрите, посмотрите на нас…

Гул не прекращался. Голоса не умолкали.

«Уолтер, Уолтер, маленький Уолтер, – шептали они. – Джейкоб уже идет. Найди глифика. Найди глифика, найди глифика, найди глифика…»

36. Истина алхимика

Комако наблюдала за тем, как Рибс, поплотнее запахнув тяжелый плащ, проходит мимо столбиков вдоль дальней стороны дороги и переступает порог свечной лавки, как за ней закрывается дверь. В темных окнах магазина искаженно отражалась мокрая улица. Рядом беспокойно пыхтел Оскар.

Прошло пять минут.

Затем десять.

– Ну все, – не выдержала Комако. – Идем за ней.

– А мы не должны ждать ее тут? – спросил Оскар. – Ты разве не так сказала?

Комако вытерла с лица капли дождя:

– Напомни, кто у нас придумывает планы?

– Ты.

– Я. Так что если не хочешь ждать тут один…

– Не хочу, – тут же ответил Оскар.

Внутри лавки было очень тихо и темно. Выходившие на улицу окна были заляпаны копотью и едва пропускали дневной свет, и без того сумрачный от дождя. Дверь с грохотом захлопнулась за ними, и на мгновение Комако замерла, давая глазам привыкнуть.

Воздух внутри казался застоявшимся, нездоровым. В ноздри бил запах жира, масла и чего-то резкого и противного, похожего на щелочь. Возле двери располагались высокие башни из покрытых печатями и штампами деревянных ящиков с промышленными свечами.

Комако осторожно шагнула вперед, снимая перчатки. Это была тесная лавка на углу здания. У дальней стены располагался прилавок. Низкий потолок протекал много лет, и его покрывали коричневые пятна. Когда глаза Комако привыкли к полумраку, она двинулась вперед по длинному коридору, загроможденному банками, жестянками и мотками веревки разной толщины. Оскар шел следом, его мокрые ботинки тихо поскрипывали. Из глубины магазина доносились голоса. Точнее, два голоса.

Но ни один из них не принадлежал Рибс. Говорили явно мужчина и женщина, возможно супруги. Женщина была чем-то недовольна и ворчала. Комако пригнулась и осторожно двинулась дальше, но заметила кое-что под полкой и замерла. Аккуратно сложенный мокрый плащ. А рядом с ним – простое серое платье, сорочку и пару сырых ботинок.

Оскар присел рядом с ней, качая головой.

– Она разделась, Ко, – прошептал он. – Разделась и стала невидимой.

– Потрясающе.

Комако с раздражением подумала, что основной талант Оскара – констатация очевидных вещей. Невидимая Рибс могла быть где угодно. Но если она разделась, то, скорее всего, заметила что-то, требующее осторожности. Им с Оскаром тоже следовало быть настороже.

– Эй! Вы! А ну стоять!

Комако подняла голову. Над ними нависла грозная пожилая женщина в кожаном фартуке и с повязанными платком волосами. Она говорила без шотландского акцента. В одной руке она сжимала деревянную ложку. Второй руки у нее не было.

– Вы чего тут шаритесь?

– Мы не шаримся, – спокойно ответила Комако, отчетливо выговаривая каждое слово, и откинула капюшон. Оскар поступил так же.

– Да тут какая-то узкоглазая девчонка, Эдвард, – воскликнула женщина и посмотрела ребятам за спины.

Обернувшись, Комако заметила, что в другом конце прохода, преграждая им путь к двери, стоит грузный пожилой мужчина с неухоженной бородой, в которой виднелись частички табака. Его волосатые запястья покрывала грязь.

– Да еще и по-английски лопочет, точно королева!

– Хм-м, – протянул мужчина.

Услышав его имя, Комако подняла подбородок и, проигнорировав оскорбительное замечание пожилой женщины, спросила:

– Мистер Эдвард Олбани? Это вы, сэр?

– Хм, – снова хмыкнул мужчина, и брови его подозрительно опустились.

– Как раз вас мы и ищем, сэр. Мы из института Карндейл. Вам о чем-то говорит это название?

Комако наблюдала за лицом старика, чтобы увидеть его реакцию на свои слова, но во взгляде его не отразилось ни малейшего понимания. Она повернулась к женщине, но та, казалось, тоже ждала, когда Комако скажет еще что-нибудь.

– Ну, продолжай, – произнесла она. – Что дальше-то?

– Разве вы ничего не поставляете в институт? – спросила Комако, которую вдруг охватило сомнение.

Эдвард Олбани нахмурился и беспомощно посмотрел на женщину. Комако заметила, что в нем, несмотря на немалый возраст, есть что-то детское. В одной руке он держал несколько мотков проволоки. Повесив их на крючок у одной из полок, он пожал плечами и направился в другую часть магазина. Его тяжелое дыхание было слышно, даже когда он скрылся из виду.

Оскар из-под полуприкрытых ресниц бросил на нее вопросительный взгляд. Рибс по-прежнему не было.

– Так что ты хотела, девочка? – спросила женщина, беря инициативу на себя. – Поставки, говоришь? Мы доставляем товары, но только в черте города. Нас тут только двое, понимаешь ли. Да и мы уже не те, что были раньше. Так откуда ты, говоришь?

Она придвинулась – и Комако почувствовала запах щелочи и жира. С ее единственной руки до запястья был будто смыт весь цвет, так что она казалось серой, а обрубок другой напоминал кусок сырого мяса. Белки ее слезящихся глаз пожелтели от старости, голода или какой-то болезни. Комако поняла, что, несмотря на грубость, эта женщина не такая уж и суровая. Просто она была бедна и прожила тяжелую жизнь.

– Сдается мне, вы оба промокли до костей, – пробормотала женщина. – Весь пол мне заляпали.

– Да, мэм, – кивнула Комако.

– Будет тебе. Я, кстати, миссис Фик. А вам не мешало бы согреться. В задней комнате есть маленькая печка – от нее жару как от молодого распаленного коня. А тебя как звать, дружок?

– Оскар, мэм.

Комако почувствовала, что напряжение спадает.

– Миссис Фик, – начала она, – вам знаком человек по имени Генри Бергаст? Мы здесь из-за него.

Женщина задумчиво постучала себя по подбородку деревянной ложкой.

– Бергаст, Бергаст… – пробормотала она. Вдруг глаза ее сверкнули. – Как же, знавала одного.

Комако разгладила руками платье.

– Так вы его знаете?

Лицо миссис Фик потемнело.

– С белой бородой? И красивый, как черт? Ага, – кивнула она. – Нрав у него тот еще… О да, сдается мне, я его знаю.

Комако не представляла, что говорить дальше. Она думала, что им придется пробраться внутрь лавки, возможно, подслушать что-то, но уж точно не знакомиться с ее хозяйкой, совладелицей или кем она там была. Да еще такой… услужливой.

– Миссис Фик, – начала она. – Мы здесь по поводу поставок, которые Карндейл получает каждые две недели. И… э-мм… пассажиров из кареты. Нас направили к вам. У нас есть кое-какие вопросы…

– Направили сюда? В мою лавку? Кто же, дорогуша?

– Это очень сложно объяснить…

– Как и вообще многие вещи, не сомневаюсь.

Миссис Фик прищурила глаза:

– Скажи-ка мне правду. Генри знает, что его сбежавшие подопечные суют нос в его дела?

Глаза пожилой женщины вспыхнули – всего лишь на мгновение. Но достаточно грозно. Комако быстро развернулась, притягивая пыль к пальцам.

Но из-за полок уже появился Эдвард Олбани и навис над ней, сжимая в руках дубинку. Потом все случилось очень быстро. Старик с размаху опустил тяжелую руку, опрокинув пару кувшинов, и Комако услышала крик Оскара. Она призвала пыль, но было уже поздно: его рука снова взлетела вверх и опустилась – и голову девочки наполнила жгучая боль, глаза ее закатились. А потом она вдруг почувствовала покой, все звуки стихли, и мир погрузился во мрак.

Невидимая Рибс пряталась за прилавком, молча наблюдая, как ее друзей бьют до потери сознания. Она даже пальцем не пошевелила, чтобы помочь им, и, когда пожилая женщина быстро заперла входную дверь и перевернула табличку на «Закрыто», девочка не шелохнулась и не попыталась подойти ближе. После долгой бессонной ночи поддерживать невидимость было трудно, кожа горела, суставы ломило. Самое главное сейчас было сохранять спокойствие.

По правде говоря, она немного сердилась. За нетерпеливость Комако, за хитрые вопросы пожилой женщины. Конечно, это была глупая затея – пробраться в Эдинбург, чтобы выяснить, что замышляет Бергаст. Нужно было сказать Ко прямо. Черт, она ведь пыталась. Но разве ее кто-нибудь слушал?

А теперь их могут убить.

Сама же Рибс соблюдала осторожность с самого начала. Проскользнув в лавку, она подняла руку, чтобы заглушить висевший над дверью колокольчик, осторожно закрыла дверь и медленно двинулась по одному из коридоров. Послышались голоса. Девочка резко присела и прислушалась. Одним из первых слов, что она услышала, было слово «Карндейл». Она молча разделась, вытерла волосы рубашкой, а одежду спрятала. Когда Рибс смотрела вниз на свои руки и ноги, но видела лишь пустоту, это всегда вызывало у нее головокружение, а еще в животе все на мгновение сжималось, как при падении с большой высоты. Но это чувство, как и всегда, быстро улетучилось, ее мысли прояснились. Девочка подползла вперед, чтобы лучше расслышать разговор.

Однорукая пожилая женщина говорила что-то о поставках. Этой ночью, похоже, должна была случиться очередная, и она советовала седому мужчине обращаться с ящиками как можно осторожнее. Их содержимое – что бы там ни лежало – похоже, было хрупким и имело огромную ценность. Мрачный старик только молча кивал в такт ее указаниям. Потом женщина пробормотала:

– Скоро, совсем скоро. Бедняга глифик долго не протянет, его уже ничем не спасти. Пчелиным воском дыру в лодке не заткнешь, как говорил мой мистер Фик. А там наверху – пчелиный воск, а то и хуже. Нет, Генри не будет откладывать это дело в долгий ящик.

Старуха резко замолчала и подняла свое лицо; белки ее глаз были желтыми. Рибс затаила дыхание. Женщина смотрела в ее сторону, как будто могла видеть ее.

Но в этот момент хлопнула входная дверь; Рибс оглянулась: это были Комако и Оскар, оба в насквозь мокрой одежде, с которой капала вода.

И вот теперь эти тупицы валяются на полу. Хозяева лавки довольно осторожно подняли детей и понесли к лестнице, ведущей в подвал, стараясь, чтобы их головы не задевали полки. Рибс показалось, что старуха не желает незваным гостям зла.

По крайней мере, пока.

Из задней части лавки на второй этаж вела старая шаткая лестница, и Рибс поспешила к ней. «Там наверху», – сказала старуха. Ко и Оскара, конечно же, нужно было спасать. Но после этого у них не будет возможности как следует осмотреться, поэтому для начала нужно разведать обстановку.

Тихо, стараясь ступать на внешние края ступеней, чтобы они не скрипели, Рибс поднялась наверх.

Комако открыла глаза. Вокруг царила темнота. В голове пульсировала кровь. Она попыталась повернуться и увидела, что ее покрытые пятнами руки связаны спереди, а карманы вывернуты наизнанку. Рядом с собой она заметила Оскара, тоже связанного. Они лежали на полу плохо освещенного подвала, прямо на холодной и влажной земле.

– А, очнулась. Ну отлично.

В полутьме, переставляя ящики и пиная ногами какой-то мусор, возилась миссис Фик; ее приглушенный голос напоминал скрип. Комако застонала и тряхнула головой, чтобы прояснить мысли.

– Это все Эдвард, – сказала женщина. – Мне жаль, что так вышло. Он не знает своей силы. Но осторожность никогда не помешает. Минутку, сейчас кое с чем разберусь…

Должно быть, она нашла то, что искала, потому что замолчала, а через мгновение в подвале зажегся свет, и Комако наконец-то смогла разглядеть, где они находятся. Это была лаборатория. Под потолком вдоль стен шли стеклянные трубы, по которым медленно переливалась какая-то жидкость, в двух углах комнаты располагались печи, в которых что-то булькало. На книжной полке лежали большие тома, и от их веса она прогибалась. Рядом с Комако стояло длинное деревянное корыто, наполненное сотнями копошащихся белых жуков. Вдоль дальней стены выстроились покрытые пылью ящики и бочки, в темноте вырисовывались очертания банок с какими-то мертвыми созданиями. За длинным столом в центре комнаты, переставляя с места на место банки и книги, деловито суетилась миссис Фик, которая готовила какой-то отвар. К своей культе она прикрепила странное приспособление – железный крюк с подвижными когтями, которые приводились в движение с помощью шестеренок и рычагов. Крюк держался на кожаных ремнях с пряжками, опоясывавшими ее грудь и проходившими за плечами. С его помощью женщина ловко передвигала банки, поднимала коробки и избавлялась от проволоки, закреплявшей крышки банок. Комако изумленно уставилась на нее.

Оскар шевельнулся, поднял свое пухлое лицо, огляделся – и на его лице отразился страх.

– Ко?

– Все в порядке, – прошептала она. – Все хорошо.

– Привет, Оскар, – мягко сказала миссис Фик. – Приношу глубочайшие извинения за веревки.

– Что вы хотите с нами сделать? – требовательно спросила Комако.

– Сделать?

– Вы… будете мучить нас?

Старуха состроила гримасу:

– О, дитя. Конечно же, нет.

– Я не верю.

– Дело твое.

Все так же стоя за длинным столом, женщина продолжила свою работу: высыпала на весы мелкий порошок и тщательно отмерила нужное количество.

– Тогда докажите, – сказала Комако. – Развяжите нас.

Миссис Фик снисходительно улыбнулась, но не предприняла попыток освободить их. Сверху послышался скрип половиц в лавке – возможно, над ними тяжело прошел Эдвард Олбани. В свете фонаря клубилась пыль.

– Так ты, значит, Комако, – сказала миссис Фик. – Повелительница пыли. Так?

Девочка удивленно заморгала:

– Вы… вы знаете, кто мы?

– Лучше, чем ты можешь себе представить. А ты Оскар. Где же твой товарищ… великан из плоти, так? Как ты его называешь?

Оскар смотрел на нее, вытаращив глаза:

– Он придет за мной. И вы пожалеете.

– Не сомневаюсь. Очень грозное создание. Я ожидала увидеть с вами и Элеонору.

– Она приведет помощь.

– О, я так не думаю.

Пожилая женщина огляделась. И всмотрелась в темный угол.

– Думаю, она сейчас здесь, с нами. Ты же здесь, Элеонора? Надеюсь, ты не сотворишь какой-нибудь глупости?

Из темного угла не донеслось ни звука. У Комако не было ощущения, что Рибс рядом, хотя определить это точно иногда было трудно. Она боялась за подругу. С другой стороны, где бы Рибс ни была, лучше ей было там и оставаться.

– Неважно, – продолжила миссис Фик. – Так вам нужны ответы? Генри я никогда не нравилась, но не думаю, что он стал бы посылать своих подопечных в качестве… предупреждения. Поэтому предполагаю, что вы здесь по собственной воле. И чего вы добились, сбежав из института? А может, вы пришли в поисках чего-то более… конкретного?

Комако облизала губы. Она ощутила в запястьях ледяную боль и резко вдохнула, когда вокруг ее пальцев закружилась пыль. Если бы эта женщина и правда была хорошо осведомлена о них, она бы знала, что против таланта Комако веревки бессильны.

Но миссис Фик издала тихий щелкающий звук, как бы в знак неодобрения:

– Не стоит, Комако. Это не поможет. Если ты действительно хочешь получить ответы.

Здоровой рукой старуха взяла один из перегонных кубов, обошла стол и, высыпая из него темный порошок, очертила вокруг Комако с Оскаром круг. В один миг боль в пальцах девочки утихла, а пыль осела – ее талант перестал действовать.

– Что…

– Приглушающий порошок, дитя. Моего собственного изобретения. Идею я почерпнула из записок костяной ведьмы, сделанных много лет назад. Он действует недолго, но это позволит нам быть вежливыми друг с другом, по крайней мере некоторое время.

Миссис Фик вернулась к своему длинному столу и, переставив несколько бутылок и банок, оглядела дымящуюся жидкость. Фонарь освещал стопку старинных книг рядом с ней.

– Вы боитесь, что я причиню вам вред. Но мы не враги – ты и я. Такие, как мы, не должны враждовать. Это неправильно. Кроме того, когда вы вернетесь в Карндейл, Генри придумает для вас свое наказание.

– Такие, как мы?

– Да, я одна из вас. Или, по крайней мере, была такой. О, ты удивлена?

Лицо Комако выдавало ее недоверие, но она ничего не могла с этим поделать. Девушка опустила голову, пряча глаза.

– Я одна из «бывших». Изгнанников. Слыхали о нас? Думаю, нет. В мое время об этом тоже редко говорили.

Пожилая женщина нахмурилась:

– Некоторые таланты теряют свои способности, когда достигают совершеннолетия. Никто не может объяснить почему. Просто… просто в один прекрасный день они угасают. И когда этот день наступает, Карндейл – или, если быть точнее, Генри – вежливо просит их уехать.

– Ее отослали, – прошептал Оскар. Он вдруг все понял.

– Доктор Бергаст никогда бы так не поступил, – уверенно сказала Комако.

Но миссис Фик лишь приподняла брови в свете фонаря.

– Ты уверена, что знаешь его достаточно хорошо?

– Все эти годы она была совсем одна, – прошептал Оскар Комако. – Только представь…

– Я этого не потерплю, – перебила его женщина. – Никакой жалости. Жизнь у меня поинтереснее, чем у многих. Ведь еще столько тайн не раскрыто, столько экспериментов не проделано.

Она обвела подвал здоровой рукой.

– С виду ничего особенного, это вам не шикарный университет. Но все это мое. В Королевской академии никогда не было места женщинам. К тому же тамошних ученых не очень-то волнует то, что интересует меня. Они изучают лишь то, что, по их мнению, «правильно». А я всю жизнь занимаюсь противоположным. Постигаю то, чего существовать не должно.

– Ага, – Комако сердито посмотрела на нее. – Свечи.

– Алхимия, дорогуша. Этот раздел знания древнее, чем наука, и к тому же толковее. О да, ученые боятся работать с тем, что когда-то было известно нам, алхимикам. Когда Генри отослал меня, мне было всего девятнадцать лет. Тогда от меня было мало толку.

– Думаете, сейчас вы ему нужны?

Глаза женщины сверкнули.

– О, теперь-то я бесценна.

– Из-за глифика.

– Да, из-за моих настоек, – пробормотала миссис Фик. – Все это время мне удавалось продлевать ему жизнь. А ты неглупа, пташка, а? Но я добилась не только этого, моя милая.

Узлы на запястьях Комако впились ей в кожу. Она взглянула на Оскара: тот испуганно уставился на старуху.

– Что вы хотите сказать? – медленно прошептала Комако, страшась ответа. – Что вы еще сделали?

На верхней ступеньке Рибс остановилась. В лавке было тихо. По крыше слабо барабанил дождь. Она осторожно шагнула вперед. На верхнем этаже «Свечной Олбани» царил полумрак. Девочка оказалась в длинном коридоре, который проходил через все здание и заканчивался у окна с видом на улицу. Когда-то оно было заложено кирпичом. На правой стене располагалось еще несколько узких высоких окон, через которые внутрь проникало немного света; слева, точно в пансионе, выстроились многочисленные двери. Все они были закрыты.

Вдруг Рибс услышала за ближайшей дверью какой-то звук. Что-то вроде хныканья, которое напоминало плач маленького котенка. Девочка дернула за ручку, но дверь не открылась. Приложив к ней ухо, она прислушалась. Мяуканье на мгновение затихло, но потом возобновилось.

Всего дверей было семь. И все заперты. Стояла тишина, которую нарушал лишь звук, доносящийся из-за предпоследней двери. Изнутри как будто кто-то скребся – какой-то маленький зверек. Рибс неуверенно обернулась. Со стороны лестницы послышались тяжелые шаги – это поднимался тот крупный мужчина, Эдвард Олбани. Он держал в исцарапанных руках деревянный ящик, в котором что-то позвякивало. Опустившись на колени, он с неожиданной осторожностью поставил его на пол, а затем достал миску с какой-то жижей и заляпанную чашку. Отперев первую дверь, он вошел внутрь.

С замиранием сердца Рибс быстрым шагом пошла обратно по тусклому коридору. До нее донесся сильный запах немытого тела. В дверях девочка остановилась, пытаясь понять, что впереди. Небольшая комната. Внутри темно, дальнее окно заколочено досками, но между ними, полосами падая на пол, пробивается дневной свет. Маленькая кровать у стены. Сундук с одеждой. Сгорбленная фигурка в углу, вздрагивающая, тихо плачущая. Эдвард Олбани поставил блюдо и чашку прямо перед дверью, прошел дальше и навис над ребенком.

Только это был не ребенок. Теперь Рибс наконец-то разглядела это существо как следует. Мягкое, с неправильными чертами, оно подняло кривую руку, когда Эдвард Олбани присел рядом. Из его спины выпирали корни и ветви, а платье было разрезано, чтобы они могли выйти наружу. Старик взял существо на руки, обнял его и покачал, что-то мыча себе под нос, и постепенно оно перестало хныкать. Странные корнеподобные выступы обвили запястья и локти Эдварда Олбани – мягко, бережно. Казалось, существо не могло ходить, а только подтягивало себя с места на место; спустя некоторое время Олбани без труда поднял его, перенес на маленькую кровать и уложил в постель. Над кроватью располагалась полка с книгами. Мужчина достал одну из них и начал читать. Существо подняло голову и зашевелило языком в попытках что-то сказать, и в этот момент Рибс с ужасом поняла, кто это.

Черты его лица изменились, почти стерлись: нос искривился, глаза странно запали в глазницы. Но все равно это был он. Она узнала это лицо, которое последние шесть лет каждый день видела в коридорах, в столовой, в поле.

Это был пропавший мальчик по имени Брендан. Тот самый, что строил модель Карндейла из спичек.

Эдвард Олбани тихо читал Брендану, поглаживая его по голове своей большой рукой. Его волосы были белыми и странно торчали в стороны. Рибс посмотрела на стоящий на полу ящик и увидела в нем еще шесть мисок и шесть чашек, оглянулась в коридор на остальные шесть дверей и вдруг все поняла.

Между тем внизу, в подвале, Комако, растирая запястья, придвинулась к Оскару и наблюдала сквозь полумрак, как миссис Фик работает за длинным столом. Пожилая женщина почему-то стала говорить, взвешивая каждое слово. Казалось, она хотела сказать что-то еще, но передумала.

В воздухе запахло чем-то паленым.

– Так что? – произнесла Комако. – Зачем помогать Карндейлу, если вас изгнали оттуда? Зачем вообще работать на доктора Бергаста, если он вам не нравится?

– Не нравится? – На лице женщины мелькнула улыбка. – При чем тут симпатия?

– Вы могли бы просто уехать подальше. В Лондон, Америку, куда угодно. Необязательно было оставаться здесь и заниматься этими… настойками.

Миссис Фик фыркнула:

– В вашем возрасте все кажется таким простым. Сама помню. Но в действительности не все так легко, особенно если ты тратишь на это долгое время, переживаешь предательство, а потом прощаешь его. По правде говоря, у меня перед Генри кое-какой… долг. Долг, который я никогда не верну до конца, как бы ни старалась.

Она на мгновение опустила голову, но тут же подняла ее. Зажужжали шестеренки ее железного крюка.

– Мой брат, Эдвард… Генри проявил к нему доброту, и она спасла ему жизнь. Это правильно – возвращать свои долги, даже если отдавать их приходится кровью.

– К… к-кровью? – заикаясь, произнес Оскар.

Щеки Комако запылали.

– Мне жаль, – тихо сказала она. – А что именно произошло?

Миссис Фик пожала плечами:

– Подозрительность ваша вполне оправдана, детки.

Она высунула свой бледный язык, как бы пробуя воздух на вкус.

– Когда-то я и сама была такой. Ну, а теперь будем откровенны друг с другом. Вы здесь из-за пропавших детей. И не надо лгать.

Оскар открыл рот и начал было что-то говорить, но тут же замолчал.

Комако тряхнула головой, отбрасывая с лица волосы.

– Где они?

– Все гораздо сложнее, чем вы можете себе представить, – проворчала миссис Фик. – Вы думаете, что охотитесь на льва. Но он обитает в таких джунглях, из которых вам не выбраться.

Она сделала паузу и уставилась на тени на потолке, словно принимая какое-то решение. А затем подошла и развязала сдерживающие их веревки. Оскар сел, потирая запястья. Руки Комако горели, она осторожно разминала их и поглаживала влажную кожу.

– Элеонора, – позвала пожилая женщина. – Выходи. Я принесла сюда твою одежду и оставила ее за бочкой, в углу. Если хочешь, то можешь одеться и присоединиться к нам…

Комако усмехнулась про себя. Она надеялась, что Рибс уже далеко отсюда и, возможно, ищет способы помочь им. Но, к своему удивлению, через мгновение она услышала резкий, преисполненный ярости голос подруги:

– Я видела их!

– Видела кого?

Из-за бочки появилась Рибс. Лицо ее было испачкано, а разметавшиеся волосы – всклокочены. Девочка была уже одета. Она медленно подошла к Комако и Оскару и встала рядом – сама ненависть. Она едва удостоила подругу взглядом; вся ее ярость была направлена на миссис Фик.

– Видела Брендана. И остальных.

Миссис Фик замолчала. Ее железный крюк завис над огнем. Убрав его, она моргнула и нахмурилась:

– Тебе нельзя было подниматься наверх.

– И что же вы с ними сделали? – требовательно спросила Рибс, повышая голос. – Что вы сделали со всеми ними? Когда доктор Бергаст узнает…

– Да-да, когда он узнает…

– Когда я расскажу ему, что вы сделали…

– Когда ты расскажешь…

– То вам не поздоровится. Вы пожалеете.

Рибс сжала кулаки и с угрозой во взгляде шагнула к старухе. Но миссис Фик даже не вздрогнула.

– Ах, дорогуша, ты и вправду совсем ничего не понимаешь, – сказала она с сожалением. – То, что ты видела наверху, – это работа Генри. Не моя.

– Черта с два! – закричала Рибс.

Комако одернула подругу:

– Рибс! В чем дело?

Девочка обернулась, глаза ее пылали гневом.

– Там монстры, Ко, – ответила она. – Запертые в тесных комнатушках. Их всех превратили в…

Она вздрогнула.

Оскар широко открыл рот:

– Кого? Пропавших детей?

Комако резко вышла из круга приглушающего порошка и втянула в кулак толстую ленту пыли. В ней вспыхнула ярость. Запястья и предплечья заныли от боли. Она посмотрела на лестницу, но Эдварда Олбани там не было.

– Давай, – сказала миссис Фик, нисколько не впечатленная ее действиями. – Только учти, что тогда кормить их, мыть и переодевать будет некому. Думаешь, Генри волнует, выживут они или нет? Да он даже не вспоминает о них. О них заботимся лишь мы с мистером Эдвардом.

Вокруг кулаков Комако клубилась плотная черная пыль.

– Покажите, – сказала она. – Покажите мне, что вы сделали.

Комако никогда не чувствовала такого гнева, такой силы. Это пугало ее. У лестницы, ведущей наверх, им встретился Эдвард Олбани, но, несмотря на его крупное телосложение, Комако почувствовала, что легко смогла бы свернуть ему шею лентой из пыли. Он стоял, держа в руках ящик с грязными мисками и чашками, и словно в замешательстве смотрел на закручивающуюся вокруг ее кулаков черноту, пока сестра не отпихнула его в сторону и не провела их дальше.

В пустом коридоре на втором этаже миссис Фик остановилась у четвертой из шести дверей.

– Тут живет Дейрдре, – сказала она, доставая связку ключей. – Ее доставили сюда около двух лет назад. Она сама не своя, так что держитесь подальше, детки. Не стоит лишний раз пугать бедняжку, она и так достаточно напугана.

Кулаки Комако горели огнем. Холодная боль перешла в плечи, пронизывая ее до костей. Девочка понимала, что должна отпустить эту боль, освободиться от нее, но в этом ощущении было нечто новое – и ей это смутно нравилось.

– Ко, твои глаза, – сказала Рибс.

– Они совсем черные, – обеспокоенно прошептал Оскар.

Но Комако было все равно. Это было приятно. Только накопившаяся в ней ярость мгновенно улетучилась, едва она увидела, как миссис Фик заходит в комнату и, опустившись на колени перед испуганной девочкой, гладит ее по спине. Комако отпустила пыль, и та мгновенно развеялась, точно пепел осев на ее одежду, обувь и на пол.

Пожилая женщина вела себя неожиданно нежно.

Девочка, Дейрдре, стояла посреди комнаты. Окно здесь было закрашено известью, но все равно наполняло маленькую комнату мягким светом. Длинные белые волосы девочки закрывали ее лицо, как будто она стеснялась или ей было стыдно. Тело ее было маленьким, как у ребенка, а нижняя его половина выглядела очень странно. Лодыжки, колени, бедра Дейрдре стали твердыми и переплелись, превратившись в узловатое дерево. Вместо ступней у нее были корни, а вместо ног – ствол. Длинные шелушащиеся пальцы девочки проросли зелеными листочками.

Комако почувствовала, как в ней, вопреки ее воле, нарастает отвращение.

Оскар испуганно охнул. На глазах Рибс выступили слезы.

– Что… что с ней случилось? – прошептала Комако.

– Глификация, – ответила миссис Фик. – Вот что. Ужасная вещь, скажу я вам.

В углу валялась маленькая тряпичная кукла. Старуха подняла ее и вложила в неподвижную руку Дейрдре.

– Это все, что осталось от нее прежней. Мне показалось неправильным, что Генри хочет избавиться от нее. От всех них. Поэтому мы сделали что могли: привезли их сюда, чтобы заботиться о них. В основном они грустные и растерянные. Не знаю, что творится у них внутри… Но снаружи они кажутся совсем не опасными.

– Вы… заботитесь о них? – медленно выговорила Рибс.

Миссис Фик аккуратно откинула волосы девочки за ухо, открыв ее бледное сердцевидное лицо. Глаза Дейрдре были сомкнуты.

– Больше до них никому не было дела.

– А что такое… глификация? – спросила Комако.

Лицо старухи посуровело.

– О, эти дети были такими же изгнанниками, как и я. С той лишь разницей, что, когда эти несчастные потеряли свои таланты, Генри дал им выбор. Он поведал им о мистере Торпе, о его болезни, о том, что произойдет с институтом, когда глифик умрет, а орсин разорвется. И сказал, что они могут помочь. Уберечь своих друзей. А взамен он вернет им талант. Вот они и согласились попробовать.

– Что попробовать? – прошептала Комако, уже зная ответ.

– Чтобы он сделал из них нового глифика. По его образу и подобию. Для замены мистера Торпа, когда тот умрет: они бы стали вместо него управлять орсином, стражами и так далее. Конечно, у него ничего не вышло. Глификами так не становятся. Но Генри считал, что мы, изгнанники, – ключ ко всему.

Женщина ласково провела ладонью по щеке Дейрдре, голос ее смягчился.

– Только вот теперь у него нет времени, – добавила она.

– Это как? – спросил Оскар.

– Глифик умирает, дитя. И когда другр прорвется через орсин, в наш мир хлынут мертвые. Проход нужно закрыть раз и навсегда, запечатать, и существует только один способ сделать это.

– Какой?

– Вырезать глифику сердце и погрузить его в орсин.

– Нет! – воскликнула Рибс. – Ни за что.

– Это отвратительно, – поморщилась Комако.

Миссис Фик мрачно улыбнулась:

– Мир вообще отвратительное место, милая. К сожалению, Господь не спрашивал моего мнения, когда создавал его. Но вот вам истина: Генри Бергаст не допустит, чтобы проход запечатался. Иначе он не сможет провести через орсин другра.

– Другра? – прошептала Рибс, поворачиваясь к Комако. – Она сказала «провести через орсин другра»?

Комако тоже не была уверена, что правильно расслышала:

– Он хочет… чтобы другр оказался в Карндейле? Зачем?

– Другр – это разница между ужасом и страхом, дорогуша, – сказала миссис Фик мягким голосом. – Он наполняет человека отвращением, заставляет его предпочесть… смерть. Потому что даже она будет лучше его укуса, – пробормотала женщина-алхимик, поглаживая волосы Дейрдре. – И все же сильнее бояться вы должны Генри Бергаста.

Рибс нахмурилась.

– Может, заманив другра в Карндейл, он хочет уничтожить его, – предположила она.

– Вы меня не слушаете, – сказала пожилая женщина, тряся головой. – Генри Бергаст охотится на другра давно, и эта охота началась задолго до вашего рождения. Сила другра не имеет границ. Если бы можно было отнять ее, овладеть ею…

Комако в изумлении подняла глаза:

– Овладеть?

Миссис Фик взмахнула своим крюком. В ее ярких печальных глазах отразился солнечный свет.

– Это я и пытаюсь вам сказать. Генри не хочет уничтожить другра, милые, – прошептала она. – Он хочет занять его место.

37. Странный механизм судьбы

Она чувствовала: что-то грядет.

Элис Куик сидела в вагоне второго класса в мчащемся к северу от Донкастера поезде и задумчиво рассматривала через окно тусклый утренний пейзаж. Она чувствовала, как через весь земной шар на нее надвигается что-то ужасное. В корзине у ее ног мурлыкал кейрасс; в кармане пальто лежал заряженный револьвер. Она сжала оружие крепче. На вокзал на Принсес-стрит в Эдинбурге они прибудут только к вечеру.

Сидевшая напротив нее Маргарет Харрогейт старалась не думать ни о сломанном позвоночнике, ни о том, что она никогда больше не сможет ходить, ни о преследовавшем ее дурном предчувствии. Сооруженное мисс Куик передвижное кресло стояло в углу, с мягким стуком ударяясь об обшитую панелями дверь купе.

Намного севернее, в Карндейле, Генри Бергаста тоже тревожили дурные предчувствия.

Высоко подняв в руке фонарь, он стоял в сыром подвале, где к стене был прикован Уолтер. Два дня лич ничего не ел и не пил, а теперь лежал на боку на полу подвала. Болен ли он? Умирает? Генри не знал. Он подумал о двух мальчиках, которые прошли через орсин и не вернулись, и ткнул неподвижного, как труп, лича сапогом. У него внезапно возникло ощущение – незнакомое, неприятное, – что он теряет контроль над происходящим.

Когда со скрежетом захлопнулась дверь камеры, со скрипом провернулись, дважды щелкнув, замки и воцарилась темнота, Уолтер Ластер поднял голову и прислушался. Он был очень слаб. Джейкоб находился уже близко, очень близко. Кандалы свободно вращались на костлявых запястьях, но, несмотря на все усилия, Уолтер все же не смог освободить руки. Лежа в абсолютной темноте, он сжал зубами большой палец и, посасывая его, как ребенок, на мгновение задумался. Затем, не обращая внимания на боль, он сильно прикусил его, а потом вывернул, скрутил и начал жевать.

Рядом с глификом не было никого, кто мог бы увидеть, как он дрожит и бьется, вынырнув из своего сна. Он ощущал его – пожирающее само себя бледное существо, которому не было места ни в одном из двух миров. Но еще он ощущал присутствие живого ребенка: он был совсем один и мучился от боли в том, другом мире. Но кто? Глифик попытался дотянуться до него мыслями, но в его сознании возникала только бледная тварь, голодная и злая. У него не хватало сил перебить этот образ.

Связанный лентами Джейкоба, Марлоу лежал на полу, холодный и голодный. У верхних ступеней в Комнату сгустился туман молчаливых духов. Они ждали. Они наблюдали за ним. Среди них была и Бринт – его Бринт. Она не сводила с него глаз, и, хотя ее лицо постоянно менялось, точно солнечный блик, а ее фигура была лишь столбом воздуха, взгляд ее оставался черным и безжизненным, застывшим. Мальчик отвернулся.

Эбигейл Дэйвеншоу чувствовала, что что-то грядет. Сидя перед трюмо в своей комнате, она расчесывала волосы, пытаясь разобраться в происходящем. Было уже за полдень. Дети все еще не вернулись. Доктора Бергаста тоже нигде не было. В подвале под его кабинетом находилась запертая комната. Эбигейл вспомнила холодный страх, охвативший ее, когда она прислушивалась к дыханию за ее дверью. Опустив щетку, она задумчиво открутила крышку баночки с кремом.

Когда ребята выехали из Эдинбурга в повозке, которую им одолжил Эдвард Олбани, Комако ослепила белизна чистого неба. Рядом с ней тряслись сонные Рибс и Оскар. Дорога была переполнена. Девочка управляла лошадью неуверенно, но кобыла, видимо, знала дорогу; к тому же грязи было немного. В сердце ее поднимался страх, угроза и что-то еще… Ярость. Оскар начал похрапывать.

Тем временем в нескольких милях от них по шотландским холмам неуверенно двигалось существо из плоти и сухожилий с влажной блестящей кожей. Лименион мог голыми руками выкорчевать дерево, но мысли его были преисполнены беспокойства. «Оскар, – думал он. – Оскар, Оскар, Оскар».

Сгущались белые облака. Тени сокращались и снова удлинялись. «Тик-так, тик-так», – шептали шестеренки всех часов мира.

Чарли Овид из последних сил упирался плечом в вязкую поверхность орсина, чувствуя, как она, растягиваясь, поддается и меняет форму, и отчаянно пробивал себе путь, держа нож обеими дрожащими руками. Прорезав в поверхности орсина неровное отверстие, он, задыхаясь, упал в него и обмяк, дрожа в свете своего мира.

Он пробился. Он выкарабкался.

Его охватило чувство облегчения. Ощущение свободы. Если в голове и оставались какие-то мысли, то они медленно плыли, как после долгого сна.

Сколько он отсутствовал? На стене висел горящий фонарь, но пещера была пуста. Чарли попытался встать, но не смог. Вместо этого он свернулся калачиком на полу, среди корней, и задрожал; от него почти видимым паром исходил холод. Руки скрючились, кожа на костяшках пальцев жутко потемнела, а кольцо – кольцо его матери – раскалилось добела.

Происшедшее в мире мертвых казалось мальчику размытым сном. И в этом сне был Марлоу, это точно… А еще там был мужчина с черной бородой и в темных перчатках. Чарли вздохнул, кое-что вспомнив. Он поднял лицо, от которого отлила вся кровь. Перчатка.

Он пошарил в ранце. Перчатка лежала там – целая, нетронутая, с согнутыми пустыми пальцами – странный артефакт из сверкающего железа и блестящего дерева. Вокруг мальчика таинственно мерцал голубой свет орсина, наполняя комнату жутковатым сиянием. Чарли неуверенно поднялся на ноги. Спотыкаясь, он подошел к лестнице и спустился в сырую темноту туннеля; шаги его отдавались гулким эхом, ранец тяжело раскачивался. И вот он уже поднимается по изогнутой каменной лестнице и открывает дверь в кабинет доктора Бергаста.

В камине горел огонь. Бергаст сидел за столом в одной рубашке, без сюртука, и делал записи в блокноте. Подняв голову, он снял очки.

– Мистер Овид, – негромко произнес он. – Вы живы.

Чарли покачнулся в дверях. Бергаст перевел взгляд на его тяжелый ранец:

– Значит, вы нашли ее. Замечательно.

Плавно поднявшись, он обошел стол, настороженно изучая Чарли:

– Прошло два дня, но вот вы здесь. Как вы не умерли?

Затем он резко поднял голову:

– Вы не пользовались перчаткой?

– Перчаткой?.. – пробормотал Чарли. – Нет… вроде бы…

Доктор резко вырвал ранец из рук Чарли, вытащил из него перчатку, поднял ее на свет и повернул. Глаза его блестели.

– Хм-м. А где блокнот?

– А… разве там его нет?

Бергаст отвернулся, перевернул ранец, и его содержимое высыпалось на стол. Нож. Карандаш. Пергамент. Блокнот. Пролистав его страницы, он нахмурился и отложил его в сторону:

– Что это? Вы ничего не записали? Мне нужны указания пути, расстояния, подробности о Комнате и ее состоянии…

Но, должно быть, что-то в выражении лица Чарли заставило его умолкнуть. Помолчав, он медленно сказал:

– Вы один.

Чарли вздрогнул.

– Значит… он мертв? Мальчик?

Чарли покачал головой, силясь вспомнить:

– Я… думаю, что нет. Он был в Комнате. Но мне нужно было идти. Я не хотел оставлять его, но он не мог уйти со мной.

Бергаст буравил его своими холодными серыми глазами, и в его взгляде смешивались восхищение и ярость. Пальцы его по-паучьи переползли к перчатке и сжали ее.

– И ты это помнишь? – прошептал он.

Борющийся с тошнотой Чарли почувствовал стыд. Он бросил Марлоу, бросил своего друга, а теперь даже не мог вспомнить, как это произошло. Он попытался сосредоточиться: в голове будто клубился туман, мысли ускользали. Бергаст по-прежнему смотрел на него не отрываясь.

– Вы не должны ничего помнить, – тихо сказал он. – Как это возможно? Скажи мне, что еще ты… помнишь?

Доктор сделал особое ударение на этом слове. Тон его вдруг показался Чарли неожиданно грозным.

Мальчик начал было что-то рассказывать, но слова его были невнятными, и в один момент Бергаст поднял руку и, остановив его, усадил в кресло у камина. Он позвонил в колокольчик. Через несколько минут явился его слуга Бэйли – высокий, строгий и, как всегда, мрачный, он держал в руках поднос, на котором стояла чашка горячего чая и тарелка печенья.

– Для начала выпей чая. И поешь. Это поможет.

В голосе Бергаста ощущалось не столько сочувствие, сколько желание как можно скорее взяться за работу.

Когда Чарли поел, доктор снова принялся за допрос.

– Расскажи мне все, – приказал он.

И Чарли повиновался. Сначала он говорил сбивчиво, путано, но по мере рассказа начал припоминать все новые подробности. Все, что произошло с ним до прохода через орсин, представлялось ему четким и ясным; постепенно он смог упорядочить и многие свои воспоминания о пребывании в Комнате. Он рассказал о городе мертвых, о страшном существе в переулке и о том, как Марлоу отбивался от духов. Вспомнил кровоточащее белое дерево, вход в перекошенный дом. Но после… как бы Чарли ни старался, все оставалось размытым, туманным. Там был человек в черном. И боль. Или страх? Ощущение воды на лице. Побег. Потом тугая поверхность орсина. Потягивая теплый чай, Чарли чувствовал, как дрожь начинает ослабевать. Но голова все равно кружилась. Он подпер подбородок рукой.

– Ты должен был умереть, – пробормотал Бергаст. – Даже хаэлан так долго бы не протянул. Без помощи.

Он посмотрел на Чарли, который сидел, подперев голову руками, и подозрительно прищурился:

– Что это у тебя?

Чарли взглянул на свои ладони. На пальце блестело кольцо матери.

– Откуда оно у тебя? – требовательно спросил Бергаст.

Он крепко схватил Чарли за запястье и повернул его руку к свету камина, но, казалось, до кольца дотронуться боялся. Затем он взял со стола нож для писем, и на мгновение Чарли с ужасом подумал, что доктор собирается срезать кольцо, но вместо этого тот лишь царапнул лезвием серебро. Оно слезло, и из-под него показались чередующиеся полосы черного железа и темного, похожего на металл дерева.

Те же материалы, из которых сделана перчатка.

– О боже! – воскликнул Бергаст. – Так вот как тебе удалось выжить за орсином.

– Отпустите, – запротестовал Чарли, не в силах вырвать руку из его ладоней. – Это мое!

– Не твое, – сказал Бергаст. – У него нет владельца. Металл был перекован, но я узнаю его в любом виде. Это, мистер Овид, один из двух пропавших артефактов. Невероятно мощный и древний, древнее даже самого Карндейла.

Он усилил хватку:

– Не смей лгать мне. Где ты раздобыл эту вещь?

– Это кольцо… моей матери, – задыхаясь, нехотя признался Чарли. – Ей его подарил отец.

– Твой отец. – Бергаст отпустил его.

Чарли резко отдернул руку, как будто прикосновения доктора обжигали его, и сунул под мышку.

– Он был талантом… жил здесь, в Карндейле. Но его дар исчез, и вы его отослали.

– Быть того не может. Талант не может родиться от таланта.

Но Чарли лишь упрямо смотрел на доктора, не желая отводить взгляд. Он знал, кто его родители. И не только потому, что прочитал досье. Каким-то образом он теперь понял это совершенно четко, с неожиданной ясностью. И ни Бергаст, ни кто-либо другой не смог бы переубедить его.

Доктора Бергаста же, похоже, его слова не впечатлили. Он встал и, не выпуская из рук перчатку, подошел к двери и взялся за ручку.

– Я должен все обдумать, – произнес он. – Это был весьма познавательный рассказ, мистер Овид. Можете оставить кольцо себе. Идите отдохните немного.

Чарли поднялся, ничего не понимая.

– Но разве мы не вернемся обратно? – спросил он. – За Марлоу? Он там совсем один.

Бергаст нахмурился:

– Что вы от меня хотите?

– У нас есть перчатка. А теперь еще и это кольцо. Я подумал…

– Не подумал, – огрызнулся Бергаст. – Теперь уже ничего не поделаешь. Этот мальчик был твоим другом, но ты бросил его. Бросил, а теперь уже слишком поздно. Возможно, Марлоу и способен выжить в орсине. Но духи уже пришли за ним.

– Духи? – Чарли содрогнулся.

Выбора у него не было, теперь он понимал это абсолютно ясно.

– Оставьте меня, мистер Овид, – закончил доктор Бергаст. – Ведь именно это у вас получается лучше всего, не так ли?

В голосе мужчины чувствовалось сокрушительное отвращение. Он стоял в свете камина, сжимая в руках древнюю перчатку, эту вещь родом из незапамятных времен, которая однажды показала ему его истинную сущность и могла показать снова.

Опустошенный, Чарли вышел.

Стоял долгий холодный день, повозка везла их обратно из «Свечной Олбани» по зеленым кривым дорогам к воротам Карндейла.

Когда они подъехали к воротам, было уже поздно; на западе садилось солнце. Повозка беспрепятственно проехала через стражей и покатилась по гравийной дороге к главному зданию поместья. На холоде их поджидал Лименион, его громадные влажные плечи блестели в лунном свете. Оскар спрыгнул с повозки, подбежал к нему и некоторое время стоял рядом с выражением глубокого облегчения на лице, а потом друзья взволнованно вошли в особняк.

Они не стали пробираться в свои комнаты, а направились прямо в учебный класс, осторожно закрыв дверь и задернув шторы, чтобы их не было видно. Скоро должен был прозвенеть звонок на ужин, но они были слишком взволнованы тем, что увидели в Эдинбурге, тем, что поведала им миссис Фик. Они не могли отдыхать. Комако повозилась со свечой – и та вспыхнула, а потом они вчетвером уселись на полу у стола мисс Дэйвеншоу.

Безнадежность.

Вот что они испытывали. У Комако внутри постепенно разгорался гнев. Но она уже приняла решение.

– Нужно запечатать орсин, – сказала она остальным. – Как и говорила мисс Фик. В этом она не сомневается, и я ее поддерживаю. Паук боится, что дело не будет доведено до конца – вот что он пытался нам показать в своем логове. Он охранял орсин веками, но все его старания окажутся напрасными, если после его смерти завеса откроется.

Рибс нахмурилась:

– Или… можно поговорить с остальными и просто уйти вместе с теми, кто прислушается к нам.

– Куда уйти? – спросил Оскар, потирая покрасневший нос. – Бегство не поможет, Рибс. Если мертвецы вырвутся на свободу, безопасно не будет нигде.

– Ррррух, – согласился Лименион.

Рибс сжала костяшки пальцев, ее зеленые глаза мрачно сверкали в свете свечи.

– Как хорошо ты владеешь ножом, Ко? Потому что я не собираюсь вырезать глифику сердце. Ни за что.

Комако нахмурилась:

– Вытянем жребий. Так будет честно.

– Придумай другой план. В этом я не участвую.

– Я… я сделаю это, – тихо произнес Оскар.

Девочки молча уставились на него. Рибс открыла рот и снова закрыла. Под их пристальным взглядом мальчик покраснел.

– Плоть меня не пугает. Это же мой… талант. Так я создал Лимениона. Просто… мне может понадобиться помощь.

Из темноты донесся какой-то звук. Ребята одновременно повернулись; щелкнула дверная задвижка, и во мраке бесшумно открылась дверь. На пороге стоял Чарли, грязный и усталый, как будто несколько часов ходил по коридорам и рыдал. Одежда его превратилась в лохмотья, пальцы на выставленных вперед руках были скрючены и дрожали. Увидев друзей, он замер.

– О боже, это Чарли, – пробормотала Рибс. – Что случилось?

Комако подбежала к нему, ощутив внутри прилив чувства – не облегчения, не беспокойства, а другого – вроде радости, смешанной с гневом, – и это ее смутило. Дотронувшись до его грязного рукава, она спросила:

– Где ты был? Что случилось, Чарли?

– Я оставил его, – прошептал он. – Я бросил Мара. Сбежал, Ко.

Она обхватила его лицо руками и повернула к себе.

– Всё в порядке, Чарли, – пробормотала она. – Где он? Где Марлоу, Чарли?

– Я… я не могу вспомнить, – ответил он, потирая пальцами лоб. – Мы прошли через орсин, Ко. Мы с Маром. Попали внутрь.

Затем при мерцающем свете свечи он рассказал им все, что помнил, – запутанно, как это и было на самом деле. Про то, как Бергаст уговорил их отправиться в мир мертвых, про убийство матери Марлоу, про холодный свет орсина, про город мертвых и про перчатку, а также про то, что Бергаст сказал о кольце его матери. Они слушали молча. Когда он заговорил о Марлоу, у Комако защемило сердце. Лицо Чарли скорбно вытянулось. Он не мог вспомнить, как оставил его. Казалось, это было хуже всего. Он вообще не мог вспомнить этот момент, только знал, что это случилось, что его маленький друг до сих пор находится там, одинокий и напуганный.

Когда он закончил, Рибс рассказала о том, что произошло с ними в Эдинбурге, не утаив ни мнения миссис Фик о Бергасте, ни положения обезображенных детей, ни состояния девочки по имени Дейрдре.

– Такими их сделал доктор Бергаст, – сказала она. – Печальное зрелище, Чарли.

Напоследок она сообщила о грядущем разрыве орсина и об ужасном способе запечатать его навсегда. И о том, что сделать это вызвался Оскар.

Чарли прочистил горло.

– А как же Марлоу? – тихо спросил он, глядя им в глаза. – Если вы запечатаете орсин, он… он не сможет выбраться.

– Мы все хотим, чтобы Марлоу вернулся, Чарли, – очень серьезно произнесла Рибс. – Но куда он попадет, если орсин разорвется? Здесь никого не останется.

– Поверить не могу, что говорю это, но Рибс права, – согласилась Комако.

– Я его там не оставлю.

– Чарли? – заметно нервничая, обратился к нему Оскар. – Марлоу же может выживать в орсине, да? Значит, у нас есть время что-нибудь придумать.

Он посмотрел на своего великана из плоти, как бы прислушиваясь.

– Лименион говорит, что мы можем спросить кого-нибудь из старых талантов. У них могут быть идеи. Возможно, найдется способ одновременно вытащить Марлоу и запечатать орсин.

Чарли поднял лицо, глаза его были полны отчаяния.

– Но что еще хуже, я думаю… думаю, что Джейкоб Марбер уже на пути сюда, – глухо сказал он.

– Джейкоб?.. На пути сюда? – резко вскинула голову Комако.

– Просто… у меня такое чувство. Не могу объяснить.

– Вот черт! – проворчала Рибс. – Нужно отправиться на остров и запечатать орсин прямо сейчас. Пока еще есть возможность. И тогда никакого другра, никаких мертвецов.

– Но чары защиты тоже развеются, если глифик умрет, – сказала Комако. – Тогда Марбер сможет просто войти сюда. Единственно верного пути нет. Либо мы закрываем орсин и рискуем запереть внутри него Марлоу, а Джейкоб приходит в Карндейл, когда ему заблагорассудится…

– Либо мы этого не делаем, и тогда сюда вместе с другром прорвутся мертвые, и весь этот чертов мир рухнет, – полным отвращения голосом закончила Рибс.

Оскар печально вздохнул.

– Доктор Бергаст думает только о том, как бы поймать другра в ловушку, – прошептал он. – Он нам не поможет.

Комако встала, запустив руки в свои спутанные волосы. Девочка была измучена. С тех пор как они отправились к Пауку, она почти не спала, не ела, не мылась. Ко потерла шею. Все остальные смотрели на нее, ожидая ответа. Все, кроме Чарли. Он выглядел не так, как раньше, – будто повзрослел. Стал целеустремленнее.

Тени в комнате сгущались.

– Что ж, – произнесла она наконец. – Нам нужно попытаться спасти Марлоу. Естественно. Но что бы ни случилось, орсин должен быть запечатан.

После того как остальные ушли наверх умыться и переодеться, а может, и отдохнуть, Чарли забрался на подоконник и уставился на темнеющую лужайку за окном – различить можно было лишь плывущий в темноте туман. «Как духи мертвецов», – подумал он, хотя здешний туман не походил на тот, что он видел в мире мертвых. Свеча догорела. В сердце мальчика царила пустота. Он сидел, уставившись на свои руки, и совсем ничего не чувствовал.

В таком состоянии и нашла его вернувшаяся через двадцать минут Комако. Она не объяснила, почему пришла. Просто в одно мгновение он сидел один, а в другое кто-то оказался рядом. Чарли поднял голову и посмотрел на девушку.

– Я не знаю, что делать, – прошептал он, будто она вовсе не уходила. – Не знаю, как исправить ситуацию. Это моя вина. Я виноват в том, что Мар до сих пор там.

Комако тихо опустила руку на его плечо. А потом молча наклонилась и поцеловала Чарли в щеку. Ее губы были мягкими, как нежный цветок. Чарли удивленно посмотрел на нее.

Ее глаза были серьезны.

– Мы найдем способ, Чарли, – сказала она. – Что-нибудь придумаем.

Юноша беспокойно сглотнул. К его лицу прилила кровь, дыхание участилось.

– Да, – лишь смог сказать он.

– Только не отчаивайся.

Но Чарли и не собирался терять надежду – отказаться от нее он никак не мог.

– Марлоу еще жив, Ко, – с внезапной яростью сказал он. – Я чувствую его. Он пытается…

Мальчик вдруг замолчал, вглядываясь в туман.

– В чем дело, Чарли? – прошептала Комако.

– Он пытается вернуться, – тихо ответил он.

38. Повсюду земли мертвых

В сознании глифика цветком прорастала мысль: «Джейкоб Марбер приближается».

Время было для него туманом без будущего и прошлого, и перед его внутренним взором постоянно представали видения о начале и конце всего. Он умирал. Это глифик ощущал так же ясно, как и мягкую землю под своими пальцами, как солнечный свет на раскаленных камнях монастыря над ним. Он прожил дольше, чем существовали многие народы, и наблюдал за делами живых с отстраненностью. Он видел, как превращались в прах целые поколения, как продолжали жить их потомки, и самой большой болью в его долгой жизни были воспоминания. Пошевелившись, он почувствовал, как корневые побеги вызвали во всем туннеле дрожь; она добежала по камням до самого орсина.

«Скоро, очень скоро через него пройдет Джейкоб Марбер».

Глифик ощутил древнего хаэлана, Бергаста, утратившего свой талант и опасавшегося его смерти, приносившего эликсиры, чтобы сохранить ему жизнь; внутри этого человека тлел, словно никак не гаснущий костер, ужасный голод. Ощутил другие таланты в большом доме за озером, которые иногда приходили к нему и спрашивали разрешения пройти через орсин. Ощутил темных существ в другом мире, которые пребывали в постоянном движении, как вода в реке, и которым некуда было идти. Ощутил таившееся по ту сторону орсина зло – отчаянное, яростное, совершенно нечеловеческое, непознаваемое и темное. Она. Именно из-за нее он держал орсин закрытым, именно она заставляла его бояться. А вслед за ней он ощутил темную силу, изгнанную так давно, что, казалось, ее никогда и не было.

Глифик медленно повернул в земле свои корни, ощущая, как сдвигается прохладная почва. Там, почти незаметный, безмолвно стоял человек из дыма. Марбер. В полях за стенами открылся пролом, он протискивался внутрь. Стражи Карндейла не выдержали. В одно мгновение глифик увидел все, что потеряет, и все, что приобретет, ибо прошлое и настоящее уже слились в единое целое.

Он ощутил, как по коже орсина, нащупывая свежие шрамы от порезов ножом, скребут чьи-то ногти. Был ли это сон или явь, он не мог сказать. Но боль была реальной, она распространялась по его конечностям жаром, и глифик задрожал, посылая, как пыльцу по ветру, сны, чтобы другие тоже узнали об этом.

«Скоро».

– О, – прошептал он в темноте подземелья.

«Пусть они узнают, пусть увидят, пусть придут, пока не стало слишком поздно».

Генри Бергаст очнулся ото сна, наполненного незнакомым страхом, и растерянно огляделся вокруг, постепенно приходя в себя. Сон. Это был сон. Он находился в своем кабинете; воротник его рубашки был расстегнут, рукава закатаны. Час стоял поздний; судя по сгущающейся за занавесками синеве, был уже почти вечер. Огонь в камине потух. Костяные птицы щелкали клювами и беспокойно гремели о прутья клетки. Генри потер лицо, встал – спина его при этом заныла – и позвонил, вызывая своего слугу Бэйли.

Да, он ждал. С тех пор как из мира мертвых с перчаткой вернулся тот паренек, Овид. Теперь ему не хватало только приманки, которая привлекла бы другра.

Но она тоже скоро найдется. Он только что видел это во сне.

Войдя в узкую уборную, он налил в таз холодной воды, умыл лицо и, вытерев его рубашкой, уставился на свое отражение в большом зеркале. Глаза его были опухшими, тяжелыми, старыми. Поглаживая ладонями свою белую бороду, он изучал себя, словно незнакомца. Откинув волосы с лица, доктор смочил их на висках и снова пригладил. Затем открыл маленький шкафчик, достал оттуда ножницы и бритву и принялся неспешно сбривать свою бороду, часто останавливаясь, чтобы взглянуть на свое отражение в зеркале. Оттуда на него смотрело незнакомое лицо. Он поразился, когда подумал об истинном облике вещей, о том, что может скрываться под маской, о том, что мы видим лишь иллюзию. Ощупав пальцами свой голый подбородок, он стал сбривать волосы: сначала около глаз, затем у лба и, наконец, длинными движениями через весь череп, сбрызгивая голову холодной водой. И вот он уже стоит перед зеркалом, разглядывая мелкие кровоточащие порезы на своей непривычно лысой, костлявой голове.

Раздался стук в дверь. Бэйли не выказал ни малейшего удивления по поводу изменившегося внешнего вида своего хозяина. Высокий и худощавый мрачный мужчина просто кивнул ему и протянул полотенце, словно его вызвали именно для этого. Бергаст взял его и отвернулся.

«Ты сходишь с ума».

Он улыбнулся своему отражению. Отражение – безволосое, с кровоточащими порезами – улыбнулось в ответ.

Он поймал в зеркале взгляд слуги.

– Мы должны быть как вода, Бэйли, – пробормотал он. – Чистыми и пустыми.

Доктор вернулся в кабинет; слуга продолжал молчать. И тут Бергаст увидел, что ведущая к туннелю дверь открыта. В темноте притаилась маленькая фигурка – потрепанная, с кровью под ногтями, с всклокоченными черными волосами. От нее исходило едва заметное голубоватое сияние. Неизвестно, сколько она уже там стояла. Может, часы, а может, всего лишь мгновение. Но все было именно так, как и привиделось Генри Бергасту во сне.

Сияющий мальчик.

Марлоу.

Он вернулся.

Эбигейл Дэйвеншоу внезапно проснулась в своей постели. Она с замиранием сердца подошла к открытому окну и почувствовала, как на ее лицо падает вечерний свет.

Малыш вернулся. Марлоу.

Он вернулся.

Она знала, что это правда. Ее охватила дрожь. Снаружи было тихо, в воздухе ощущался еле заметный запах гари, будто где-то жгли листву. Она отдаленно почувствовала и запах воды, исходящий от озера. Однако не было слышно никаких звуков, по двору не бегали зовущие друг друга юные таланты – никаких признаков жизни. Ей настолько ясно приснился маленький Марлоу, что она знала, что это был не сон, не совсем сон. Приснилось ей и кое-что еще. Она редко видела во сне образы, но сегодня был как раз такой случай. Она была слепа и не могла сказать, видят ли то же самое зрячие, но ей приснился шагающий по полю мужчина в шляпе и плаще, и она ясно поняла, что это Джейкоб Марбер; а еще – пламя и плач, ее собственный.

Эбигейл понимала, что должна пойти к доктору Бергасту и рассказать ему о своем сне, но даже не представляла, как это сделать, не выглядя глупо. «Прошу прощения, доктор, но мне приснился кошмар…» И все же что-то подсказывало ей, что это не обычный сон. Следовало пойти. Накинув шаль, аккуратно расправив платье и пригладив выбившийся из прически локон, она завязала глаза повязкой, взяла березовую трость, чтобы идти быстрее, и открыла дверь.

Кто-то спешил мимо. По звуку шагов и запаху сухого хлопка и мочи она сразу определила, что это кто-то из старых талантов, которые для нее были все равно что призраки.

– Мисс Дэйвеншоу, – сказал дрожащий голос.

Это был мистер Блумингтон, живший в конце коридора.

– Вам лучше оставаться у себя, – произнес он, – сейчас не стоит выходить из комнаты. Мистеру Смайту мы сказали то же самое.

Умерив свою гордость, она повернула лицо в его сторону:

– Почему же? Похоже, сэр, вам не помешает помощь.

Дыхание старика участилось, выдавая страх.

– Он вернулся, мисс Дэйвеншоу. Вернулся. Прошел, преодолев защиту с востока, – одному богу известно как – и теперь направляется сюда. Дети… нужно обеспечить безопасность детей. Мы все собираемся выйти ему навстречу.

На миг ей показалось, что он говорит о Марлоу. Но мистер Блумингтон, должно быть, разглядел что-то в ее лице, потому что скрипучим голосом добавил:

– Молодой Джейкоб, мисс Дэйвеншоу. Джейкоб Марбер, он идет сюда через поля.

Эта весть потрясла ее.

– И что же вы намерены делать? – прошептала она.

– То, что должны были сделать уже давно, – ответил старик. – Сразимся с ним.

39. Тьма сгущается

Маргарет Харрогейт пугала неподвижность, которую они наблюдали на всем пути в Карндейл.

Его подозрительная тишина.

Дорога пролегала мимо деревьев и вспаханного поля, но в угасающем свете не было видно ни ворон, ни каких-либо других существ – ничего. Даже кусты и узловатые дубы, казалось, отодвигались в стороны от дороги, вглядываясь в приближающуюся темноту. Нанятый ими экипаж дребезжал.

Глаза мисс Куик были закрыты. Она держала на коленях мурлыкающего кейрасса, рассеянно поглаживая его, как обычное безобидное домашнее животное. При беглом взгляде на него можно было подумать, что это лишь зажмурившийся от удовольствия кот, а не четырехглазое чудовище из иного мира. И уж, конечно, никакое не смертельное оружие. Но именно им кейрасс и был. Увидев, как пальцы мисс Куик нежно перебирают шерсть колдовского кота, Маргарет нахмурилась и посмотрела в пыльное окно. Ее собственные руки обхватывали колени, словно для того, чтобы держать ноги прямо. Ее чрезвычайно раздражало нахлынувшее на нее чувство беспомощности, но она постоянно напоминала себе, что это неважно. «Гордыня, – говорила она себе. – Вот что ты испытываешь, Маргарет. Что бы сейчас сказал о тебе добрый мистер Харрогейт?»

В сыщице была заметна какая-то перемена. И дело было не только в том, что они с ней так сблизились, но и в кейрассе – в том, как Элис тянулась к нему, как он, мурлыкая, терся о ее ноги, как они – женщина и существо – подолгу смотрели друг на друга. Маргарет помнила, каким огромным и стремительным кейрасс был там, в подземелье Уоппинга, помнила, что он походил на льва с восемью ногами, а его темная шерсть шла рябью, как поверхность воды. Она подумала о другре – осязаемом, телесном; вспомнила, как он с ревом навис над ними, – и потерла глаза ладонями.

Бороться с этим существом бесполезно. Как противостоять такому ужасу? Тем более теперь, когда Джейкоб Марбер похитил один из клависов, и существо, которое в настоящий момент гладила Элис Куик, из-за этого будет становиться все менее покладистым и все более диким, пока в конце концов контролировать его станет невозможно. Наскочив на камень, экипаж внезапно вздрогнул и накренился влево, но тут же восстановил равновесие. Маргарет вытянула руку в сторону, чтобы не упасть. Мисс Куик открыла глаза и посмотрела на нее. Маргарет ничего не сказала. Она подумала о бедном Фрэнке Коултоне, о том, как он ужаснулся бы, узнав, что станет личем, рабом своего бывшего напарника Джейкоба Марбера, подумала о самом Джейкобе, который оказался намного более спокойным и печальным, чем она ожидала. Прикрыв глаза рукой, она наконец позволила своим мыслям обратиться к доктору Бергасту. Неизвестно, получил ли он ее послание с предупреждением о личе и мистере Торпе, отправленное с костяной птицей. Рассказ кормилицы о его экспериментах встревожил ее; но она повторяла себе, что Генри Бергаст – все тот же человек, который все эти годы стремился уничтожить другра. Он все еще остается их самой большой надеждой.

И его нужно предупредить.

– Мы должны увезти детей, – мягко произнесла Элис Куик, открыв глаза. – Им нельзя оставаться в Карндейле.

Маргарет спокойно посмотрела на нее:

– Да, так и есть. Вот об этом вы и позаботитесь. Я же найду глифика и постараюсь спасти его от Уолтера.

– А Бергаст?

– Я рассержена на него за то, что он сделал, – сказала Маргарет. – Но этот вопрос подождет. Без сомнения, Генри будет утверждать, что цель оправдывает средства. Да и кто из нас, если уж на то пошло, поступил бы иначе? Он гораздо лучше нас знает природу другра и понимает, что этот монстр может сделать со всеми нами.

– Вы будто оправдываете его.

– Нет, не оправдываю, – резко ответила Маргарет. – Но для начала мы должны убедиться в том, что глифик и орсин в безопасности. Иначе нам придется столкнуться кое с чем похуже, чем Генри Бергаст.

– Так, значит, другр проникнет в Карндейл? – спросила мисс Куик.

– Джейкоб Марбер – наверняка. А он действует по указке другра.

– С ним будет Коултон.

– Да, – кивнула Маргарет, ощутив вину.

– На этот раз я не подведу Фрэнка. Я убью его, Маргарет. Положу конец его страданиям.

Пожилая женщина посмотрела на свою спутницу и, увидев в ее глазах смертельную жесткость, уже не в первый раз почувствовала, насколько опасной может быть Элис Куик.

Они уже подъезжали к разрушенной каменной стене, обозначающей территорию Карндейла. Приоткрыв окно, Маргарет высунула в него руку и постучала по крыше, приказывая кучеру остановиться.

– И еще кое-что, – сказала она. – Наш гость не сможет пройти через защитную стену. Если только стражи… не падут.

Она настороженно посмотрела на кейрасса.

– Прошу прощения, но мы должны оставить вас здесь до тех пор, пока не сможем вернуться или позвать вас на помощь.

Кейрасс очень медленно выпустил когти, выгнул спину и зевнул, закрыв все четыре глаза.

– А что будет, если мы попытаемся пронести его через ограду? – спросила Элис.

Маргарет сжала губы.

– Никто никогда не пробовал. Хотите быть первой?

Мисс Куик не ответила, а просто открыла дверь и вышла из кареты, выпуская кейрасса, тут же растворившегося в сумерках. Кучер что-то сказал ей, и, ответив, сыщица поднялась обратно; экипаж под ее весом покачнулся. Перед тем как дверь кареты захлопнулась, Маргарет показалось, что она видит, как вдалеке, у извивающейся змеей каменной стены, мелькает, уходя прочь, высокая фигура в шляпе.

Затем они продолжили путь: проехали через старые ворота, поднялись по длинной гравийной дороге, миновали сторожку и въехали во двор Карндейла. Атмосфера в поместье изменилась – там было пустынно и неприветливо. Никто не вышел поприветствовать их. На улице не играли дети. Когда карета остановилась, Маргарет подняла голову.

В кабинете доктора Бергаста горел свет.

Генри Бергаст провел рукой по гладкому затылку. Он был немного колючим.

– Марлоу, ты вернулся, – мягко обратился он к мальчику.

Малыш стоял в дверях, покачиваясь; лицо его было необычайно бледным. На запястьях виднелись ссадины. Он смотрел вокруг пустыми глазами, будто не находя себе места и пытаясь что-то вспомнить.

– Успокойся, дитя, – пробормотал Бергаст, подходя к нему с вытянутыми руками, как к норовистой лошади. – Присядь. Ты устал.

Мальчик с трудом проковылял вперед и уселся в большое кресло у камина. Наконец он заговорил дрожащим, неестественным голосом, как будто отвык пользоваться речью.

– Я… хочу повидаться с Чарли. Чарли… здесь?

Бергаст между тем подошел к столу, проверил, на месте ли перчатка, и вернулся, чтобы подкинуть в камин угля. Слуга Бэйли, насторожившись, молча стоял в тени у дальней стены.

– Чарли в безопасности, дитя, – сказал Бергаст. – Он будет рад повидаться с тобой.

Мальчик кивнул сам себе.

На мгновение Генри почувствовал острый укол вины – настолько этот малыш был измотан. Все это время он боялся лишь, что мальчик не успеет вернуться, но страх этот не имел никакого отношения к благополучию ребенка; в этот момент доктор понял, что навсегда потерял какую-то часть себя. Но он жил слишком долго, мимо него чередой проносились многие десятки лет; он знал слишком много потерь, чтобы теперь задумываться об этой. Смерть для него была обычной частью любой жизни; для нее не было различий между молодыми и старыми. В свое время она придет и к нему. Горевать по этому поводу он не станет.

Заметив, что мальчик разглядывает перчатку в его руках, Генри спокойно сказал:

– Это принес мне мистер Овид. Мы надеялись, что она поможет нам вернуться в мир мертвых и освободить тебя. Как раз готовились пойти за тобой.

– Джейкоб Марбер, – прошептал мальчик. – Он нашел нас.

Бергаст поймал взгляд Бэйли, стоявшего в дальнем углу кабинета, и они многозначительно переглянулись.

– Ты видел Джейкоба? Точно?

Мальчик кивнул, подняв внимательные голубые глаза.

– Что еще ты помнишь?

– Я помню все.

Бергаст ощутил, как внутри него медленно разливается глубокое удовлетворение.

– Конечно, помнишь. Потому что ты часть орсина. Я хочу знать все, дитя. Полагаю, Джейкоб пытался украсть артефакт?

Мальчик снова кивнул:

– Но потом вернул его.

Доктор нахмурился. Он знал природу другра, знал, как сильно существу нужна перчатка, и не понимал, с чего бы Джейкоб Марбер стал отдавать ее.

– Он скоро придет сюда, – тихо добавил мальчик.

Бергаст подошел к картине на стене и сложил руки за спиной. В тусклом свете казалось, что покрывающие холст линии шевелятся и перемещаются.

– Значит, у них ничего не вышло, – произнес он. – Твоя мисс Куик и миссис Харрогейт меня подвели.

– С Элис все в порядке? – спросил мальчик дрогнувшим голосом.

– Ну… Она весьма находчива.

Мальчик, явно измученный, растирал лицо ладонями.

– Эта карта довольно необычна. – Доктор Бергаст указал на картину. – Если присмотреться, то увидишь, что она выполнена вовсе не чернилами. Это пыль, Марлоу. Она написана пылью; а холст сделан из человеческой кожи. О, ты встревожен? Не беспокойся; это кожа таланта, повелителя пыли, одного из старейших и величайших в своем роде; это было его собственное желание. Посмотри: пыль движется, даже сейчас. Это происходит потому, что тот мир, из которого ты только вернулся, находится в постоянном движении.

Бергаст наклонился вперед, и на мгновение на его лице отразилась глубокая скорбь. Он вздохнул:

– Это дар женщины, которую я не видел уже много лет. О, мы все теряли тех, кого любили; таков уж этот мир. У нее на стене висела точно такая же карта, и по мере того, как менялась одна, менялась и другая. Они были связаны, понимаешь?

Долгое время стояла тишина, лишь костяные птицы щелкали в своей клетке.

– Джейкоб не убивал мою мать, ведь так? – спросил мальчик так тихо, что Бергаст сначала не расслышал, а когда все же понял вопрос, то изумленно поднял глаза, осознав, что выражение лица выдает его.

– Нет, – нехотя ответил он. – Не убивал. Он сам тебе рассказал? А он рассказал, кем была твоя мать?

Мальчик уставился на свои колени и кивнул.

– Тогда ты понимаешь, почему я солгал тебе, – продолжил Бергаст. – Джейкоб Марбер – испорченная, мятущаяся душа. Твоя мать, к сожалению, гораздо хуже. Но тебе не обязательно становиться таким, как она. Я не хотел, чтобы правда… сбила тебя с толку.

– Чарли тоже так считает. Он сказал, что я не обязан быть таким, как она, что у меня есть выбор.

– Мудрые слова, – серьезно произнес Бергаст изменившимся голосом.

Вернувшись к камину, он сел рядом с мальчиком и повертел в руках старинную перчатку, разглядывая ее темные деревянные пластины. Он был весь буквально пронизан, наэлектризован осторожностью. Он был так близок к завершению того, над чем трудился столькие годы. Теперь нельзя допустить никаких ошибок.

– Ты знаешь, что это такое? – мягко сказал он. – Да, это перчатка. Но не только. Это хранилище знаний… своего рода книга. Книга, написанная до того, как у людей появился язык. Ты ведь умеешь читать? Тогда ты поймешь. Ты знаешь, каково это – проникать в чужой разум. Много-много лет назад я задался одним вопросом, и никто не мог на него ответить. Но вот это – он обеими руками сжал перчатку, поверхность которой, совершенно темная и неподвижная, абсолютно ничего не отражала, – вот это поведает мне то, что я хочу знать.

– Как? – с сомнением спросил мальчик.

– Я покажу, – улыбнулся Бергаст.

Он осторожно положил перчатку на диван, а потом разжег огонь посильнее и бросил ее в пламя. Та не сгорела, но раскалилась до такой степени, что ее бронированная поверхность стала прозрачной как стекло, а внутри заклубился серый дым. Доктор взял щипцы, вытащил перчатку из камина и подошел к мальчику.

– Надень ее. Не бойся – она довольно холодная, уверяю тебя.

Малыш хоть и не без страха, но все же сделал то, о чем его попросили. Надев перчатку, Марлоу с удивлением поднял глаза. Он не обжегся. На его маленькой руке перчатка, до сих пор остававшаяся полупрозрачной, казалась огромной; внутри нее рука мальчика напоминала упавший в реку камень. Бергаст опустился перед ним на колени и повернул его запястье, вглядываясь в стеклянную ладонь.

– Если ты хочешь, чтобы другр был уничтожен, если ты хочешь, чтобы твои друзья оказались в безопасности, то должен держать руку крепко и ровно.

– Как это работает?

Но мальчик уже будто знал ответ – знал и страшился его.

– Эта вещь сделана не в нашем мире, – сказал Бергаст, не сводя глаз с перчатки. – Чтобы она заработала, нужна искра из орсина. Это сделали не мы, и это не для путешествий туда. Это сделали они, чтобы попадать сюда.

– Они? – прошептал мальчик.

Но Бергаст не ответил. На мутной стеклянной ладони искаженно отразилось его собственное безумное лицо. За ним красиво клубился дым.

– Покажи мне, – прошептал он перчатке. – Покажи мне то, что я хочу увидеть.

Стены кабинета вдруг стали будто медленно растворяться, пока в комнате не остался лишь он один, с яростной целеустремленностью всматривающийся вглубь перчатки. И тогда он одновременно увидел все, что хотел: как привести другра к орсину, как удержать ее там и как перевести ее силу в собственное тело. Эти видения наполняли цвета, которые он не смог бы описать; на его лице сиял ослепительный свет; он не ощущал своего тела, своих мышц – ничего, лишь исходящую из его разума, подобно музыкальной ноте, неимоверную волю. Он понимал не все, что видел; ему как будто показывали образы на каком-то не совсем понятном ему языке, если образы вообще имели язык; а потом пластины перчатки потемнели, и он, часто заморгав, подался назад, вновь ощутив свою кожу, как будто ее только что натянули на его кости и плоть.

Но теперь он знал. Он знал, что делать.

Единственный способ уничтожить другра – заразить его. Он знал это уже давно, но не подозревал, что для этого нужна кровь изгнанника, потерявшего свои способности. Если таланты являются для другра пищей, то изгнанники – ядом.

Слегка дрожа, он поднялся на ноги. В животе у него урчало. Взяв у Марлоу перчатку, он посмотрел на него с отвращением. Артефакт увидел в этом ребенке то, что было скрыто от обычных глаз.

– Когда-то и я был талантом, – пробормотал Бергаст. – Тебе известно об этом? Хаэланом, как твой друг мистер Овид. Я думал, что после того, как потерял силу, от меня нет никакой пользы. Но теперь я понимаю, что тогда все только начиналось. Мир – это бесконечный поток; мой путь был лишь участком одной и той же реки.

Рука мальчика в том месте, где была надета перчатка, покраснела и покрылась испариной.

– Я поглощу силу другра, Марлоу, благодаря пустоте внутри себя. А та часть меня, что войдет в нее, уничтожит ее. Ибо она не сможет выжить в этом мире.

Он медленно провел рукой по бритой голове и посмотрел на свое полупрозрачное отражение в окне.

– Те из нас, кто утратил свои таланты, подобны опустошенным сосудам. Форма сохранилась, но содержимое утрачено. Но я верну себе все возможности, снова стану чем-то; меня наполнит сила другра.

Мальчик испуганно смотрел на доктора.

– Но мистер Торп ослабевает с каждым часом. Если он умрет, орсин разорвется на части, и тогда уже никто не сможет удержать другра. Ты хоть представляешь, скольких моих друзей она сожрала? Это из-за нее угас мой талант. Я не потерплю поражения. А ты, – сказал он, поднимаясь во весь рост, – ты должен стать приманкой, Марлоу; ты должен привести ее ко мне. Если ее позовешь ты, она придет.

– Как я пойму, что делать?

Доктор показал ему кулак.

– Это так же просто, как сжать ладонь. Это в твоей природе. Вот, посмотри.

Он взял со стола канделябр и подвел ребенка к висящему над столом у двери зеркалу:

– Что ты видишь?

Мальчик, слабый и испуганный, взглянул на свое отражение. Из зеркала на него смотрел другр. Постепенно, пока он стоял, уставившись в зеркало, рога исчезли, а череп и тело уменьшились до его привычного силуэта.

– Ты поймешь, что делать, – почти ласково сказал Бергаст, положив мальчику на плечо свою большую руку, – потому что внутри тебя тоже живет ужас. Это часть тебя. И эту часть ты не можешь выбирать. Как и не можешь от нее отказаться.

Он был здесь. Его Джейкоб пришел.

Уолтер сидел в камере, чувствуя, как из рваных ран на ладонях в тех местах, где раньше были большие пальцы, сочится кровь. Она перепачкала все его лицо и стекала с подбородка. Во рту стоял привкус железа. На него волнами накатывала боль, ужасная боль.

Но Джейкоб был рядом, Джейкоб пришел… А все остальное не имело значения.

Разве что он сам еще не сделал того, о чем друг просил его. Он не напал на глифика, не разорвал ему горло ради своего дорогого Джейкоба, о нет. Он встал, чувствуя, как скрипят колени, и осторожно прошелся по погруженному в беспросветную тьму подвалу. Откусив себе большие пальцы, он сбросил кандалы, и теперь уже ничто не могло остановить его.

Уолтер пощелкал своими острыми как иглы зубами. Закрыв глаза, он увидел, как Джейкоб, его дорогой прекрасный друг Джейкоб, медленно идет вдоль периметра Карндейла, проводя рукой по камням осыпающейся стены. Вокруг него живым дымом клубились сажа и пыль. Несмотря на то что глифик был еще жив, стражи ослабли, и Уолтер мысленно наблюдал за тем, как Джейкоб вытягивает руки, упирается в невидимый барьер, слегка надавливает на него, и тот прогибается под его ладонями, как подгнившее дерево. Это был не сон. Уолтер увидел, как Джейкоб собирается с силами, а затем в воздухе перед ним появляется тонкая, постепенно расширяющаяся трещина. После этого раздался грозный рев, каменная стена рухнула, а Джейкоб Марбер – красивый, сияющий, могучий – мрачно ступил на территорию Карндейла.

О, но вслед за Джейкобом через пролом пробрался кто-то еще, он привел с собой кого-то, компаньона. Кто же это? Почувствовав укол ревности, Уолтер решил: да, он поможет своему дорогому Джейкобу, но этот другой лич недостаточно хорош для него, нет, его нужно устранить. Ликвидировать. Выпотрошить. Да. Ради Джейкоба, только чтобы помочь его дорогому Джейкобу.

Но сначала нужно разобраться с глификом. Он должен сделать то, что ему было сказано. Уолтер чувствовал, что произойдет, он знал, что грядут огонь, кровопролитие и ужас, и его губы покалывало от одной мысли об этом. Он прижал ухо к холодной двери камеры и прислушался. В огромном подземелье Карндейла не было слышно ни звука. Время почти пришло. Кровь кипела у него внутри.

Совсем скоро кто-то спустится по лестнице.

И тогда Уолтер будет свободен.

Глубоко в подземном теплом переплетении корней глифик ощутил, как жизнь его ослабевает, словно пальцы теряют хватку. Вдруг в его голове будто разрушились заслоны; его пронзила резкая испепеляющая боль, и в тот же миг он понял, что Джейкоб Марбер вернулся. Он предвидел это мгновение в своих снах, и вот теперь это случилось в реальности. Но теперь он был слишком слаб, слишком хрупок, чтобы удержать и орсин, и защитные чары. И Джейкоб знал это.

Глифика окружала лишь теплая темнота. Теперь внутренним взором он видел собственную смерть. Когда-то давным-давно, в далеком прошлом, он представлял, что почувствует печаль, а позднее думал, что испытает облегчение. Но сейчас он не ощущал ни того ни другого. Внутри него, словно кровь, протекали перемены. Он так долго жил на этой земле, что жизни людей теперь казались ему днями и он относился к ним как к насекомым. Он вспоминал восход солнца над великими кораблями испанской армады и лес мачт, который наблюдал, пересекая пролив, вспоминал, как солнечные лучи были похожи на такелаж, как тоскливо звучали трубы в Вальядолиде. Он вспоминал горящие во времена захватчиков монастыри Эссекса, ползущие вверх по реке баркасы и щиты на их бортах, рассекающие воздух драконьи головы. Страх в деревнях. Вспоминал ночные танцы в садах Эдинбурга во времена короля Якова, и первый воздушный шар, проплывший над Глазго и рекой Клайд, и последнее майское дерево посреди зеленой деревенской лужайки в те дни, когда он еще ходил по земле. Солнечный свет, отражавшийся от сосулек на виселице в Гринмаркете, и облачка пара, вылетающие изо рта повешенных на заре восемнадцатого века. Похожий на порозовевший к концу лета персик румянец на щеках новорожденного, которого он однажды держал на руках на Сицилии, и удивление, которое он испытывал, пока измученная мать спала на соломенной лежанке. Вспоминал, как однажды ребенок смотрел на него в гавани Александрии, когда он спускался по трапу и исчезал в дымке. Все это – и даже больше – исчезнет из мира с его уходом; вся неистребимая красота, жившая лишь у него внутри, будет потеряна, погаснут все мгновения, мимолетные, как блестящие на воде солнечные зайчики. Именно это осознание заставляло его чувствовать себя одиноким, печальным и хрупким больше всего. Ибо своим медленным, древоподобным сознанием он понимал, что именно эти последние остатки воспоминаний делали его похожим на людей, давая ему право считать себя одним из них.

В земле что-то задрожало. Он почувствовал, что глубоко в туннеле к зарослям корней жмется какое-то существо. Что-то приближалось. Это была его смерть.

40. Всё и ничего

Очки, лежащие на письменном столе Генри Бергаста, тихонько вздрогнули и заплясали. Стоявший у зеркала доктор повернулся и встретился взглядом с Бэйли. За занавесками вспыхнул яркий свет. Марлоу проскользнул под рукой доктора и подбежал к окну.

Какое-то пламя освещало темноту.

– Это он. Джейкоб, – прошептал мальчик.

Бергаст последовал за ним и распахнул окно. Во дворе стоял только что прибывший экипаж. В его открытой двери, разглядывая отраженный свет, застыла сыщица мисс Куик. «Что она здесь делает?»

Вдруг раздался низкий, приглушенный взрыв, за которым последовали крики, и мысли доктора Бергаста унеслись в другом направлении. Горели хозяйственные постройки. По всей видимости, кричали старые таланты, выбежавшие на улицу из-за пожара. Если это был Джейкоб Марбер, если стражи пали… сил у них не хватит.

Он посмотрел на хмурого Бэйли, молчаливо стоявшего рядом.

– Проследите за мистером Ластером, – приказал он. – Затем избавьтесь от бумаг. Мальчика я уведу. Идем, – сказал он Марлоу. – Нам нужно торопиться.

Но тот лишь стоял на месте, упрямо глядя на него.

– Идем, – повторил Генри.

– Не пойду. Сначала я хочу повидаться с Чарли. Вы сказали, что я смогу его увидеть.

Бергаст заставил себя сохранять спокойствие:

– В этом мире есть вещи поважнее наших желаний, дитя. Если мы сейчас промедлим, то вообще не найдем твоего друга. Уж Марбер и другр позаботятся об этом.

Он видел, что мальчик не верит ему, но времени спорить не было. Развернувшись, Бергаст со всего размаху ударил Марлоу ладонью. Ноги мальчика подкосились, и он без сознания упал на пол.

Генри позволил себе немного рассердиться; он думал, что у него будет больше времени, надеялся, что стражи глифика продержатся дольше. Возможно, Джейкоб оказался сильнее, чем он предполагал. Когда он победил его в прошлый раз, годы назад, его собственный талант еще не угас. Но сейчас он был на это не способен.

«Или еще не способен», – подумал он с удовлетворением.

Из самого нижнего ящика стола он достал древний нож для разрезания поверхности орсина – тот самый, который до этого давал Чарли, – и засунул его в карман жилета. Затем надел на руку перчатку из железа и дерева; ее маленькие зазубрины впились ему в запястье. В последний момент он вспомнил о своей записной книжке, хранящей все его тайны; он на всякий случай поднял ее со стола и кинул в огонь.

После этого он перебросил бесчувственное тело мальчика через плечо, снял висевший на крюке у двери в подвал фонарь и торопливо зашагал по ступеням вниз, в темноту.

Они опоздали.

Марбер уже проник внутрь вместе со своим личем, Коултоном. Элис Куик толкала по каменистой дорожке кресло миссис Харрогейт, оно скрипело и подпрыгивало. Пожилая женщина не жаловалась, а лишь спокойно сжимала опущенными на колени руками устрашающего вида ножи. Позади главного здания что-то горело, и они поспешно обогнули строение, прошли через портик и остановились на краю поля.

Элис не сразу поняла, что именно видит. На фоне пожара вырисовывались силуэты людей в ночных рубашках и халатах; их лица были обращены в сторону, в темноту. Всего она насчитала человек восемь – это были жившие в Карндейле старые таланты, дрожащие и немощные.

– Что они делают? – прошептала она. – Маргарет? Что они…

– То же, что делали всегда, – ответила миссис Харрогейт. – Готовятся к битве.

– К какой битве? – фыркнула Элис. – Взгляните на них. Они даже твердую пищу прожевать не могут.

И она сердито потянулась к висящему на шнурке вокруг шеи клавису. Кейрасса поблизости не было. Но если защита пала, то и он, конечно, тоже мог пройти? Элис подумала, что его поведение все больше напоминает кошачье: он становился все своевольнее. Поодаль она заметила небольшую группу детей, наблюдающих за происходящим. Другие обитатели Карндейла, прижав лица к стеклам, смотрели на все из окон.

– Не забывайте, зачем мы здесь, – сказала миссис Харрогейт. – Нужно предупредить доктора Бергаста. И защитить глифика.

Элис достала из кармана револьвер.

– Если этот ублюдок уже здесь, то, думаю, он уже в курсе, – проворчала она.

И вдруг услышала знакомый голос:

– Элис? Элис!

Это был Чарли.

Обернувшись, она сначала увидела на крыльце кухни подростка, который шагал к ней, неловко размахивая длинными руками, а за ним и его друзей – девочку-японку с угрюмо поджатыми губами и невысокого пухлого светловолосого мальчика, за которым маячила высокая фигура из плоти и сухожилий. Она невольно отступила и поднесла руку ко рту, чтобы защититься от запаха. Последней шла слепая преподавательница; она поворачивала лицо то в одну, то в другую сторону, словно могла видеть зарево горящих построек на другом конце поля.

Марлоу не было.

Чарли обнял ее, и она вздохнула от облегчения. Паренек выглядел измученным. Остальные столпились вокруг миссис Харрогейт, высказывая сожаления насчет ее травмы и спрашивая о том, почему горит поле. Пробежав через все поместье, они оказались здесь одновременно с Элис и Маргарет.

– Старые таланты не остановят Джейкоба Марбера, – заговорила мисс Дэйвеншоу. – Он стал слишком могущественным. Даже доктор Бергаст намерен бежать.

– Что вы хотите этим сказать? – вскинула голову миссис Харрогейт.

– Он ушел, – просто ответила учительница.

Элис расстегнула свое пальто, поправила ободок шляпы. В поле явно что-то происходило. Старые таланты замедлились и остановились.

– Нужно уходить отсюда, – медленно произнесла она. – Всем нам. Сейчас же.

Но Чарли смотрел мимо нее, на огонь и на стоявших на траве старых талантов.

– Мы не можем уйти, Элис. Сначала мы должны кое-что сделать, – тихо сказал он. – То есть до того, как до нас доберется Джейкоб Марбер.

Миссис Харрогейт резко развернула свое кресло к Элис:

– У нас нет на это времени. Мы должны найти Генри. Немедленно.

– Я думала, вы хотите защитить глифика, – сказала Элис.

– У вас ничего не получится, – прервала ее японка, снимая с рук перчатки. – Неважно, что вы там задумали. То, что с ним происходит, остановить невозможно. Но еще можно запечатать орсин.

Миссис Харрогейт изучала ее блестящими глазами.

– Он послал лича открыть его.

– Лича?.. – Чарли попятился, его рот перекосился от страха. – Вы имеете в виду ту самую тварь, что напала на меня в Лондоне?

– Ту самую, Чарли, – подтвердила Элис, тоже ощущая нарастающий страх. – А где Марлоу?

Чарли беспомощно перевел взгляд на девочку-японку.

– Ох, Элис. Он… он в мире мертвых. За орсином. Мы вошли туда вместе, но он так и не вернулся. Я хотел пойти за ним, правда хотел. Но доктор Бергаст мне не позволил.

Он взмахом руки указал на горящее поле:

– А если Джейкоб Марбер здесь, значит, все уже началось.

– Что началось?

– Глифик умирает.

Миссис Харрогейт смотрела вдаль, через поле:

– Возможно, мальчику там будет безопаснее… По крайней мере, пока. Скажи-ка, Комако, как же вы собираетесь запечатать орсин?

Девочка расправила свою длинную косу:

– Мы должны попасть на остров. И нам будет нужен глифик.

– На острове вы найдете Генри. А с ним и другра.

– О господи, – покачала головой Элис. – Это слишком опасно. Мы видели другра и знаем, что он такое. Эту тварь не побороть.

Она положила руки Чарли на плечи и повернула его к себе.

– Послушай, если орсин разорвется, то Марлоу сможет пройти обратно, ведь так?

– Да…

– Что ж. Уже кое-что.

– Но что с того? – Чарли заплакал. – Ведь тогда сюда проникнут и мертвые. Я видел их, Элис; видел, что они делают с живыми. Это… ужасно. Марлоу бы этого не хотел.

– Мисс Куик, – подала голос сидевшая в кресле на колесах миссис Харрогейт. – Мы вернем Марлоу. Если нужно, то пройдем в иной мир с помощью другра. В Лондоне он ведь смог попасть в наш мир через… некое отверстие? Мы обязательно найдем способ. Но орсин нужно запечатать.

Глаза Чарли блестели от слез.

– Элис, мы должны попытаться, – взмолился он.

Элис не знала, что ответить. Она понимала лишь, что он прав, что все они правы. Но тут откуда-то с поля послышался звук, и, обернувшись, Элис увидела силуэт Джейкоба Марбера – этого человека было невозможно спутать с кем-то другим, – он медленно шел по траве в шелковой шляпе и длинном пальто, которое с негромким шумом трепетало на ветру. Она сошла с мощеной дорожки, чтобы рассмотреть его лучше, и в это самое мгновение он поднял руки, из которых, казалось, засочилась сама тьма.

Со старыми талантами что-то происходило. Они менялись, проявлялись их возможности. Трое понеслись вперед с необычайной для их возраста скоростью, причем двое прямо на бегу уплотнились и стали крупнее. Третий, старик в ночной рубашке, невероятно вырос, конечности его удлинились; вскоре он обогнал двух опередивших его талантов и с размаха опустил руку на землю, словно желая расплющить Марбера на месте. Стоявшая позади старуха как будто приподнялась над землей, воспарила, и от нее исходило загадочное белое сияние, похожее на звездный свет. Остальные старики тоже преобразились, хотя Элис не могла сказать, как именно.

Было очевидно, что с Марбером что-то не так. Он сжал кулаки – вокруг его рук сгустилась тьма и превратилась в извивающиеся ленты из пыли, одна из которых резко вытянулась, хлестнув подбегающего гиганта и двух мускулистых бегунов, а затем втянулась обратно. На лице Марбера отразилось неподдельное напряжение. Гигант прижался к ленте ладонями, уперся в нее, заставляя медленно опускаться, и Элис начала надеяться, что миссис Харрогейт ошиблась, что все они ошиблись и старые таланты, возможно, не так уж слабы, как они думали.

И тут она заметила, как к одному из восьми стариков, более хрупкому, чем остальные, опирающемуся на трость и стоящему на некотором расстоянии, по траве быстро подкрадывается бледное и почти невидимое в зареве пожара существо. Она сразу же узнала лича-Коултона и плавным, рефлекторным движением подняла револьвер и прицелилась, но он словно почувствовал ее внимание, ее сосредоточенность, потому что в тот же миг отскочил в сторону, за спину старика. Мгновение спустя Коултон поднялся во весь рост, оскалив клыки, и со всей силы впечатал хрупкую фигуру в землю.

Элис все равно выстрелила, спокойно нажав на спусковой крючок, но пуля не попала в цель; она надеялась отпугнуть лича от старика, но ничего не добилась, и, когда Коултон снова поднял лицо, сыщица увидела, что с его подбородка, стекая на шею и потрепанную рубаху, капает кровь.

Что бы ни собирался сделать талант-гигант, у него ничего не получилось. Джейкоб Марбер резко отбросил его в сторону, и сражающихся заслонило облако пыли, так что Элис уже не могла их разглядеть.

Больше всего ее поразила быстрота, с которой все произошло. Казалось, с момента появления Марбера прошли считаные минуты. Она оглянулась и увидела, что дети даже не успели пошевелиться и хоть что-нибудь сделать и лишь с ужасом смотрят, как буря черной пыли сметает все на своем пути.

– Что происходит? – крикнула мисс Дэйвеншоу.

– Где они? – закричала девочка-японка. – Вы их видите?

Но они лишь наблюдали, как над полем носится огромный ревущий ураган пыли. Какое-то время ничего не происходило, но вдруг из вихря появился Джейкоб Марбер и посмотрел прямо на них; за ним по пятам, словно верная гончая, несся лич. Все старые таланты погибли.

– Нужно идти, – резко сказала Элис, обернувшись, и только тогда поняла, что Маргарет исчезла.

Чарли видел, как миссис Харрогейт, толкая колеса, молча покатила свое кресло во тьму – вниз, к озеру. На коленях у нее лежали длинные ножи, напоминавшие темные полумесяцы. Когда Элис удивленно огляделась, он ничего не сказал. Но этого и не требовалось. Все они поняли, что произошло.

Чарли не мог перестать думать о духах мертвых из того, иного мира – безразличных, мерцающих, собравшихся по ту сторону орсина густым туманом. Ждущих. Словно влекомых теплом из мира живых. Воспоминания о них были смутными, но мальчику казалось, что они окружают их со всех сторон и что в его грудь ужасным холодом проникает неутолимый голод. Он не знал, каким станет их мир, если духи пройдут через завесу.

Но мысль об этом лишь мельком пролетела в его сознании и так же быстро улетучилась, потому что Элис подтолкнула его и крикнула, чтобы все бежали в сторону главного здания.

– Бегите! Быстрее! – Она махнула рукой другим детям.

Все понеслись к дверям и разом ворвались в кухню – человек пятнадцать, они с грохотом пробежали мимо больших, уже остывших медных чанов с супом и тушеным мясом – а потом, роняя и разбивая посуду, высыпали в столовую и устремились вверх по лестнице. Чарли мельком увидел мистера Смайта и его подопечных, спешивших в другом направлении, но они были слишком далеко, чтобы услышать его оклик, да и времени на это не оставалось.

На втором этаже главного здания Карндейла было тихо и спокойно. Зарево пожара заливало оранжевым светом стены, а вместе с ними лица и руки находящихся в коридоре. Снизу послышались звон стекла и крики. Потом крики стихли.

– Он идет, – прошипела Элис.

Остальные дети разбежались по разным комнатам, заперли двери и затаились. Но Чарли, оглянувшись, увидел, как вдалеке по стене ползет тень, и понял, что спрятаться не удастся. Лич обязательно найдет их. От страха он задрожал. Они стояли в длинном прямом коридоре. Тварь быстро приближалась.

– Нужно встретиться с ними лицом к лицу, – сердито прошептала Комако. – Спрятаться не выйдет.

– Где мисс Дэйвеншоу? – спросил Оскар.

Чарли огляделся. Они потеряли ее.

– Сукин сын, – выпалила Элис.

Все шло не так. Элис двинулась было обратно, но в этот момент здание пошатнулось и стены задрожали, как будто кто-то пытался обрушить их. Чарли заметил, что она колеблется. Элис достала из кармана длинный ключ и пробежала по нему пальцами, словно решила, что потеряла его, как показалось Чарли. Но тут на подоконник открытого окна легким прыжком вскочил черный кот, и Элис хмуро посмотрела на него.

– Не слишком-то ты торопился, – огрызнулась она.

Обращаясь к коту.

Чарли в изумлении уставился на нее. Но времени на раздумья не было. Внезапно раздался грохот, и, выглянув в окно, Чарли увидел, что другое крыло, в котором располагался кабинет Бергаста, охвачено пламенем. Над ним, заслоняя небо, клубилась тьма, и мальчик понял, что это пыль. Пыль Джейкоба Марбера окружала их, отрезала путь к отступлению. Они должны добраться до кабинета Бергаста и попасть в туннель, пока пожар полностью не уничтожил здание. Вдруг Чарли почувствовал, как Рибс тянет его за рукав, и развернулся. По коридору к ним шел лич, на ходу смахивая со стен светильники. В одной руке он держал фонарь. Взмахнув рукой, он разбил его об одну из дверей. Дерево озарила вспышка пламени.

Они все сгорят заживо.

– Бежим, немедленно! – крикнула Элис.

Они бросились по коридору к повороту, ведущему в центральный зал. Элис в ярости оглянулась.

– Почему эта тварь до сих пор на нас не напала? Он же быстрее… Он как будто…

Голос ее надломился от ужаса. Они свернули за угол.

– Гонит нас куда-то, – закончила Комако.

Чарли проследил за ее взглядом. Перед ними, преграждая им путь, стоял Джейкоб Марбер. Вокруг его кулаков вились темные ленты из пыли. Глаза его были неразличимы в тени, подбородок опустился, а борода рассыпалась по груди, словно темный фартук. Из его разорванной щеки сочилась кровь. Он медленно, неторопливо зашагал к ним.

– Чарли! – прошипела Комако, хватая его за руку, чтобы он повернулся к ней, и спокойно сказала: – Ты должен добраться до глифика. Запечатать орсин. Мы справимся. Иди.

Чарли в панике переводил взгляд с Марбера на Комако и обратно.

– Я не… не думаю, что смогу, – пробормотал он.

Сзади, со стороны коридора было слышно, как лич царапает когтями стены. Услышав их разговор, Элис шагнула к ним.

– У тебя ведь дар исцеления? – резко спросила она.

– Да… – смутившись, ответил Чарли.

Не дожидаясь продолжения, она схватила его за воротник, развернула к окну и вытолкнула в него. И Чарли вместе с осколками стекла и обломками рамы полетел вниз, на охваченный пламенем двор.

Генри Бергаст опустил Марлоу на пол пещеры, напоминая себе, что торопиться ему некуда. Отпирая дверь, он повесил фонарь на крюк, и забыл его там, но это было уже неважно – все пространство заливало голубоватое сияние, исходящее от орсина. Тем не менее следовало соблюдать осторожность. Второго шанса у него может и не быть.

Вдруг он понял, что они не одни.

В полумраке виднелись наблюдающие за орсином фигуры – тусклые и серые, как пыль, ссутуленные силуэты с безжизненно повисшими руками. Их было шестеро. Они не обращали внимания ни на Бергаста, ни на Марлоу.

Духи мертвых.

Генри пригнулся, озираясь. В этот момент из прохода между мирами, словно во сне, выбрался седьмой призрак. Спотыкаясь и оставляя на каменном полу мокрые следы, он прошел несколько шагов, а затем повернулся, посмотрел на голубую поверхность орсина и замер.

Тихо, с колотящимся сердцем Бергаст начал готовить все необходимое. Вспомнив слова заклинания, которое увидел благодаря перчатке, он начал бормотать их себе под нос. Генри считал, что особых духовных сил не существует, так как знал, что многое из того, во что верили древние, было чепухой и суевериями, но был готов сделать то, что показала ему перчатка. Осторожность ему не помешает.

Мальчик зашевелился.

– Вы ударили меня, – захныкал он.

Бергаст нахмурился.

– Ты не оставил мне выбора, – пробормотал он. – Думаешь, меня это обрадовало? Не заставляй меня повторять. И тише, мы не одни.

Должно быть, мальчик тоже увидел духов, потому что замолчал.

Бергаст поспешил продолжить приготовления. Он осторожно подошел к орсину, но дух не обратил на него внимания. Надев перчатку на левую руку, доктор прижал ее к поверхности орсина. Она была тонкой и местами разошлась, уже не выдерживая напряжения.

Бергаст задумчиво провел огрубевшей рукой по выбритой голове. Затем, согнувшись, он стал медленно обходить резервуар и отпиливать погруженные в орсин корни глифика. Лезвие резало легко и гладко, и они почти не кровоточили.

Мертвые не шевелились.

Наконец Бергаст подвел мальчика к краю резервуара, снял с него башмаки и закатал штанины. Малыш не сопротивлялся и лишь смотрел на окружавшие их серые фигуры своими большими глазами. Бергаст погрузил маленькие ступни мальчика в ледяной орсин. В голубом свечении они казались восковыми.

– Теперь ждем, – пробормотал он.

Марлоу испуганно поднял голову.

– Я знаю, вы думаете, что обязаны это сделать, – прошептал он. – Но это не так. Вы не плохой человек. У вас есть выбор.

– И я выбрал, – мягко сказал Бергаст. – Выбрал это.

Неважно, что там думает мальчик. И неважно, что прямо сейчас Джейкоб Марбер прокладывает себе путь через Карндейл, преодолевая сопротивление старых талантов. «Пусть идет, – подумал он с мрачной улыбкой. – Пусть увидит, что будет дальше». Из-за перчатки у него заболела рука. Казалось, ее зазубрины грызут его запястье, как маленькие клыки. Задыхаясь, он начал повторять заклинание, и слова древнего языка отдавались в горле барабанным боем.

«Приди, приди, приди, приди».

Как долго они ждали в тишине? Казалось, в ней растворился весь мир и не существовало ни Карндейла, ни Марбера, ни духов, ни пожара, ни развалин монастыря. Были только мужчина и мальчик, стоящие у края резервуара и смотрящие на свои отражения в воде.

А потом в мутно-голубой глубине возникла тень. Силуэт поднимался, увеличиваясь в размерах, становясь большим, огромным до невозможности.

– А-а, – удовлетворенно произнес Бергаст, сгибая пальцы руки в перчатке. – Твоя мать пришла, дитя. Почувствовала тебя и пришла. Теперь мы можем начинать.

Мальчик изумленно посмотрел вниз. Бергаст схватил его маленькую руку и полоснул по запястью лезвием. Мальчик вскрикнул, и другр в облике прекрасной женщины подплыл к нему.

И в тот же миг собравшиеся духи мертвых как один широко раскрыли свои темные рты и закричали.

На глазах Комако Элис вытолкнула Чарли в окно, разбив стекло, и тот упал на твердые гранитные плиты внизу. Комако знала, что с ним все будет в порядке, так как уже не раз была свидетелем его способностей, но все равно ее сердце сжалось от страха.

Она повернулась лицом к Марберу.

– Разберись с личем, – сказала она Элис. – Джейкоб мой.

Всегда мягкое лицо Оскара ожесточилось. Великан Лименион, оскалившись, шагнул вперед. Элис стояла на коленях перед загадочным темным котом и что-то шептала ему, почти спорила. Потом она подняла голову, посмотрела на Комако и сказала:

– Он говорит, что не может нам помочь. С Марбером. Пока клавис у него.

Комако непонимающе уставилась на нее.

– Ключ. Это такой ключ, – поспешила объяснить Элис. – Нужно отобрать его, иначе кейрасс нам не поможет.

Должно быть, она заметила недоумение на лице Комако, потому что раздраженно нахмурилась и потянула за шнурок, с которого свисал причудливый ключ.

– Похожий на этот. Сейчас не время объяснять. Просто попытайся отобрать его.

– Ладно. Ключ…

Элис выпрямилась, взвела курок револьвера и резко развернулась, взмахнув полами плаща.

– Поторопись. Мы с Рибс разберемся с личем.

Джейкоб Марбер между тем уверенно и спокойно шагал по длинному коридору прямо к ним. Лицо его было изуродовано, борода перепачкана собственной кровью. Комако почти не узнавала в нем того молодого парня, который когда-то спас ее и ее младшую сестренку Тэси от разъяренной толпы в Токио, который обнимал ее после смерти малышки. Она помнила, как он рассказывал ей о своем брате Бертольте, о своих отчаянных попытках помочь ему, как признавался, что готов на все, чтобы вернуть его. Любым средством, каким бы сомнительным оно ни было. И вот оказалось, что это средство – другр. Возможно, он попал под влияние другра уже тогда, когда помогал ей, когда утешал ее. Она долго носила в себе вину за это, думая, что подвела его, не остановила вовремя, не ощутила алчности его горя, не помогла избавиться от настойчивого желания – но ведь она и сама была слишком поглощена своей скорбью. Всю свою недолгую жизнь она пыталась помнить простую истину: погружение в собственное страдание лишь усиливает страдания других людей. Но может, Джейкоба еще можно образумить? А если нет? Она стала сильнее, чем он мог предположить; пусть ощутит ее силу на себе.

Джейкоб не останавливался. Свечи в зале гасли одна за другой, оставляя после себя лишь дым. Он казался предвестником надвигающейся кромешной тьмы. При взгляде на него Комако вдруг снова будто оказалась на извилистых, вымощенных досками улочках Токио, когда ее сестренка Тэси молчаливо раскачивалась под дождем, а Джейкоб взирал на нее с гневным страхом, недалеким от любви.

– Джейкоб! – воскликнула Комако. – Ты не хочешь этого, я знаю, что не хочешь!

Услышав ее голос, он остановился, скользнул взглядом к Оскару, затем к Лимениону и перевел глаза обратно на нее.

– Комако? – отозвался он.

В его голосе слышалась усталость, и она едва не разбила ей сердце. Дым и пыль медленно рассеивались. Глаза его казались стеклянными.

– Прошу тебя, отойди. Не мешай мне. Я здесь не для того, чтобы причинить кому-то из вас вред. Я пришел за Бергастом.

– Ты убил стариков. На поле. Я видела, как ты…

– Я не хотел. Я предупреждал их. Они не послушали меня. У Элис Куик есть кое-что, что мне нужно.

На его лице плясали слабые отблески пожара.

– Ты ведь ничего об этом не знаешь, верно?

– Не слушай его, Ко. Он врет, – прошептал Оскар.

Но Ко не была настолько уверена:

– Почему ты пришел за доктором Бергастом?

Джейкоб раскинул руки. Под кожей у него проступала тьма. Глаза его тонули в тени низко надвинутой шляпы.

– Чтобы убить его, – тихо ответил он. – А кейрасс поможет мне в этом. А потом…

– Что потом?

– Я убью другра. И вы все будете в безопасности.

– Но зачем ты это делаешь?

– Потому что они злые. Оба.

В его глазах зажглись крохотные искорки. В горле у Комако встал комок. Ей приходилось заставлять себя смотреть прямо на него, не отводя глаз.

– Но и ты тоже, Джейкоб. Ты тоже стал таким. Ты убиваешь. И новое убийство ничего не изменит.

Все это время она осторожно приближалась к нему, выжидая. В темноте вдоль стены одновременно с ней крался Лименион. Она находилась футах в десяти от Джейкоба, когда увидела, что из кармана его жилета торчит та самая вещица на цепочке. Ключ.

Он был выше нее, свирепее, но в его движениях чувствовалась некоторая странная скованность и неловкость. Он прихрамывал на одну ногу, лицо его покрывали незажившие шрамы. Комако позволила знакомому холоду пронзить запястья, по рукам ее волнами разошлась боль, и она призвала живую пыль, позволила ей войти в нее, наполняя и наполняя ее глубокой пустотой, – и все это лишь в одно мгновение. Девочка с удовлетворением подумала, что Джейкоб не догадывается о ее силе, о том, что она многому обучилась, стала быстрой и ловкой. Она направила к нему тонкую, но сильную ленту пыли, стремительную, как кнут; с ее помощью она зацепила ключ за головку, вырвала его из кармана злодея и направила прямо в свою раскрытую ладонь.

Он даже не пошевелился.

Только вздохнул, как будто заранее предвидел это; он приподнял шляпу, и, увидев в его глазах смертельную усталость от многолетней жестокости, Комако поняла, что не сможет противостоять ему.

У нее даже не было времени попытаться. В мгновение ока девочку со всех сторон охватили ленты пыли, обвивая ее лодыжки, колени, прижимая локти к бокам. Вытянув шею, она попыталась что-то сказать, но не смогла, пыль Джейкоба сдавила ей горло.

Он медленно подошел к ней.

Вдруг из темноты на него с силой товарного поезда бросился Лименион. Сбитый с ног Джейкоб отлетел назад, а затем на него обрушился такой поток ударов мощных кулаков великана, что пол задрожал, а с потолка посыпалась штукатурка. Джейкоб по бедра погрузился в трещину между половицами. Все это произошло настолько быстро, что Комако увидела лишь то, как мимо яростно промелькнули какие-то пятна. Казалось, что Джейкоб вот-вот полностью провалится сквозь пол, но в последний момент кулаку Лимениона что-то помешало, и он остановился в воздухе. Затем могучий великан из плоти попятился, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, как будто внезапно растерялся, как будто ему со всех сторон мешало что-то невидимое.

– Лименион! – закричал Оскар. – Лименион!

Великан из плоти бил по воздуху, пытаясь прогнать от себя клубящуюся, словно туча разъяренных пчел, пыль. Она быстро сгустилась, скрыв Лимениона из глаз. Оскар продолжал что-то кричать. А потом Джейкоб поднял руки, сжал их в кулаки, тьма, окружавшая Лимениона, тоже сжалась – и великан разорвался фонтаном зловонной плоти, которая забрызгала весь пол, стены и потолок, оставив после себя лишь пятна и ошметки.

В ушах у Комако гудело. Она не могла пошевелиться. Девочка продолжала сжимать в кулаке ключ, но веревки из пыли и дыма были ей неподвластны.

– Ну а что Бертольт? – спросила она в отчаянии. – Думаешь, он хотел бы этого, Джейкоб?

– Возможно, – прошептал тот.

Он как будто решился на что-то; его лицо ужесточилось.

– Я любила тебя как брата! – крикнула Комако. – Прошу тебя, остановись!

Джейкоб поднял руку, втягивая в нее клубящуюся пыль, ужасающую, но прекрасную.

– Я знаю, – печально прошептал он.

Пыль ударила ее с силой урагана; откинув голову назад, девочка боком впечаталась в разрушенную стену. Она ничего не видела из-за застлавшей глаза тьмы, а когда открыла рот, чтобы закричать, внутрь ворвался дым, и живая пыль хлынула ей в горло и легкие.

Достигнув края пристани, Маргарет Харрогейт попыталась выбраться из кресла на колесах, потеряла равновесие, опрокинула его и упала, сильно ударившись о землю. Ей пришлось искать разлетевшиеся во мраке ножи, которые она держала на коленях. Но она была готова к этому и заранее надела платье с толстыми шерстяными рукавами, чтобы защитить локти.

Она с трудом доползла до лодки, отвязала ее и забралась внутрь.

Позади нее клубилась, мерцая, стена дыма, отражения зданий в озере были охвачены огнем. Маргарет позволила себе короткую молитву о том, чтобы Элис успела увести детей. Всех. «Просто уходите, – шептала она. – Уходите не оглядываясь».

Лодка мягко покачивалась на волнах. Маргарет взялась за весла. Понемногу маленькое суденышко выплыло на освещенный заревом простор. Над вязом плясали всполохи голубого света, похожие на мерцающий пепел. Время от времени с холма, на котором располагалось главное здание поместья, доносился приглушенный грохот взрывов. Оно возвышалось в окружении черного облака пыли и дыма, пульсировавшего оранжевым сиянием. Внутри что-то горело.

Достигнув острова, она вылезла из лодки, привязала ее и на локтях поползла по каменистой тропе вверх к разрушенному монастырю. К тому времени ее локти были разодраны и кровоточили. В свете костра стены монастыря блестели, словно облитые кровью. Остановившись, она перевернулась на спину, подтянула непослушные ноги и села, размышляя. Глифик, орсин, доктор Бергаст и его другр…

Вдруг она услышала крик. Низкий и жуткий, музыкальный, исполненный печали и тоски, но были в нем и ненависть, и голод. Маргарет содрогнулась. Это был нечеловеческий голос. Она прижалась щекой к холодным камням; звук, казалось, исходил из-под земли. Медленно, цепляясь ногтями за камни, Маргарет обползла развалины. Тяжелая дверь стояла распахнутой, на крюке рядом с ней висел горящий фонарь. Крики становились все громче. «Бергаст», – подумала она. Она втянула себя внутрь, проползла через небольшое помещение, спустилась по грубой извилистой каменной лестнице и, задыхаясь, вылезла в просторный каменный склеп с резервуаром, освещенным голубым светом. Изломанные пол и стены пересекали сотни похожих на щупальца корней, со всех сторон эхом отражались ужасные вопли и крики. Внутри двигались серые, почти неразличимые фигуры с открытыми ртами. Крики исходили от них.

У нее закружилась голова. На краю резервуара, отбрасывая в неестественном сиянии чудовищную тень, возвышался Генри Бергаст. В первое мгновение она не узнала доктора – его борода и волосы исчезли. На руке у него красовалась странная блестящая перчатка, доходившая до середины предплечья. Он стоял, повернувшись к ней широкой спиной, свободной рукой удерживая на месте мальчика, Марлоу.

Рука у малыша была порезана. Бергаст неподвижно держал его над резервуаром, и с маленькой ладони в него капала кровь. Лицо мальчика было пепельно-серым.

Маргарет потянулась за ножами.

В этот самый момент Эбигейл Дэйвеншоу тихонько ступала по ковру в кабинете доктора Бергаста, нащупывая дорогу березовой тростью и напряженно прислушиваясь. Но слышала она только жуткое приглушенное щелканье костяных птиц в клетке, похожее на звуки какого-то механизма. В остальном стояла гнетущая тишина. Где-то в дальней части коридора раздавались торопливые шаги.

Эбигейл осторожно прошла мимо стульев и стола, почувствовав какой-то запах – горелой кожи и бумаги, очень слабый. Откуда-то из-под земли повеяло холодом, и она обнаружила распахнутую дверь, через которую уже проходила недавно – дверь в ту странную запертую комнату.

– Кто тут? – спросила она.

Голос ее отразился от стен и унесся в глубину туннеля.

– Доктор Бергаст? Это мисс Дэйвеншоу…

Никакого ответа.

Она прикусила губу и нахмурилась.

Так тому и быть.

Она начала спускаться вниз, ощупывая ступени пальцами ног, медленно и осторожно делая каждый шаг, чтобы не упасть здесь, в этом туннеле, где ее никто не найдет, пока Карндейл объят пламенем. Но она не упала. А когда добралась до самого низа, по движению воздуха поняла, что в подвале что-то изменилось. Запертая дверь была сорвана с петель.

– Здесь есть кто-нибудь? – неуверенно позвала она.

Вспомнив слышанное в прошлый раз прерывистое дыхание, она двигалась с большой осторожностью. Ее снова наполнил страх. Но что бы ни издавало те звуки, оно исчезло или погибло; никого живого, кроме нее самой, тут не было.

Березовая трость наткнулась на какой-то предмет на полу. Послышалось звяканье цепочки. Эбигейл едва не поскользнулась в какой-то вязкой жиже и по металлическому запаху поняла, что обнаружила.

Опустившись на колени, она ощупала лицо мертвеца. Это был слуга доктора Бергаста, Бэйли; у него оказалось порвано горло, а грудь и руки были глубоко исцарапаны, как будто на него напал дикий зверь. Эбигейл облизала губы, встала и поднялась по длинной лестнице обратно в кабинет доктора. Там она осторожно подошла к камину, нащупала кочергу и осторожно вытащила из-за решетки полусгоревшую записную книжку. Именно этот запах она и почувствовала раньше. Если Бергаст пытался ее уничтожить, значит, в ней есть что-то ценное, рассудила она. Затем она подошла к письменному столу и стала рыться в ящиках в поисках еще чего-нибудь значимого. Огонь приближался – она чувствовала сквозь стены его жар. Наконец, с тяжелым выражением на лице она, сжимая под мышкой обгоревший блокнот, пересекла тихий кабинет, открыла дверь и вышла в коридор объятого огнем здания.

Чарли охватил глубокий страх.

Когда он влетел в кабинет Бергаста, его сломанная во время падения ключица еще срасталась, но тысячи порезов и ссадин от разбитого стекла уже успели зажить. Глифик. Он должен был найти глифика и вырезать его сердце. Мальчик знал, что ему, возможно, придется встретиться лицом к лицу с так напугавшим его в Лондоне личем Уолтером, пытавшимся разорвать ему горло. Тварью, когти которой ранили его так, что порезы заживали медленно и болезненно. После того случая ему несколько месяцев снились сны о том, как это существо карабкается по стенам, словно огромный бледный паук, и прыгает на него, и всякий раз Чарли просыпался дрожащий и мокрый от пота.

А сейчас он сам идет навстречу этому существу, ведь от него, Чарли, зависят судьбы других.

Но времени на раздумья не было. Он на мгновение остановился, чтобы оглядеть кабинет и убедиться в том, что Бергаста или его высокого слуги нигде нет. Взгляд мальчика остановился на костяных птицах, продолжавших тихонько щелкать клювами, и на догорающих углях в камине, а потом он подбежал к двери, ведущей в туннель до острова. Если бы он оказался здесь минут на пять раньше, то застал бы мисс Дэйвеншоу, достающую из-за каминной решетки обгоревшую записную книжку доктора; возможно, он обратился бы к ней за помощью или спросил совета, но она уже скрылась в лабиринтах Карндейла, крепко прижимая к груди тлеющую записную книжку со всеми тайнами Бергаста, половина из которых исчезла в огне. Но они не встретились.

Чарли спустился по лестнице, перепрыгивая через три ступени за раз. В туннеле стояла черная тьма, воздух был затхлым. Только внизу он вспомнил, что не прихватил с собой фонарь или свечу. Он шлепал по покрывавшей пол туннеля воде, и с каждым шагом ему казалось, что он вот-вот на что-то натолкнется, но этого не произошло – он не упал. Вдруг Чарли почувствовал, что туннель постепенно поднимается вверх; воздух стал свежее, а впереди показался слабый серый свет. Выбравшись на остров, он перелез через обвалившиеся камни и увидел висящий на крюке рядом с открытой дверью потухший фонарь. Из подземелья с орсином доносились низкие крики. Там кто-то явно был. Решив, что фонарь ему в любом случае не помешает, Чарли снял его с крюка и вошел в развалины монастыря.

Усталый, но решительный, с фонарем в руке, он уверенно шагал под виднеющимся сквозь остатки крыши ночным небом. На стене висел догорающий факел. Чарли открыл дверцу фонаря и зажег фитиль. Из темноты выступили скалящиеся черепа и древние гробы с покоящимися в них костями.

Корни здесь были толще. В льющемся издалека свете пожара Чарли разглядел следы борьбы: многие корни вырваны или разодраны в клочья, повсюду виднелись удаляющиеся вниз пятна крови. Должно быть, здесь побывал тот самый лич, Уолтер.

К тому времени Чарли уже почти бежал, спотыкаясь о корни и создавая слишком много шума. Но ему было все равно. Добравшись до увитой запутанными корнями пещеры глифика с низким потолком, он споткнулся, замер и в ужасе уставился на открывшееся ему зрелище.

С потолка, заключив друг друга в смертельные объятия, свисали глифик и Уолтер. Повсюду виднелись лужи крови. Паук полностью оторвал Уолтеру одну ногу; десятки корней пронзили тело, руки, грудь и позвоночник твари; толстый узел обвивал ее горло, заставляя глаза вылезти из орбит. Лич был мертв.

Как и глифик. Перед смертью Уолтеру удалось разорвать ему горло зубами, и теперь голова древнего существа безжизненно свисала под неестественным углом, вся в крови.

Чарли задрожал, испытывая одновременно опустошение и облегчение. По крайней мере, ему не придется лишать глифика жизни. Вдруг он понял, что не взял с собой ничего, чем мог бы вырезать его сердце. Он огляделся в свете факела, и его взгляд остановился на когтях лича. Большие пальцы на руках у твари отсутствовали. Чарли взялся за залитое кровью запястье лича и, вывернув его, осторожно прижал один коготь к напоминающей древесную кору коже на груди глифика.

Коготь погрузился в плоть, оставив за собой надрез, из которого засочилась водянистая черная слизь. Чарли принялся резать грудную клетку глифика и, проделав достаточно глубокое отверстие, засунул в него руку. Раздвинув плоть, он нащупал внутри нечто мягкое, будто резиновое, и решительно потянул. С хлюпающим звуком наружу выскользнуло еще теплое сердце глифика. Оно было размером с кулак, и его целиком покрывала вязкая черная слизь. Стараясь выровнять дыхание, Чарли прижал его к себе и почувствовал, как в нем нарастает ужасная тоска. Хоть глифик и не был человеком в полном смысле слова, он оберегал их всех. Это доброе древнее существо жило прикованным к орсину – оно было таким же его пленником, как и духи мертвых. Это казалось несправедливым. Пошатываясь, Чарли шагнул назад и отер сердце глифика рукавом. Слизь исчезла, и мальчик увидел, что его будто янтарная поверхность слегка пульсирует и неярко сияет.

Вдруг Чарли ощутил какую-то вибрацию. Подняв голову, он прислушался. Откуда-то раздавался глухой звук, похожий на шум колес поезда. Стены содрогнулись, с потолка посыпалась земля. Чарли понял, что остров рушится.

Взмахнув факелом, он побежал прочь.

Элис неслась по темному коридору с револьвером в руках, ощущая, что все здание начинает дрожать. Она знала, что Рибс рядом, хотя ее и не было видно. Где-то позади сейчас находился Джейкоб Марбер, которому Комако и Оскар с его великаном из плоти решили дать отпор.

Вдалеке от битвы коридор был тише, прохладнее. Элис замедлила шаги, остановилась и, наклонив голову, прислушалась.

Коултон где-то рядом. Она ощущала его присутствие почти физически, чувствовала, что он поджидает ее в полумраке, лязгая своими длинными ужасными зубами. Взведя курок, Элис медленно развернулась. Все светильники в коридоре были погашены.

– Я знаю, что ты здесь, Коултон, – спокойно произнесла она, оглядывая темные углы и дверные проемы.

На мгновение в ней шевельнулось сомнение. Что, если она ошибается? Что, если Коултон каким-то образом прошел вперед и на самом деле сейчас помогает Марберу?

– Коултон?

Тут она почувствовала, как что-то капнуло ей на плечо. Что-то теплое. Она медленно подняла голову и посмотрела наверх.

На потолке прямо над ней, оскалив в ухмылке длинные зубы, замер Коултон, с губ которого капала темная слизь. Вдруг лич резко прыгнул на нее. С невероятной силой вдавив Элис в пол и выбив из ее руки пистолет, он стал рвать когтями ее пальто, руки, кожу, стараясь завладеть висящим у нее на шее клависом.

Элис боролась молча и яростно; со злобой, которая удивила даже ее саму, она кусала Коултона, раздирала пальцами его лицо, глаза. Вдруг он завыл, отшатнулся и прыгнул, хватаясь за горло и кружась, как безумный. Элис увидела, как в темноте парит окровавленный осколок стекла.

Рибс.

Коултон тоже увидел стекло. Лич бросился на стену и, зацепившись за нее когтями, оттолкнулся ногами и прыгнул туда, где должна была находиться Рибс. Но та не медлила и поспешила увернуться. Ее стеклянное оружие уже упало на пол. Коултон вскрикнул и покачнулся. Элис отползла к стене, нащупывая в темноте другие осколки. Схватив один, она занесла руку как раз в тот момент, когда Коултон снова бросился на нее; осколок впился ему в живот, и она надавила на него, разрезая плоть; ее запястья и ладони залила горячая влага.

Лич вцепился зубами ей в плечо, выгрызая из него кусок плоти, но это был его последний рывок. Он повалился назад и, схватившись за живот, в агонии забил ногами.

Задыхаясь, Элис поднялась на ноги, огляделась в поисках пистолета и увидела, что он парит в воздухе, – это Рибс подняла его и теперь направляла на лича. Раздался выстрел. С оглушительным ревом Коултон – то, что некогда было Коултоном, – повернулся на бок и стих.

Происходящее казалось нереальным. Элис покачнулась и схватилась за плечо. Посмотрев туда, где должна была находиться Рибс, она кивнула. А потом они обе вновь побежали – но на этот раз медленнее – по тому же самому коридору на шум борьбы и разрушения.

Когда Элис завернула за угол, у нее едва не подогнулись колени. У разрушенной стены неподвижно лежал Оскар с окровавленным лицом. Лимениона нигде не было, лишь с потолка капала кровь и падали кусочки плоти. Элис пошатнулась. За обрушенной стеной в соседней комнате она увидела темный вихрь – это восьминогий с двумя рядами зубов кейрасс бился с Джейкобом Марбером. Злодей опутывал горло кейрасса пыльными лентами, оттаскивая его назад, а тот вцеплялся в его руки и ноги, раздирая их длинными когтями. В стороне на коленях стояла Комако; ее черные волосы были распущены. Увидев Элис, она подняла руку. В ней был зажат клавис.

Не колеблясь, даже не задумываясь, Элис сконцентрировалась на боли в боку, в который ее поразила пыль Марбера, и отдалась этой боли, погрузилась в нее. Потом она подняла обе руки перед собой и развела их широко в стороны, будто плыла по воде. Вдруг Джейкоб Марбер пошатнулся и точно так же поднял руки, с недоумением на лице повторяя ее жест.

Из груды битого кирпича тут же вынырнул кейрасс и с рыком бросился Марберу на грудь.

В тот же миг Элис рухнула на колени. Усилие, которое ей пришлось приложить, чтобы сдержать Марбера, оказалось слишком велико. Сам Джейкоб, повернув голову, взирал на нее, не обращая внимания на то, что кейрасс бьет его прямо в сердце.

Дальнейшее произошло очень быстро. Кейрасса смела стена дыма. Горло Элис обхватила прочная как железо лента пыли; она подняла ее и через всю комнату швырнула на маленький каменный балкончик. Все погрузилось в боль и туман. Элис с трудом подняла голову и увидела, как кейрасс впивается Марберу в горло. Она моргнула. Марбер со всего размаха бьет животное о пол. Снова моргнула. Кейрасс прыгает злодею прямо на голову. Внезапно балкончик содрогнулся и Марбер с кейрассом вывалились прямо на него: от выпадов кейрасса голова Марбера была откинута назад. И тут балкон рухнул. Элис лишь чудом удалось удержаться у стены, а Джейкоб Марбер камнем полетел вниз на груду камней во дворе.

Затем она почувствовала, как огромные мощные челюсти хватают ее за воротник пальто и втаскивают обратно в комнату. Там она некоторое время пролежала неподвижно среди обломков и клубящейся пыли, задыхаясь и всхлипывая. Она выжила.

Когда она наконец подняла голову, то увидела, что кейрасс хромает на переднюю левую лапу. Он все еще оставался крупным – размером с большую собаку – хотя в остальном снова напоминал обычного четырехлапого кота. Морда и шерсть животного были перепачканы в крови – то ли его, то ли Марбера. Элис потянулась к кейрассу и обхватила его за шею, зарываясь лицом в шерсть. От животного исходил невероятный жар. От его меха пахло горелым.

– Спасибо, – прошептала Элис, и на ее глазах выступили слезы. – Спасибо, спасибо…

Из клубов дыма вышли Оскар и Комако, окровавленные и покрытые ссадинами. Они опасались приближаться к кейрассу. Комако подошла к краю и посмотрела вниз: среди обломков виднелась раздавленная рука Джейкоба Марбера. Девушка закрыла глаза. Не говоря ни слова, она протянула Элис недостающий деревянный клавис, который Джейкоб отнял у нее еще в Лондоне. Кейрасс прищурил свои четыре глаза.

– Ко? – произнес голос Рибс, и в клубах слабого дыма проявился ее силуэт. – Оставаться здесь нельзя. Если в Карндейл проник Джейкоб Марбер, то где-то рядом должен быть и этот чертов другр.

– Рибс права, – сказал Оскар, по лбу которого стекала кровь.

Здание вокруг них стонало и содрогалось. Времени оставалось немного. Через разбитую стену сквозь рассеивающуюся пыль виднелся остров, на котором возвышалось дерево с густой кроной, мерцающей жутковатым голубым светом.

– Думаете, Чарли запечатал его? – спросила Элис.

– Нет, – сказала Комако. – Пока нет. Ты как, идти можешь?

Элис вдруг ясно вспомнила зияющую дыру, которую ужасное чудовище проделало в ткани мироздания тогда, в Лондоне. Никто из этих детей не был свидетелем того ужаса. Она посмотрела сначала на них, потом на измученного кейрасса и поняла, что им не одолеть другра, по крайней мере не сейчас.

– Надо спуститься во двор, – сказала она и, словно приняв какое-то решение, поднялась на ноги. – Там стоит экипаж, в котором приехали мы с Маргарет. Нужно выбираться отсюда.

Элис повернулась к кейрассу и опустилась на колени, а он, прихрамывая, подошел к ней и обнюхал ее раскрытую ладонь. В другой руке она сжимала оба клависа, а теперь аккуратно положила их на растрескавшийся пол и отошла назад.

– Они твои, – тихо произнесла она.

Кейрасс осторожно обнюхал клависы, затем поднял морду и посмотрел на нее, как бы размышляя.

– Давай, иди, – прошептала Элис.

И кейрасс, словно вдруг поняв ее, склонил голову набок и двумя большими глотками проглотил оба кейрасса. Потом он повернулся, бесшумно выскользнул в озаренный пламенем коридор, на стенах которого заплясала его тень, и исчез.

Дети стояли в стороне и молча наблюдали.

Рибс, все еще невидимая, простонала:

– Ох уж эти американцы! Никогда не упустят возможности сделать красивый жест.

– Ты о чем? – спросила Элис.

– О том, что в следующий раз лучше подождать, пока мы будем в безопасности.

Элис зашагала к залу, проверяя на ходу револьвер; ее длинное пальто развевалось у нее за спиной.

– Мы никогда не в безопасности, – пробормотала она. – И никакого следующего раза не будет.

Пока Элис с ребятами бежали по горящему особняку, на острове Маргарет, сжав в кулаках ножи, медленно ползла по наполненному воем подземелью. Вселявшие в нее ужас серые фигуры не двигались. Она повторяла себе, что должна помочь бедному мальчику, маленькому Марлоу, должна остановить Генри Бергаста, что бы он ни задумал. Ведь в какой-то мере это была и ее вина. Она давно должна была догадаться, к чему все идет.

Сжав зубы, она медленно продвигалась вперед. Мальчик, лишившись поддержки, рухнул на пол. Теперь все зависело от ее быстроты и от того, удастся ли ей застать доктора врасплох.

Но еще находясь в нескольких футах от него, она увидела, что он делает. Это потрясло ее. К поверхности орсина изнутри прижималось темное пятно – это был охваченный яростью другр, словно увязший в янтаре. Генри Бергаст погрузил руку в слизь другра, поглощая силу монстра. Затем он медленно потащил ее вверх, и она поднялась из-под натянутой кожи орсина – громадная, высотой не меньше двенадцати футов. Свое невидящее лицо она повернула к Марлоу. В это же мгновение вой серых фигур внезапно стих; они замолчали, но их черные широкие рты остались открытыми.

Тишина отдавалась в ушах Маргарет эхом, сбивая ее с толку. В воду все капала кровь из руки мальчика. Она потрясла головой, собираясь с мыслями.

Но тут Бергаст развернулся и плавно выпрямился, словно ожидал ее увидеть. Его безбородое лицо напряглось, под глазами появились тени, скулы заострились. Привычный мягкий размеренный голос доктора в то же время казался незнакомым.

– А, Маргарет, – произнес он. – Вы пришли, чтобы предупредить меня о Уолтере и о мистере Торпе. Но вы опоздали. Он мертв.

Она попыталась спрятать ножи, но он уже заметил их и, похоже, нисколько не обеспокоился. Позади него медленно извивался покрытый слизью другр. Монстр выглядел жалким и будто претерпевал невероятные мучения.

– Я видел во дворе ваш экипаж, – так же мягко продолжил доктор. – Что с вами произошло? Вы выглядите… нездоровой.

Он медленно, по-кошачьи обошел вокруг, а затем плавно присел перед ней и взял за запястья. Перчатка на его руке была грубой на ощупь, а ее деревянные пластины были заостренными. От нее исходил слабый пар, хотя она казалась прохладной. Бергаст без труда отобрал у Маргарет ножи.

Другр извивался над орсином, изгибаясь из стороны в сторону, напоминая пойманный в банку дым.

Вдруг за спиной Бергаста что-то зашевелилось, и Маргарет увидела Марлоу. Мальчик встал на колени и обеими ладонями ухватился за обнаженную руку Бергаста. Малыш сиял страшным блеском, его кожа просвечивала так, что сквозь нее виднелся череп, впалые глазницы, кости и вены. Он стиснул зубы.

Сияние полыхнуло ярче, и кожа доктора в месте соприкосновения их рук закипела, пошла волдырями.

Маргарет не верила своим глазам. Происходящее казалось нереальным.

Бергаст внезапно выпрямился и отбросил мальчика назад; Марлоу ударился головой о каменный пол, и в тот же миг его сияние померкло, он обмяк и упал без чувств.

Теперь сияла кожа самого Бергаста.

– Зачем вы это делаете? – закричала Маргарет, охваченная внезапной беспомощной яростью. – Я пришла предупредить вас. Я думала, что вы попытаетесь защитить их, всех их. Генри, я верила в вас! Все эти годы я помогала вам! Как и мой муж, мистер Харрогейт! Но вы… вы просто монс…

– Вовсе нет, – сказал Бергаст, – просто я преследую великую цель.

Он рывком поднял ее, скрутив запястья так, что она испугалась, что они сломаются. Затем он отпустил одну ее руку и занес нож.

– Генри… – прошептала она.

Но он, не обращая внимания на ее слова, вонзил лезвие ей в живот. Нож вошел в ее плоть по самую рукоятку, мягко и без сопротивления. Маргарет задохнулась от медленно растекающейся по всему телу боли.

– Я не монстр, – повторил он, глядя ей в глаза, вынуждая ее смотреть в свои. – Я не получаю от этого никакого удовольствия.

Он вытащил нож и отпустил ее.

Чарли вынес драгоценное сердце из склепа.

Мальчика окружало голубое сияние. Он держал покрытое слизью сердце глифика как младенца, завернув его в рубашку и покачивая на ходу.

Далеко на другом берегу озера виднелся объятый огнем Карндейл. Чарли посмотрел на пламя. Его руки и ноги были исцарапаны и окровавлены, но порезы уже затягивались, так что, отдышавшись, он обогнул разрушенный монастырь и, спустившись в кельи, осторожно зашагал вниз по каменной лестнице. Нужно было погрузить сердце в орсин.

Голубое сияние ослепляло. Чарли споткнулся о каменную плиту и поморщился – орсин был слишком ярким. Повернувшись, он заметил притаившиеся вдоль стен странные серые фигуры. Ни яркий свет орсина, ни тьма подземелья никак не влияли на их серость. Они повернулись к Чарли. Они были другими, не такими красивыми, как в мире мертвых, и уже не напоминали струящиеся ленты воспоминаний, но мальчик все равно узнал их. Духи.

Внезапно призраки бросились на него. Они не издавали ни звука, но двигались с невероятной скоростью. Содрогнувшись, мальчик ощутил прикосновение первого из них – он пытался дотянуться до сердца глифика. Сердце вдруг стало невероятно твердым и засияло тем же голубым светом; Чарли почувствовал, как его кожа начинает пузыриться и плавиться.

На него наваливалось все больше духов, и Чарли не смог удержать сердце глифика – оно выскользнуло из его рук. Мертвые вдруг оставили мальчика и сгрудились над маленьким сияющим комочком. Они пожирали сердце.

– Нет…

Чарли в ужасе упал на колени. Мертвецы, не обращая на него никакого внимания, вскоре поглотили сердце целиком. Рты и пальцы духов были перепачканы черной слизью.

Вдруг Чарли поднял глаза и увидел, что в поверхность орсина что-то упирается – что-то большое. Существо было странно плотным, вытянутым и как будто покрытым смолой. Следом он увидел склонившегося над орсином доктора Бергаста с деревянной перчаткой на руке; другую руку он по локоть погрузил в липкий бок странного существа, как бы удерживая его на месте. С ним что-то происходило: он дрожал, его кожа приобрела голубой блеск – почти такой, каким иногда сиял Марлоу. И Чарли понял: Бергаст высасывал мощь другра.

Разрыв между мирами продолжал расширяться. Мертвецы встали, уперев руки в бока, и обратили лица к орсину. Чарли подумал, что, потеряв сердце глифика, он всех подвел и что теперь орсин уже не запечатать.

А затем в полутьме Чарли разглядел неподвижные тела миссис Харрогейт и своего единственного друга Марлоу. Они лежали возле колонны: казалось, миссис Харрогейт каким-то образом затащила туда мальчишку, о чем свидетельствовал длинный кровавый след на полу. Подбежав к ним, Чарли увидел огромную рану в ее животе и понял, что она умирает. На левой руке Марлоу виднелся порез, мальчик был весь перепачкан своей кровью, лицо его побледнело. Он опоздал.

Но тут Марлоу слабо улыбнулся.

– Чар… ли… – произнес он едва слышно. – Я знал… что ты придешь.

Сердце Чарли разрывалось от боли. Он вытер глаза ладонями:

– Мне жаль, Мар. Извини, что так получилось. Я потерял его… потерял сердце глифика, я должен был запечатать орсин, но они забрали его у меня, я пытался их остановить…

Но мальчик только вздохнул и снова закрыл глаза.

– Мар?

Чарли повернул голову и увидел, что глаза миссис Харрогейт открыты. Она смотрела на него.

– Мои ножи, – прошептала она. – Если сможешь… Доберись до края… Резервуара… Ты еще можешь… Остановить его.

Он проследил за ее взглядом и увидел на полу недалеко от Бергаста длинные, грозного вида ножи.

– Глифик… его больше нет, – сказал Чарли, подавив рыдание и не понимая, чего хочет этим добиться. – Теперь мертвые пройдут в наш мир. Орсин уже не закрыть. Слишком поздно.

– Никогда не поздно, – прошипела миссис Харрогейт.

Глаза ее вспыхнули болью.

Чарли перевел взгляд на Марлоу, а затем вновь на миссис Харрогейт. Доктор Бергаст все еще склонялся над орсином, погрузив свободную руку в слизь другра, поглощая его силу.

Резко присев, Чарли гусиной походкой двинулся вперед, в водянистом свете голубого сияния перебегая от столба к столбу. Но к ножам было не подойти. Почти не думая, он закрыл глаза, выровнял дыхание и попытался освободить свой разум. Вдруг он почувствовал тишину, безмолвие, великий покой. Он выставил руку вперед, а потом представил, что продолжает тянуть ее, все дальше и дальше, ощущая, как растягиваются и напрягаются мышцы. Он напрягся сильнее, и руку свело судорогой – казалось, из нее, вызывая головокружительную боль, выскакивают суставы. Но потом Чарли вдруг ощутил, как его пальцы смыкаются вокруг рукоятки ножа, и открыл глаза. Нож оказался тяжелым, тяжелее, чем представлялось на первый взгляд, а его металл был теплым. Рука Чарли выглядела странно – сейчас она напоминала змею. Он медленно втянул ее, пошатываясь от боли. И все же сердце радостно стучало у него в груди.

У него получилось. Мортализация. Он смог.

Но вся радость в одно мгновение улетучилась. Бергаст продолжал высасывать из другра силы. Теперь доктор выглядел крупнее, его спина расширилась, и, казалось, весь он преисполнился первобытной энергией. Он снова опоздал. Он всегда опаздывал.

Чарли в отчаянии бросился вперед и по самую рукоятку вонзил нож прямо в спину доктора Бергаста.

Эффект был мгновенным. Сияние замерцало; другр обмяк и сполз обратно в глубины орсина. Бергаст обернулся, безбородый и безволосый. Губы его были растянуты в злобной зубастой усмешке, глаза блестели жутким блеском. По его коже расходилось голубое свечение – такое же, какое Чарли видел у Марлоу. А потом Бергаст пошатнулся и упал на колени, словно истощил все свои силы.

На краю резервуара Чарли увидел второй клинок, бросился к нему и поднял перед собой. Бергаст не двигался. Застыв, он стоял на коленях, ссутулив плечи, опустив лицо, и просто дышал.

Но когда Чарли шагнул вперед, чтобы пронзить ему сердце, Бергаст поднял руку в перчатке, отвел лезвие в сторону и схватил Чарли за запястье. Руку Чарли пронзила острая боль. С ним происходило что-то странное – будто все чувства покидали его, оставляя внутри лишь пустоту. Словно его выскребали изнутри.

– Что… Что вы делаете? – воскликнул мальчик.

– Ты… – задыхаясь, произнес Бергаст. – Ты не… не понимаешь…

На один ужасно долгий миг их обоих объял синий огонь. Чарли корчился от боли, кожа на его запястье пузырилась. Но что еще хуже, ему казалось, что все его внутренности постепенно отслаиваются. Бергаст не отпускал его, но больше ничего сделать не мог. Позади что-то зашевелилось – к ним по полу ползла миссис Харрогейт. Вцепившись в ноги доктора, она стала постепенно подниматься, пока наконец не схватила его за плечи. Чарли отдернул руку, а потом человек, причинивший им столько зла, безвольно откинулся назад и перевалился через край светящегося резервуара.

Все это произошло так медленно и плавно, что казалось нереальным.

Бергаст забился, размахивая руками и ногами в попытках удержаться на плаву. Вдруг Чарли увидел, как из глубины орсина сквозь мутно-голубую воду поднялась темная фигура. Другр обхватил Бергаста за горло и медленно потянул вниз, на глубину.

Элис с ребятами бежали по длинным коридорам Карндейла. Иногда дорогу им преграждало пламя, и им приходилось сворачивать в сторону и искать другой путь. В коридорах лежали маленькие неподвижные тела. Элис старалась не смотреть на них. «Беги, – думала она. – Просто беги!»

Витраж над большой лестницей рассыпался на куски, и под их ботинками хрустели стеклянные осколки. Вокруг полыхал огонь. Часть потолка с треском обрушилась, Элис споткнулась, но ухватилась за Оскара и удержалась на ногах. Ее руки и лицо были измазаны сажей, волосы опалило огнем.

И вот они оказались снаружи; ночной воздух пронзало оранжевое пламя пожара. Экипаж исчез. Взмахом руки Элис показала на сторожку и гравийную дорогу за ней и крикнула, что лошади не могли в упряжи далеко уйти. Испугавшись огня, животные могли убежать вперед по дорожке или свернуть в поле, но они найдут экипаж, обязательно найдут. Она не смотрела вправо – просто не могла заставить себя посмотреть – на груду кирпичей и обломков, из которой высовывалась когтистая рука Джейкоба Марбера. Кейрасса нигде не было.

Подгоняя детей, она бежала вперед через охваченный огнем двор, ощущая, как тяжелое пальто все сильнее тянет ее к земле. Их слишком много для одного экипажа, но они справятся, ведь другого пути нет. Она заставит лошадей скакать во весь опор.

Вдруг в дверном проеме вырос сгорбившийся силуэт, тут же рухнувший вниз. Элис замедлила шаг и остановилась. Остальные уже бежали по ведущей к сторожке мощеной тропинке. Элис осторожно подошла к двери и присела.

– Элис! – крикнула Комако, обернувшись. – Нужно уходить! Элис!

Но она не оглянулась, не посмела отвести взгляд. Перед ней, прислонившись к косяку и держась когтистыми пальцами за живот, лежал Коултон. Лицо его было залито кровью, губы покраснели и искривились от боли, обнажив острые, как иглы, зубы. В глазах его теплел огонек разума.

– Э… лис… – прохрипел он.

Она, тяжело дыша, наклонилась ближе. Ей не было страшно. В его лице она увидела прежнего Коултона – человека, которого она знала и которому доверяла. После смерти Джейкоба Марбера он словно отчасти вновь стал самим собой, и увиденное ужаснуло его.

– Прошу тебя… – прошептал он, почти плача. – Убей меня. Пожалуйста.

Элис облизала губы. Объятый пламенем особняк начинал рушиться, погребая под завалами тела погибших. Часто заморгав, Элис достала револьвер, взвела курок и приставила ствол к груди Коултона, к самому сердцу. Он схватился за ствол своими окровавленными пальцами с кривыми когтями, удерживая револьвер на месте, и кивнул.

– Фрэнк… – прошептала Элис.

Она собиралась сказать что-то еще, но его пальцы нащупали спусковой крючок и нажали на него. Кольт дернулся в ее руке, подавшись назад от отдачи в медленно клубящемся облачке дыма.

Ослабевший Чарли склонился над каменным бортиком орсина, тяжело дыша и тряся головой. Бергаст что-то сделал с ним. Запястье пылало огнем. В глубине орсина, там, куда доктора утащил другр, постепенно угасало голубое сияние, но затем вдруг неожиданно разгорелось ярче и устремилось прямо к нему. Чарли попятился.

Это были мертвые. Духи мертвых. Их серые фигуры медленно вылезали из орсина одна за другой. Вот их уже двадцать. Вот тридцать. Их становилось все больше. Они собирались в кучу, поворачивались и стояли, покачивая из стороны в сторону серыми головами, словно что-то выискивая. Вода в резервуаре начала подниматься, перетекая через края, разливаясь по полу светящимися волнами. Чарли подскочил к миссис Харрогейт и, взяв ее под мышки, потащил к колонне, у которой лежал Марлоу, не сводя глаз с серых фигур. Некоторые из них повернулись в его сторону.

Но когда Чарли дотащил миссис Харрогейт до колонны, он увидел, что уже опоздал. Она была мертва.

– Нет, нет, нет, нет, нет, – закричал Чарли, обхватив руками ее лицо. – Прошу вас, миссис Харрогейт. Не умирайте.

Из резервуара все выплескивалась вода. Все шло не так, как нужно. Потолок подземелья содрогался – оно, как и весь остров, разваливалось на части.

Марлоу приподнялся и присел в воде, следя остекленевшими глазами за одной из серых фигур. Он казался таким маленьким.

– Ну что, – сказал Чарли, присев и наклонившись почти к самому лицу мальчика, стараясь говорить спокойно. – Я вернулся за тобой, вернулся.

– Я знаю, Чарли.

– Похоже, ты и сам нашел путь.

– Ну да, – слабо улыбнулся малыш.

Остров снова вздрогнул, раздался слабый звук взрывов, но Чарли отогнал страх. Что бы ни сделал с ним Бергаст, теперь он чувствовал легкое головокружение. Вода уже доходила ему до щиколоток.

– Ты обязательно все мне расскажешь, Мар. Но нам пора идти. Ты можешь идти?

Марлоу покачал головой:

– Не могу.

– Конечно, можешь. Я помогу.

Но мальчик мягко оттолкнул его руки. Чарли в недоумении проследил за взглядом Марлоу – туда, где находился орсин, из которого на пол подземелья все лилась вода. Когда земля внезапно задрожала, Чарли понял, о чем думает его друг.

– Это невозможно, Мар, – прошептал он. – Я потерял сердце глифика. Все кончено.

– Я могу закрыть его, Чарли.

Мальчик попытался недоверчиво усмехнуться, но получившийся звук скорее напоминал всхлип.

– Что ты можешь? Ты же ничего об этом не знаешь.

Но на лице Марлоу отражалось такое спокойствие, что Чарли встревожился и усомнился в собственных словах.

– Бринт знает, что делать, – сказал мальчик. – Она мне покажет.

Чарли снова оглянулся и увидел серую фигуру, за которой наблюдал Марлоу. Она была крупной, гораздо больше остальных, и стояла лицом к Марлоу, уперев в бока массивные руки. Это была она.

– Но что с тобой станет? – прошептал Чарли. – Должен быть какой-то другой способ. Прошу тебя.

Он тут же прикусил губу, понимая, что другого способа нет. Марлоу с трудом поднялся на ноги, ухватившись за колонну и оставив на ней кровавые отпечатки. Чарли встал рядом с ним. В воде у их ног лежала миссис Харрогейт в потрепанном черном платье; ее покрытое синяками лицо было повернуто в другую сторону, волосы медленно колыхались в воде. Чарли стиснул зубы.

– Тогда я пойду с тобой, – решительно сказал он. – У меня есть кольцо. Оно – такой же артефакт, как и перчатка…

– Ты не можешь пойти со мной, – прервал его Марлоу все тем же безумно спокойным тоном. Он казался другим, но не только из-за боли и истощения. Мальчик будто стал более… сосредоточенным. Более похожим на самого себя. Словно он знал, каким вырастет, и уже начал становиться таким.

– Ты должен остаться здесь, Чарли. Ты нужнее на этой стороне.

– Почему?

Марлоу улыбнулся, и улыбка выглядела странно на его бледном лице, искаженном болью и перепачканном кровью.

– Потому что ты должен найти способ вернуть меня назад.

Чарли молча наблюдал, как мальчик переходит воды орсина, шлепая маленькими ногами по светящейся воде, прижав руки к груди и ссутулившись. Он был таким маленьким. Рядом с ним возвышался огромный серый силуэт Бринт. Теперь сияние исходило и от Марлоу. Чарли мысленно представил мальчика таким, каким тот был при их первой встрече в Лондоне. Вспомнил, какой теплой и мягкой была его ладошка; вспомнил свою камеру в Натчезе и приятный запах кожи матери, исходивший от нее, когда она обнимала его и он слышал биение ее сердца. Он отвернулся из-за нахлынувших слез.

Дух Бринт потянулся к мальчику.

Чарли почувствовал страх. Голубое сияние усилилось, сопровождаемое полным боли и скорби звуком. Молчаливые фигуры, собравшиеся в подземелье, вдруг будто налились изнутри светом, а потом растаяли, словно их никогда и не было. Его друг, единственный друг, единственный, кого он мог бы назвать братом, шагнул в резервуар, с головой погрузившись в светящуюся жидкость. Его вытянутые вверх руки погружались все глубже, сияние постепенно угасало, пока полностью не исчезло. В подземелье потемнело; поверхность орсина стала холодной и матовой, как камень. Исходивший от Марлоу странный голубой свет исчез из этого мира навсегда.

Прикрыв глаза, Элис посмотрела на горящий особняк. Созданное Джейкобом Марбером облако пыли редело. Послышались крики Рибс. Экипаж нашелся внизу, у нависавшей над озером скалы. Элис бегом спустилась по склону, скользя сапогами в мягкой грязи и обгоняя Оскара. Комако уже стояла у перевернутого экипажа, обхватив руками голову и ничего не говоря.

Лошади, должно быть, испугались пожара и понеслись во весь опор, но, увидев перед собой обрыв, попытались резко повернуть в сторону, и карета перевернулась. Два колеса отломились и теперь лежали на земле. Одна из лошадей запуталась в упряжи; она не билась, а просто лежала, будто изможденная, – как показалось Элис, она не покалечилась. Вторая стояла рядом; почуяв запах невидимой Рибс, она испуганно вытаращила глаза. Чуть поодаль бродили еще три лошади, которые, вероятно, вырвались из конюшни и побежали за первыми двумя. Они беспокойно перебирали ногами и фыркали, когда дети приближались к ним.

– Держись подальше, – сказала Элис невидимой Рибс, не понимая, где именно та находится.

Она смотрела вдаль, на озеро, посреди которого виднелся остров с развалинами монастыря – остров, куда отправился Чарли. Там происходило что-то странное. С деревьев, словно крошечные мотыльки, поднимались огоньки. Они, кружась, устремлялись по спирали вверх. В глубине развалин пульсировало странное голубое свечение, мерцанием отражавшееся в темной воде озера.

Первая лошадь вскинула голову и фыркнула. Вторая внезапно взбрыкнула, пытаясь встать на дыбы.

– Тише, тише, – пробормотала Элис, поднимая руки вверх и вставая так, чтобы животное хорошо ее видело. – Всё в порядке. Все хорошо. Все с тобой хорошо.

Лошадь успокоилась. Элис вытянула руку и положила ее на влажную шею животного, продолжая бормотать ему ласковые слова.

Вдруг раздался полный ужаса крик Оскара. Элис шагнула назад и оглянулась.

Со стороны поместья в окружении клубов дыма к ним, пылая гневом, приближался Джейкоб Марбер. Даже на таком расстоянии можно было разглядеть, что в его бороде запеклась кровь, а лицо испещрено ранами. Одно ухо у него отсутствовало. Одежда была разорвана в клочья. Он шел, подняв руки.

– Чертовщина, – вырвалось у Элис.

Выхватив свой пистолет, она пять раз выстрелила Марберу прямо в грудь. Он пошатнулся, но не упал. Спокойно и быстро Элис открыла барабан, выбросила пустые гильзы и начала перезаряжать револьвер, пожалев о том, что слишком рано отпустила кейрасса.

Элис заметила, как невидимая сила подняла в воздух Оскара и, словно игрушку, бросила его вниз. Мальчик прокатился по холму до обрыва и замер. Трое других детей попытались убежать, но их тоже отшвырнуло в темноту. Она наблюдала, как Комако, подняв руки, припадает то на одно, то на другое колено, а ее коса при этом мотается из стороны в сторону. Потом девочку окутало облако пыли. Марбер уверенно приближался. Зарядив наконец револьвер, Элис опустилась на одно колено и, подперев для верности руку, в которой держала револьвер, второй выстрелила Марберу в ноги.

Это остановило его. Ноги его подкосились, и он тяжело упал. Элис тут же поднялась и побежала к Оскару и Комако, крича Рибс, чтобы та высвободила из упряжи лошадей. И вдруг прогремел взрыв.

Это взорвался остров, полыхнув ярким синим пламенем, языки которого разнеслись над всем озером. Элис попятилась. Она подумала о Чарли, и сердце ее сжалось. Но времени на раздумья не было – Марбер вновь поднялся на ноги и, издав грозный вопль, побежал к ней, как будто вовсе не был ранен выстрелом, а до этого не остался погребенным под обломками и не был разодран кейрассом. Элис подняла свой кольт, понимая, что его не остановить, по крайней мере ей.

Вдруг из темноты ночи с рычанием вырвалось что-то огромное и черное. Оно ударило Марбера по голове, а затем вместе с ним, кувыркаясь, покатилось вниз по склону к обрыву. Это был кейрасс: многоногий, клыкастый, когтистый и преисполненный невиданной ранее ярости.

Элис не стала задерживаться, чтобы посмотреть, чем закончится эта схватка. Она вытащила из грязи Оскара, подняла на ноги Комако, и они с детьми, рассредоточившись по трое, забрались на пятерых отвязанных Рибс лошадей и понеслись вперед, прижимаясь к шеям животных. Сердце Элис разрывалось. Краем глаза она успела увидеть, как кейрасс сжал голову Марбера своими мощными челюстями и подтащил его к обрыву, после чего они вместе рухнули в расстилавшиеся под ними мрачные воды. Поверхность озера сомкнулась над ними, и через некоторое время рябь бесследно разгладилась. Освещенный заревом пожара остров не выдержал и обрушился. По щекам Элис стекали слезы. Укушенное личем плечо горело от боли. Позади них в ночи пылал древний особняк. А они продолжали скакать дальше.

Эпилог

Небо на востоке розовело. С наступлением утра Чарли обнаружил среди развалин мисс Дэйвеншоу, которая единственная из всех осталась в живых. Он поднял на гребень холма и уложил окровавленную, измазанную пеплом и сажей женщину в разорванном платье во мху у скалистого выступа. Осторожно накрыв ее найденным среди дымящихся обломков прожженным одеялом, он поднес к ее лицу руку и тихо попросил не умирать. Запястье, за которое его схватил доктор Бергаст, все еще болело. В свете восходящего солнца догорали остатки главного здания Карндейла; две из его стен уцелели. Чарли подумал о том, что где-то там, среди обломков, лежат тела мертвых старых талантов, в сожженных стойлах – останки сгоревших заживо лошадей, а внутри особняка – других: слуг, смотрителей, юных талантов, имен которых он так и не узнал. Остров обрушился, смялся под своим весом, оставив после себя лишь глубокую впадину, в которой осела ночная тьма.

Марлоу.

Вот единственное, что крутилось в его голове. Марлоу. Он остался на острове. Как бы Чарли ни старался не думать о нем, перед его мысленным взором снова вставали образы того, как Марлоу опускается в орсин, как рассеиваются духи мертвых, как угасает исходящее от кулаков мальчика голубое сияние, как раздается взрыв. Чарли опустил голову, на его глазах выступили слезы. Он вернулся на остров и обследовал руины в поисках своего друга, но, конечно же, не нашел его. Теперь для Чарли существовал только этот мир. Позже, вернувшись в поместье, он бродил по развалинам, звал мисс Элис, Комако, Рибс, Оскара – кого угодно, хоть кого-нибудь, но никто не отзывался. В Карндейле не было никаких признаков жизни. В конце концов он увидел мисс Дэйвеншоу под рухнувшей балкой в том месте, где когда-то находился дверной проем восточного крыла. Всю ее с ног до головы покрывала белая пыль, из-за чего она походила на лича. Он не знал, что случилось с остальными. Может, они бежали, или пали где-то вдалеке отсюда, или погребены под завалами прямо у него под ногами – ему было неизвестно, и неизвестность была ужаснее всего.

Именно так. Он просто не знал, что делать. Что бы ни случилось с Джейкобом Марбером и его личем, их тоже нигде не было. Он оттащил мисс Дэйвеншоу подальше от развалин и попытался привести ее в чувство, а когда ничего не вышло, беспомощно огляделся вокруг, взвалил ее на плечи и начал долгий подъем вверх по холму прочь от развалин, как можно дальше от них. В его голове не было ни одной ясной мысли, кроме этой. Мисс Дэйвеншоу крепко сжимала в руках наполовину сгоревший блокнот в кожаном переплете. Мальчик попытался забрать его, но ему не удалось разжать ее пальцы, и он сдался.

Оставив преподавательницу на холме, Чарли вернулся обратно, пробрался через развалины и отыскал в уцелевшем после пожара сарае деревянную тачку. Он порезал руку об осколок стекла в разбитом окне и какое-то время просто наблюдал, как из его грязной ладони на тачку медленно капает кровь. Но эта боль не имела никакого значения. Не для хаэлана.

Он вытащил тело миссис Харрогейт из лодки на берегу озера, где оставил его раньше, и, скрестив руки мертвой на груди, положил ее в тачку ногами вперед и покатил к хребту холма. Отчасти он не знал, чем еще себя занять, а отчасти ему казалось неправильным оставлять ее там. Мисс Дэйвеншоу все еще не шевелилась. Он понимал, что дым привлечет местных жителей и что до прибытия констеблей и газетчиков остается недолго – самое позднее до середины утра. Ему хотелось уйти до этого. Он знал, что Шотландия – это не штат Миссисипи, но все же не хотел оказаться единственным выжившим – молодой чернокожий парень в окружении трупов белых.

Но едва розовые лучи утреннего солнца осветили озерную гладь, мисс Дэйвеншоу очнулась, со стоном приподнялась на локте и повертела головой из стороны в сторону.

– Кто тут? – прохрипела она.

Какое-то мгновение Чарли не мог вымолвить ни слова.

– Это я, Чарли, – наконец торопливо произнес он, овладев собой.

Он глотал воздух и всхлипывал, плечи его поднимались и опускались. Мисс Дэйвеншоу молчала, на ее лице промелькнуло множество самых разных выражений.

– Чарли… Мы?.. Кто-нибудь еще?..

– Остались только мы, мисс Ди, – сказал Чарли. – Живых я больше не нашел. Только мы.

На рукаве женщины в том месте, где он к ней прикоснулся, остался кровавый след. Чарли удивленно взглянул на свою ладонь. Порез на ней не заживал.

Размышляя об этом позже, Чарли пришел к выводу, что это, по всей видимости, было дело рук Бергаста, схватившего его за руку на краю орсина. Каким-то образом он высосал талант Чарли, опустошил его, сделав совершенно обычным, как все ничем не примечательные люди.

Осторожными, неловкими движениями он обмотал кусками разорванной рубахи горящее от боли запястье, а затем и кровоточащую руку. Почти сразу же сквозь повязку просочилась кровь. Боль отдавалась во всей руке пульсацией. Чарли был слишком удивлен и измучен, слишком переполнен печалью и гневом из-за всего случившегося, чтобы осмыслить эту новую потерю.

– Может, потом талант вернется? – испуганно прошептал он, обращаясь к мисс Дэйвеншоу.

Она протянула к нему окровавленную руку, словно желая поддержать его, и вздохнула:

– Ох, Чарли.

Тело миссис Харрогейт они оставили во дворе Карндейла, накрыв его простыней, зная, что местные жители похоронят мертвых. Так предложила поступить мисс Дэйвеншоу. Среди обломков они нашли кое-что, что можно было взять с собой: дорожный саквояж, кое-какие продукты из кладовой, одежду – самую чистую, какую только можно было раздобыть. Мисс Дэйвеншоу велела ему проверить сарай. И в перевернутом горшке он нашел кошелек с монетами и пачку банкнот и принес их ей. От трупов в поле он держался подальше, а под конец, увидев торчащую из-под обломков маленькую мальчишескую руку, он посмотрел на нее, вернулся назад и больше не возвращался к пепелищу.

К тому времени, когда длинные тени достигли края озера, они уже двинулись в путь. Вдалеке показались приближавшиеся всадники. Чарли и мисс Дэйвеншоу перелезли через низкую каменную стену. За их спиной дымились сгоревшие хозяйственные постройки Карндейла.

Позже их подобрал направлявшийся на рынок фермер, и остаток пути до Эдинбурга они проехали в телеге. Добравшись до Принсес-стрит, они сразу же пошли на вокзал и купили там билет до лондонского Кингс-Кросса.

– Там мы сможем скрыться, – объяснила мисс Дэйвеншоу.

Чарли не спросил зачем, от кого и надолго ли. Он лишь продолжал трогать свои бинты, ощущая не отпускающую его колючую боль. Преподавательница сказала, что они поедут на юг в принадлежащий институту дом, где останутся на некоторое время, пока не решат, что делать дальше.

Конечно же, она имела в виду дом на Никель-стрит-Уэст.

Постепенно Чарли свыкся с мыслью о том, что он теперь «изгнанник», то есть бывший талант. Как и его отец в свое время. Если дар не вернется, то Чарли ничем не будет отличаться от Элис или от своей матери, а он любил этих женщин и восхищался ими. Тем не менее его удивляло, что он не сильно расстроен произошедшими с ним переменами. Каждое утро он просыпался, ощущая на коже темный лондонский воздух, зашнуровывал ботинки, чувствуя пульсирующую в пальцах кровь, и думал о Марлоу, который остался один в стране мертвых. В такие моменты его собственные несчастья казались менее значительными. Вместо того чтобы сосредоточиваться на них, он вспоминал нищего мальчика из Натчеза – приговоренного к смерти, пугавшегося своего таланта, запутавшегося и считавшего себя самым одиноким на всем белом свете. Тот мальчик теперь казался ему совсем другим человеком – человеком, которому он хотел бы сказать: «Да, дела у тебя неважные, но все наладится».

Потому что так и было. Теперь он это прекрасно понимал. Даже несмотря на все произошедшее. После встречи с Маром, Ко, Рибс и Оскаром, после того как он узнал о своем отце, после того как прошел через орсин и побывал в мире мертвых, те далекие дни детства казались сном. Он своими глазами видел, как из орсина выходят духи, как они набрасываются на сердце глифика. Видел, как другр лишается своей силы и как его лучший друг исчезает в другом мире, запечатывая проход. В душе Чарли поселилась новая тихая скорбь. Скорбь не только о его потере. Его единственное в мире убежище сгорело, друзья пропали или даже погибли. Кем бы он ни был сейчас и кем бы ни стал в будущем, он больше совсем не походил на того мальчика, которым был когда-то.

Несколько недель они жили в старом доме миссис Харрогейт, хотя Чарли было в нем жутковато: его преследовали тени прошлого, образ крадущегося вдоль стен лича, когти которого однажды вцепились ему в горло. Он вспоминал и призрачный Лондон другого мира, прихожую того, словно погруженного в воду дома, и всякий раз при выходе на улицу он был вынужден подавлять дрожь. Но выбирались они, в основном только чтобы купить еду и предметы первой необходимости. Чтобы попасть в дом, им пришлось взломать замок, и, хотя Чарли сделал все возможное, чтобы починить ворота, они все равно не закрывались как следует, так что они с мисс Дэйвеншоу не теряли бдительности. Она держалась тихо и постоянно размышляла о наполовину сожженной записной книжке, вынесенной ею из Карндейла. Чарли подолгу читал ей записи из нее при свете высоких газовых ламп или свечей в светильнике рядом с диваном.

Что касается его самого, то он не мог избавиться от ощущения, что Марлоу не ушел, не умер, что он все еще живой где-то на той стороне орсина. У него не было никаких причин так думать, кроме прощальных слов друга и собственных ощущений. Однажды вечером он рассказал о своих чувствах мисс Дэйвеншоу, выразил надежду, что Мар, возможно, не умер. Мисс Дэйвеншоу лишь притянула его к себе и крепко обняла.

Блокнот, записи из которого Чарли каждый вечер читал мисс Дэйвеншоу, принадлежал доктору Бергасту. Он обуглился, в нем не хватало страниц, задняя обложка была полностью оторвана, а бумага пахла дымом, маслом и мертвечиной, и, когда Чарли после чтения растирал пальцы, от них исходил тот же запах. Иногда он чувствовал, что должен ненадолго отложить записную книжку в сторону. Она казалась ему реликвией той ужасной ночи. Мало что на этих страницах имело для него смысл. Там были колонки цифр и дат, полуразборчивые каракули с указанием цветов и времени суток – записи каких-то экспериментов. Все это он послушно читал вслух для мисс Дэйвеншоу. Они обнаружили заметку с тремя именами и местоположением напротив каждого из них. Слепая преподавательница попросила Чарли перечитать ее несколько раз. Она слушала, отвернувшись и нахмурив брови.

– Это сведения, полученные от глифика, – наконец сказала она, вздохнув. – Последние находки мистера Торпа. Дети. Таланты. Они все еще где-то там.

Чарли вспомнил, как мисс Куик и мистер Коултон спасли его из запертой камеры в Натчезе. Казалось, это случилось целую жизнь назад.

– Как же их теперь найти?

Но мисс Дэйвеншоу лишь сказала ему отметить это место и продолжить чтение. Дальше страницы все чаще оказывались вырванными или испорченными, но иногда мальчику все же удавалось что-то прочесть. Одна заметка заставила мисс Дэйвеншоу нахмуриться и выпрямить спину, как будто она давно ждала именно этого отрывка. Он походил на своего рода запись в дневнике. В нем упоминалась женщина по имени Эдди, обитающая в каком-то поселении из костей. «Эдди считает, что можно охранять проход и держать чудовищ на расстоянии, – писал Бергаст. – Но это невозможно. Если дверь есть, она будет открыта. Рано или поздно. Ибо таково ее предназначение, а все живое и неживое на этой земле в свой час должно исполнить свое предназначение. Нельзя закрыть глаза и верить, что ужас исчезнет. Единственный способ сразить чудовище – встретиться с ним лицом к лицу в его логове».

Постепенно до Чарли дошло. Он поднял глаза. Бергаст писал об орсине.

О другом орсине.

Однажды кто-то распахнул большую парадную дверь, в вестибюле раздался звук шагов, и перед Чарли предстала Элис Куик, изумленная и потерявшая дар речи, в грязной одежде, с запавшими глазами и поникшими широкими плечами. Она выглядела лет на десять старше. Прежде чем он успел что-то сказать, в дом вбежали Комако, Оскар и Рибс; левая рука Рибс была перевязана, а угловатое лицо девочки выглядело бледнее обычного. Через мгновение ребята уже вновь смеялись и переговаривались между собой, и даже строгая мисс Дэйвеншоу позволила себе улыбнуться.

– А где Лименион? – спросила она, когда они немного затихли.

Оскар сдвинул светлые брови:

– Он помог нам остановить Джейкоба, мисс Дэйвеншоу. Но я могу сделать его снова. Мне просто нужен… подходящий материал.

– Он хочет сказать, что ему нужны мертвецы, – услужливо уточнила Рибс. – Бросьте, Лименион не исчез насовсем. От великана из плоти не так просто избавиться, правда?

– Правда, – подтвердил Оскар.

– Спасибо за пояснение, Элеонора, – поблагодарила мисс Дэйвеншоу, слабо улыбнувшись.

К ней будто снова вернулась какая-то часть былой уверенности, и она с достоинством приосанилась:

– Но сначала о насущном. Полагаю, вы давно не ели. А когда вы в последний раз мылись? И что это на вас надето?

Пальцы мисс Дэйвеншоу забегали по одежде и лицам подопечных, определяя их состояние, а Комако пристально посмотрела на Чарли, изучая его лицо. Глаза ее излучали глубокое сочувствие, и Чарли ощутил, как к его щекам прилила кровь. Что такое она увидела? Взгляд ее задержался на незнакомом шраме на его ладони. Он почувствовал себя неловко и поспешил спрятать руку. Мальчик был рад видеть ее, пусть даже она и выглядела помятой и усталой. Косу она обернула вокруг головы.

– Что с твоей рукой? – спросила она тихо, чтобы услышать ее мог только он. – Чарли?..

Он начал было рассказывать о случившемся, о пропавшем таланте, но не смог подобрать нужных слов, поэтому покачал головой и отвернулся.

– Мы думали, что ты погиб, – сказала Комако. – Я думала. Мы видели, как взорвался остров.

– Да. Я… мне удалось выбраться.

– Ну, это понятно. – Она выгнула тонкую бровь, и на мгновение Чарли увидел прежнюю Комако – язвительную, порой раздражавшую его своими комментариями. Но она так же быстро исчезла, и на лицо девушки вновь опустилась вуаль беспокойства.

Чарли вдруг стало грустно, хотя он и не понимал почему. Позже мальчик осознал, что она не спросила о Марлоу, как и никто другой. Будто они всё знали. Комако теперь держалась на расстоянии, словно скрывала что-то невысказанное, и тогда он понял, что все они изменились, изменились окончательно и бесповоротно, и как прежде уже не будет.

В тот же вечер они собрались перед камином в гостиной и Элис рассказала о том, что с ними произошло. Рассказала о гибели Джейкоба Марбера, о том, как они потеряли Лимениона, как на них напал лич Коултон и как кейрасс всех спас. Рассказала, что к тому времени, как рухнул остров, Рибс истекала кровью, что после этого они, сев на лошадей, поскакали прочь от горящего поместья в Эдинбург. Что всего спаслось пятнадцать человек. Что пока Рибс выздоравливала, они жили у старухи-алхимика миссис Фик. Газеты пестрели домыслами о причинах пожара в институте. Местная полиция искала свидетелей. Элис боялась, что за ними до сих пор охотится Бергаст, или другр, или кое-что похуже, и не захотела оставаться в Шотландии. Поэтому она приехала в Лондон, а детей оставила на попечение Сьюзен Кроули – ведь если кто и мог обеспечить их безопасность, так это бывшая кормилица Марлоу. Естественно, Рибс, Оскар и Комако отказались оставаться. Элис не знала, куда еще податься, поэтому они и отправились сюда, на Никель-стрит-Уэст.

Когда Элис закончила свой рассказ, Чарли вкратце поведал им о Марлоу, миссис Харрогейт, докторе Бергасте и орсине. Рассказывая о потере таланта, он поднял руку и показал шрам. Но говорить долго не смог. Когда он говорил о том, как Марлоу пожертвовал собой, лица друзей вытянулись и напряглись, а Оскар едва не заплакал.

После этого слово взяла мисс Дэйвеншоу, рассказав о том, что случилось после того, как они оставили тело миссис Харрогейт и отправились на юг; сообщила о блокноте, который вытащила из камина в кабинете доктора Бергаста. Наконец, рассказала о записях, касающихся другого орсина. По ее словам, это была правда и некогда второй орсин действительно существовал, так что, возможно, он существует до сих пор. Часть записи об этом отсутствовала. Но в блокноте еще наверняка оставались подсказки.

– Где-то есть другой портал, – пояснила она, сидя ровно и неподвижно. – Другой путь в мир мертвых.

– А так ли это важно, мисс Дэйвеншоу? – покачала головой Комако.

Чарли посмотрел на нее, а потом окинул взглядом всех своих друзей.

– Марлоу запечатал орсин. После того как Бергаст… проиграл. Возможно, Марлоу до сих пор жив. Я должен это выяснить, Ко. Должен узнать наверняка.

– Думаешь, он уцелел? – прошептал Оскар.

Чарли кивнул.

– А Бергаст? – спросила Комако. – Думаешь, он тоже выжил?

Мальчик задумался:

– Я не знаю.

– И на что ты теперь надеешься, Чарли? – сузила свои зеленые глаза Рибс. – Этот ублюдок забрал твой талант.

– Да, это так, мисс Риббон, – сказала мисс Дэйвеншоу, поворачивая к девочке свое строгое лицо. – Но в мире можно существовать и без дара. Не все перемены – это потери.

На лице Чарли отразилась решимость. Он знал, что друзья попытаются отговорить его.

– Я собираюсь отыскать второй орсин, – с жаром заявил он. – И когда я это сделаю, я вытащу Марлоу из мира мертвых.

Никто не сказал ни слова. Элис сняла шляпу. Пригладив жирные соломенные волосы, она вернула ее назад. Глаза ее были твердыми как гранит.

– Что ж. – Она поймала взгляд Чарли. – Отыщем его.

Благодарности

Во-первых, я хочу поблагодарить Эллен Левин, мою подругу и агента, без которой этой книги просто не было бы. Ни один писатель не мог бы пожелать себе более пылкого и доброго помощника. Также благодарю Одри Крукс за ее неустанную помощь, Алексу Старк, Марту Вайдиш, Нору Роун, Стефани Манову и всех сотрудников Trident Media, которые помогли мне выпустить эту книгу.

Меган Линч из Flatiron Books оказалась чудесной находкой, самым блестящим, чутким и деликатным редактором, о каком может только мечтать автор, – мне очень повезло с ней работать. Благодарю также Кукуву Ашун, настоящего организационного гуру – она на протяжении долгого времени держала все под контролем. Благодарю Кита Хейса, создавшего совершенно великолепную обложку, а также Малати Чавали, Марлену Биттнер, Кэтрин Турро, Нэнси Трипак, Кэт Кенни и Клэр Маклафлин за их блестящие идеи; Эрику Фергюсон – за то, что она такой замечательный выпускающий редактор; Райана Дженкинса и Хэйзел Шахголи – бесценных корректоров. И вообще весь Флэтайрон-билдинг – вы потрясающие!

Мне невероятно повезло, что моя книга попалась на глаза Джареду Бланду из McClelland & Stewart, с самого начала оказывавшему мне огромную поддержку. Благодарю также Тоню Эддисон, Эрин Келли, Сару Хауленд, Руту Лиормонас и всех сотрудников M&S. Благодарю Алексис Киршбаум из Bloomsbury, чье тепло и энтузиазм в отношении этого проекта помогли мне дойти до конца. Мои благодарности распространяются и на остальных сотрудников Bloomsbury, а особенно на Филиппу Коттон, Эмили Шамбейрон, Стефани Рэтбоун и Эми Донеган.

Большое спасибо чудесному сотруднику Gotham Group Ричу Грину за его веру и поддержку.

И что самое главное, превыше всего я благодарю Джеффа, Кевина, Брайана, моих родителей Клео и Мэддокс, которые каждый день строят с помощью слов целые миры. И конечно, благодарю Эси – мою любовь и мою музу, с которой начинается и которой заканчивается все в моей жизни.

Об авторе

Дж. М. Миро живет и пишет на Тихоокеанском Северо-Западе.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарина Андреянова

Литературный редактор Алина Чернышева

Арт-директора Вера Голосова, Анастасия Сидорова

Иллюстрация обложки Чаки Чаки

Корректоры Лилия Семухина, Анна Быкова

В макете использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Традиционный театр Японии, сочетающий драматические, танцевальные и музыкальные элементы. Здесь и далее примечания редактора.

2

Традиционный японский пояс для кимоно.

3

Японские деревянные сандалии на платформе.

4

Девочка (яп.).

5

Перегородка, разделяющая жилище, состоящая из полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме.

6

Японские украшения для волос.

7

Сёгунат – государственный строй в Японии до 1868 года.

8

Традиционный японский наряд – кимоно с длинными рукавами.

9

Бабушка (яп.).

10

Японский щипковый музыкальный инструмент.

11

Традиционный японский «теплый» стол на низких ножках, накрытый одеялом, на котором располагается столешница. Сидящие за столом всегда могут согреться, засунув ноги под одеяло.

12

Сокращение от японского слова «гайкокудзин» – иностранец, человек извне.

13

Странствующие игроки, предшественники современных якудза – синдикатов организованной преступности.

14

Летнее повседневное кимоно без подкладки.

15

Галс – положение парусного судна относительно ветра.

16

Гик – деталь корабля.

17

Кессоны – равномерно распределенные декоративные углубления.

18

Мастерская по производству деревянных бочек, кадок и прочего.

19

Берсеркер – воин из древнегерманской и древнескандинавской мифологии.

Content

Дж. М. Миро
Обыкновенные монстры

Нечто на мощеной лестнице. 1874

1. Потерянные дети

Карта из пыли. 1882

2. Огоньки под кожей

3. Ребенок на краю света

4. Человек из тьмы

5. Еще ярче

6. Пробуждение лича

7. Каждый незнакомец – новое начало

8. Чудовища в тумане

9. Дом номер 23 по Никель-стрит-Уэст

10. Затишье перед бурей

11. Светящийся мальчик

Исчезновение Джейкоба Марбера. 1873

12. Комако и Тэси

13. Джейкоб Потрошитель, Джейкоб Убийца

14. Надежда – заводное сердце

15. Девочка, которую видели

16. Другр

Институт. 1882

17. Пробуждение в поместье Карндейл

18. Юные таланты

19. Оранжерея

20. Пропавшие

21. Чужие тайны

22. Пределы невозможного

23. Бывшие и мертвые

24. Паук

25. Ночные создания и другие печали

26. Дом со множеством дверей

27. Охота на Марбера

28. На следующее утро

Злодеяния Джейкоба Марбера. 1874

29. Мужчина, ребенок, монстр

30. В подземном туннеле

31. Начало

Сквозь дым. 1882

32. Человек на ступенях мертвецов

33. Грассмаркет

34. Мир, преисполненный печали

35. Пар и железо

36. Истина алхимика

37. Странный механизм судьбы

38. Повсюду земли мертвых

39. Тьма сгущается

40. Всё и ничего

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Над книгой работали

Сноски