Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея

Составление, научная редакция, предисловие и комментарии д.и.н. Сергея Владимировича Волкова

Белое движение

Том 12

© С.В. Волков, состав, предисловие, комментарии, 2023

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2023

Предисловие

Двенадцатый том серии «Белое движение в России» посвящен жизни Русской Армии в лагерях в Галлиполи, Чаталдже и на острове Лемнос после эвакуации из Крыма.

Образцово проведенная эвакуация Русской Армии генерала Врангеля из Крыма в начале ноября 1920 года привела в Константинополь на 126 кораблях почти 150 тысяч человек. Кроме того, к этому времени за рубежом уже находилось несколько десятков тысяч воинских чинов, попавших туда после новороссийской и одесской эвакуаций, а также из состава Северной и Северо-Западной белых армий.

Командование не считало борьбу законченной и во что бы то ни стало стремилось сохранить армию как боевой организм. Еще в пути она была сведена в 1-й армейский, Донской и Кубанский корпуса, разместившиеся, соответственно, на Галлиполийском полуострове, в районе Чаталджи (50 км к югу от Константинополя) и острове Лемнос (уже бывшем ранее прибежищем части эвакуированных из Новороссийска). В Константинополе армию разрешалось покинуть всем престарелым и раненым офицерам, а также всем штаб-офицерам, которым после сведения частей не осталось строевых должностей. Были распущены и практически все тыловые учреждения и организации. Позже на остров Лемнос были перевезены из других лагерей и донские части.

Армия оказалась в очень тяжелом положении, разместившись в старых, полуразрушенных деревянных бараках и даже просто палатках, которые должны были служить убежищем в зимнюю пору. Начались массовые заболевания, у тысяч людей открылся туберкулез в острой и быстро прогрессирующей форме. При отсутствии медикаментов уже за декабрь – январь умерло около 250 человек. Чины армии жили в палатках в большой скученности без всяких средств к существованию (все имевшее какую-то ценность имущество было продано в первые же дни в Константинополе за продукты). На 12 февраля 1921 года численность армии составляла 48 319 человек, среди которых до половины офицеров. Французское командование, стремясь поскорее избавиться от армии, стремилось распылить ее, не останавливаясь даже перед настойчивой агитацией за возвращение в руки большевиков. В результате этих усилий в первые месяцы 1921 года лагеря покинуло примерно 10 тысяч человек.

В таких разлагающих условиях Врангель и его окружение (в первую очередь генералы А.П. Кутепов, П.А. Кусонский, П.Н. Шатилов) прилагали неимоверные усилия по поддержанию дисциплины, понимая, как важно сохранить «надежный и вполне подготовленный кадр будущей армии». Проводились учения, парады, офицерские военно-штабные игры, активно действовали военно-полевые суды, решениями которых 40 офицеров были разжалованы в рядовые.

Одновременно велись напряженные переговоры с правительствами Балканских стран о размещении там чинов армии. Наконец соглашения были достигнуты, и в конце весны 1921 года началось перебазирование армии в Болгарию, в основном завершившееся в середине декабря того же года. На 22 мая 1921 года, когда началась отправка войск, они насчитывали 12 833 офицера и 29 816 солдат и казаков. Кавалерийская дивизия уже с августа 1921 года находилась в Югославии, принятая в полном составе – 3382 человека на пограничную стражу и частично в жандармерию.

Длившееся больше года «Галлиполийское сидение», ставшее для чинов армии суровым испытанием, но оставшееся в памяти его участников как славная эпопея, закончилось. Но галлиполийцы сохранили тесную спайку и в последующей эмигрантской жизни. Еще 22 ноября 1921 года в Галлиполи было основано Общество Галлиполийцев. В общество входили: Союз Галлиполийцев во Франции, отделы в Венгрии, Бельгии, Болгарии, Югославии, Чехословакии, Люксембурге и США. В Белграде существовал Издательский отдел Общества, в Праге до Второй мировой войны ежемесячно издавался журнал «Информация юго-восточного отдела общества Галлиполийцев» (вышло около 100 номеров), отделом в США в 1950—60-х годах – журнал «Перекличка». Эмблемой общества стал Галлиполийский крест – учрежденный 15 ноября 1921 года для бывших в лагерях особый знак в виде черного креста с надписью «Галлиполи» (для бывших на острове Лемнос – с надписью «Лемнос») и датами вверху и внизу «1920», «1921».

В настоящем издании собраны воспоминания русских белых офицеров, которые никогда в России не публиковались.

Содержание тома разбито на три раздела. Как правило, все публикации приводятся полностью. Авторские примечания помещены в скобках в основной текст. Везде сохранялся стиль оригиналов, исправлялись только очевидные ошибки и опечатки. Возможны разночтения в фамилиях участников событий и географических названиях, а также в названиях организаций и воинских частей (использовании прописных и строчных букв); их правильное написание – в комментариях.

Книга иллюстрирована большим количеством фотографий из архива личного секретаря генерала Врангеля Николая Михайловича Котляревского. Фотографии любезно предоставлены его дочерью и внучкой графинями М.Н. и Е.В. Апраксиными, за что автор-составитель и издатели им глубоко благодарны.

Раздел 1

Русская Армия в изгнании. 1920–1923 годы^1

Прибытие Русской Армии и флота в Константинополь

6—19 ноября 1920 года на Босфоре сосредоточилось 126 судов русского военного и торгового флота, имея на борту около 150 тысяч человек как чинов Русской Армии, так и гражданского населения.

Из флота Юга России ушли все суда, которые могли стоять на воде: 66 вымпелов русской эскадры (18 боевых судов, 26 транспортов и 22 мелких судна), 9 торгово-пассажирских пароходов, мелкие суда торгового флота и почти все частновладельческие.

Перед эвакуацией Крыма генерал Врангель открыто объявил всем, оставляющим пределы Отечества, о невозможности рассчитывать на чью-либо помощь на чужбине, предлагая каждому свободно решить свою судьбу.

До 150 тысяч человек не сочли возможным остаться на родине и пошли на чужбину, из них свыше 100 тысяч воинских чинов и около 50 тысяч гражданского населения, в том числе свыше 20 тысяч женщин и около 7 тысяч детей.

Из 100 тысяч воинских чинов около 50 тысяч принадлежали к строевым частям армии и флота, свыше 6 тысяч было вывезено раненых и больных (все желающие – преимущественно офицеры и юнкера), до 40 тысяч чинов тыловых учреждений и частей и свыше 3 тысяч чинов военно-учебных заведений.

На судах, пришедших из Крыма, было вывезено также и казенное имущество: интендантских грузов (продовольствие, обмундирование, белье, шерсть, обувь, мануфактура) на сумму около 60 миллионов франков, артиллерийских грузов – на 35 миллионов франков и угля на 6 500 000 франков; всего на сумму до 110 миллионов франков.

Все это имущество, за исключением весьма незначительной части обмундирования, белья и прочего, выданного на нужды армии и беженцев, на сумму примерно 15 миллионов франков, взято французами.

Согласно договору Главнокомандующего с Верховным комиссаром Франции на Юге России графом де Мартелем, все лица, эвакуированные из Крыма, поступали под покровительство Французской Республики, взамен чего правительство Франции брало в залог русский тоннаж.

По прибытии в Константинополь генерал Врангель поставил себе задачи:

1) Прежде всего обеспечить всех вывезенных из Крыма кровом и пищей и оказать раненым и больным медицинскую помощь.

2) Отделить из вывезенных чинов армии и флота весь боевой материал и, организовав его, использовать время пребывания на чужбине для того, чтобы надлежаще воспитать его морально, обучить и по возможности поставить на самостоятельные ноги в материальном отношении.

3) Учитывая, что французы не могут долго содержать эвакуированных, теперь же начать переговоры с правительствами славянских государств и Венгрии о перевозке армии в эти братские и сочувствующие страны, где, не ложась бременем на приютившие ее народы, армия могла бы своим трудом существовать до того дня, когда она будет снова призвана выполнить свой долг перед Родиной.

4) Связать разбросанных по всем государствам Европы русских воинов с армией.

5) Объединить русскую общественность вокруг армии, как ядра национальной России, и

6) Соответствующей политической работой показать, что борьба, которую вела оставленная всеми Русская Армия, имеет значение мировое, почему армия эта должна получить заслуженную ею помощь и поддержку.

Задачи эти с первых же дней, по прибытии в Константинополь, стали настойчиво проводиться в жизнь.

На первой очереди стоял насущный вопрос срочного рассредоточения прибывших из Крыма в Константинополь.

1) Около 60 тысяч чинов армии было отправлено, с сохранением военной организации и с оставлением части оружия, в особые военные лагери, где французским правительством им был обеспечен паек: регулярные войска свыше 25 тысяч, под начальством генерала от инфантерии Кутепова^2, – в Галлиполи, около 15 тысяч донцов, под начальством генерал-лейтенанта Абрамова^3, – в район Чаталджи и до 15 тысяч кубанцев, под начальством генерал-лейтенанта Фостикова^4, – на остров Лемнос.

2) Все раненые и больные были устроены в иностранных и русских госпиталях в районе Константинополя и плавучих. Инвалиды – помещены во вновь открытые санатории и инвалидные дома.

3) 32 тысячи беженцев были отправлены в различные государства, правительства коих дали согласие на их прием и обещали оказать им помощь: 22 тысячи – в Королевство С.Х.С., в том числе 2 кадетских корпуса, 2 тысячи – в Румынию, 4 тысячи – в Болгарию и до 2 тысяч – в Грецию.

4) 30 судов русского военного флота, с личным составом до 6 тысяч человек, в том числе и Морской кадетский корпус^5, по указанию правительства Франции, пошли в Бизерту.

5) Оставшиеся в Константинополе беженцы были устроены в лагерях, открытых французами, и общежитиях, организованных сформированной распоряжением генерала Врангеля беженской частью и общественными организациями на средства, отпущенные командованием.

Жизнь армии в военных лагерях: Галлиполи, Лемнос, Чаталджа

Покончив с первой насущной задачей, немедленно приступлено было к выполнению остальных, выделив в первую голову вопросы о новой организации армии, поднятии дисциплины и духа в ней, обучения войск и о перевозке армии в славянские страны.

С первых же шагов жизни на чужбине неуклонно проводился принцип, что в армии должны остаться лишь желающие. Право перехода на беженское положение, сразу же по прибытии в Константинополь, было предоставлено сначала лишь известным категориям лиц, а затем и всем без исключения чинам.

Выделив из себя небоеспособные элементы, армия, сведенная в три корпуса: 1-й армейский^6, Донской^7 (вскоре, за исключением одной бригады, перевезенный из района Чаталджи на Лемнос) и Кубанский^8, уменьшила до 45 тысяч свой состав, но зато окрепла морально для предстоящих ей испытаний. Расшатанная дисциплина, как следствие долгой Гражданской войны, требовала принятия исключительных мер и твердости начальников. Учитывая тяжелое нравственное состояние чинов армии на чужбине, Главнокомандующий призывал начальников всех степеней быть особенно близкими к своим подчиненным и всячески заботиться о них.

Особенное внимание в лагерях было обращено на военно-учебную часть. В восьми военных училищах обучалось до 3 тысяч юнкеров по программам мирного времени, в исключительно трудных условиях, почти без пособий. Были открыты школы: артиллерийская, инженерная, гимнастическая, а также курсы по подготовке командиров батальонов, рот, эскадронов, сотен, батарей и военно-административные. Во всех частях шли усиленные занятия в учебных командах, а также строевые и по специальностям различных родов войск. С старшими начальниками велись особые занятия, устраивались лекции, доклады, была организована военная игра. Для детей-подростков в лагерях были устроены гимназии (Галлиполи) и детские сады.

Ввиду того что все русские казенные денежные суммы, находящиеся за границей, оказались в руках совещания послов, командование почти не имело средств и было лишено возможности оказывать армии денежную помощь в нужном размере.

Отпуская средства на содержание беженских общежитий и других благотворительных учреждений в Константинополе, командованию с большим трудом удавалось выдавать, и то не каждый месяц, денежное пособие на мелочные расходы чинам армии, находящимся в военных лагерях (2 лиры офицеру, 1 лира солдату) и производить небольшие отпуски на учебные заведения, информацию, лечебные заведения и хозяйственные надобности частей.

Благодаря неуклонной работе всех чинов армии, во главе с доблестными начальниками генералами Кутеповым и Абрамовым, и несмотря на исключительно трудные условия жизни, армия вскоре стала в полном смысле регулярной, крепко спаянной дисциплиной и одухотворенной горячей верой в правоту и торжество своего дела.

Тяжелое испытание, выпавшее на долю армии, испытание ее твердости, ее духа было встречено армией спокойно, и она вышла из него с честью, победительницей, твердо веря в необходимость для родины своего существования.

Благожелательное поначалу отношение к Русской Армии к началу марта 1921 года резко изменилось. Под давлением враждебных армии русских общественных кругов, под влиянием политики Англии и ввиду тяжелого внутреннего положения в самой Франции, местные французские власти, получив инструкции из Парижа, стали угрожать прекращением довольствия и предложили чинам армии три выхода:

1) возвращение в Совдепию,

2) эмиграцию в Бразилию и Перу и

3) жизнь на собственные средства.

В ответ на это Главнокомандующий заявил, что, вполне сознавая всю тяжесть расходов, легших на бюджет французского правительства, он сразу же по прибытии в Константинополь начал вести переговоры с правительствами славянских государств и Венгрии о перевозке и расселении в этих государствах, на тех или иных условиях, контингентов армии, имея целью возможно скорее уменьшить число лиц, состоящих на французском пайке; к своему заявлению он добавил, что переговоры ведутся вполне успешно и есть полная надежда рассчитывать на благоприятное разрешение этого вопроса.

Что же касается возвращения в Совдепию или эмиграции в Бразилию, то генерал Врангель определенно сказал: «Я, как Главнокомандующий, не могу толкать на верный расстрел или белое рабство людей, честно и с верою шедших со мною на подвиг и самые тяжелые испытания».

Оторванный от армии и лишенный французами возможности повидать войска в эти тяжелые для армии дни, Главнокомандующий обратился к ним с призывом: крепко сплотиться, как год тому назад в Крыму, вокруг него и своих начальников, памятуя, что в единении наша сила, и с неизменной, непоколебимой верой обещал им, как и ранее, с честью вывести их из новых испытаний.

Одновременно с самой широкой агитацией в лагерях за возвращение в Совдепию и эмигрирование в Бразилию на полную неизвестность, без всякой надежды на возвращение на Родину, французами официально было объявлено, что Русской Армии больше не существует и что никто не должен слушаться своих русских начальников, коих французы не признают. Все это сопровождалось угрозами прекращения в ближайшие дни пайка.

На предложение французов пошли лишь наиболее слабые духом элементы, все сильное осталось непоколебимо, и в результате из армии было отправлено до 3 тысяч в Совдепию и около того же числа в Бразилию, большей частью казаков. Одновременно французы открыли запись желающих поступить в Иностранный легион, которая дала лишь несколько сот человек. За время пребывания в лагерях до 4 тысяч человек перешло на беженское положение в поисках заработка, под угрозой прекращения пайка и голодной смерти.

Армия выкристаллизовалась и с честью вышла из этого тяжелого испытания, она стала духовно еще крепче, еще более стойкой.

Перевозка армии в славянские государства

Удачно начатые и энергично проводимые переговоры о перевозке армии в славянские страны и Венгрию затягивались, так как французы не только не оказывали, казалось бы, естественной с их стороны поддержки, но всячески тормозили переговоры и чинили препятствия. Лишь благодаря исключительной энергии и настойчивости удалось достигнуть положительных результатов. Удачному завершению переговоров весьма способствовал командированный в славянские страны генерал Шатилов^9.

В основу расселения было положено: Русская Армия, не ложась бременем на приютившие ее государства, собственным трудом добывает средства для своего существования, в ожидании того дня, когда она снова будет призвана выполнить свой долг перед Родиной. Главное командование содержит минимальный командный состав, инвалидов, принадлежавших к составу армии, нетрудоспособных, женщин и детей, обеспечивает медицинскую помощь и отпускает средства на санитарные учреждения, читальни, газеты и информацию.

Королевство С.Х.С. дало согласие на прием регулярной конницы на службу в сербскую пограничную стражу, а кубанских казаков и технические части – на различные дорожные работы.

Правительство Царства Болгарского дало разрешение на расселение в предоставленных болгарами свободных казармах 14 тысяч контингентов армии, причем в обеспечение их жизни на один год были внесены средства в депозит болгарской государственной казны. Кроме того, 2 тысячи человек были приняты Болгарией на дорожные работы.

Особым договором, заключенным военным представителем Главнокомандующего с начальником штаба болгарской армии, были установлены основные положения жизни Русской Армии в Болгарии, коими за армией полностью сохранялась военная организация, предоставлялось право ношения военной формы и т. д.

Ввиду особо тяжелого положения казаков на острове Лемнос, Главнокомандующий решил перевезти их в Балканские страны в первую очередь.

В мае месяце началась, наконец, перевозка частей, и к началу 1922 года Донской и Кубанский корпуса полностью, а 1-й армейский за исключением 1½ тысячи человек, оставшихся временно в Галлиполи, были перевезены в Королевство С.Х.С. и Болгарию. Кроме того, около тысячи донцов были устроены на земледельческие работы в Чехословакию и до 3 тысяч донских и кубанских казаков выехали на работы в Грецию. Последние галлиполийцы весной 1923 года присоединились в Сербии к армии, а 300 человек из них устроены на различного рода работы в Венгрии.

Всего перевезено воинских чинов из военных лагерей и района Константинополя: в Болгарию – 17 000 человек, в Королевство С.Х.С. – 11 500, в Чехословакию – 1000 (в том числе 100 человек студентов-галлиполийцев), в Грецию – 3000 человек, в Венгрию – 300, в Бизерту – 6000 человек. Итого: 38 800 человек.

Настоящее положение армии и флота

В ожидании лучших дней, когда армия и флот будут призваны возобновить свою службу Родине, чины их собственным трудом обеспечивают свое существование, находя приют в различных государствах.

В Королевстве С.Х.С. расположены:

1. Чины кавалерийской дивизии, несущие пограничную службу в финансовом контроле на северной и западной границах и в пограничной страже на южной границе Королевства. Пограничники разбиты на четы. Командирами чет и всех высших соединений являются исключительно сербы, русский же командный состав использован в качестве помощников в пограничной страже или «референтов» (советников) по русским делам в финансовом контроле – соответствующих сербских начальников. Все русские воины, поступившие на эту службу, подписали особый контракт и ежегодно его возобновляют, кроме того, все они принесли также присягу на верность службы Королю.

Право носить русскую военную форму сохранено лишь за старшими воинскими чинами, начиная с командиров эскадронов, принятых на должности чиновников, только на службе в пограничной страже. Число их – 21 человек. Командир бригады и командиры полков, состоящих на службе в финансовой страже, и чины дивизии, находящиеся на иждивении главного командования, имеют также право носить русскую военную форму. Командиры же полков, состоящие на службе в финансовой страже, во время исполнения служебных обязанностей должны носить сербскую форму. Все остальные офицеры, за исключением офицеров последнего выпуска из Николаевского кавалерийского училища^10, числятся унтер-офицерами (наредниками и поднаредниками) и носят сербскую форму.

Оклады месячного содержания в пограничной страже: войник – 700 динаров, наредник – 850 динаров, офицер на чиновничьей должности – 1000 динаров; в финансовом контроле все получают содержание приправника (рядовой) – 600 динаров. Командиры эскадронов носят звание сверхштатного подпрегледника.

В целях иметь некоторые средства на черный день: на случай болезни, безработицы, ухода из части и т. д., во всех частях образованы запасные эскадронные капиталы, с вычетом в месяц в финансовом контроле 6 процентов из получаемого содержания и в пограничной страже – 8 процентов. Деньги эти составляют личную собственность каждого вкладчика, но расходоваться могут лишь в отдельных определенных случаях.

Ввиду расположения многих чет, в особенности по южной границе, не только вдали от крупных центров, но и от жилья вообще, условия жизни кавалеристов местами тяжелы как в отношении жилья, так и довольствия, принимая во внимание сравнительно небольшое содержание и крайнюю трудность доставки продуктов в места расположения чет и выброшенных ими вперед, к самой границе, постов. Однако, несмотря на это и крайне разбросанное и изолированное местами расположение, кавалеристы представляют собою исключительно крепкую по духу и внутренней спайке семью.

Недостаток содержания в финансовой страже вынуждает многих стремиться получить продолжительный отпуск, дабы подыскать себе на стороне более выгодный заработок. Почти все эти чины обыкновенно организовывают артели и работают вблизи находящихся на службе в финансовой страже своих однополчан, поддерживая с ними самую прочную связь.

В пограничной страже условия службы в общем значительно лучше, ввиду чисто военной организации. Со стороны сербского начальства неоднократно приходилось слышать прекрасные отзывы как о службе, так и о поведении чинов армии, находящихся в пограничной страже и финансовом контроле.

2. Кубанцы, донцы-гвардейцы, технические части и последние галлиполийцы, лишь несколько месяцев тому назад прибывшие из Галлиполи, находятся на различного рода работах.

Кубанцы расположены в трех группах: а) в районе Вранье, б) вблизи Белграда и в) в Словении, в районе Ормож – Лютомер.

Враньская группа уже более двух лет ведет работы по постройке шоссе. Казаки обеспечены сравнительно хорошо, зарабатывая в день 25–30 динаров и более. Живут казаки частью в выстроенных ими и прекрасно оборудованных землянках, частью по частным квартирам.

Вторая группа заканчивает работы по постройке железной дороги вблизи Белграда и постепенно перебрасывается на такие же работы в Словению, в район Ормож – Лютомер, где уже работают из ее состава свыше 300 казаков. Дневной заработок в Белградской группе в среднем также около 30 динаров, при сдельной же работе он достигает до 1000 и 1200 динаров в месяц. Живут казаки частью по квартирам, частью в бараках, предоставленных дирекцией.

В районе Ормож – Лютомер летние месяцы были выгодны для рабочих и каждый казак, работающий «сдельно», получал в месяц 1200 динаров и еще 200 динаров наградных. Особыми положениями и договорами, заключенными с дирекциями строительных работ, точно регламентирован порядок и распределение заработной платы во всех группах; семьи казаков, находящихся на работах, получают паек от дирекции.

Сравнительно малый процент офицеров в частях и большая привычка казаков к физическому труду много способствовали тому, что кубанцы исключительно хорошо устроились на работах. Во всех трех группах уже давно обращено особое внимание на обеспечение казаков на случай временной безработицы и увечий, полученных на работах: созданы процентными отчислениями из заработной платы ремонтный, инвалидный, санитарный и запасный капиталы. Медицинская помощь организована прекрасно, причем казаки приходят в этом отношении на помощь, производя особый ежемесячный вычет на санитарные нужды.

Все слабые духом уже давно ушли, оставшиеся представляют сплоченную и духовно крепкую часть. Внутренняя жизнь налажена прекрасно, во всех группах имеются свои лавочки и различные, отлично организованные мастерские, что дает возможность казакам быть хорошо и щеголевато одетыми и обутыми, а также иметь все необходимое по дешевой цене, несмотря на отдаленность некоторых мест их работ от центров. Информация налажена отлично. Кроме получаемых в сравнительно большом количестве газет, издается свой информационный бюллетень «Кубанец», достаточно полный и содержательный, – в результате казаки в курсе всех событий.

Донцы-гвардейцы, проведя год на службе в пограничной страже на венгерской границе, а затем, ввиду сокращения пограничной стражи, примерно такой же срок на крайне тяжелых лесных работах в Старой Сербии, ныне работают на постройке дорог в двух группах: в районе Быхача в Боснии и в районе Орможа в Словении.

Условия труда и жизни в новых районах работ гвардейских казаков значительно лучше, чем на лесных заготовках. Средний дневной заработок достигает 40 динаров в сутки. Производятся процентные отчисления в капиталы на случай безработицы. Специалисты техники работают по специальностям в различных районах и имеют заработок от 1000 и более динаров в месяц.

В районе Кральево на дорожных работах находится группа из состава последних галлиполийцев, в числе около 120 человек. Условия работ и жизни в бараках, предоставленных дирекцией, благоприятны. Дневной заработок на этих работах не менее 35 динаров. Несмотря на сравнительно недавнее пребывание на работах, все чины группы уже производят отчисления в запасный капитал на случай перерыва в работе. Постепенно налаживается медицинская помощь, открываются артельные мастерские, устраиваются библиотеки и читальни.

Наличие большого количества групповых работ в Королевстве С.Х.С. и почти повсюду хорошее отношение к русским контингентам как со стороны властей, так и местного населения в значительной степени облегчили проведение в жизнь основной задачи, постановки армии на работы.

Вследствие отсутствия в данное время свободных средств и имея в виду возможность как прекращения по разным причинам тех или иных групповых работ, на которых находятся части армии, так и временного их перерыва, генерал Врангель приказал обратить особое внимание на скорейшее образование во всех частях запасных капиталов пропорционально заработку каждого чина армии, находящегося на работах. Вклады эти составляют личную собственность каждого вкладчика и расходуются лишь для обеспечения довольствием в случае перерыва в работах.

Кроме вычетов в запасный капитал, везде, где чины армии, потерявшие на работах трудоспособность, не получают от министерства труда или дирекции обеспечения, Главнокомандующим указано производить еще и отчисления в особый инвалидный капитал. Меры эти во всех частях проводятся в жизнь, и люди, понимая их значение, широко идут навстречу начинаниям Главнокомандующего, сплошь и рядом производя большие, нежели указано, отчисления, на случай временной безработицы.

Болгария. Части армии, прибывшие в Болгарию осенью и зимой 1921 года (1-й армейский корпус из Галлиполи и Донской с Лемноса) – всего около 17 тысяч человек, – были приняты правительством Царства Болгарского: 2 тысячи на работы, а остальные для расселения в стране за счет русских средств, внесенных в депозит государства, на основании особого договора, заключенного военным представителем Главнокомандующего с начальником штаба болгарской армии.

Главнейшими основаниями этого договора были: части армии, перевезенные в Болгарию по назначению генерала Врангеля, сохраняют полностью свою организацию и своих начальников, ответственных за поддержание в них дисциплины и порядка. Все чины имеют право ношения военной формы и обязаны повиноваться болгарским законам, не принимая никакого участия во внутренних делах государства и его политической жизни.

Вначале отношения со стороны болгар к контингентам были прекрасные, части устроились в предоставленных им для жилья свободных казармах, и везде начались интенсивные занятия. Одновременно постепенно стал проводиться в жизнь основной принцип о постановке всех трудоспособных элементов на работы. Однако в Болгарии это встретило сильные затруднения, так как больших групповых работ не было, за исключением рудников, куда вначале командованием было признано нежелательным ставить на работы контингенты, ввиду исключительно тяжелых условий жизни и труда на них. Волей-неволей чины армии постепенно стали устраиваться на одиночные, преимущественно сельскохозяйственные работы, не утрачивая связи со своими частями.

Ввиду значительно меньшего процентного отношения числа офицеров в Донском корпусе, в среднем около 30 процентов, постановка на работы чинов его проводилась в жизнь значительно быстрее, чем в 1-м корпусе, где число офицеров превосходило 50 процентов всего численного состава частей.

Летом 1922 года генерала Врангель в отданном им приказе писал: «Наша казна истощена, мы стоим перед суровой необходимостью собственным трудом снискать себе средства к жизни. Пусть каждый, кто в силах, становится на работу, он облегчит этим помощь другим, более слабым. Заменив винтовку на лопату и шашку на топор, чины армии останутся членами своей родной полковой семьи, русскими воинами».

Дружно откликнувшись на призыв Главнокомандующего, в сознании необходимости общими силами сохранить на чужбине национальную армию, чины ее не погнушались черной работой, явив редкое величие духа.

Период постановки армии на работы был особенно тяжелым в Болгарии, так как он совпал там с травлей армии в печати и гонением против нее со стороны правительства Стамболийского, в корне нарушившего заключенный им договор и издавшего целый ряд распоряжений, имевших целью распылить и уничтожить армию.

Однако, несмотря на это, к 1 сентября вся армия в Болгарии перешла на трудовое положение; на содержании командования осталось лишь небольшое число хозяйственных чинов частей, семьи чинов и инвалиды. Кроме того, в распоряжении частей было оставлено некоторое количество пайков на случай болезни кого-либо из чинов или временной безработицы.

В частях были устроены околотки, бани, общежития, библиотеки и столовые для прибывающих с работ. Было обращено особое внимание как на должную информацию людей, разбросанных на работах по всей Болгарии, так и на установление с ними прочной связи.

С наступлением зимнего времени и прекращением части работ число запасных пайков, находящихся в распоряжении частей, было увеличено до 4 тысяч, что дало возможность всем безработным провести период времени с 1 ноября по 1 марта вместе и отдохнуть от тяжелых и непривычных условий жизни и труда на различных работах, в особенности же на рудниках, куда попала значительная часть контингентов.

С весны, в целях экономии, число хозяйственных чинов в группах было значительно уменьшено и все находившиеся на «запасных пайках» снова стали на работы. На образование в частях, расположенных в Болгарии, запасных и других капиталов, подобно Сербии, также было обращено внимание.

Разбросанные по всей Болгарии русские воины в тяжелые дни гонений со стороны правительства Стамболийского и агитации коммунистов, несмотря на высылку всех старших, наиболее авторитетных, начальников, показали свое величие духа, верность заветам и редкую сплоченность: из 17 тысяч русских воинов, находящихся в Болгарии, в «Союз возвращения на родину» записалось лишь несколько сот человек.

Немалое значение в этом отношении сыграла и правильно поставленная информация; еще со времени пребывания армии в лагерях Галлиполи и Лемноса чины ее прекрасно знали, кто друзья армии и кто ее враги, ибо Главнокомандующий приказывал всегда широко знакомить войска, наравне с честными органами русской печати, также и с теми, которые, не брезгуя ложью и клеветой, чернят армию, генерала Врангеля и старших начальников. Одновременно издававшиеся распоряжением Главнокомандующего информации, бюллетени и листки правдиво знакомили части армии с действительным положением дел как в Советской России, так и во всей Европе.

В данное время, в связи с изменением политической обстановки в Болгарии, травля русских воинов прекратилась и люди, тяжелым трудом зарабатывающие себе средства к существованию, могут, наконец, спокойно ждать дня, когда они будут снова призваны выполнить свой долг перед Родиной.

Несмотря на все пережитые тяжелые испытания, дух попавших в Болгарию офицеров, солдат и казаков остался по-прежнему непоколебимым; об этом свидетельствует само за себя их поведение в дни падения правительства Стамболийского, когда, разбросанные на работах по всей Болгарии, несмотря на все ранее бывшие гонения и притеснения, они свято выполнили призыв генерала Врангеля не вмешиваться во внутренние дела государства, давшего им приют.

Бизерта. Флот. Русский военный флот, выведенный из Крыма доблестным адмиралом Кедровым^11, в составе 30 судов, прибыл из района Константинополя в Бизерту к началу 1921 года. Тотчас по прибытии эскадры было предложено всем желающим списаться с кораблей и перейти на беженское положение. Таковых оказалось около 1000 человек; они были немедленно свезены на берег и устроены в беженских лагерях.

Прибывшие на судах эскадры раненые и больные, в числе до 500 человек, были сразу же по прибытии в Бизерту свезены во французский морской госпиталь, а семьи чинов эскадры и морской кадетский корпус устроены в особых лагерях, причем в корпусе, вскоре же по прибытии, начались занятия.

Французские морские власти совершенно не вмешивались во внутреннюю жизнь эскадры и, обеспечив выдачу всем прибывшим продовольствия, все свои распоряжения передавали исключительно через командующего эскадрой. Все русские суда сохранили право стоять под своим родным андреевским флагом.

С марта месяца постепенно началось приведение судов эскадры в «состояние для долговременного хранения» и непрерывное сокращение числа чинов эскадры. Всем списанным с кораблей командующий эскадрой приходил широко на помощь в смысле приискания заработка, попечения об инвалидах и детях, оказания содействия к выезду во Францию и организации касс взаимопомощи, а также мелких предприятий и мастерских. Всего из числа прибывших с эскадрой выехало на работы во Францию свыше 3 тысяч человек и осталось на работах в Тунисе до 1500 человек.

Французское морское министерство, дав словесное обещание сохранить все боевые суда русской эскадры вплоть до момента передачи их признанному Францией законному русскому правительству, это свое обещание касательно боевых судов пока выполняло; для покрытия же части расходов, связанных с эвакуацией и содержанием Русской Армии и флота, оно продало большую часть боевого запаса эскадры; кроме того, лучшая мастерская – транспорт Черноморского флота «Кронштадт» был уведен французами из Бизерты и включен в состав их военного флота. Все многочисленные протесты генерала Врангеля и адмирала Кедрова против продажи судов французами не были приняты во внимание.

До настоящего времени из числа 30 судов эскадры, прибывших в Бизерту, осталось 18 боевых вымпелов: линейный корабль «Алексеев», крейсера «Корнилов» и «Алмаз», все миноносцы, подводные лодки и одно учебное судно. Суда эти, находящиеся в состоянии долговременного хранения, обслуживаются и охраняются небольшими командами; всего в составе эскадры около 300 человек, не считая морского корпуса.

Учебное дело

Военные училища. С первых месяцев пребывания армии на чужбине Главнокомандующим было обращено внимание на организацию учебного дела. Несмотря на крайне тяжелые условия жизни, еще в военных лагерях, в шести военных училищах в Галлиполи и на острове Лемнос велись занятия по программам мирного времени, почти без пособий и необходимых средств. С переездом армии в славянские страны занятия эти были окончательно налажены, и за 2½ года пребывания на чужбине из училищ произведено было в офицеры до 2 тысяч юнкеров. Все училища давали, кроме военного, законченное среднее образование, а специальные – сверх того и техническое.

В тяжелых условиях жизни и при всех испытаниях, выпавших на долю армии, училища всегда высоко держали свое знамя и являлись рассадниками в армии честного, идейного и образованного офицерства, крепко спаянного внутренней дисциплиной. Заслуживает внимания то, что, несмотря на серьезное прохождение курса, по программам мирного времени, содержание военных училищ стоило значительно дешевле по сравнению с прочими средними учебными заведениями различных организаций.

Несмотря на значение и роль военных училищ в деле воспитания в рыцарском и национальном духе будущих офицеров, недостаток средств, находящихся в распоряжении командования, вынудил Главнокомандующего отдать приказание произвести последний выпуск юнкеров в офицеры 15 сентября 1923 года, после чего занятия в училищах прекратить.

Кадетские корпуса. В 3 кадетских корпусах, расположенных в Королевстве С.Х.С. в городах Сараево, Белая Церковь и Билеч, обучается в данное время до 1200 кадет, причем в последнее время в одном из них открыт 8-й класс, окончание которого дает право поступления в высшие учебные заведения Королевства С.Х.С.

За время пребывания за границей корпуса окончили около 300 кадет, причем большинство из них поступили в университеты Королевства С.Х.С., около 100 человек – в Николаевское кавалерийское училище и сравнительно незначительное число удалось устроить в высшие учебные заведения Чехословакии, Германии и других государств.

Корпуса содержатся на средства, отпускаемые сербским правительством. Преподавание и воспитание кадет ведется в здоровом национальном духе, и корпуса производят во всех отношениях отличное впечатление.

Морской кадетский корпус, прибывший к началу 1921 года в Бизерту вместе с Русской эскадрой, за 2½ года пребывания на чужбине выпустил в корабельные гардемарины свыше 200 человек, из коих около половины устроено в высшие учебные заведения Франции и Чехословакии, а остальные частью выехали на различного рода работы во Францию, частью же остались на эскадре. В данное время в корпусе состоит преподавателей и административного персонала 33 человека, кадет – 140. Все чины корпуса получают паек от французов, и, кроме того, на содержание его командованием отпускаются небольшие средства. Несмотря на ограниченность денежных отпусков, корпус поставлен прекрасно и окончившие его гардемарины подготовлены для будущей службы и воспитаны в духе старых славных традиций флота.

Институты и гимназии. В Королевстве С.Х.С., кроме 3 кадетских корпусов, находятся еще 3 девичьих института, в которых воспитываются свыше 600 девочек, в том числе и дети чинов армии. Содержатся институты на средства сербского правительства.

В Болгарии, ввиду отсутствия подобных Сербии правительственных отпусков и принимая во внимание наличие там большего числа детей воинов школьного возраста, армия содержит на свои средства гимназию, основанную еще в Галлиполи, и интернат при Варненской гимназии Союза городов. В Галлиполийской гимназии учатся и находятся на полном иждивении командования свыше 150 детей, преимущественно сирот, а в интернате в Варне – 60 детей.

Устройство чинов армии в высшие учебные заведения. При эвакуации из Крыма в рядах армии находилось несколько тысяч лиц с незаконченным высшим образованием, прерванным войной как всемирной, так и гражданской.

В отношении этих лиц генерал Врангель счел своим долгом сделать все, чтобы дать им возможность закончить образование, учитывая, с одной стороны, острую нужду в образованных работниках, которую будет испытывать Россия в период ее восстановления, а с другой – необходимость использовать для них время нахождения армии на чужбине.

Благодаря энергичным хлопотам удалось устроить в высшие учебные заведения в Праге до 1000 человек бывших русских студентов и из них 100 чинов армии. К данному времени число попавших в учебные заведения Чехословакии возросло еще на несколько сот человек.

После переезда армии в славянские государства удалось определить в высшие учебные заведения Королевства С.Х.С. несколько сот человек чинов армии и на первых порах поддержать студентов выдачей им: 1) ежемесячных пособий и 2) отпуском средств на организацию общежитий и столовых. Всего к настоящему времени в высших учебных заведениях Королевства С.Х.С. учится свыше 1000 человек, прибывших с армией из Крыма.

Одновременно оказывалось и продолжает оказываться всяческое содействие и возможная материальная помощь чинам армии к переезду во Францию, Бельгию и Германию и другие государства с целью поступления в высшие учебные заведения. Всего из армии, прибывшей из Крыма, устроено в высшие учебные заведения различных государств свыше 2 тысяч человек.

Зная трудность для большинства офицеров получения средств к существованию путем непривычно тяжелого черного труда, единственного, на который они могут рассчитывать, не имея специальных знаний, отпущены были средства Союзу городов на открытие в Софии особых технических курсов. Уже несколько сот человек окончили эти курсы, и все они устроены на сравнительно хорошо оплачиваемых местах. Одновременно оказывается содействие и помощь к поступлению на железнодорожные курсы в Королевстве С.Х.С. и американские технические – в Софии. На них также обучается в данное время несколько сот человек чинов армии.

Помощь инвалидам, нетрудоспособным и семьям чинов армии

До 1 сентября 1921 года, то есть до перехода армии на «трудовое положение», все инвалиды и нетрудоспособные, находящиеся в частях, а также и семьи чинов армии, получали установленный для всех паек и, кроме того, две первые категории еще и пособие на мелочные расходы.

С 1 сентября, когда каждый трудоспособный стал собственным трудом зарабатывать себе средства к существованию, были установлены следующие сокращенные отпуски указанным выше категориям:

1) Ежемесячно каждому члену семьи чинов армии отпускалось по 125 динаров в Королевстве С.Х.С. и по 200, а затем и по 300 левов в Болгарии, причем членами семьи указано было считать: жен, детей до 17 лет, не находящихся в закрытых учебных заведениях на казенном содержании, родителей мужа – чина армии и его жены, старше 43 лет, а также вдов и сирот чинов армии.

2) Ежемесячно по 500 и 400 динаров в Королевстве С.Х.С. и по 600 и 400 левов в Болгарии двум разрядам инвалидов, причем к 1-му были отнесены инвалиды генералы и бывшие командиры отдельных частей российской армии, не имеющие службы и не получающие помощи из других источников, а ко 2-му – все остальные инвалиды.

Впоследствии, с 1 января по 1 апреля 1923 года, инвалидами было указано считать лишь тех чинов армии, кои потеряли не менее 60 процентов трудоспособности, и всем им был установлен одинаковый оклад в Королевстве С.Х.С. – 400 динаров, а в Болгарии – 460 левов.

Все же офицерские и классные чины армии в возрасте от 43 до 50 лет стали получать ежемесячное пособие в 250 динаров (360 левов) и старше 50 лет – 400 динаров (460 левов).

Кроме того, для наиболее заслуженных, не имеющих службы офицеров, генералов и полковников, бывших командиров отдельных частей и кавалеров орденов Святого Георгия и Святого Николая были установлены ежемесячные отпуски по 500 и 450 динаров в Королевстве С.Х.С. и, соответственно, 610 и 510 левов в Болгарии, как пенсионерам армии.

Одновременно, для сокращения расходов, принимались меры к устройству инвалидов, нетрудоспособных и пенсионеров на службу и работы, причем в зависимости от заработка им должен был быть либо прекращен, либо соответственно уменьшен денежный отпуск. С 1 апреля требования, предъявляемые к лицам, получающим указанные пособия, были увеличены и число их, таким образом, сократилось. Категории пенсионеров были упразднены, и помощь продолжала оказываться лишь небольшому числу старших, особенно заслуженных и отличившихся воинов, коим были установлены ежемесячные отпуски: в 500 динаров и в 350 динаров.

Было произведено переосвидетельствование инвалидов, и они были разделены на 2 разряда: 1-й – потеря 100 процентов трудоспособности и 2-й – 75–99 процентов, в зависимости от чего им были установлены ежемесячные оклады в 500 и 350 динаров для Сербии и 610 и 460 левов для Болгарии.

Нетрудоспособные по возрасту были разделены также на два разряда: старше 55 лет и от 50 до 55 лет, – и стали получать по 350 и 250 динаров в Сербии и по 460–360 левов в месяц в Болгарии.

Семейное пособие было уменьшено в Королевстве С.Х.С. до 75 динаров в месяц на одного члена семьи и в Болгарии до 200 левов.

С 1 сентября, ввиду поднятия курса лева, установлены следующие оклады:

В настоящее время получают постоянное ежемесячное пособие 25 пенсионеров, 800 инвалидов и нетрудоспособных, состоящих в рядах армии, и до 2000 членов семей.

С первых же дней пребывания армии на чужбине оказывалась помощь и тем инвалидам, которые не числились в армии, в виде периодических денежных отпусков на устройство инвалидных домов, организацию общежитий и мастерских, а также и на другие неотложные нужды.

С сентября месяца 1922 года было отпущено 250 тысяч динаров для организации помощи наиболее нуждающимся бывшим чинам армии и 500 тысяч динаров для оказания помощи инвалидам, находящимся вне армии.

Разверстка первого ассигнования была произведена по союзам, так как к этому времени почти все военнослужащие, временно выбывшие из армии, уже объединились в союзы. Разверстка же второго ассигнования была произведена пропорционально числу инвалидов, учитывая местные условия, в которые они были поставлены в различных странах.

Кроме того, в Болгарии до 1000 инвалидов, не числящихся в частях войск, получали до последнего времени еще и постоянное ежемесячное пособие, по 125–200 левов на человека, через российское общество Красного Креста, из остающихся 11 миллионов левов, внесенных в депозит болгарского правительства по вышеупомянутому договору последнего с представителями Главного командования.

Сделано все возможное, дабы поддержать на чужбине тех, кто потерял свое здоровье на поле брани, сражаясь за честь Родины.

Медицинская помощь

По прибытии армии в Константинополь на ее средства содержались более полугода врачебно-санитарные учреждения военных лагерей Галлиполи, Лемноса и Чаталджи, лазареты для беженцев в Константинополе и его окрестностях и 3 госпитальных судна.

Все эти учреждения в достаточной мере полно обслуживали армию и выполняли свое назначение как по ликвидации привезенных из Крыма эпидемических заболеваний, так и по борьбе с развитием новых в военных лагерях и в районе Константинополя.

Отпущенных средств хватило по их назначению лишь до середины 1921 года, после чего все указанные учреждения, постепенно сокращаясь, содержались примерно в течение года на средства, отпускаемые Совещанием послов в Париже, а затем с августа месяца 1922 года все они снова поступили на содержание армии. Кредит на санитарные нужды был увеличен, что дало возможность открыть несколько новых санитарных учреждений и пополнить запас перевязочного материала и медикаментов, в особенности хинина, столь нужного для борьбы с малярией. Санитарное состояние, несмотря на нездоровые местами стоянки частей и тяжелые условия их жизни, вполне благополучно.

Армия содержит полностью и поддерживает функционирование следующих лечебных заведений:

1) В местах расположения рабочих групп околотки: в Королевстве С.Х.С. – 10, на 5 коек каждый, и 6 амбулаторий, а в Болгарии – 25 околотков, из коих 4 на 10 коек каждый, а все прочие на 5, и 1 амбулаторию. Всего 145 коек.

2) Обслуживающие рабочие группы санитарные учреждения (в том числе и Красного Креста): в Королевстве С.Х.С. 3 лазарета и в Болгарии 2 госпиталя на 50 и 25 коек.

3) Частично поддерживает функционирование медико-санитарных учреждений российского общества Красного Креста, обслуживающих как русских воинов, так и русских беженцев: в Королевстве С.Х.С. – госпиталь, лазарет, амбулатории и зубоврачебные кабинеты, в Болгарии – 2 госпиталя.

Всего израсходовано на санитарные нужды армии за год по Сербии свыше 500 тысяч динаров, а по Болгарии более 1 миллиона левов.

Заключение

Итоги сделанному почти за три года пребывания армии на чужбине: спасено от красного ига 150 000 человек, заработок обеспечен до 40 000 военнослужащим; учится в высших учебных заведениях разных государств до 3000 человек, в средних учебных заведениях до 5000 человек; поддерживается в разных странах существование до 6000 инвалидов и престарелых, а также до 2000 семей чинов армии. Многим десяткам тысяч оказана медицинская помощь.

В начале весны 1920 года, когда Добровольческая армия, после двухлетней борьбы, была прижата к морю, а великобританское правительство, дотоле поддерживавшее армию, ее оставило, генерал Врангель призван был в Крым, для того чтобы из рук Главнокомандующего генерала Деникина принять то русское знамя, которое подняли из праха, среди развала Родины, генералы Алексеев и Корнилов. Новый Главнокомандующий не мог обещать армии победу. Он обещал лишь «с честью вывести ее из тяжелого положения».

Хотя армия, оставленная всем миром, и вынуждена была, после беспримерной 8-месячной борьбы, покинуть пределы Отечества, но она не склонила русское знамя и вынесла его незапятнанным за пределы России.

Несмотря на то что Главнокомандующий открыто предупредил всех о полной необеспеченности в будущем и предложил каждому свободно решить свою судьбу, 150 тысяч русских людей предпочли оставление Родины позорному игу большевиков.

Беспросветным казалось ожидавшее их будущее, но, как и 8 месяцев назад, Главнокомандующий обещал им «с честью вывести их из тяжелого положения», «отстоять честь русского родного знамени на чужбине» и «дать возможность, не ложась бременем на приютившие их страны, собственным трудом обеспечить свое существование в ожидании лучших дней, когда служба их понадобится Родине».

В тяжелой борьбе со всем миром, среди страданий и лишений, армия сохранила честь русского знамени на чужой земле, заслужив уважение даже врагов. Перевезенная на Балканы, она обеспечена своим трудом.

Армия сохранила свою независимость – она не связана ни договорами, ни обязательствами ни с государствами, ни с партиями. Она спокойно может ждать дня, когда служба ее понадобится Родине.

В. Даватц^12, Н. Львов^13

Русская Армия на чужбине^14

На рейде Константинополя сосредоточилось до 126 русских судов. Здесь были и военные корабли, как крейсер «Корнилов», большие пароходы пассажирского типа и маленькие суда самой различной вместимости. Везде развевались русские флаги – андреевский и бело-сине-красный.

Раздавалась русская команда, слышна была русская молитва на утренней и вечерней заре, и громкое русское «Ура!» неслось с кораблей, когда они проходили мимо «Корнилова», где на мостике появлялся Главнокомандующий Русской Армией генерал Врангель.

Так вот каково появление русских в Царь-граде. Многовековая история перевернута вверх дном. Это те русские, которые с давних времен являлись угрозой с севера для Оттоманской империи, надеждой всех порабощенных христианских народов Востока, те, отцы и деды которых появлялись на берегах Босфора, стояли под самыми стенами Константинополя в Сан-Стефано.

На городских зданиях развеваются флаги всех народов-победителей – Англии, Франции, Италии, Греции, Сербии, – нет только русского знамени. Воды Босфора все также ровным прибоем ложатся на старинные стены и башни Византии. С кораблей виден по берегам Золотого Рога великолепный силуэт города, виден купол Святой Софии. Щемящее чувство охватывает, когда одну минуту задумываешься над тем, что случилось.

На Босфоре стоят английские дредноуты с гигантами пушками. По улицам проходят войска во французской, английской, греческой формах, а русские, затерянные в толпе, приравнены к тем, кого чернокожие разгоняют палками у ворот международного бюро, ищут приюта в ночлежках, пищи в даровых столовых.

Великолепные, с колоннами, здания дворца русского посольства на Пере все переполнены толпой беженцев, комнаты отведены под лазарет, и залы, видевшие прежнее великолепие, с портретами императоров на стенах, теперь превращены в сплошной бивуак для прибывающих постояльцев.

Во дворе посольского здания толпа в дырявых шинелях с женщинами и детьми. Кто эти люди? Это те, которые были не последними в старой России, те, которые руководили делами, создавали культуру, богатство и могущество государства. А военные? Это те, которые с 14-го года пошли на войну, исполняя свой воинский долг, израненные в боях, теперь бездомные скитальцы, те генералы, которым воздаются почести во всем мире, национальные герои, прославленные за свой подвиг, это те «неизвестные», память которых чтут все народы, одержавшие победу в мировой войне. Здесь, в передних русского посольства, они жмутся и ютятся у стен, ожидая, где найти себе приют и помощь.

На первых же днях по прибытии в Константинополь состоялось совещание на крейсере «Вальдек Руссо». В этом совещании приняли участие Верховный комиссар Франции де Франс, граф де Мартель, генерал де Бургон, командовавший Оккупационным корпусом, адмирал де Бон и его начальник штаба и с другой стороны – генерал Врангель и генерал Шатилов.

На совещании было подтверждено соглашение, которое состоялось еще прежде с графом де Мартелем, что Франция берет под свое покровительство русских, прибывших из Крыма, и, в обеспечение своих расходов, принимает в залог наш военный и торговый флот.

Вместе с тем было признано необходимым сохранить организацию кадров Русской армии с их порядком подчиненности и военной дисциплины. На сохранении армии генерал Врангель настаивал самым категорическим образом. Это было необходимо по мотивам морального характера.

Нельзя было относиться к союзной Русской армии иначе, чем с должным уважением; нельзя было пренебречь всем ее прошлым, ее участием в мировой войне вместе с союзниками, кровью, пролитой за общее дело Европы, наконец, ее верностью до конца в тяжелой борьбе с большевиками.

Сохранение дисциплины, подчиненность своему командованию диктовались также практическими соображениями. Вся эта масса людей, сразу признанная толпой беженцев, оскорбленная в своем достоинстве и вышедшая из повиновения, могла бы представить серьезную угрозу для сохранения порядка. Эти соображения учитывались официальными представителями Франции.

Адмирал де Бон, генерал де Бургон и адмирал Дюменилль, как военные, чувствовавшие наиболее свой долг в отношении Русской армии, горячо поддерживали заявление русского Главнокомандующего. И под их влиянием Верховный комиссар Франции господин де Франс, типичный представитель дипломатического корпуса, дал свое согласие на сохранение в военных лагерях войсковых частей и подчиненности последних их генералам.

Таким образом, с согласия французских властей армия осталась цела, подчиненная своему командованию в порядке строгой дисциплины, со своей организацией, со своими судами, со своими боевыми знаменами и оружием.

На совещании было намечено также рассредоточение армии. Были выделены войсковые части и направлены – 1-й корпус, под начальством генерала Кутепова, в Галлиполи, кубанцы, с генералом Фостиковым, на остров Лемнос и донцы, под командой генерала Абрамова, в Чаталджу.

Штаб Главнокомандующего был сокращен до минимума. Правительство Юга России было переформировано. Кривошеин^15 оставил свой пост и выехал в Париж. Ушел Тверской^16, заведовавший внутренними делами, и другие члены крымского правительства. Струе продолжал вести дела внешних сношений, а Бернацкий^17 – финансов, но оба они также скоро выехали в Париж. При Главнокомандующем остался из состава крымского правительства один Н.В. Савич^18. Однако указа о сложении власти Правителя Главнокомандующим не было издано.

Генерал Врангель дал такое объяснение происшедшей перемене Южно-русского правительства: «С оставлением Крыма я фактически перестал быть Правителем Юга России, и естественно, что этот термин сам собою отпал. Но из этого не следует делать ложных выводов: это не значит, что носитель законной власти перестал быть таковым, за ненадобностью название упразднено, но идея осталась полностью. Я несколько недоумеваю, как могут возникать сомнения, ибо принцип, на котором построена власть и армия, не уничтожен фактом оставления Крыма. Как и раньше, я остаюсь главой власти».

Акта отречения не последовало. Генерал Врангель не сложил с себя власти, преемственно принятой им от адмирала Колчака и генерала Деникина, и продолжал нести ее как долг, от которого нельзя отказаться. А в то время это означало возложить на себя всю ответственность в почти безнадежном положении. Русские общественные организации в Константинополе единодушно поддерживали Главнокомандующего.

В обращении своем от 17 ноября к генералу Врангелю представители Городского и Земского союзов, комитета русской адвокатуры, торгово-промышленных и профессиональных организаций Юренев^19, Тесленко, Глазов, Алексеев и пр. заявляли: «Собравшиеся в Константинополе представители русских общественных организаций горячо приветствуют Вас и в Вашем лице доблестную русскую армию, до конца продолжавшую неравную борьбу за культуру и русскую государственность, и вменяют себе в непременную обязанность заявить, что они считают борьбу с большевизмом продолжающейся и видят в Вас, как и прежде, главу Русского Правительства и преемственного носителя законной власти».

«Мы ждем полного выяснения позиции Франции, – говорил генерал Врангель. – Если она не признает армию, как ядра новой борьбы с большевизмом, я найду путь для продолжения этой борьбы».

В этих словах левая печать усмотрела угрозу – нечто зловещее. На генерала Врангеля посыпались обвинения, что он хочет начать какую-то новую авантюру, жертвуя людьми ради своего личного честолюбия. «Дело Крыма безвозвратно кончено», – не без злорадства провозглашали они.

Для тех, кто не жил с армией, было непонятно, что иначе и не мог говорить генерал Врангель. Он говорил так (ив этом была вся сила его слов) потому, что так думали, так чувствовали и этого хотели десятки тысяч людей, офицеров и солдат Русской армии.

У них было свое прошлое, которое они не могли и не хотели забыть, свои подвиги и жертвы, которыми нельзя было пренебречь, у них сохранились ненадломленные силы и крепкий дух, непоколебленная вера в себя и в своих вождей. Они хотели оставаться тем, чем были, Русской армией.

Таким людям нельзя было сказать: «Вы кончили ваше дело, вы больше не нужны и можете расходиться на все четыре стороны, кто куда хочет».

Были ли упадочные настроения среди войск? Да, были. Они не могли не быть. Тяжелые удары судьбы, пережитые испытания, усталость после трехлетних непрерывных боев, лишения и страдания моральные, неизвестность будущего угнетали людей. Чтобы устоять в буре, нужны были исключительные силы, которых у многих не хватило. Но ядро армии было здорово. Люди готовы были идти тем же трудным путем, идти без конца, даже без надежды. Нашлись вожди, которые влили в них новые силы, подкрепили слабевших и падавших и вновь поставили их на ноги.

Положение русских на константинопольском рейде было тяжело, особенно в первое время, когда не организована была помощь. Однако те описания ужаса, которые стали появляться в печати, не соответствовали действительности.

«Уже два дня идет проливной дождь, – отмечает корреспондент. – Подул норд-ост, море свежеет, и палубные пассажиры, а их на каждом пароходе 60 процентов, в ужасном состоянии. Прибавьте к этому полное отсутствие горячей пищи в течение 10 дней, ничтожное количество вообще пищи, и слова объезжавшего пароходы морского врача вам не покажутся преувеличением. «Продержите пароходы еще неделю, и не понадобится хлопот о размещении беженцев. Все они разместятся на Скутарийском кладбище». «Стон и ужас стоят на Босфоре, – пишет другой. – Те лаконические вести, которые идут оттуда, только в слабой степени дают представление о творящемся там кошмаре». И наконец, третий говорит: «Они лежат, потому что не могут сидеть. Они сидят, потому что не в состоянии протянуть руку и произносить слова. Но есть еще стоящие, просящие, протягивающие руки и даже – о ужас, не понятый еще миром, – и даже улыбающиеся. О, эта улыбка распятого! Вспомните ее все, кто имеет еще память».

Такие свидетельства очевидцев являются скорее показателем развинченности нервов и страдают преувеличением. Поражало скорее другое – то спокойствие, с которым русские переносили невзгоды, обрушившиеся на них, поражала та бодрость, которую они сумели сохранить в себе, несмотря на всю тяжесть пережитого. «Мы шли семь дней в пути от Севастополя к Босфору, – пишет один из ехавших на пароходе «Рион». – Погода стояла тихая, безветренная. Море было спокойно. Если спросить, что переживало огромное большинство тех людей, которые битком набили каюты, палубу, трюм и все проходы на пароходе «Рион», то правильно было бы ответить: все были поглощены заботой, как бы согреть свои застывшие пальцы, как бы укрыться лучше от дождя, добыть кипятку, теплой пищи и кусок хлеба. И эти заботы так захватывали всего человека, что ничто Другое не приходило на ум. Люди, находящиеся в Совдепии, должны испытывать нечто подобное. Ощущение голода и холода доминирует над всем. Старый, развалившийся «Рион» был перегружен сверх меры. На нем, кроме большого военного груза, помещалось до 6 тысяч человек. Пароход шел медленным ходом, с сильным креном на левый борт. В пути не хватило угля. Это случилось на 5-й день. Ночь была темная, накрапывал дождь. Ярко в темноте светился электрический фонарь на палубе парохода и качающийся то синий, то красный огонь на миноносце, шедшем на буксире. С вахтенной будки в рупор слышался голос капитана, и ему отвечал такой же голос в рупор с миноносца. Зловеще звучали эти голоса. Нужно было перегружать уголь с миноносца, где оставался его некоторый запас. По палубе заходили люди, и слышно было, как звякала цепь и шуршал канат. На противоположном конце какой-то старик с седыми волосами (его лицо было освещено светом электрического фонаря) громко произносил речь. Отдельные слова долетали до нас. Это была проповедь. «Туманы и мглы, гонимые ветром…» – говорил старик. Среди шума каната, топота ног по палубе вдруг раздалась песнь женского голоса. Пела помешанная миловидная молодая женщина, которую мы часто видели на пароходе ходящей по палубе. Ее мужа расстреляли большевики, ребенок ее умер, она сошла с ума в чрезвычайке. Она бродила по пароходу с веселой улыбкой и по временам пела всегда веселые песни. Глаза ее глядели, широко раскрытые, по-детски радостно. Вся ночь прошла в нагрузке угля. Это была страшная ночь. На следующий день нас взял на буксир американский крейсер и привел на Босфор. Мы стали среди голубого разлива. Зеленые холмы и скаты и красные камни у берега все были залиты лучами солнца. Раздалась громкая песнь, удалая русская песнь. Пели 40 кубанцев на нашей палубе. Говор замолк на пароходе, смолкли крики лодочников внизу. Песнь захватила всех. Как рукой сняло тяжелые переживания прошлой ночи. Как будто все стало иным, и даже наш «Рион», накренившийся на левый борт, уже перестал нагонять тоску своим унылым видом развалившейся проржавелой посудины».

130 тысяч русских в несколько дней на пароходах появились на Босфоре. Задача их прокормить и разместить представлялась нелегкой. Продовольствия, вывезенного из Крыма, хватало всего дней на 10. Константинополь не был подготовлен к приему такой массы людей. Тем не менее задача эта была разрешена благодаря дружным усилиям русских организаций, содействию американского Красного Креста, французов и англичан. Земскому Союзу было отпущено 40 000 лир из средств Главного командования. Были сняты хлебопекарни, организована выпечка хлеба, и на десятках барж хлеб ежедневно подвозился к пароходам. Таким образом, предсказания морского врача не сбылись в действительности. Вряд ли смертность среди русских была высока, несмотря на тяжелые условия, в которых они находились. Сыпной тиф, этот страшный бич, свирепствовавший в Ростове, Новороссийске и Екатеринодаре и уносивший тысячи жертв, больше, чем гибло в сражениях, в Крыму не был распространен. Явное свидетельство о хорошем санитарном состоянии армии. Он не был занесен и в Константинополь на пароходах.

С 4 ноября по 7-е подходили пароходы и останавливались на рейде «Мода». А уже 9-го стали отходить суда с войсками в Галлиполи и с беженцами в Катарро. Постепенно началась и разгрузка больных и раненых и остальной массы беженцев. Раненые были размещены в русских лазаретах – в здании русского посольства, в Николаевском госпитале, в Харбие, во французском госпитале Жанны д’Арк, а беженцы распределены по лагерям Сан-Стефано, Тузле, на островах Халки и в целом ряде других мест. Участие к русским выказали все иностранцы, но особенно американцы, снабдившие лазареты санитарным имуществом и медикаментами в самых широких размерах и оказавшие самую большую помощь. Также дружно работали и русские организации в Константинополе, Городской и Земский союзы, Красный Крест и представители русского Главного командования, объединившись в центральной объединенный комитет для согласования своих действий. Благодаря общей дружной работе бедствие было предотвращено.

* * *

Константинополь постепенно наполнялся рядом эвакуаций, начиная с первой одесской, затем со второй одесской, новороссийской и затем крымской. Массы русских прошли через Константинополь, частью осели в нем, а частью рассосались по другим странам, на Балканском полуострове и в Западной Европе. Кого только не было в среде русской эмиграции – и калмыки, и горцы, и казаки, и крестьяне Южной России. Были и представители зажиточных классов – торговцы, землевладельцы, промышленники. Была, наконец, в большом числе и русская интеллигенция. В рядах армии, а в особенности в первом корпусе, был столь значительный процент со средним и высшим образованием, какой вряд ли существовал когда-либо в другой армии. Были там рядовыми и офицерами и учителя, агрономы, техники, инженеры и студенты высших учебных заведений, гимназисты.

Никогда еще Европа не видела такой массовой эмиграции. Русских считается более 2 миллионов покинувших Россию. Это, в сущности, был выход целых слоев русского народа, мало похожий на французскую эмиграцию XVIII века. Россия лишилась в них своих лучших сил образованного общества. Русские оставили Крым не с тем, чтобы жить за пределами своего Отечества, как эмиграция. Они хотели оставаться русскими, вернуться в Россию и служить только России. Они уходили со своими учреждениями, учебными и санитарными, со своим духовенством, наконец, со своим флотом и со своей военной организацией. Войска расположились в лагерях Галлиполи, Лемноса и Чаталджи, а гражданское население и те, которые отстали от армии, разместились в беженских лагерях или разбрелись в Константинополе. Началось тяжелое существование, когда человек всецело поглощен заботами о насущном хлебе, о ночлеге, о том, чтобы как-нибудь добыть средства для своей семьи. Тяжело было видеть старых, заслуженных людей с боевыми отличиями, торгующими разными безделушками на Пере, русскую девушку в ресторанах на Пере, детей, говорящих по-русски, в ночную пору на улицах, заброшенных и одичавших, солдат в серых рваных шинелях, забравшихся во двор пустой мечети. Сколько раз приходилось встречать поздно ночью людей, укрывавшихся под карнизами домов от дождя и ветра. Нельзя было без краски стыда видеть русскую женщину в компании пьяных английских матросов в кабачке Галата. Какая тоска брала слышать русскую песнь, пропетую на улице женщиной под шарманку.

В этих ужасных условиях борьбы за существование люди были готовы на все, лишь бы как-нибудь устроиться. Одни нанимались на службу в английскую полицию, другие изыскивали способы бежать к Кемалю-паше, третьи завербовывались в иностранные легионы, не брезговали ничем, лишь бы вырваться из бедственного положения. Развивалась погоня за наживой, нездоровая спекуляция, торговали всем, чем могли, брались за все, ничем не гнушаясь, вплоть до открытия игорных домов и ночных притонов. Создавалась нездоровая атмосфера. Со всех сторон к Главному командованию посыпались претензии поставщиков и торговцев, озлобленных за понесенные убытки при крымской эвакуации. Они шумной толпой, друг перед другом стремились расхитить последние средства, оставшиеся для содержания армии. Нужно было оберегать и остатки сохранившейся казны и бороться, чтобы не допустить тлетворных влияний на дух армии.

В столице Оттоманской империи, занятой союзниками, положение русских было особенно тяжелым. Они не имели никакого подданства. Русские официальные представители не признавались. Все зависело от личного усмотрения оккупационных властей. Заступничество русского дипломатического представителя и военного агента могло иметь успех лишь благодаря их личным умениям и хорошим отношениям с союзниками.

Русский консульский суд продолжал действовать, но решения его не были обязательны для английской полиции. Русские были бесправны. Итальянское правительство наложило арест и захватило все серебро, вывезенное из ростовского государственного банка, и казаки были лишены средств, в то время как они были в самом бедственном положении. Французы наложили руку на русское имущество, находившееся на пароходе «Рион», и тем самым отняли одежду и обувь у русских солдат, так нуждавшихся и в том, и в другом при наступившей зимней стуже. Мы испили чашу национального унижения до дна. Мы узнали, что значит жить на пайке, который все больше и больше урезывали, угрожая то и дело лишить всякого пропитания и выселить из помещения. Мы узнали, что значит быть в зависимости от заносчивого коменданта и грубого французского сержанта. Мы узнали надменность и высокомерие англичан, дерзость и заносчивость французов. Мы узнали, что значит не иметь права передвижения и с чем связано получение виз на выезд и приезд. На каждом шагу нам давали чувствовать, что русским не разрешено то, что разрешено французам и англичанам. Мы почувствовали, что с нами можно поступать, как нельзя это сделать с другими. Мы почувствовали это, когда нас спускали с лестницы и разгоняли в толпе палками чернокожие, одетые во французскую военную форму, когда нас выталкивали за дверь, чтобы дать дорогу французскому офицеру. Мы поняли, что значит сделаться людьми без отечества. Весь смысл сохранения армии в том и заключался, что, пока была армия, у нас оставалась надежда, что мы не обречены затеряться в международной толпе, униженные и оскорбленные в своем чувстве русских.

Русские оказались в Константинополе в узле сложных международных отношений. Столица Оттоманской империи была занята союзными войсками, в водах Босфора стояли союзные эскадры. Власть находилась в руках верховных комиссаров Англии и Франции. Султан продолжал жить в своем дворце, при нем его двор, великий визирь и правительство. Но в Ангоре[1] другое турецкое правительство, с Кемалем-пашой во главе, не признавало власти султана, как пленника иностранцев. Стамбул переживал времена упадка и разложения, как много веков назад, когда грубые воины-крестоносцы, пришельцы с запада, наложили свои закованные в железо руки на одряхлевшую Византию и жадные купцы генуэзцы и венецианцы, как пираты, бросались расхищать сокровища гибнущей империи. Так же, как в те отдаленные времена из Анатолии поднимались на спасение империи горные пастухи под предводительством мужественных феодалов, так и теперь из тех же Анатолийских гор выступили такие же грубые пастухи, не хотевшие признавать над собою власти чужеземцев, как признала ее расслабленная и развращенная столичная толпа.

Русские, эвакуированные из Крыма, оказались в положении незваных гостей. Англия подозрительно относилась к военному лагерю у самого входа в Дарданеллы. Франция всеми силами старалась выжить русских из Чаталджи и Галлиполи, греки ревниво глядели на русскую военную силу под стенами Константинополя, мечтая сами захватить Царь-Град. Турки в то время были хорошо расположены к русским. При входе в мечеть аскер спрашивал: «урус?» – и приветливо пропускал внутрь храма, куда греков не допускали. В дни Рамазана во дворах мечетей можно было видеть много русских и никого из иностранцев. Русские не были победителями и не внушали к себе враждебности турок. Они были приравнены к ним и одинаково терпели от иноземной власти. По улицам Перы происходили греческие патриотические манифестации сперва венезелистов, а потом приверженцев короля Константина. Для русских и те и другие были одинаково чужды, и они одинаково оставались равнодушными к шумным уличным демонстрациям в столице Оттоманской империи, так оскорблявшим национальное чувство мусульман.

Больше двух лет прошло со времени прекращения военных действий и больше года по заключении Версальского мира, а Европа все еще находилась в атмосфере войны. Ненависть и месть, порожденные пережитым ужасом войны, продолжали разделять европейские народы на два непримиримых лагеря – победителей и побежденных. Мира не наступило. Порванные связи не восстановлены во взаимных отношениях международной торговли, кредита, обмена и передвижения из одной страны в другую. Напротив, Европа распалась на ряд отдельных государств, оградивших себя такими заставами, что общение между странами было почти прервано. Во внутреннем управлении господствовал произвол, насилие и грубая расправа военного положения. Война против войны привела к тому, что никогда еще Европа не переживала такого напряженного состояния вооруженного перемирия. Ни войны, ни мира. Малые государства Польша, Румыния, Греция, Югославия изнемогали под непосильным бременем создания военной мощи и сильного государства. Франция не могла и не хотела приступить к разоружению, добиваясь силой принудить Германию к платежу наложенных на нее миллиардных долгов.

Программа Вильсона, возвещавшая установление мира на началах права и справедливости, на самоопределении народностей и уважении к правам слабых меньшинств, испарилась в залах Версальского дворца. От этих новых гуманных идей осталась, как отражение кривого зеркала, Лига Наций, без средств, без влияния, без авторитета, злая насмешка над провозглашенным идеалом.

Народы-завоеватели, немцы, венгры, турки, основавшие могущественные империи на покорении более слабых племен и народов, были побеждены. Старая Европа, созданная на крови и железе, рухнула. Империя Гогенцоллернов пала. Монархия Габсбургов развалилась на части, но восторжествовавшая демократия оказалась не менее их жадной к захватам, не менее беспощадной к слабым.

Италия не только присоединила славянскую область Триеста и Фиуме, но домогалась приобретения далматинского побережья и островов с греческим населением, как вознаграждение за участие в войне. Румыния отторгла от России Бессарабию, пользуясь слабостью соседа. Польша присоединила к своим владениям земли, населенные двумя миллионами русских, как приз победителя, а в Галиции не только не ввела автономии, но продолжала держать русскую область на положении военной оккупации.

А сколько пришлось перенести русским, искавшим спасения от большевиков на территории Польши и Румынии. На Днестре их с женами и детьми при переправе встречали выстрелами, в концентрационных лагерях подвергали жестоким насилиям и унижению, грабили, морили голодом, обращались хуже, чем с пленными врагами.

В отношении немцев, венгров, австрийцев в землях, присоединенных к Румынии, к Польше, Чехии и Югославии, все несправедливости стали возможны. Угнетенные сами превратились в угнетателей.

Общность экономической и моральной катастрофы Европы неизбежно диктовала необходимость общих усилий для восстановления старого, разрушенного здания. Но вместо солидарности между народами установился антагонизм и рознь, восторжествовал грубый государственный эгоизм и интерес господствующей национальности. Картина раздора и междоусобицы роняла моральный вес и значение Европы во всем мире. Европа была поражена бессилием. Старый мир востока и запада держался на таких колоссах, как Германия и Россия. После окончания войны Америка отошла от европейских дел, Англия не имела сухопутной армии. Осталась Франция как единственная сила для установления нового порядка на континенте и целая система малых, слабых, неокрепших государственных новых образований. Слабость этих сил тотчас же сказалась. Европа не могла справиться с задачей укрепления мира. Турецкие отряды Кемаля в несколько десятков тысяч скорее всякого вооруженного сброда, чем войска, являлись грозной опасностью для востока. Авантюрист д’Аннунцио, захватив Фиуме, дерзко бросал вызов всей Европе. Франция не могла исторгнуть от Германии наложенные на эту последнюю денежные обязательства. Но нигде не сказалось так бессилие Европы, как в русском вопросе. Известно выражение Клемансо: «России больше нет». Россия была признана пустым местом на карте Европы.

Усталая после мировой войны, Европа вначале сделала попытку одолеть большевизм как общего врага России и ее союзников. Но эта слабая попытка обнаружила все бессилие Европы, обнаружила также, что восстановление России в ее прежней мощи совсем не входит в расчеты западных держав. Когда была одержана победа над Германией, престиж союзников был велик. И малейшего усилия с их стороны было достаточно, чтобы воля их была исполнена. В это время германские войска, в количестве 500 тысяч, занимавшие Юг России, оставляли его, возвращаясь обратно в Германию. Было очевидно, что с их уходом вся эта огромная область, населенная более 40 млн. жителей, оставленная без вооруженных сил, будет охвачена анархией, вслед за которой тотчас же появится большевизм. Необходимость спасения всего этого русского края была настолько очевидна, что и генерал Вертело, а после Верховный комиссар по делам востока Франше д’Эспере дали обещания занять Юг России двенадцатью дивизиями пехоты и четырьмя кавалерии. Но вместо этого в Одессе высадились всего одна бригада французского десанта и такое же количество греческих войск. Они высадились в Одессе, заняли Севастополь, но не пошли дальше. Англия оказала поддержку Добровольческой армии, боровшейся на Кубани и на Дону против большевиков, присылкой в Новороссийск снаряжения и обмундирования. Но скоро обнаружилось, что союзники вовсе не намерены оказать бескорыстную помощь России. Россия была разделена на сферы французского и английского влияния. Восторжествовали интересы угля и нефти. Началась политика использования слабости России для извлечения своекорыстных выгод. Англия вела двойную игру. То, что делалось руками Черчилля, разрушалось политикой Ллойд Джорджа, а этот последний строил свои политические расчеты на поддержке большевистской власти, ослабляющей могущество России, опасной для интересов Англии в ее индийских владениях. В Закавказье Англия покровительствовала независимой Грузии и не допускала Добровольческих войск для занятия Баку. На севере генерал Марш предал армию генерала Юденича и поддержал образование независимой Аатвии и Эстонии.

Франция ставила ставку на могущественную Польшу. Бесцельно простояв в Одессе, французские войска внезапно ее бросили. Никогда еще моральному престижу Франции не было нанесено такого удара. Россия была брошена на произвол судьбы.

Россия переживала участь Польши времен ее упадка и ее разделов. Но разделы Польши совершались не дружественными союзными державами. Сознание несправедливости совершаемого было присуще даже участникам польского дележа XVIII века. Императрица Екатерина II в свое оправдание объявляла, что она возвращает России отторженные от нее земли. Мария-Терезия плакала, по циничному выражению Фридриха Великого, «плакала, но все-таки брала».

История знает разделы Польши, названные смертным грехом, тяготевшим над Европой, но история еще не знала расчленения дружественной державы ее же союзниками. Нельзя без чувства глубокого волнения читать слова из речи Черчилля, произнесенной им на англо-русском собрании в Лондоне: «Сила Лиги Наций будет испытана в русском вопросе. Если Лига Наций не сможет спасти Россию, Россия в своей агонии разрушит Лигу Наций. Всем легкомысленным, всем неосведомленным, всем простодушным, всем поглощенным личными интересами – я говорю: вы можете покинуть Россию, но Россия вас не покинет.

Веселье царило на улицах, когда я ехал сюда нынче вечером. Улицы были залиты тысячами, десятками тысяч народа, чувствующего, что настал момент, когда он может радоваться и торжествовать великую победу в великой войне. И есть ли здесь кто-нибудь, кто станет отрицать, что народ сполна заплатил за свое право оглашать воздух криками радости? На декоративных щитах, на улицах, начертаны наименования всех полей битв, рассеянных по всему земному шару, на которых ради праведного дела дралась наша молодежь, завоевывая себе место в истории.

Но видел я также, рядом с этими счастливыми толпами, мрачную фигуру русского медведя. Переваливаясь, ступал медведь через степи, через снега, шествуя на окровавленных лапах, и он здесь среди нас. Его тень падает на наше веселье. Он стоит на страже, снаружи у дверей залы совета союзных держав. В Версальской галерее зеркал он пребывал недалеко от нас. И здесь, нынче вечером, мы ощущаем гнет его присутствия. Мир переделать невозможно без участия России. Невозможно идти по пути победы, благоденствия и мира и предоставить эту огромную часть человеческой расы на жертву мучениям во тьме варварства».

Война внесла глубокие изменения в психологию народных масс. Миллионы людей были оторваны в течение трех лет от родного очага, от своего привычного труда, от мирного уклада жизни. Они приобрели навыки военных лагерей и походов, сроднились с жизнью боевых приключений, лихорадочного возбуждения на полях битв во всех частях света. Они не хотели вернуться вновь к условиям повседневного труда с его заботами о добывании насущного хлеба. Множество людей из трудовых классов, выдвинувшиеся на военном поприще, уже не мирились со своим прежним социальным положением и не хотели снова сделаться конторщиками в магазинах, встать у станка на фабрике или спускаться в шахты на тяжелый труд.

Много было разоренных и обездоленных войной, множество семей потеряли своих единственных кормильцев и впали в нищету. На улицах Лондона можно было видеть инвалидов с кружками на груди, просящих милостыню. Гнет безработицы, наступившей после прекращения военных заказов, выгонял на улицы толпы рабочих. И наряду с этим роскошь новых богачей, разжившихся на общем бедствии войны, била в глаза и вызывала злобу и зависть. Росло возмущение несправедливостью существующего строя. Рабочие не хотели мириться с тяжелыми условиями своего существования. Производительность труда упала, наступило то, что было названо деморализацией труда.

Но такая же деморализация наступила и в области капитала. Развилась нездоровая спекуляция, не останавливающаяся ни перед чем, лишь бы нажиться – и такая же деморализация в политике. Гладстон говорил, что он никогда не приступал к произнесению речи в парламенте, не совершив про себя мысленно молитву. Какому богу молился Ллойд Джордж, когда он говорил свою известную речь о торговых сношениях с большевиками, не видя в этом ничего предосудительного, подобно тому, как в торговле с африканскими дикарями и людоедами? И английские судьи, прославленные за свое правосудие, применяясь к новым принципам британского правительства, морально опустились до того, что отказывали в иске русским торговым фирмам, хотя на запроданных большевиками товарах значились их торговые клейма. Никогда еще государственные люди не доходили до такого откровенного цинизма. Основы правовые и моральные, невидимые подпорки общества и государства, были расшатаны.

Общее явление обнаружилось во всех странах Западной Европы. Народные массы выступили на историческую сцену, их удельный вес поднялся, они выступили бурно, с притязаниями на свое место под солнцем, в осознании своей силы, с психологией неимущих, с враждебностью к зажиточным классам, без уважения к старым заслуженным авторитетам и старым традициям. Революция в России и крушение Германской империи не только подорвали монархический принцип, но и авторитет власти в Европе. Повиновение в силу почитания старых авторитетов исчезло, исчезло и сознание целого, и массы добивались вырвать силой то, что они хотели получить для себя. Воды вышли из берегов и бурными потоками стремились проложить новые русла. Наступил период массовых забастовок и рабочего движения, приближающегося к большевизму. Во главе правительств встали демагоги, вся задача которых сводилась к умению играть настроениями народных низов.

Это не была политика, руководимая высшим государственным интересом в предвидении задач и целей будущего, а политика обходов и зигзагов от одного случая до другого, политика, не внушавшая к себе ни доверия, ни уважения. Рабочие массы путем активных выступлений добивались удовлетворения своих классовых интересов под угрозой дезорганизации промышленности и разрушения государственного порядка. Ллойд Джордж приходил к соглашению на совещаниях с рабочими организациями, и их постановления преподносились парламенту как готовое решение. Старый парламент Англии, окруженный вековым уважением, был унижен в своем значении, низведенный до роли учреждения, скрепляющего акт, навязанный ему соглашением премьера.

На этой же почве заигрывания с настроениями рабочих масс сложилась и политика сближения с большевиками. Красин уже был в Лондоне, и в марте последовало заключение торгового договора с советами. Мировая война, предательство большевиков, Брест-Литовский мир были забыты.

Зверский режим большевизма, явно разоблаченный в низости злодеяний, ими совершенных, в массовых расстрелах заключенных, в убийстве заложников, в казни епископов и священников, в гонениях на православную церковь, в грабежах и насилиях над мирным населением, в подлом убийстве русского государя, своею смертью запечатлевшего верность данному слову, – ничто не помешало премьеру Англии протянуть руку тем, кто был запятнан кровью и грязью неслыханных преступлений перед человечеством. В глазах английской демократии большевизм стал рисоваться как сила, сломившая царизм.

Старые предубеждения против России вновь всплыли на поверхность, и ненависть к самодержавию, как к режиму еврейских погромов и жандармского произвола, овладела общественным мнением Запада. Рабочие массы были воспитаны в тех же идеях классовой борьбы. Им внушали, что только пролетариат является носителем прогресса и ему одному принадлежит будущее. Их развращали лестью и демагогией. И когда в Москве провозгласили диктатуру пролетариата и торжество тех самых идей социализма, на которых рабочие воспитывались и на Западе, то, естественно, они стали видеть в большевизме нечто свое, совершенное пролетариатом, и солидаризировались с большевизмом. В Москву, как во вторую Мекку, стали стекаться последователи социалистических учений.

Из Москвы шли директивы и указания. К словам Ленина, этого грязного маньяка лжи и предательства, прислушивались во всей Европе. Горький превозносил Ленина, ставил его выше Петра Великого, объявлял его замыслы планетарными, попутно трунил над западным мещанством, которому угрожал нашествием гуннов, и над русским народом, этим ленивым, бездарным и пассивным существом, который заслужил свою жалкую участь и не внушает даже сострадания. Получалось отвратительное зрелище – превознесение гнусного явления большевизма.

Если бы одну сотую злодейств и преступлений, совершенных большевиками, позволил себе какой-нибудь абсолютный монарх, султан мароккский, то вся Европа была бы охвачена негодованием, а здесь кровавая оргия, мучительство нелепой и злобной тиранией целого русского народа не только не вызывало возмущения, но встречало сочувствие. Все это было сделано пролетариатом во имя социальной революции. И этим все злодеяния получали оправдание. Все антибольшевистские силы стали рисоваться как силы реакции.

Для общественного мнения Западной Европы не имело никакого значения, что это были русские патриоты, что белые войска были той Русской армией, которая начала мировую войну, что они боролись, оставались неизменно верными союзниками, все это ничего не значило. Таковы были чудовищные искажения русской действительности в затемненном сознании западноевропейского общества.

Только в Америке неуклонно обнаруживалось резко отрицательное отношение к большевизму. В ноте, направленной к Италии, правительство Северо-Американских Соединенных Штатов высказывается против европейской конференции, которая повлекла бы за собою два последствия, а именно признание большевистского режима и почти неизбежное разрешение русского вопроса на основе расчленения России.

«Хотя Соединенные Штаты и глубоко сожалели о выходе России из числа воюющих в критическое время и о несчастной сдаче ее в Брест-Литовске, однако Соединенные Штаты вполне понимали, что русский народ никоим образом за это не был ответствен.

Соединенные Штаты неизменно сохраняют веру в русский народ, в его высокие качества и в его будущее и уверены, что восстановленная, свободная и единая Россия вновь займет руководящее положение в мире, объединившись с другими свободными народами в деле поддержания мира и справедливости.

Мы не желаем, чтобы Россия в то время, когда она находится в беспомощном состоянии во власти не представляющего ее правительства, для которого единственным правом является грубая сила, была еще более ослаблена политикой расчленения, служащей чьим-то другим, но не русским, интересам.

Теперешние правители России не правят по воле или с согласия сколько-нибудь значительной части русского народа – это является неоспоримым фактом. Силой и лукавством захватили они полномочия и органы правительства и продолжают пользоваться захваченным, применяя жестокое угнетение в целях сохранения в своих руках власти.

Соединенные Штаты не могут признать суверенитет нынешних правителей России и поддерживать с ними отношения, обычные между дружественными правительствами. Это убеждение не имеет ничего общего с какой-либо особой политической или социальной структурой власти, которую пожелал бы избрать сам русский народ. Оно основывается на ряде совершенно иных фактов. Эти факты, которые никем не оспариваются, привели правительство Соединенных Штатов независимо от его воли к убеждению, что существующий в России режим основан на отрицании всех принципов чести и совести и всех обычаев и договоров, служащих основанием для постановлений международного права.

Ответственные руководители этого режима часто и открыто провозглашали и хвастались, что они готовы подписать соглашения и договоры с иностранными державами, не имея в то же время ни малейшего намерения соблюдать подобные сделки и выполнять такие соглашения.

Большевистское правительство находится под контролем политической партии, имеющей широкие международные разветвления, и этот международный орган, широко субсидируемый большевиками из государственных источников, открыто преследует цель возбуждения революции во всем мире.

По мнению правительства Соединенных Штатов, у него не может быть общей почвы с властью, понятия которой о международных отношениях столь чужды его собственным понятиям и претят нравственному чувству.

Не может быть взаимного доверия и веры, не может быть даже уважения, если приходится давать залоги и заключать соглашения двум странам, из которых одна с самого начала держит в уме циничное отрицание своих обязательств».

Справедливые указания правительства Северо-Американских Соединенных Штатов, полные веры и дружбы к русскому народу, не были услышаны в Европе, и Англия, а за ней и Франция и другие государства встали на путь сближения с советами и одновременно расчленения России.

Последствия были таковы. Если взглянуть на карту России в ее современных границах, то можно увидеть, что Россия потеряла приобретения Петра Великого и Екатерины II, отрезана от Балтийского моря и отброшена в Азию.

Политика же соглашения с большевиками привела к тому, что в Москве укрепился III Интернационал. Преступное сообщество, даже в революционном подполье представлявшее серьезную угрозу, превратилось теперь во всероссийскую власть и использовало все огромные богатства страны и неисчерпаемый людской материал для партийной цели всемирной революции.

В области экономической – шестая часть земного шара, благодаря совершенному над нею коммунистическому опыту, изъята из международного торгового оборота, и Россия из страны, вывозящей хлеб и сырье на многие сотни миллионов золотом, превратилась в страну, нуждающуюся в привозном хлебе для прокормления своего населения.

Все уверения о возможности эволюции большевистской власти оказались пустым вымыслом. Никакая торговля, никакой вывоз из России сырья стал невозможен. Голод, наступивший в ближайшее же лето, ясно обнаружил, что русский народ под большевистской властью обречен на вымирание. Таковы были последствия западноевропейской политики в отношении России.

А в Галлиполи и на Лемносе 50 000 русских, оставленных всеми, являлись на глазах у всего мира живым укором тем, кто пользовался их силой и их кровью, когда они были им нужны, и бросил их, когда они впали в несчастье.

* * *

В последних числах ноября председатель Совета министров Аейг сделал заявление в комиссии по иностранным делам, что политика Франции в отношении Советов остается точно такой же, как и предшествовавшего министерства.

Председатель Совета министров добавил, что он склонен разрешить коммерческие сделки между французами и русскими, он также не считает нужным продолжать блокаду, чтобы не сделать русский народ ответственным за ошибки его правителей. Что же касается генерала Врангеля, то после его поражения Франция считает себя свободной от всяких по отношению к нему обязательств и только из гуманных побуждений Франция приходит на помощь его солдатам.

Из заявления Лейга было ясно, что французское правительство было готово вступить на тот путь, который указан был Ллойд Джорджем, – если не прямого признания большевистской власти, то соглашения по торговым делам и сближения с ними. Неминуемым последствием такой политики являлся и отказ от всякой связи с Русской армией. Как только заявление Лейга стало известно генералу Врангелю, он тотчас же уведомил наших представителей в Париже, что оно произведет на армию удручающее впечатление. «Не могу верить, – заявил генерал Врангель, – чтобы интересам Франции отвечало обратить организованную и крепкую духом армию, ей дружественную, в стадо беженцев, озлобленное против союзников, бросивших их на произвол судьбы. Положение армии очень тяжелое, и только надежда на использование ее по прямому назначению, то есть в борьбе против большевиков за освобождение Родины – все равно, теперь или позже, – может сохранить ее, иначе должно наступить разложение». И действительно, распространившиеся слухи о перемене французской политики произвели удручающее впечатление на русских. Была потеряна уверенность в завтрашнем дне, каждый спрашивал себя – что же с нами будет?

Условия первоначального расселения в Галлиполи были тяжелы. Приходилось устраиваться в полуразрушенных зданиях, часто без окон, без печей и с дырявой крышей. Все приходилось делать своими руками, при большом недостатке материалов. Положение в лагере, находившемся в нескольких верстах от города, по тесноте палаток, отсутствию дров, печей в достаточном количестве, было крайне тяжело. Из этого положения удалось выйти благодаря исключительной энергии и настойчивости генерала Кутепова. Спасло и то, что во главе французского командования мы встретили таких людей, которые не формально исполняли предписания своего начальства, а, понимая и участливо относясь к русским, входили во все нужды их положения и оказали им и моральную поддержку, и материальную помощь, насколько они были в силах. Генерал де Бургон, этот старый военный, понимавший те связи чести, которые соединяли союзные армии между собой и прилагавший и ранее все усилия, чтобы улучшить жизнь наших людей в Галлиполийском лагере, поспешил успокоить тревогу, вызванную известием об изменении французской политики. «Не может быть и вопроса, – писал он, – о разрушении организации армии, но какое бы ни было ее дальнейшее назначение, французские власти так же, как и вы, стремятся обеспечить благодаря этой военной организации безусловный порядок и дисциплину. Воспользоваться армией как вооруженной силой не входит в намерения французского правительства. Таким образом, военная организация должна иметь ту цель, чтобы свести к минимуму риск возможных осложнений, в ожидании того назначения, которое будет указано. Мы рассчитываем на помощь как личного авторитета генерала Врангеля, так и на его влияние на армию, для того чтобы спокойно провести этот период ожидания». В лице адмирала де Бона, этого исключительного по благородству человека, мы нашли настоящего друга, который не остановился перед тем, чтобы в донесениях своему правительству защищать Русскую армию от всего того вреда, который могли нанести ей неправильные распоряжения из центра.

Старый адмирал переживал вместе с русскими все их страдания, понимал всю боль их национального унижения, понимал, что это те же люди, которые своей кровью оказали помощь для спасения Парижа. Он не раз сопровождал генерала Врангеля при его поездках в военные лагеря и, видя тот бодрый дух, который господствовал среди русских войск, он признал, что безумие среди того бессилия, которым поражена вся Европа, сводит на нет такую силу, какую представляют собой русские войска, умеющие так бодро переносить все невзгоды и всегда готовые идти в бой со своим врагом. Адмиралу Дюминилю точно так же мы обязаны тем, что в тяжелую минуту он помог нам выйти из критического положения. Организация армии была сохранена, и авторитет главнокомандующего не был подорван. При поездках главнокомандующего в лагеря, он лично мог убедиться, какой бодрый дух господствует среди войск. Войска встречали своего главнокомандующего с таким воодушевлением, что ясно было, что они готовы за ним следовать и уверены, что только с ним они могут найти путь из, казалось бы, безвыходного положения. Вскоре, вслед за известием о декларации французского правительства, было получено сообщение от старшины дипломатического корпуса М.Н. Бирса о дальнейших предположениях французского министерства. Международная обстановка, тяжелое финансовое положение и соображения внутренней политики лишают французское правительство возможности взять на себя задачу сохранения армии. Единственная возможность продолжить помощь – это рассматривать всех эвакуированных как беженцев, исключительно с гуманитарной точки зрения. Только при этом можно рассчитывать на получение средств. Ради этого необходимо придать делу помощи характер благотворительного почина самих русских, создав в Париже не политическое, а общественное объединение, для приискания средств и оказания помощи всем беженцам. Это сообщение, подтвержденное потом и официальным представителем Франции в Константинополе, произвело большое смущение в русских константинопольских кругах. Ясно было, что французское правительство не только хочет свести армию на положение беженцев, но хочет окончательно устранить генерала Врангеля, передать распоряжение денежными средствами и попечение о беженцах в руки организованного в Париже благотворительного комитета. До этих пор вся организация помощи велась Центральным Объединенным Комитетом при участии и в полном согласии с представителями Главного командования. Организация эта была налажена и давала хорошие результаты. С этого же времени начинается ряд трений. Естественно, что если Главнокомандующий устранялся французским правительством, то кто-нибудь должен был занять пустое место и каждая из организаций, по весьма понятным причинам, стремилась взять в свои руки и средства, и дело благотворительной помощи. Все те, кто был настроен против армии, подняли голову. А недовольных было много, было много раздраженных людей, готовых винить и Кривошеина, и генерала Врангеля, и штаб, и гнилой тыл в бедствиях, их постигших. Оставшиеся за штатом, не сумевшие найти новых мест и новых окладов, озлобленные и ожесточенные, целой толпой наполняли посольский двор, этот центр, откуда исходили все слухи, сплетни, злословия и клевета по городу. И в рядах войск были, конечно, такие, которые не могли выдержать тяжелых испытаний. Гражданская война, со всеми ее ужасами, тяжелое переживание наших неудач, безвыходность положения создали много недовольных. Иные потеряли всякую волю и истрепанные, привыкшие к разгулу, даже доблестные офицеры, теперь с надорванными силами, с разрушенным организмом, подавленные морально, представляли элемент, разлагавший армию.

За период Гражданской войны, когда офицеров переманивали то в украинские войска на службе гетмана, то к Петлюре, то в разные организации немецкой ориентации, то к полякам, в войска Булак-Булаховича^20, – выработался особый тип авантюристов, подобных ландскнехтам Валленштейна, готовых служить кому угодно, но и готовых во всякое время на предательство. «Перелеты», как их называли в смутное время на Руси. Были и офицеры, подобные Слащеву^21, этому когда-то доблестному защитнику Крыма, а теперь морально деградировавшему человеку. Был «матрос» Баткин, когда-то, по поручению адмирала Колчака, объехавший всю Россию для произнесения патриотических речей, а теперь – продавший себя большевикам и служивший их тайным агентом в Константинополе. Был и Секретев^22, совершенно спившийся и погрязший в разгуле, был и полковник Брагин, продававший впоследствии русских в Бразилию как белых негров, плантаторам Сан-Паоло. Все эти люди и им подобные шумной толпой требовали, клеветали, старались захватить что-то и всеми средствами повредить тем, кого они ненавидели в данное время. Генерал Слащев издавал брошюры, требовал суда общества и гласности. Он обвинял генерала Врангеля, что последний не принял его плана защиты Крыма, и уверял, что если бы он, Слащев-Крымский, встал бы во главе войска, то Крым был бы спасен снова. А вместо этого он уволен и принужден влачить тяжелое существование беженца. Генерал Врангель обещал будто бы всем своим офицерам материальную помощь, а теперь утаил какие-то деньги и оставил его, генерала Слащева, на произвол судьбы. Какой-то анонимный автор обличал в «Записках строевого офицера» все стратегические ошибки штаба Главнокомандующего, как будто бы это в данное время имело какой-либо смысл, кроме желания обличения и нанесения вреда Русской армии. Вот от какой заразы приходилось оберегать людей.

Нелегко было выбраться из узла интриг, недоброжелательства, сплетен и мелких происков, отстоять армию и от «союзников», готовых затянуть мертвую петлю на ее шее, и от морального разложения внутри ее самой. И если тем не менее удалось выйти из этого положения и не застрять в топком болоте морального упадка, то это произошло потому, что в среде самих же русских нашлись люди, сохранившие в себе здоровые нравственные силы, чтобы дать отпор разлагающим влияниям. Нашлись и среди иностранцев такие, которые выказали столько человечного участия к бедствиям и страданиям людей. Сестра милосердия французского госпиталя Жанны д’Арк, не ограничиваясь тем, что заботливо ухаживала за своими ранеными, сама искала – где и как бы помочь людям, всегда с особой приветливостью и добротой оказывая русским всевозможные услуги. Американец, еще с Екатеринодара принимавший участие в помощи русским и привязавшийся к ним, теперь не оставил их в несчастье, и сколько русской молодежи обязаны ему возможностью окончить свое образование! Седой мулла, встретив в переулке Стамбула такого же старика, русского беженца, в обтрепанной одежде, кладет ему в руку пять лир и поспешно отходит, чтобы тот не возвратил ему деньги. В переулках Галаты и на крутых спусках у моста можно было видеть старую женщину, пробирающуюся поздно вечером. Она искала заброшенных детей – под мостом, в пустых дворах мечетей. Она ловила их, часто отрывавшихся и убегавших от нее, вела к себе, обогревала, кормила и после устраивала в приюты. Эта старая женщина была еврейка. Вот такому участию к человеку и обязаны русские своим спасением.

Но как только к незажившим ранам прикасалась жесткая рука политики, так тотчас творилось злое дело. Для французов те несколько десятков тысяч человек, которые были выброшены судьбой на берег Галлиполи, на Лемнос и в Константинополь, явились докучливым осложнением, от которого не знали, как отделаться. Для англичан – антибольшевистской силой, которую нужно было ликвидировать, чтобы она не мешала им заключить выгодную сделку с большевиками. И английские генералы, принимавшие такое деятельное участие в помощи русским в армии генерала Деникина, теперь отворачивались от них и оставались безучастными к их бедствиям. Для партийных деятелей левого лагеря русские в Галлиполи оказывались «врангелевцами», которых нужно лишить всякой поддержки и чем скорее с ним покончить, как с силой реакционной, тем лучше. И начиналась кампания клеветы и доносов, направленная на разрушение того, что создавалось русскими в Галлиполи с таким самоотвержением и с таким трудом. Для католических монахов, раз возникал интерес святого престола, русские представлялись как заблудшее стадо, которое нужно было вернуть в лоно католической церкви, и начиналось совращение из православия малолетних детей и измученных, истерзанных бедствиями несчастных русских людей. Для турок, которые так хорошо относились к русским, как только начиналось подстрекательство, русские превращались в гяуров. И тот же добрый мулла, подававший милостыню старику русскому, готов был призывать к резне русских, так же как и армян.

* * *

Струве^23, находившийся в то время в Париже, обратился с письмом к министру-президенту Лейгу. «Армия, – писал Струве, – покинула Крым под давлением превосходных сил неприятеля, в уверенности, что, оставляя свою родную землю, она не вынуждена будет положить оружия, но сохранит свою организацию в целях продолжать борьбу в будущем. Решение союзников, угрожающее положить конец существованию нашей национальной армии, не может не вызвать среди войск горячего чувства возмущения. Мы присоединяемся к этому протесту со всеми русскими патриотами и считаем своим долгом привлечь внимание правительства республики на самые гибельные последствия принятого решения». Но этот горячий протест русского патриотического чувства был заглушен другими голосами из противоположного лагеря.

Уже давно левая печать вела кампанию против Белого движения и против Русской армии, боровшейся в Крыму. Партийные деятели эсеров, находившиеся за границей, в чешском, тоже социалистическом, правительстве, и особенно в президенте Масарике и министре Бенеше, нашли себе поддержку и покровительство. Они избрали Прагу своим центром, где и начали издание газеты «Воля России». Оставление Крыма Русской Армией явилось для них давно ожидаемой неизбежной катастрофой, и не без злорадства они заявляли, что Белому движению с его генеральской диктатурой положен конец раз и навсегда. В своих изданиях, подтасовывая сообщения корреспондентов, они изображали эвакуацию из Крыма как паническое бегство. «Население Крыма грузилось на суда, пробивая себе дорогу в порту револьверами и штыками. Число покончивших самоубийством, сброшенных и бросившихся в море – не поддается учету».

«Исход с Юга России начался еще до оставления Деникиным Екатеринодара и Ростова, – писали в «Современных Записках». – После Новороссийска он только на время задержался: переместившиеся в Крым воинские части и беженцы по истечении 8 месяцев снова поднялись, чтобы снова бежать, на этот раз уже за пределы Родины». И это говорилось в момент нашего наивысшего национального унижения, когда люди, зажатые в тиски, с отчаянием боролись за право на уважение к себе, за сохранение достоинства русского имени…

Как раз в это время Милюков нашел вполне подходящим переменить курс своей политики. «Крымская трагедия» в третий или в четвертый раз показала непригодность генеральско-диктаторского метода борьбы с московскими правителями, утверждали эсеры. Вслед за ними и Милюков признал, что эвакуация Крыма не временный стратегический ход, удачно выполненный, а катастрофа, с которой уходит в прошлое целая полоса борьбы. Объяснение же катастрофы Милюков находил в неразрывной связи военной диктатуры с определенной социальной группой, не сумевшей отказаться ни от своих классовых стремлений, ни от своих политических взглядов, принадлежащих к прошлому, а не к будущему. Таковое решение было принято Милюковым, так же как и в вопросе германской ориентации, без всякого соглашения со своими политическими единомышленниками. Из среды самой кадетской партии тотчас же последовали возражения на новую тактику, объявленную Милюковым. В газете «Руль», издаваемой Набоковым, писалось: «Зарубежная русская общественность переходит на новые позиции, на которые левая часть ее перешла уже раньше, еще в то время, когда борьба продолжалась. Трагично лишь то, безмерно трагично, что не могут последовать за общественностью те сотни тысяч добровольцев, которые, восприняв прежние, отброшенные теперь лозунги, положили свои молодые жизни на северном, южном, восточном и западном фронтах в неустанной борьбе с большевиками. Не менее мучительно думать о том, какие чувства должны испытывать десятки тысяч эвакуированных из Крыма солдат и беженцев и при виде открывшейся им картины русской эмиграции, от них отрекающейся. Но так или иначе, вопрос решен, как пишет П.Н. Милюков, бесповоротно, даже самыми упорными сторонниками вооруженной борьбы, в среде которых он занимал почетное место благодаря его авторитету».

Но все это нисколько не смущало Милюкова, и он с упорством, достойным лучшего применения, продолжал отстаивать свою точку зрения. И когда ему указывали, что и в Особом совещании при генерале Деникине принимали участие видные кадеты, как Астров^24, Степанов^25, Федоров^26, а Долгоруков^27 и Струве сотрудничали с генералом Врангелем в Крыму, он, ничуть не смущаясь, заявлял: «Я не скрываю от себя, что кадетизм за истекший период в известной степени испортил свое лицо. Но элементы будущего у нас есть, и без них обойтись будет невозможно».

«Я полагаю, – настаивал Милюков, – что период военной диктатуры окончен. Те, кто еще не убедился в этом, поймут это очень скоро, через небольшое количество недель».

Предсказание Милюкова, несмотря на всю его самоуверенность, не оправдалось. Не только через несколько недель все не усвоили точки зрения Милюкова, но сам он оказался лидером, от которого отказывается своя же собственная партия. Конечно, не все могли с таким легким сердцем признать, что, участвуя в героической борьбе против большевиков, они тем самым «портят лицо кадетизма», как это сделал Милюков.

«Будущее принадлежит тем, – самоуверенно заявил Милюков, – кто окончательно скомпрометировал себя в революции и тем неразрывно связал себя с нею». Очевидно, что к таким «скомпрометированным» людям Милюков причислял прежде всего самого себя, но он забыл, что он был скомпрометирован не только в революции, но и в германской ориентации, а в глазах революционеров в империализме, когда во время самого разгара революционных страстей он настаивал на завладении Константинополем. Но Милюков привык считать себя звездой первой величины, и его ничуть не смущали ни возражения товарищей по партии, ни уроки прошлого.

При большой умственной трудоспособности Милюков никогда не отличался чуткостью, он делал одну бестактность за другой, и, сделав, он тем упорнее защищал свою позицию, чем очевиднее была ошибка. Он думал, что с людьми можно обходиться как с фигурами на шахматной доске, расставляя их по своему усмотрению, и забывал, что политика делается на человеческой коже.

Когда-то в Екатеринодар, в дни больших успехов Добровольческой армии, приезжал Милюков на кадетский съезд, чтобы оказать поддержку генералу Деникину. Тогда в одной из газет была напечатана резкая статья, казавшаяся несправедливостью, о том, что кадеты, приветствующие Добровольческую армию теперь, при ее победах, отказались бы возложить венок на ее могилу в случае ее поражения.

К счастью, не вся партия кадетов заслужила такой резкий, но справедливый отзыв. За Милюковым потянулись все уставшие, гибкие и неустойчивые, все те, кто считал Крым провалившимся делом, генерала Врангеля конченым человеком и искал новой точки опоры; за ним пошли и те, которые не умели самостоятельно идти своим путем и привыкли следовать за своим лидером. Наконец, пошли и те, кто был связан с Милюковым узами давней дружбы и совместной работы, краснели, но все-таки пошли.

«Революция в России совершилась, – утверждал Милюков, – хотя и в безобразных формах, но все-таки совершилась – это нужно признать». Милюков никогда не отличался брезгливостью, он мог пить из мутного источника и утверждать, что это сладчайший демократический нектар. Позиция Милюкова, его новая тактика, не могла не встретить отпора в русских кругах.

Бурцев^28 в газете «Общее Дело» отражал эти общественные течения, противные политике Милюкова. У Бурцева было одно драгоценное свойство: он готов был порвать со своими ближайшими друзьями и протянуть руку своим политическим противникам, раз он считал, что правота была на их стороне. Он не был связан никакими партийными узами. Пасманик, ближайший сотрудник Бурцева, выказал исключительное мужество, пойдя заодно с теми, которых считали виновниками еврейских погромов. В этом и заключалась та большая заслуга, которую они оказали русскому делу в эти тяжелые дни.

В противовес партии Милюкова, стремившегося сойтись с социал-революционерами и затевавшего съезд в Париже членов Учредительного собрания, по инициативе Гучкова сперва в Париже, а потом и в других центрах возникли парламентские комитеты, объединявшие всех членов законодательных учреждений России без различия партийного направления. Благодаря действиям Милюкова, стремившегося отгородить себя от всяких реакционных, по его мнению, элементов и замкнуться только в тесный союз с партийной группой эсеров, в русском обществе произошел глубокий раскол, обессиливший русское представительство за границей и дискредитировавший русских в глазах иностранцев.

Испытанный друг России, Крамарж, писал: «Признаюсь, что редко картина общественной жизни производила такое грустное и тяжелое впечатление, как после поражения армии Врангеля. Вся Россия в руках большевиков, нигде нет просвета, а русские люди за границей не могут понять, что бедной, измученной Родине нужно нечто совсем иное, чем прежние губительные лозунги и старые дрязги, которые уже сделали свое дело – погубили Россию и которые прежде всего надо забыть, чтобы Россию спасти. Миллионы людей умирают от голода, тысячи гибнут от руки зверских палачей, тысячи томятся в изгнании, а русские за границей спорят о том, кто имеет право говорить от их имени – думцы, или учредиловцы, или еще кто-либо другой. Спорить сегодня о том, кто имеет больше права говорить именем русского народа – думцы или члены Учредительного собрания, с его жалкой историей, которой лучше не вспоминать, совершенно излишне. Мне кажется, что право имеют только те, которые готовы работать, жертвовать собою и, главное, пожертвовать ради спасения Родины своими партийными лозунгами, партийной ненавистью и личными интересами и которые сумеют сказать новое слово новой России».

* * *

Новый курс французской политики, стремившейся превратить Русскую армию в массу беженцев и все дело помощи русским сосредоточить в руках благотворительного комитета, с одной стороны, и новая тактика Милюкова – с другой, шедшая как раз навстречу намерениям правительства Франции, привели в Константинополе к ряду трений между Главным командованием и русскими общественными организациями.

В Константинопольской кадетской партии начались споры и пререкания между сторонниками новой тактики и ее противниками. Политический Объединенный Комитет, включавший в свой состав представителей различных общественных групп, но руководимый своим бюро, преимущественно кадетского состава, с Юреневым во главе, стал явно отступать от своего первоначального направления, выраженного в постановлении 15 ноября, где русские общественные деятели, без различия партий, заявляли, что они видят в лице генерала Врангеля, как и прежде, главу русского правительства и преемственного носителя власти, объединяющего русские силы, борющиеся против большевизма.

Теперь они стремились подчинить Главнокомандующего своему влиянию, а если власть Главнокомандующего признавалась, то только под условием общественного контроля и признания демократической программы. Начались нападки, теперь уже не на Кривошеина и генерала Климовича^29, а на Пильца^30, как представителя отжившего режима, и еще на кого-то, кто внушал к себе подозрение со стороны демократических кругов в своей реакционности.

Конечно, в Константинополе все это не могло вылиться в явно враждебное отношение к армии, как это случилось в Париже и в Праге. В Константинополе это было бы немыслимо. Однако нападки на Главное командование и заявления, что пора отказаться от «крымской психологии» и перестать вести великодержавную политику на «Лукулле», показывали, что семена, посеянные Милюковым, дали ростки.

Конечно, создание органа общественного представительства диктовалось всеми условиями сложной борьбы, которую приходилось вести за русское дело за границей. Нельзя было оставлять генерала Врангеля одного с его военным штабом. Но трудность заключалась в том, что нелегко было образовать авторитетное в глазах русского общественного мнения представительство, надпартийное, объединявшее всех, и вместе с тем такое, которое не притязало бы на доминирующее значение в отношении к армии и ее Главнокомандующему.

Ни генерал Врангель, ни военная среда никогда не допустили бы, чтобы армия была низведена на положение корпуса Булак-Булаховича при комитете Савинкова. Нужно было искать добросовестного соглашения. А между тем этого-то и не хватало.

По примеру Парижа в Константинополе образовался парламентский комитет, включивший в свой состав членов законодательных учреждений России, и уже не по примеру Парижа в него вошли представители всех партий, в числе 36, правые, октябристы, кадеты, народные социалисты и двое членов Учредительного собрания. Парламентский комитет занял ту же позицию, как и парижский, вступив в резкую борьбу со всеми течениями милюковского направления. В Константинополе началась та же борьба, только в ослабленном виде, какая велась в Париже.

В общественных группах, организованных в отдельные политические кружки, появившиеся во множестве в Константинополе, и в парламентском комитете генерал Врангель нашел общественную опору в его борьбе за армию, и в критические минуты в Константинополе все общественные организации умели объединяться и проявлять то единодушие, какого совершенно не было в Париже. В этом константинопольская общественность выгодно отличалась от парижской: она была ближе к армии, умела ее лучше понимать и не впадала в такие чудовищные ошибки, какие могли быть совершены только в Париже. Вот почему в Константинополе и мог образоваться Русский Совет, давший общественное представительство без партийной борьбы, отдавший свои силы на согласованную работу с Главнокомандующим для спасения Русской армии.

В Константинополе образовался по инициативе частных лиц целый ряд благотворительных организаций. Стали возникать приюты, школы, была открыта и гимназия, дешевые столовые, ночлежные дома, библиотеки, клубы для молодежи. В беженских лагерях создавались русские храмы, образовывались церковные хоры, начала слагаться и приходская жизнь. Русское богослужение с его церковным пением привлекало в храмы не только русских, но и греков, и иностранцев. Русские постепенно стали пробивать себе дорогу в чужом для них городе, и сколько было проявлено терпения, выносливости и настойчивости в невыносимо тяжелых условиях существования! Благодаря знанию языков многие получили места в банках, конторах, магазинах, в английских и французских учреждениях. Появились художники-любители, исполнявшие заказы иностранцев на виды Константинополя, писавшие вывески магазинов и декорации, кто мог, брался за сапожное, слесарное или столярное ремесло, другие брались за ручной труд, копали канавы, мостили мостовые, занимались рубкой леса, становились грузчиками в портах, и не только солдаты и казаки, но и офицеры не останавливались перед ручным трудом. Люди опростились, исполняли всю черную работу. Бывший камер-юнкер чистил картошку на кухне, жена генерал-губернатора стояла за прилавком, бывший член Государственного совета пас коров на азиатском берегу и в высоких сапогах и в куртке появлялся на заседаниях парламентского комитета: все обходились без прислуги, сами стирали, мыли полы и готовили на кухне. И все это делали просто, без ропота. Жены офицеров становились прачками, нанимались прислугой. Появиться в хорошем костюме, обедать в модном ресторане было предосудительным. Это могли позволить себе только спекулянты. Признаком порядочности были рваные сапоги и дырявые локти. Собрание членов высших законодательных учреждений можно было принять за сборище оборванцев. О комнате без клопов, о мягкой постели никто и не мечтал. Бедствие переносили легко, жаловаться было нельзя; были и такие, кто был еще и в худшем положении. Между людьми отпали все перегородки и условности, и люди стали ближе друг к другу, помогали чем могли, и эта помощь, исходившая от такого же бедняка, принималась легко. Сколько было проявлено русской женщиной нравственных сил в этой тяжелой борьбе за существование! Избалованная богатством, преодолевая в себе и прирожденную гордость, и светские привычки, она бралась за тяжелый труд и несла его с таким самоотвержением и простотою.

Нелегко далась такая жизнь, но в ней люди как бы перерождались, становились другими, сбросив с себя то старое, что мешало им в новых условиях, в которые они были поставлены. Если бы кто-нибудь хотел увидать уголок старого, светского Петербурга, он не нашел бы этого в Константинополе; ему нужно было бы обратиться в Париж. В Константинополе и следа не осталось от прошлого. В пожилой женщине, стряпающей на кухне, моющей полы и занятой стиркой, нельзя было бы узнать прежней светской графини. В пастухе коровьего стада с изумлением можно было бы угадать бывшего члена Государственного совета.

Не в Константинополе, а в Париже можно было увидеть окаменелости бюрократического мира и восковые фигуры представителей большого света, в уголке яхт-клуба, перенесенного в Париж, во всем своем нетронутом виде со своими неискоренимыми навыками, с роскошными обедами, с неизжитой психологией, с протягиванием двух пальцев людям другого круга, с понятиями, не шедшими дальше того, что все должно быть восстановлено на прежнем месте, как было, яхт-клуб прежде всего, а все остальное после.

Произошло извержение вулкана, все сожжено и погребено под лавой и пеплом, а уголок яхт-клуба уцелел, так, как если бы все еще дело происходило в залах роскошного особняка, с его зеркальными стеклами, на Большой Морской в Петербурге. Уцелел яхт-клуб, уцелели и партии, осколки партий, но в том же нетронутом виде, каковы они были и раньше в старом Петербурге.

В России все истреблено, разрушено, все разграблено, ничего не осталось от старого дома, но партии сохранились так же, как и прежде, со всеми своими программами, лозунгами, своей тактикой, своими лидерами, с теми же клубными понятиями, – партия прежде всего, – а все остальное к ней прилагательное, с неизжитой старорежимной психологией, с неискоренимой ненавистью к ненавистному правительству, как будто бы все еще продолжался режим Плеве, с такой же неискоренимой ненавистью к помещикам, как будто они все еще владели своими землями, а не превратились в голодных пролетариев, заслуживающих, казалось бы, к себе хотя бы некоторого сострадания, все с теми же лозунгами «земля как воздух и вода», как будто крестьянские массы под этими самыми лозунгами не совершили всероссийского погрома и не оказались хотя и с землей, но без хлеба и голодные.

В уголках старого Петербурга, уцелевших в Париже, ничего не хотели замечать и продолжали и думать, и говорить по-старому. В партиях торжествовали, когда после бесконечных пререканий удавалось Ивана Ивановича, лидера кружка из 9 членов, склонить, вынести общую согласительную формулу с Петром Ивановичем, лидером другого, столь же многочисленного кружка, торжествовали победу, как будто Россия была спасена, а в яхт-клубе многозначительно сообщали, что такой-то был принят на завтраке у NN, или спорили, доказал ли сенатор К. законность прав такого-то, как будто среди урагана событий могло иметь какое-либо значение завтрак у NN, мнение сенатора К. или общая резолюция двух партийных групп, согласившихся объединиться на новой тактике.

Когда после тонкого завтрака за чашкой кофе, с ликерами, с коньяком, с сырами разных сортов и с фруктами среди разговора о благотворительном спектакле, о литературной новинке и последней лекции Пуанкаре мимоходом обмолвятся: «Ну, что бедняга Врангель? Как! Армия еще существует! Разве не все разбежались?» – среди этих светских разговоров перед нами вставала другая картина. Развалины маленького города на пустынном берегу. Дом всего с тремя стенами, с дырявой крышей, где ютится семья с детьми, еле прикрытая от дождя и ветра. Пожилой полковник, ночующий под перевернутой лодкой. Палатки лагеря среди размокшей глины. Люди в непрестанном труде, напрягающие силы, чтобы отвоевать себе место на земле. Приземистый, коренастый генерал, крепко сложенный, твердой походкой обходит палатки с раннего утра, и люди, усталые, разбитые, видя его бодрый вид и слыша его решительный голос, вновь становятся бодрыми, выпрямляют спину и бодро берутся за труд.

Когда слышались разговоры вроде того, что кадетизм несколько испортил свое лицо, вспоминался старый князь, в отрепанной одежде, на дырявом диване, в тесной, промерзлой каморке где-то в закоулках Новороссийска. Норд-ост врывался ураганом в каменную яму, куда были брошены люди. Сыпной тиф вырывал то одного, то другого из близких людей. Разнузданные солдаты, посланные отогнать зеленых, перебили своих офицеров и ушли в горы. На вокзале площадная ругань и драки между пьяными офицерами. А старый князь все с тем же упорством настаивает, что нужно продолжать борьбу, идти в Крым и биться до конца.

Водораздел разделил старую от новой России, но линия водораздела прошла совсем не там, где ее намечали лидеры старых партий. Произошла катастрофа, но только не в Крыму, а в Париже.

* * *

В середине января 1921 года в Париже собрался съезд членов Учредительного собрания. Он был обставлен всем соответствующим декорумом, подобающим высокому собранию. Высшие представители дипломатического корпуса, посол в Вашингтоне и посол в Париже выступали со своими заявлениями, оглашались приветствия, произносились речи от лица партийных организаций, устраивались соглашения между фракциями и выносились общие резолюции. Корреспонденты русских и иностранных газет оповещали европейские страны и Америку о дебатах и принятых решениях. Вся внутренняя фальшь была прикрыта бутафорией внешней декорации.

По существу же съезд был лишен всякого серьезного значения. Резолюции по вопросу о признании иностранными державами советской власти, о торговых договорах с большевиками, о концессиях с таким же успехом могли быть вынесены на всяком другом собрании, и вес этих заявлений нисколько не прибавился оттого, что вынесены они были по соглашению между П.Н. Милюковым и Авксентьевым, с устранением Карташева, Гучкова и представителей промышленности.

Все то же, что составляло сущность объединения между кадетской группой Милюкова и эсерами об отношении к Русской армии и к Белому движению, было обойдено молчанием или было высказано в столь неясных выражениях, что только посвященные могли догадываться, для чего, собственно, созван съезд и в чем заключается та новая тактика кадето-эсеровского соглашения, которая должна была пробудить живые силы внутри России и привести к свержению большевизма.

Это были обычные речи и обычные резолюции, уснащенные демократической банальщиной, давно приевшиеся и не только не способные поднять упавший дух русских, замученных в большевистских застенках, но даже хотя бы несколько одушевить самих тридцать членов собрания, выступавших друг перед другом со своими декларациями.

Нельзя сказать, чтобы идея созыва за границей Учредительного собрания была удачной. Инициаторы полагали, что только они, выбранные всеобщей подачей голосов, могут представлять новую, демократическую Россию, и никто другой. Они не умели отрешиться от прошлого, от роли, сыгранной ими в революции, от своей собственной психологии. Деятели мартовской революции, они все еще находились в дурмане революционных лозунгов и партийной фразеологии и не умели понять всей жалкой роли, разыгранной Временным правительством в трагедии русской жизни, не догадывались, что по мере нарастания ненависти к большевизму росло и отвращение к керенщине, как к фальшивой прелюдии большевизма. Они все продолжали верить, что Учредительное собрание пользуется неизменной популярностью в России, и не умели понять, что обман темных народных масс нелепой системой всеобщих выборов по спискам при участии разнузданной солдатчины, малолетних и деревенских баб не мог внушить благоговейных чувств к собранию, завершившемуся арестами, насилиями, убийством и разгоном одних членов другими.

Гораздо большее значение, чем резолюции съезда и его декларации, имело появление на сцене таких фигур, как Керенский и Чернов. Всем стало воочию и безошибочно ясно, в чем заключалась новая тактика Милюкова. Появившееся затем в печати известное письмо Чернова, разоблачающее его двусмысленное поведение на собрании, где он, по его словам, ходил на самом краю пропасти, остерегаясь упасть в кадетскую яму, и постановление центрального комитета партии социал-революционеров в Москве, отвергающее всякое соглашение с буржуазными партиями, явно показали, какими гнилыми нитками было сшито соглашение парижской группы кадетов с заграничной группой социал-революционеров. Но в то время Милюков торжествовал победу; он оказался как раз в своей сфере вынесения деклараций, согласительных формул и резолюций. Какой-то известный парижский скульптор выставил бюсты Милюкова и Керенского как великих людей русской революции, и в газетах писали, что Милюков изображает волю и мощь революции, а Керенский ее порыв и пафос.

Происшедшее затем восстание в Кронштадте окрылило надеждами членов Парижского совещания. В этом восстании они увидели подлинное народное движение, в противоположность Белому, как реакционному, обреченному на провал. Но прошло тридцать дней, и восстание было подавлено. Были подавлены также и крестьянские бунты, вспыхивавшие то тут, то там в разных концах России. И в довершение всего постановление центрального комитета партии эсеров в Москве признало: «Пролетариат городов в настоящее время занят прежде всего вопросом прямого спасения своей жизни от голодной смерти».

«Крайне ослабленная организационная распыленность, усталость от борьбы, аполитизм, недоверие к своим силам – вот те черты, которые, к сожалению, так сильно запечатлелись в настоящее время на лице городского рабочего. В трудовом крестьянстве точно так же сильно подорвалась вера в партии и политические группировки. Оно еще в большей степени охвачено аполитическими настроениями». Далее осуждаются «стихийные выступления трудящихся масс». «П.С.Р. в современной обстановке должна решительно высказаться против лишь разоряющих страну и ослабляющих фронт трудящихся стихийных повстанческих движений, против партизанщины, против голодных бунтов в городах» и пр.

Таким образом, ожидание, что изнутри России поднимется мощная волна народного негодования, которая сметет большевизм и расчистит путь на Москву, оказались теми же тщетными надеждами, какие и раньше высказывались – «народ придет», «народ скажет», «народ возьмет», и являлись лишь свидетельством собственной неспособности к каким-либо активным действиям. Таковы были те живые силы, которые думал объединить и возглавить Милюков и которые, будучи связаны с революцией, заключали в себе все будущее России.

Теперь, когда все это стало достоянием истории и вся несостоятельность новой тактики Милюкова столь явно обнаружилась, многие из участников Парижского совещания, по всей вероятности, не стали бы слишком настаивать, чтобы в их биографиях было упомянуто о тех днях, когда они выступали со своими заявлениями в парижском собрании в январе 1921 года.

* * *

Струве и Бернацкий в Париже принимали все меры к образованию внепартийного комитета для заведывания делом помощи русским, согласно настоянию французского правительства. Финансовые круги уклонялись от участия в том деле, которое не обещало ничего, кроме тяжелой ответственности, бесконечных нареканий и неприятностей. Только в начале января удалось, наконец, составить так называемый деловой комитет из представителей армии, финансового союза, банковских деятелей, Красного Креста, городского и земского союзов.

Комитет этот, однако, не встретил сочувствия во французском правительстве, так как оно не было склонно считаться с представительством Русской армии, и в вопросе о ликвидации имущества, полученного от генерала Врангеля, держалось своих особых взглядов, идущих вразрез со взглядами комитета. Комитет в своей декларации, поданной французскому правительству, определенно выступил в защиту русских интересов и против присвоения иностранцами русского имущества, находившегося в их руках.

С приездом в Париж Бахметева^31, посла Временного правительства в Америке, дело приняло сразу другой оборот. 2 февраля 1921 года находившиеся в Париже Гире^32, Маклаков^33 и Бахметев при участии Бернацкого собрали совещание, на котором было признано, что армия генерала Врангеля потеряла свое международное значение и Южно-русское правительство с потерей территории, естественно, прекратило свое существование. При всей желательности сохранения самостоятельной Русской армии с национально-политической точки зрения разрешение этой задачи встречается с непреодолимыми затруднениями финансового характера. Все дело помощи беженцам надлежит сосредоточить в ведении какой-либо одной организации. По мнению совещания, такой объединяющей организацией должен быть Земско-городской комитет помощи беженцам. Единственным органом, основанным на идее законности и преемственности власти, объединяющим действия отдельных агентов, может явиться совещание послов.

В силу этого и было принято решение образовать в Париже под председательством старшины дипломатического представительства М.Н. Бирса совещание послов с устранением представительства Главного командования, с финансовым комитетом, при участии Бернацкого, отказавшегося к тому времени от представительства Русской армии, и князя Львова^34 в качестве уполномоченного Земско-городского союза.

Что же представлял собою Земско-городской союз, этот единственный орган общественного представительства, с которым считалось посольское совещание, включив его председателя, князя Львова, в свой состав? В Париже несколько месяцев перед тем было организовано частное общество, занявшееся делом самопомощи, приобретшее типографию для своих изданий и т. д. Общество это называлось Земско-городским объединением; в его состав входили все земские и городские деятели, выбранные на последних выборах прямой подачей голосов, все же остальные земские деятели, так называемые цензовики, допускались только по баллотировке. Вот это-то объединение, возглавляемое князем Львовым, и явилось инициативной группой, созвавшей в Париже, в конце января, съезд организаций земского союза и городского союза, действовавших в то время за границей в Лондоне, Нью-Йорке, Константинополе, Берлине и других городах.

Накануне созыва съезда в общество, именуемое Земско-городским объединением, были выбраны Милюков и Керенский, с целью, очевидно, подчеркнуть полную аполитичность. На съезде был выбран Земско-городской комитет помощи беженцам, как было объявлено в газетах, являющийся единственно полномочной за границей центральной организацией. В состав комитета были выбраны 30 членов. Все это были имена, за исключением трех или четырех, совершенно неизвестные земской России, а имена же Винавера, Минора, Рубинштейна, Коновалова и прочих явно свидетельствовали, что подбор людей в Земско-городской комитет делался вовсе не по признаку заслуженного авторитета в земской среде, а по совершенно иному основанию, а именно по скомпрометированности в революции, как говорил Милюков.

Таким образом, под флагом Земско-городского комитета, возглавляемого князем Львовым, укрылась группа лиц, использовавшая вывеску чужого заслуженного имени для своих собственных целей. Князь Львов, так же как и во время своего злосчастного председательствования во Временном правительстве, оказался во главе и вновь под контролем так называемой революционной демократии. Был сделан общественный подлог, было приобретено расположение американского и французского общественного мнения, но с русским обществом не сочли нужным считаться.

Что значило русское общественное мнение? Ведь русские были признаны беженской массой, ничего не значащей величиной в глазах демократических верхов, к тому же реакционно настроенной, а в силу этого и не заслуживающей никакого внимания. Так сложился высший орган попечения о русских за границей, якобы аполитичный, в действительности же находившийся под контролем политической группы левого направления, хозяйственный орган, стоивший на свое содержание значительных сумм, расходовавший средства по своему усмотрению с полным игнорированием армии. Этот орган попечения о русских беженцах, созданный по настоянию французского правительства, не мог пользоваться доверием в русской среде, вместе с тем он не приобрел и авторитета в глазах иностранцев. Пожертвования на нужды русского беженства не притекали в кассу Земско-городского комитета, а армия благодаря такому направлению политики была оставлена без поддержки и без средств.

Быть может, в той обстановке, которая сложилась в Париже, при вздутых демократических настроениях, господствовавших в то время, и трудно было создать какой-либо иной орган русского представительства за границей, но все те, кто был связан с армией, не могли не почувствовать, что вслед за левой общественностью и посольское совещание отвернулось от армии, и сделано это было под давлением иностранной державы, в то самое время, когда с таким отчаянием армия боролась за свое существование.

* * *

Мысль о создании единого центра русского представительства за границей возникла тотчас же после оставления Крыма Русской Армией. Однако попытки осуществления такого национального объединения в Париже, наподобие чешского и польского во время мировой войны, потерпели крушение, выродившись в ряд враждующих между собою отдельных групповых представительств: Учредительного собрания, Парламентского, Земского, Торгово-промышленного, а впоследствии правых монархических организаций и Национального Союза. Получился разброд, а не единство.

Необходимость создания общественного центра, находящегося в связи с армией, сознавалась в Константинополе и получила свое выражение в образовании Русского Совета, состоявшего из выборных представителей от парламентских комитетов, земских и городских организаций, торгово-промышленных и финансовых кругов, а также из лиц, приглашенных Главнокомандующим.

Хотя в Константинополе борьба за армию, полная трагизма, происходила на виду у всех, тем не менее только по истечении нескольких месяцев, с преодолением многих трений, удалось, наконец, организовать и открыть Русский Совет. Трения эти происходили потому, что и в константинопольской общественной среде были течения если не враждебные по отношению к армии и к ее Главнокомандующему, то и не такие, которые могли бы слиться в одно русло. Пережитки прошлого, интеллигентская отчужденность от армии и военной среды, наконец, роль, сыгранная некоторыми в революции, отталкивали их от сближения с военными кругами.

Психология таких общественных деятелей двоилась. Они признавали армию, но что они больше признавали – армию или так называемые завоевания революции, оставалось невыясненным; их непреодолимо тянуло к левым течениям, более родственным для них, и отталкивало от того, где им мерещились правые настроения. Одних обольщало то, что другим было ненавистно. Значительное же большинство, как и всегда, в своем поведении руководствовалось тем, где можно лучше устроиться, и психологию свою приспособляло к создавшейся обстановке. А так как в это время, под давлением французского правительства, уклон совершился в сторону Земско-городской организации, державшей в своих руках денежные средства и назначения на места, и напротив, быть на стороне армии – значило подвергать себя ударам, то естественно, что большинство предпочитало держаться в стороне от центра напряженной борьбы и не становилось определенно ни на ту, ни на другую сторону.

И если в Константинополе тем не менее создалось общественное представительство, всецело ставшее на сторону армии, то произошло это потому, что нашлись такие люди из русской общественной среды, которые были связаны с армией кровными узами, сжились и сроднились с нею. Они и образовали то крепкое ядро, вокруг которого сгруппировался Русский Совет.

Конечно, Русский Совет не оправдал ожиданий тех, которые надеялись найти в нем центр русского национального объединения за границей. Он и не мог сделаться таким центром. Константинополь был слишком удален от Парижа, где разрешались все вопросы международной политики, печать находилась под строгой цензурой оккупационных властей; наконец, многие из членов Русского Совета, проживая в других странах Западной Европы, не могли принимать в нем участия, и по необходимости Русский Совет замкнулся в сравнительно тесный круг Константинополя.

И тем не менее Русский Совет, несмотря на все затруднения, сыграл значительную роль в деле организации русского общественного мнения за границей. Такого центра, в котором объединялись бы самые различные политические направления, не сложилось ни в Париже, ни в Берлине; он сложился только в Константинополе. Никогда и тени партийного разногласия не замечалось в заседаниях Русского Совета. А там сидели рядом друг с другом Г.А. Алексинский, наводивший ужас своими выступлениями во II Государственной думе, и Шульгин, бросивший обвинение к сидевшим на левых скамьях той же II Думы, «не принесли ли они с собой в карманах бомбы», князь П. Долгоруков, представитель конституционно-демократической партии, одно имя которого было ненавистно для правых, и правые В.П. Шмит и граф Уваров, к которым столь же враждебно относились в кадетских кругах, товарищами председателя были – И.П. Алексинский, народный социалист, и правый – граф Мусин-Пушкин. Соединить всех на одну дружную работу при такой злобной партийности, которая раздирала русское общество, можно было только благодаря тому, что члены Русского Совета подчинялись высшей задаче – служению Русской армии. И в этой работе, которой все одинаково были преданы, партийные разногласия смолкали.

В политической борьбе, в отстаивании Русской армии, как против нападок левых, так и против иностранного посягательства, Русский Совет оказал всю свою поддержку общественного представительства Главнокомандующему. В этой тяжелой борьбе армия не была оставлена одна. В то время как другие партийные организации стремились подчинить своему влиянию армию, сделать из нее орудие своих партийных достижений, только Русский Совет, в своей согласованной работе с Главнокомандующим, сумел осуществить единство общественных сил и представительства армии, столь необходимого при полном разладе в русской эмиграции.

* * *

Милюков достал деньги от тех парижских кругов, которые считали нужным поддерживать демократическую политику, сводившуюся, в сущности, не к борьбе с большевизмом, а к противодействию Белому движению, из опасения, как бы борьба против большевиков не привела к восстановлению старого строя с его полицейским режимом, притеснениями евреев, инородцев и пр. Вместе с Винавером он стал издавать «Последние новости» и получил, таким образом, в свои руки орган печати в Париже.

Изо дня в день в газете писались статьи, дискредитировавшие армию и Главнокомандующего, помещались обличительные заметки и разоблачения за подписью целого ряда имен офицеров, совершенно так же, как это после делалось в сменовеховских изданиях, сообщались сведения, полученные из французских источников и оказавшиеся затем ложными, о том, например, что генерал Врангель сложил с себя власть и Главное командование и оставил армию и т. д. Словом, это была работа упорная и последовательная над разложением армии, работа тем более пагубная, что она шла как раз в русле французских правительственных стремлений отделаться так или иначе от Русской армии.

Во главе французского правительства встал политический делец Бриан. Он очень скоро подпал под влияние Ллойд Джорджа, обольщенный блеском таланта британского премьера. Правда, в правительственном заявлении Бриана в первый раз с парламентской трибуны были признаны заслуги Русской армии в мировой войне, но это нисколько не помешало новому министерству принимать такие меры против последних остатков той же Русской армии, которые совсем не вязались с чувством благодарности за помощь, оказанную для спасения Парижа. Французская политика пошла на поводу у Ллойд Джорджа, а этому последнему русские военные части на берегу Босфора мозолили глаза, служа помехой для заключения торговой сделки с большевиками.

В январе ушел командующий оккупационным корпусом генерал Нейрталь де Бургон, оставивший по себе самую лучшую память среди русских. Он уехал во Францию на свою ферму, о которой всегда мечтал, тяготясь разлукой с родиной. Его заменил штабной генерал Шарпи – полная противоположность своему доброму и сердечному предшественнику. Сухой, раздражительный в обращении Шарпи был точным, до педантизма, исполнителем предписаний своего начальства и строгим, взыскательным начальником в отношении к своим подчиненным. К нему перешло дело русского беженства и военных контингентов, и он проявил все бессердечие штабного бюрократизма в таком вопросе, где болезненно ощущалось тысячами людей каждое жестокое прикосновение к незажившим ранам. Но какое дело было французскому генералу до страданий людей, раз бумага за № должна была быть исполнена.

14 января был издан совершенно секретный приказ, подписанный Шарпи, ясно характеризовавший как самого человека, так и то направление, в котором он намерен был вести русские дела. Приказ этот объяснял, что одной из главных задач в настоящее время является возможно скорейшая эвакуация на постоянное жительство русских беженцев, как гражданских, так и военных, и далее содержал в себе предписание комендантам лагерей тех мер, какие должны быть приняты для осуществления этой цели.

В конце приказа уже откровенно признавалось, что при проведении этих мер нужно лишь стремиться, чтобы не очень резко противодействовать распоряжениям русского командования, которое, по словам приказа, имеет намерение задерживать русских в рядах армии «путем убеждения, интриг и даже насилий», «так как нам действительно необходимо, чтобы русское командование сохраняло известный авторитет для того, чтобы помочь нам поддержать порядок и дисциплину, но при условии, если этот авторитет не препятствовал бы нам в деле эвакуации беженцев».

С этого дня и началась та недостойная политика подтачивания и развала Русской армии, которая так соответствовала намерениям большевиков. И соучастником такой политики явился Милюков со своими «Последними новостями». Для Милюкова нужно было свалить генерала Врангеля, как политического противника, точно так же, как для Ллойд Джорджа нужно было ликвидировать русские военные части в окрестностях Константинополя для целей своей политики, а для Бриана – чтобы удобнее сойтись с Ллойд Джорджем в вопросе о германских платежах. И никому из них не было дела до живых людей с их человеческими чувствами, страданиями и несчастьем.

На совещании с представителями константинопольского парламентского комитета генерал Врангель говорил: «Я ушел из Крыма с твердой надеждой, что мы не вынуждены будем протягивать руку за подаянием, а получим помощь от Франции, как должное, за кровь, пролитую в войне, за нашу стойкость и верность общему делу спасения Европы. Правительство Франции, однако, приняло другое решение. Я не могу не считаться с этим и принимаю все меры, чтобы перевести наши войска в славянские земли, где они встретят братский прием. Конечно, я не могу допустить роспуска Русской армии. Но никаких насильственных мер для задержания людей в военных лагерях я не принимаю. Если и есть полицейские меры запрещения въезда в Константинополь, то они принимаются союзными властями для ограждения от чрезмерного наплыва безработных. Я вовсе не хочу во что бы то ни стало задерживать людей в армии. Но я не хочу, чтобы люди уходили из армии, проклиная свое прошлое, с чувством досады и раздражения, махнув на все рукой, я хочу, чтобы они навсегда сохранили с армией свою связь, всегда чувствовали, что они принадлежат армии и готовы войти в ее ряды, как только явится возможность».

В Константинополе появились уже большевистские агенты, торговая миссия открыла свое отделение при покровительстве англичан. И тотчас же почувствовалось их тлетворное влияние на русскую среду; соблазн крупных барышей от доставки товаров на Юг России уже стал охватывать торговые круги Константинополя. То один, то другой соблазнялся коммерческим расчетом и забегал в большевистскую контору. Зараза стала охватывать людей. Моральная болезнь – потеря сознания, что можно и чего нельзя, честного и бесчестного.

Стали появляться и агенты, пропагандировавшие возвращение на родину русских беженцев. Некто Серебровский переманивал людей на работы в Баку, соблазняя высоким заработком. И французские власти, так же как и англичане, не постеснялись воспользоваться услугами таких большевистских агентов, лишь бы снять со своего пайка как можно больше ртов. По всем беженским лагерям развивалась пропаганда возвращения в Россию.

В январе французское командование приняло решение переселить донской корпус из района Чаталджи на остров Лемнос. Казаки уже устроились на отведенном им месте, расселились в землянках и палатках и своим трудом обставили вполне сносно свое жилье. Им не хотелось переезжать на остров Лемнос, памятный еще по первой английской эвакуации после Новороссийска, когда русские вымирали там целыми семьями. К тому же было получено известие, что с первого февраля французы прекращают выдачу пайка. Несмотря на настоятельные указания генерала Врангеля, Шарпи все-таки упрямо настоял на своем и издал от себя приказ о выселении казаков из Чаталджи. Последствия тотчас же сказались. Казаки с оружием в руках, лопатами и кольями разогнали присланных чернокожих французских солдат, и с обеих сторон оказались раненые.

Только тогда французские власти поняли свою ошибку и обратились к генералу Врангелю, прося его отдать приказ казакам о переселении на остров Лемнос. Приказу Главнокомандующего донцы подчинились, и переезд на Лемнос совершился в полном порядке. Однако политика французского командования не изменилась. В начале февраля комендантами лагерей были сделаны объявления о записи желающих возвратиться в Советскую Россию. При этом распространялись сведения о принятых якобы французским правительством мерах получить для них от советов гарантию их личной безопасности, вместе с тем для понуждения к выселению всюду были вывешены объявления, что выдача пайка должна в ближайшее время прекратиться, так как Франция не может без конца держать русских на своем продовольствии. Понятно, какое действие на людей, измученных и полуголодных, должны были производить подобные заявления французских властей. Из числа беженцев, пожелавших выехать, оказалось свыше 1500 человек и столько же из строевых казачьих частей. Первая отправка в Новороссийск состоялась в середине февраля.

В тех же числах штабом французского оккупационного корпуса было доведено до сведения Главнокомандующего и одновременно сообщено комендантам лагерей для осведомления русских о сделанном Бразилией предложении принять желающих туда эмигрировать. В сообщении указывалось, что штат Сан-Паоло объявил французскому правительству о своем желании принять до 10 000 русских переселенцев. Эмигрирующим предполагалось предоставить средства на переезд, землю для колонизации, денежные авансы для начала работ. В дальнейшем штат Сан-Паоло высказывал готовность принять и вторую партию такой же численности.

Сообщения эти оказались лживыми. Никакой гарантии личной безопасности для возвращающихся на родину со стороны советского правительства дано не было. Первая же партия, прибывшая в Новороссийск, была подвергнута жестоким насилиям, о чем известили несколько казаков, бежавших и возвратившихся оттуда в Константинополь. Точно так же и в Бразилию русские вовсе не принимались в качестве земледельцев-колонистов с наделением землей, а как рабочие, закабаленные кофейным плантатором штата Сан-Паоло.

Уже с лета в России обнаружился страшный голод, доведший людей до пожирания трупов и человеческого мяса, а в Бразилии русские оказались запроданными, как негры, плантаторам. Ясно, какое бережное отношение к людям, отдавшим себя под покровительство Франции, выказали французские власти.

В сложном механизме парламентской машины, в ожесточенной борьбе партий, среди криков прессы и шума Парижа что значила судьба нескольких тысяч русских, обреченных на голодную смерть или на рабство? Ведь они были ничтожной величиной в сложнейших проблемах европейского мира. И мог ли уделить им внимание Бриан? И разве способен был проявить участие к людям генерал Шарпи, когда он имел перед собою точное предписание за № и подписью своего начальства, а подчиненные генерала Шарпи разве осмелились бы когда-нибудь не исполнить то, что им приказано? Они были бы немедленно удалены со службы. И генерал Бруссо, комендант на острове Лемнос, в своей исполнительности дошел до пределов жестокости к тем самым людям, с которыми он был в самых близких отношениях в штабе русского Верховного Главнокомандующего во время мировой войны. И появилась ли хотя слабая краска стыда у издателей «Последних новостей»? Ничуть, они продолжали вести свою линию и заслужили одобрение министра-президента Бриана, ссылавшегося на их мнение, как серьезных политиков, в подкрепление своего отношения к Русской армии.

В первой половине марта Верховный комиссар Франции поставил Главнокомандующего в известность о решении французского правительства отправить в Советскую Россию новую партию 3–3,5 тысячи человек и желании его усилить эвакуацию русских из лагерей. При этом он уведомлял, что правительство республики стоит перед решением прекратить в ближайшее время всякую материальную поддержку русским. С этого времени французское командование начинает оказывать настойчивое давление в целях заставить Главнокомандующего подчиниться требованиям французского правительства.

14 марта генерал Пелле, Верховный комиссар Франции, сменивший господина де Франса, сообщая Главнокомандующему о полученном им телеграфном предписании от своего правительства принять все меры к тому, чтобы новая партия для возвращения в Одессу была безотлагательно отправлена, приводит в тексте содержание этой телеграммы: в ней правительство республики уведомляло, что оно стоит перед необходимостью в короткое время прекратить бесплатное снабжение пайком русских беженцев. «Последние должны быть предупреждены, что они должны выбирать между тремя следующими решениями: 1) вернуться в Россию, 2) эмигрировать в Бразилию, 3) выбрать себе работу, которая могла бы содержать их».

Такие требования министерства Бриана не могли быть объяснены только вопросом денежного расчета. Количество людей, находившихся на французском пайке, значительно уже сократилось; более двадцати тысяч было уже вывезено в Сербию. Велись переговоры о переезде и остальных в славянские земли. Наконец, для покрытия своих расходов правительство республики взяло себе значительные ценности, заключавшиеся в торговых судах и в другом имуществе, свыше чем на сто миллионов франков. Перед русскими в самой категорической форме ставилось требование по телеграфу погибать от голода, возвращаться к большевикам или ехать в Бразилию. Такое отношение французских властей вызвало глубокое возмущение.

«Если французское правительство настаивает на уничтожении Русской армии в таком порядке, – заявил генерал Врангель Верховному комиссару, – то единственный выход перевести всю армию с оружием в руках на побережье Черного моря, чтобы она могла бы, по крайней мере, погибнуть с честью».

В генерале Врангеле французские власти видели главное препятствие для осуществления своих планов, и они начали ряд мер, чтобы изолировать его от армии, запрещали рассылку приказов Главнокомандующего к войскам, мешали его поездкам в военные лагеря, не выпускали генерала Врангеля и начальника штаба генерала Шатилова из Константинополя, наконец, предложили ему поехать в Париж, по приглашению французского правительства. На это последнее предложение генерал Врангель ответил, что он готов ехать в Париж, но при условии, чтобы отправка людей из военных лагерей в Советскую Россию и в Бразилию была приостановлена до его возвращения и чтобы ему был гарантирован свободный обратный проезд в Константинополь. Генерал Пелле не мог, понятно, согласиться на выставленные условия, он заявил, что «рассредоточение армии является настолько необходимым, что не терпит никакой отсрочки».

Наступили тревожные дни. Ходили слухи, что французские власти намерены арестовать генерала Врангеля. Войска волновались, готовые с оружием в руках идти на Константинополь в случае насилия над Главнокомандующим. 22 марта, в годовщину того дня, когда генерал Врангель стал во главе Русской армии, он обратился с приказом к войскам: «Ныне новые тучи нависли над нами… С неизменной, непоколебимой верой, как год тому назад, я обещаю вам с честью выйти из новых испытаний. Все силы ума и воли я отдаю на службу армии. Офицеры и солдаты, армейский и казачьи корпуса мне одинаково дороги. Как в тяжелые дни оставления родной земли, никто не будет оставлен без помощи. В первую очередь она будет подана наиболее нуждающимся.

Как год тому назад, я призываю вас крепко сплотиться вокруг меня, памятуя, что в нашем единении – наша сила».

В двадцатых числах марта генерал Бруссо, комендант острова Лемнос, исполняя приказание командира оккупационного корпуса Шарпи, потребовал, чтобы немедленно был дан ответ, какой из трех выходов выбирается русскими из их положения. Для опроса в лагеря были посланы французские офицеры с воинскими командами, и было заявлено, что те, кто будет пытаться посягнуть на свободу решения, будет отвечать перед французской властью. Пароход стоял у пристани, и три тысячи человек, навербованных в таком порядке, под угрозою, должны были немедленно сложить свои вещи и отправиться в Одессу.

Вечером в комнате русского посольства собрались общественные представители всех русских организаций в Константинополе. Они были вызваны генералом Врангелем. Генерал Фостиков, только что приехавший с острова Лемнос, с волнением рассказывал, какими грубыми сценами сопровождалась вербовка людей для отправки их в Одессу; как на лагерь кубанцев во время опроса были наведены пушки с французских миноносцев, каким оскорблениям подвергались русские офицеры, как французская команда прикладами отгоняла их от солдат, чтобы они не мешали французам делать их дело, как многие были насильно посажены на пароход и бросались за борт, вплавь достигая берега, лишь бы не быть вывезенными в Совдепию.

Его слова произвели глубокое впечатление. Постоянно, в повседневной жизни, русские подвергались оскорблениям, и каждый почувствовал в этих новых грубых выходках французских властей унижение своего достоинства, как русского. Никогда французы не осмелились бы так поступить ни с сербами, ни с греками, ни с румынами, а русских можно было прикладами ружей, при помощи чернокожих загонять в загон и отправлять в трюмах пароходов, как стадо баранов, под большевистский нож.

Все были взволнованы. Поздно ночью разошлось совещание. Было принято решение немедленно обратиться с протестом ко всем Верховным комиссарам в Константинополе, к французскому правительству, а к сербскому и болгарскому народам с просьбой дать русским приют в своих землях.

В протесте, поданном французскому Верховному комиссару, парламентский комитет заявлял: «Мы не можем оставаться спокойными зрителями, когда на наших глазах из нашей среды вырывается несколько тысяч человек, чтобы бросить их в руки наших злейших врагов. Вы утверждаете, что отправляются те, кто добровольно выразил желание возвратиться в Россию. Но о каком же добровольном согласии может идти речь, когда людям предложили на выбор, умереть ли с голоду на пустынном острове или садиться на пароход, когда их принуждали к немедленному решению вооруженные команды и на лагерь были наведены орудия и пулеметы с военных судов? Мы заявляем Вам, что казаки, отправляемые Вами в одесский порт, обречены на голод, на месть со стороны большевиков или, что для нас ужаснее всего, на принудительное поступление в ряды Красной армии. Долг и честь франко-русской дружбы, кровь, совместно пролитая в мировой войне, обязывают нас бережно относиться друг к другу. История не кончается сегодняшним днем».

На наших глазах безжалостно, не останавливаясь перед средствами, разрушали Русскую армию, разрушали несмотря на то, что в тяжелом изгнании, на чужой земле она дала высшее доказательство патриотизма, твердости духа и повиновения своим начальникам.

Генерал Врангель обратился с письмом к маршалам Франции: «Я счел своим долгом поставить вас в известность, дабы в решительную минуту, когда найдете нужным, могли бы возвысить свой авторитетный голос и предупредить стоящих у власти людей, быть может, в горячей работе дня, в вихре политических страстей, потерявших истинное направление и пренебрегающих узами крови, коими скреплены народные армии в двух великих нациях».

Для ускорения вопроса о переселении Русской армии в славянские земли, в Сербию и Болгарию были посланы генерал Шатилов, Львов и Хрипунов^35, и через несколько дней они выехали в Белград, а затем в Софию.

То, что произошло на Лемносе, не могло не взволновать русские круги. Как только в Сербии стали известны лемносские события, тотчас же поднялись негодующие протесты во всех русских колониях. Даже в парижской прессе появились статьи, осуждающие политику правительства: «Мы не можем пройти мимо трагедии наших союзников и не поднять голоса против мер насилия, которым подвергаются те, кто сражался под знаменем, признанным Францией», – писалось в одной из французских газет. Маршал Фош ответил Главнокомандующему, отзываясь с теплым чувством об участии Русской армии в мировой войне, он признавался, что не может вмешиваться, как военный, в дела политики.

Правительство Бриана не сразу сдало свои позиции, однако оно не решилось прибегнуть к крайним мерам, а избрало косвенный путь для воздействия на Главнокомандующего. В середине апреля в парижских газетах появилось сообщение агентства Гаваса под заглавием «Позиция генерала Врангеля», которое являлось официозным сообщением французского правительства.

Составленное в явно враждебном к самому существованию Русской армии духе, сообщение это тенденциозно обрисовывало происшедшие события и пыталось объяснить принимаемые французами меры, побуждавшие русских ехать в Бразилию и в Совдепию, не более не менее как чувствами гуманности. «Ввиду образа действия, принятого генералом Врангелем и его штабом, – говорилось далее в сообщении, – наши международные отношения заставляют нас вывести эвакуированных из Крыма людей из его подчинения, неодобряемого, впрочем, всеми серьезными и здравомыслящими кругами… Все русские, еще находящиеся в лагерях, должны знать, что армия Врангеля не существует, что их прежние командиры не могут более отдавать им приказаний, что решения их ни от кого не зависят и что их снабжение в лагерях более продолжаться не может».

Сообщение, в большом количестве распространенное в лагерях, вызывало среди русских одну лишь усмешку над гуманными побуждениями французского правительства. Генерал Шарпи, уязвленный в своем самолюбии, не решился, однако, прекратить выдачу пайка, чем он угрожал в своих заявлениях, но прибег к сокращению его, и без того скудного, до голодного размера. Людей вымаривали голодом, чтобы заставить подчиниться требованиям французских властей.

Генерал Врангель в ответ на изведение писал Верховному комиссару Пелле: «Армия, проливавшая в течение 6 лет потоки крови за общее с Францией дело, есть не армия генерала Врангеля, как угодно ее называть французскому сообщению, а Русская армия, если только французское правительство не готово признать русской ту армию, вожди которой подписали Брест-Литовский мир. Желание французского правительства, чтобы «армия генерала Врангеля» не существовала и чтобы «русские в лагерях» не выполняли приказаний своих начальников, отнюдь не может быть обязательным для «русских в лагерях», и, пока «лагери» существуют, русские офицеры и солдаты едва ли согласятся в угоду французскому правительству изменить своим знаменам и своим начальникам».

В конце апреля генерал Шатилов привез известие, что Сербия принимает к себе из состава армии до 7 тысяч человек, а Болгария 9 тысяч для устройства их на работы. Это, конечно, не было еще разрешение полностью вопроса, но, во всяком случае, двери, казалось наглухо закрытые, были приотворены, получилась возможность вывезти в первую очередь людей с острова Лемнос, где положение было наиболее тяжелое.

Верховный комиссар Франции генерал Пелле решил наконец изменить политику относительно Русской армии. Политика, диктуемая из Парижа, вызывала всеобщее возмущение и подрывала престиж Франции. Принимая русских общественных представителей, генерал Пелле заверял их: «Поверьте, для меня нет более тяжкой задачи, чем русская. Я совершенно расстроен, когда получаю ваши обращения ко мне. Я не настолько лишен сердца, чтобы не понимать вас, и приложу все старания, чтобы найти выход из положения».

С этого времени Пелле взял в свои руки дело урегулирования русского вопроса в Константинополе. Генерал Бруссо был удален, но загладить прошлую политику, столь недостойную в отношении к союзной Русской армии, было нельзя. В душе тысяч русских людей остался неизгладимый след от всех несправедливостей и оскорблений, им нанесенных.

* * *

«Как видите, наконец-то я еду в Америку, но сколько времени я пробуду – еще неизвестно. Покинув Вас, я был в Польше, видел много русских в Софии, Белграде, Будапеште, Вене. Я думал, что для русских, разбросанных в разных частях Европы, важно узнать от незаинтересованного наблюдателя, как я, что сделала армия генерала Врангеля за это время, как она боролась и какие успехи она имела, несмотря на страшные затруднения.

Я виделся с генералом Махровым^36 и говорил ему про Ваши дела. Я виделся с Савинковым, Балаховичем, а позднее, в Станиславове, видел Петлюру и некоторых военных от генерала Перемыкина^37, но, как это ни странно, они не имели никакого понятия, что Вы сделали с Вашей армией, и я был счастлив сказать им о том, что видел своими глазами, о работе Витковского^38, Барбовича^39, Туркула^40, Скоблина^41, Бабиева^42, Манштейна^43 и всех тех, кто сделал столько, о духе и действиях дроздовцев, корниловцев и др. Да, это была армия героев. Я никогда не забуду гордиться воспоминаниями о моем пребывании среди них.

Удивительно то, что я нашел в Париже и в Лондоне, удивительнее Эйфелевой башни и собора Святого Петра, – это колоссальное незнание русских дел. Неграмотный мужик знает ровно столько же о высшей математике, сколько знают умные люди в Лондоне и Париже о России. Немудрено, что всякого рода «политика» образуется в Европе только потому, что никто ничего не знает, а страшная борьба режет Россию на куски».

Так писал генералу Кутепову один американец, бывший в Крыму в Русской армии и своими глазами видевший то, что там было сделано русскими. Он был поражен, что об этом никто ничего не знал. Он ошибался только в одном – не знали, но и знать не хотели. И в самом деле, разве Петлюра, Савинков, а если бы американец видел Милюкова, Винавера и др., то эти последние когда-нибудь признали, что американец говорит правдиво о том, что он видел? Разве им нужна была правда?

Для их политики им нужны были свидетельства дезертиров, продававших свои показания «Последним новостям», нужны были обличения Слащева, а правда им была не нужна. Кому были известны имена Витковского, Барбовича, Туркула и др., о которых с такой гордостью говорит американец? Их не только среди французов, а среди русских никто не знал. А армия продолжала свою героическую борьбу одинокая, чуждая не только иностранцам, но и своим, русским.

Полковник Кутепов с пятьюстами офицерами защищал Таганрогский фронт от натиска большевиков. Казаки, усталые и соблазненные пропагандой, повернули назад и разошлись по домам. В тылу восемь тысяч рабочих Балтийского завода подняли восстание и, захватив железнодорожный путь, преградили отступление. Из Ростова было потребовано подкрепление. Огромный город с полумиллионным населением продолжал жить своей повседневной шумной торговой жизнью. Конторы, магазины, кинематографы, театры, азартные игры в клубах на многие сотни тысяч, разряженная праздная толпа на Садовой улице, переполненные кафе и рестораны, оркестры музыки… Из Проскуровских казарм на помощь Кутепову вышло подкрепление – 60 человек. Ротмистры, полковники, капитаны и с ними несколько молоденьких мальчиков, все как рядовые, с винтовками на плечо, они пошли мерным шагом по шумным улицам среди огромной толпы, шатавшейся по тротуарам. 60 человек из 500-тысячного города.

Генерал Кутепов для парижской публики может представляться генералом черной реакции. Для нас он навсегда останется полковником Кутеповым, взявшим твердой рукой винтовку, и со своей третьей ротой, и в боях и в походах, сохранившим до конца непреклонность воли в исполнении своего долга русского и солдата.

Так началась Добровольческая армия, и так продолжалось не в течение трех месяцев Кубанского похода, а в течение трех лет. Были периоды больших побед, и тогда толпа, жадная к успехам и к наживе, устремлялась к армии, со всех сторон облепливала ее, старалась что-то захватить для себя, если не денег и товаров, то положения и влияния, и тотчас же, когда на фронте были неудачи, начинался отлив, спасание своих пожитков, обозные настроения охватывали массы, и каждый думал о себе, как бы спасти свой багаж и перебраться подальше в безопасное место.

В дни побед в газетах писалось о величии Ледяного похода, о героях-титанах, но чуть наступали колебания на фронте и отход армии, в тех же газетах неизменно появлялись обвинения в реакционности генералов, а в тех, кого провозглашали титанами, пускались ядовитые стрелы обличения в еврейских погромах и в замыслах реставрации.

Обвинения, предъявленные в Париже после ухода из Крыма, не новы. Еще в то время, когда на Дону начиналось формирование добровольческого отряда, в Москве Троцкий, призывая рабочих в поход против белогвардейцев, сравнивал Новочеркасск с Версалем в дни Парижской коммуны.

Но Новочеркасск так же походил на Версаль, как несколько сот юнкеров и офицеров, помещавшихся в одном здании лазарета на Барачной улице Новочеркасска, походили на армию генерала Галифе под Парижем. Буржуазия туго завязала свой кошелек и не давала генералу Алексееву денежных средств на содержание добровольцев. В то время как шли напряженные бои под Кизитеринкой, приходилось разъезжать на извозчике по Новочеркасску, выпрашивая в магазинах то у того, то у другого сапоги, теплую одежду и чулки для отправки их полураздетым юнкерам, сражавшимся в осеннюю стужу на подступах к Ростову. Генерал Алексеев писал письма к богатым благотворителям Ростова, обращаясь к ним за помощью. Ростовские банки, после долгих переговоров, согласились выдать под векселя частных лиц сумму, не превысившую 350 000, а когда большевики появились в Ростове, те же банки выплатили им 18 миллионов. Буржуазия не была с армией.

Была ли борьба на Дону русской Вандеей? Среди молодежи было много горячих монархистов; они, быть может, были самыми пламенными, самыми смелыми. Но это не было только восстанием за короля, как в Вандее. Прежде всего они были русскими.

Порыв по своей возвышенности, по своему бескорыстию, по самоотвержению и мужеству столь исключительный, что трудно отыскать другой подобный в истории, вот что проявила русская молодежь в своей напряженной борьбе против такого чудовищного зла, как большевизм. И чем больше кругом было проявлений малодушия, чем больше грязи прилипло к Белому движению, тем возвышеннее представляется совершенный подвиг, потребовавший напряжения всех нравственных сил, чтобы выйти из трясины. Не увенчанный лавровым венком, этот подвиг тем бескорыстнее, чем менее он оценен людьми.

«Я знаю, за что я умру, а вы не знаете, за что вы погибнете», – говорил есаул Чернецов незадолго до своей геройской смерти. 3 тысячи человек, пошедших в поход в кубанские степи, – вот все, что осталось от многомиллионной Русской армии, и с ними два Верховных Главнокомандующих – генерал Корнилов и генерал Алексеев.

На что мог возлагать надежду генерал Корнилов, когда в холодный февральский вечер он вышел с десятком своих офицеров из дома Парамонова по Пушкинской улице и пешком направился в станицу Аксайскую? На что надеялся он, когда в гололедицу по застывшей липкой грязи, ночью, входил в станицу Дмитриевскую и сам с людьми своего конвоя выбивал из станичного дома засевших в нем большевиков? Так было каждый день, от одной засады в другую, без перерыва, без отдыха, в ежедневных боях. Что думал генерал Алексеев, когда, опираясь на палку, он, больной старик, шел по кубанской степи?

Корнилов убит. Алексеев, уже стоящий одной ногой в могиле (через несколько месяцев он скончался), не падает духом, а, превозмогая свою старческую немощь, продолжает поход. Что ожидало их впереди? Когда, казалось, все было потеряно, упрямый старик не хотел сдаваться. В Новочеркасске он упорно начал собирать добровольцев. Долгие ночи он просиживал, делая расчеты и соображая, как вооружить, обмундировать и содержать свой добровольческий отряд, так же добросовестно, как прежде он, Верховный Главнокомандующий, составлял план для всей Русской армии.

И на Кубани у него не опустились руки. Что двигало его, откуда брались силы у этого тяжко больного умирающего старика? Сколько раз в тревожные минуты наибольшей опасности приходилось слышать от него: «Бог не попустит совершиться злому делу», «Бог не без милости». Любовь к русскому народу, доходившая до глубин религиозного чувства, – вот что наполняло душу старого Алексеева.

«Поход титанов», – кричали газеты, когда добровольцы, проложив себе путь штыками, вернулись на Дон. Но какие же это были титаны? Старик генерал и мальчик-кадет. Это были простые русские люди, такие же простые, как Вольский мещанин, оставивший жену и детей дома и пошедший в поход, как певчий из архиерейского хора в Новочеркасске, как учитель гимназии вместе со своими учениками, взявший винтовку и вступивший в ряды армии.

То, что они делали, они делали просто, как свойственно русским. Полковники, ротмистры, капитаны – все стали простыми рядовыми. Но сколько нужно было решимости и силы воли, чтобы выполнить свой долг!

Тот, кто не пережил, никогда этого не поймет. Он не поймет мучительной тревоги за своих самых близких и дорогих, когда видишь их в рядах офицерского полка, идущих в бой в рваных сапогах, с сумкой через плечо, где болтается десяток патронов; он не поймет, с каким напряжением прислушиваешься к неумолчному треску пулеметов, прерываемому лишь гулом орудийных залпов, когда бой идет в нескольких верстах, и знаешь, что триста офицеров с десятью патронами в запасе в этом огне берут штурмом казармы в городе, где засели многие тысячи красноармейцев. Он не поймет матери, которая, посылая своего последнего, третьего сына, говорит ему: «Я лучше хочу видеть тебя убитым в рядах Добровольческой армии, чем живым под властью большевиков».

Что может быть ужаснее гражданской войны? Везде скрытый враг. Он может быть хозяином хаты, где вы остановились, прохожим на улице, рабочим в порту, наборщиком в типографии, железнодорожным служащим. Ночной пожар, взрыв снарядов в вагонах, листок, выпущенный из типографии, предательская пуля из-за угла – показывают, что вы окружены изменой, как липкой паутиной. В казаках, которые бьются рядом с вами, а завтра открывают фронт большевикам, в рядах ваших солдат, убивающих своих офицеров, в самой офицерской среде, в штабах – везде кроется предательство. Самый воздух, которым вы дышите, пропитан удушливым ядом ненависти и измены. Ненависть, доходящая до того, что вырывают мертвых, чтобы надругаться над их телами. И все они, и рабочие, и мастеровые, и казаки, и солдаты, и красноармейцы – такие же русские.

Трудно глядеть смерти прямо в глаза, но невыносимо труднее сохранить все напряжение воли, преодолеть усталость такую, что после ряда бессонных ночей веки сами собою смыкаются, ноги подкашиваются на ходу, стоя засыпаешь, а нужно широко раскрыть глаза, нужно идти вперед среди ночного мрака; следом идут свои люди, и сбиться с пути – значит подвергнуть их гибели. Думы гнетут всей тяжестью сомнений, не ошибка ли то, что делается, не лучше ли сохранить столько молодых жизней и уйти…

Не страх смерти, нужно преодолеть в себе всякую слабость, влить бодрость в своих людей, нести за них всю тяжесть ответственности и знать, что они обречены, и, несмотря ни на что, на ряд поражений, на полное крушение после отступления от Орла до Новороссийска, вновь подымать людей на ноги и вести их снова в бой.

Раны на время освобождали, только тяжелые увечья выводили из строя. И все-таки все новые и новые люди стекались отовсюду в ряды армии. А уклониться было так легко и так легко найти себе оправдание. Ведь было безумием надеяться одолеть несколькими полками красноармейские массы… Безумие было начинать Кубанский поход, безумие идти на Москву, безумие защищать Крым, безумие упрямо сохранять армию в лагерях Галлиполи и Лемноса. Но благодаря этому безумию мы можем не краснеть за то, что мы русские.

Один вдумчивый англичанин, бывший на Юге России, говорил, что из всей мировой войны он не знает ничего более замечательного, чем трехлетняя борьба русских против большевиков. А моральные тупицы все продолжают долбить – «кадетизм испортил свое лицо». Они не видели из-за партийного частокола ничего дальше своего наглухо огороженного места. Армия представлялась им реакционной силой в руках генералов.

Но что такое армия? Ведь это не генерал Врангель с его штабом, не офицеры и солдаты первого корпуса Кутепова, не донцы и кубанцы, под начальством генерала Абрамова и Фостикова.

Армия – это что-то гораздо большее. Это три года неустанного напряжения воли, человеческих страданий, отчаяния, тяжких лишений, упадка и нового подъема, подвиг русского мужества, непризнанный и отвергнутый. Сменялась осень на зиму, наступала весна и вновь чередовались лето, осень и зима, а борьба, поднятая двумястами юнкеров и кадет в Новочеркасске, все продолжалась. Она продолжается и теперь в новых условиях, но все та же борьба, и те, кто бьет щебень на дорогах Сербии, копает лопатами землю, работает в рудниках Перника, в тяжелом труде добывая насущный хлеб, делает все то же русское дело.

Прошлое продолжает жить в людях. Армия воплотила в себе это прошлое. Армия – это не только те, кто остался в живых, но и все те, кто лежит под могильным крестом, засыпанный землею.

Армия – это трагическая смерть Каледина, это тени замученных атамана Назарова, Богаевского, Волошинова, героическая гибель есаула Чернецова, это тело Корнилова, преданное поруганию безумной толпой красноармейцев, это прах Алексеева, перевезенный для погребения в чужую землю, это кормчий, сменяющий один другого во время урагана среди крушения, это русские города, освобожденные один за другим от Екатеринодара до Киева и Орла, это грязная красная тряпка, разорванная в клочки, это русское трехцветное знамя. Армия – это скрытые муки матери, посылающей своего последнего сына в смертный бой, это мальчик во главе своей роты Константиновского училища^44, умирающий при доблестной защите Перекопа. Вот что такое армия.

Мы знали этого хрупкого, тонкого мальчика. Его два брата служили в армии. Ему не было еще семнадцати лет, но он настоял перед своими отцом и матерью, чтобы его отдали на военную службу. Зимой 1920 года двести юнкеров Константиновского училища смелой атакой среди мглы зимнего тумана разбили наступавшие красные войска и отогнали их от Перекопа. Крым был спасен. Он был убит, и тело его нашли с застывшей правой рукой, занесенной ко лбу для крестного знамения.

Такие жертвы не приносятся, чтобы сказать: все кончено и армии больше нет.

В часовне стояло подряд несколько гробов, один из них был открыт. В нем лежал молоденький офицер. Белая повязка на лбу прикрывала рану, глаза глядели точно живые, и нежная мягкая улыбка застыла на губах. Люди входили, молились и выходили из часовни. Пришла старушка, низко поклонилась и тихо прошептала перед открытым гробом: «Не пожалел своей красивой молодой головы и отдал Богу душу за нас, грешных».

На стене галлиполийской развалины нарисованный русской рукой вид Московского Кремля в снегах, с его башнями, с высокой колокольней Ивана Великого и старыми соборами. Какие чувства подвинули выложить на песке мелкими камнями надпись: «Родина ждет, что ты исполнишь свой долг»? А вот еще: «Только смерть избавит тебя от выполнения твоего долга». «Помни, что ты принадлежишь России…» Что же, все это сделано из-под палки, при грозном окрике генерала Кутепова?

Старые полковые знамена, русский солдат, как верный часовой на их охране, двуглавый орел, выложенный камнями на галлиполийском песчаном грунте с короной, со скипетром, с державой и надпись: «Россия ждет, что ты исполнишь свой долг»… Церковь, сооруженная из всяких материалов, находившихся под рукой, иконостас, паникадила из жести консервных банок и иконы старинного письма… Кто их писал? Какие чувства вылились в изображении темного скорбного лика Христа и Богородицы? Какие мольбы обращены в молитвах к этим иконам? Это «реакционные настроения»? «Будущее принадлежит другим, кто забыл и отверг это прошлое и неразрывно связал себя с революцией…»

Стройными рядами проходят один за одним, мерно отбивая шаг, юнкера военного училища. Генерал в черной фуражке с белым верхом здоровается с войсками. Русская песнь, захватывающая своими могучими звуками, и русское «Ура!» как раскаты грома. Вот она, русская сила. Русские люди, шесть месяцев прожившие в земляных норах, в развалинах Галлиполи, во вшах, в грязи, в холоде, в темноте, голодные, заброшенные в пустыню каменистого откоса…

«Спекулировать на живой силе «смертников», уцелевших от крымского кораблекрушения, – писали эсеры в «Современных записках» после ухода армии из Крыма, – строить на ней какие бы то ни было политические расчеты было бы не только верхом легкомыслия, это было бы вообще на границе допустимого. Между тем такие планы не оставлены, такие расчеты продолжают строиться, невзирая на уже обнаружившуюся тягу к выходу из того, что еще называется южно-русской армией. Многие попросту бегут, куда глаза глядят, чаще всего в Константинополь. Там их ловят и арестовывают. Другие тянутся на родину в надежде на великодушие победителей».

«А что будет дальше? – ставили они вопрос. – Устоит ли, может ли устоять от разложения армия, содержимая впрок, за колючей проволокой «острова смерти» или Галлиполи?» – и не без злорадства отвечали: «Не надо никакого искусства большевистских агитаторов, чтобы сила вещей привела эту армию к ее естественному концу». Они заранее предвкушали вожделенный день, когда последние солдаты и казаки будут брошены в трюм для отправки в Одессу и в Бразилию, а генералы и офицеры, подобно Слащеву, перейдя в лагерь победителей, будут лизать руку Бронштейна-Троцкого. Они ожидали этот день, как день своей победы – победы революции над реакцией.

Удары со всех сторон сыпались на армию. Людей вымаривали голодом, обманом, угрозами и насилием принуждали изменить своим знаменам и сдаться на милость большевикам. Из злобной партийности глумились, старались надломить последние силы, удушить ядом клеветы и натравливания.

А там среди голого поля, в труде и в неустанном напряжении, из обломков старого создавалась новая Россия. Камень за камнем выкладывался памятник, и на пустынном холме высоко поднялся курган из камней, как несокрушимый свидетель того, что могут сделать люди, когда они решили все перетерпеть, но не сдаваться.

«Только смерть может избавить от исполнения твоего долга». «Помни, что ты принадлежишь России».

* * *

В то время как в Константинополе происходила борьба за сохранение армии, борьба со всем миром – с иностранцами и с русскими, с врагами и с полудрузьями, – живые контингенты армии были расселены и рассредоточены по разным пунктам. Если бы не этот фокус борьбы за армию, который сосредоточился на берегах Босфора, – все эти люди, только что испытавшие дни поражения, эвакуации, мятущиеся и недовольные, отчаявшиеся и растерянные, растеклись бы по этим местам, как люди второго сорта, без территории, без покровительства, ждущие чужой благотворительности. Немногие нашли бы себе работу и пропитание; большинство обратилось бы в совершенно деклассированную толпу, и, конечно, идея о национальном достоинстве, о борьбе за культуру и государственность (а в это именно и вылилась борьба с большевиками) уступила бы место чисто материальным заботам о куске хлеба.

Но один центр бессилен был бы это сделать. Если бы в массе дезорганизованных остатков армии не жило импульсов к организации; если бы в этой массе не горел огонь убеждения в своей правоте; если бы в ней не жила горячая любовь к Родине и пламенный патриотизм; если бы, наконец, во главе отдельных ее частей не стояли твердые и преданные люди, сжившиеся с массой во время тяжелых боев, – то Главнокомандующий не мог бы иметь пафоса убежденности и силы, заражавшего тех, в руках которых была судьба армии. Главнокомандующий от своей армии впитывал в себя мужество продолжать эту борьбу; они – своей жизнью и молчаливым подвигом вызывали уважение и восторг даже у недоброжелателей; наконец – они были той материальной опорой, которая при случае могла стать опасной и грозной. И потому, когда обострялось положение, эта живая масса находила всегда сочувствие среди отдельных влиятельных лиц, охранявших армию своим авторитетом; а другие, которые, забыв всякие «романтические мечтания», руководствовались «реальной политикой», – уступали им из боязни осложнений в этом клубке национальных и политических противоречий. Все это сохранило армию при самых неблагоприятных условиях.

Переходя теперь к самому живому составу ее, мы должны отметить три группы, различные не только по случайным особенностям обстановки, в которую они попали, но и по своему характеру и особенностям быта. Первая группа состояла из войск, сформированных в первый армейский корпус (Галлиполи); вторая состояла из казаков (донцы, кубанцы, терцы и астраханцы), сведенных в один корпус (лагеря близ Константинополя, а впоследствии Лемнос); и третья – наши моряки, ушедшие на военных судах (Бизерта).

В состав первого корпуса (26 596 человек) вошли регулярные части бывшей Добровольческой, а затем Русской Армии. Здесь были остатки наших гвардейских полков, новые части – корниловцы, дроздовцы, марковцы и алексеевцы. Здесь была кавалерия, сохранившая свои ячейки старых кавалерийских полков, технические части и артиллерия. Здесь было ядро добровольчества, зародившегося на Кубани, занявшего Юг России, докатившегося до Орла, пережившего трагедию Новороссийска и испытавшего тяжелую борьбу в Таврии.

Все, кто помнит наше Добровольческое движение, вспомнит, что в кадры Добровольческой армии вливались всегда в значительной мере русские интеллигенты. От старого режима Добровольческая армия получила кадры старых царских офицеров, видевших бои Великой войны; от времен революции она получила приток юношества, оторванного от родной семьи и школьной скамьи. Поэтому неудивительно, что ее состав был в значительной мере интеллигентным, и в 1-м корпусе громадный процент приходился на долю офицеров и вольноопределяющихся. Борьба с большевиками была для них сознательной борьбой не только за свой дом и свою землю, но за принципы культуры и права.

Громадный процент офицерства, существование ячеек старых полков, боевая сплоченность новых полков Добровольческой армии поддерживали традиции старых регулярных войск, и если после пережитого пошатнулась дисциплина и поколебался дух, то в массе 1-й армейский корпус носил в себе элементы этой дисциплины и духа. Все это создавало те условия, при которых 1-й армейский корпус приобрел доминирующее значение во всей борьбе за армию.

Но кроме этого обстоятельства, два чисто случайных условия выдвинули первый корпус на первое место. Одним из этих условий было их расквартирование в Галлиполи, а другим – личное влияние командира корпуса, генерала Кутепова.

Галлиполи расположен за Мраморным морем, на берегу Дарданелльского пролива. К северу от него – полуостров, на котором стоит город, суживается, достигая у Булаира (в 18 км) всего 5–6 километров, а затем дорога ведет прямо на Константинополь. В случае каких-либо осложнений можно было внезапно пройти Булаир, а затем весь путь до самого Стамбула был свободен от артиллерийского обстрела. При незначительности союзных гарнизонов, при скрыто враждебном отношении к ним местного населения, твердые и стойкие части, какими скоро оказался 1-й корпус, могли явиться той искрой пожара, от которой могла загореться вся Европа. И это прекрасно ощущали и сами русские, и иностранцы, а потому у нас крепло сознание собственной силы, а у иностранцев – возникала необходимость считаться с этой силой.

Но как во всякой воинской организации личность вождя имеет первенствующее значение, так и для 1-го корпуса личность генерала Кутепова стала неразрывно связанной с его существованием. Необыкновенно прямой, смелый, патриотически настроенный, знающий психологию солдата и офицера, генерал Кутепов сумел не только слить всех в одно монолитное целое, но выявить то, что доминировало над всем: над всеми традициями старых полковых ячеек, преданиями гвардейских полков, навыками добровольческих частей – появилась, росла и крепла покрывающая все галлиполийская традиция.

Части 1-го корпуса уже перестали быть разрозненными элементами. Они перестали быть только военными частями. Как на всякой гражданской войне каждый участник есть воин и гражданин, разрушитель зла и созидатель новых форм, так галлиполийская армия окружила себя атмосферой русской государственности, со всеми ее атрибутами: своим судом, своей общественностью, своей литературой и искусством. На берегу Дарданелл генерал Кутепов создал микрокосмос России, и каждый участник этого изумительного явления чувствовал себя не пассивным, но творцом все новых и новых ценностей.

Казачья группа была в совершенно других условиях. Громадное большинство составляли подлинные казаки, оторванные от своих родных станиц. Казачий патриотизм, доказанный на вековой истории казачества, подымается до небывалых высот во время боев и тускнеет, когда казак-воин превращается в казака-земледельца. И когда казак оставляет свою пику – он тоскует по земле, по хозяйству, по своим родным станицам, тоскует, как русский мужик.

В казачьих частях не могло быть такого числа квалифицированно-интеллигентных людей, не было такого процента офицерства, и казачье офицерство в большей своей части вышло из среды тех же казаков-землеробов. Борьба с большевиками была для них не только борьбой за Россию, но и борьбой за тихий Дон и родную Кубань: принципы культуры и права уступали место стремлению освободить их вольные степи.

Казачья группа была сразу разрознена. Донской корпус был разбит в целом ряде лагерей у Константинополя (Хадем-Киой, Санджак, Чиленкир и Кабаджа); в нем числилось 14 630 человек. Кубанцы были помещены на острове Лемнос (16 050 человек). В отношении частей, находящихся в районе Константинополя, союзники сразу же приняли все меры, чтобы обезопасить эту часть на случай непредвиденных осложнений; Лемносская группа, обезоруженная, была со всех сторон окружена водою и оказалась заключенной в громадную водяную тюрьму. Таким образом, казаки, разделенные на две половины, не могли уже представить той физической силы, которая импонировала бы иностранцам.

В этих условиях жизнь казаков была лишена того романтизма, который пропитывал части 1-го корпуса. Жизнь свелась к тому, чтобы сохранить свое независимое существование, – ив этих условиях трудно было требовать, чтобы идея борьбы за отвлеченные ценности стояла всегда на первом плане. Физические условия жизни были много раз труднее суровой обстановки Галлиполи; заманчивые предложения вернуться домой были гораздо более чувствительны для сердца простых казаков. Если же принять во внимание, что казак гораздо легче мог найти тот черный труд на стороне, который пугал интеллигента и профессионального кадрового офицера, – то станет ясно, что борьба с распылением казачества была во много раз труднее, чем борьба за сохранение кадров 1-го корпуса.

Мы должны признать, что эта борьба, проводившаяся командиром корпуса, генералом Абрамовым, была выполнена с изумительной твердостью и тактом. Своим личным авторитетом и знанием казачьей души он удерживал колеблющихся от ухода из организации; своим тактом, который не мог быть подкреплен силой оружия, он добивался у французов существенных уступок. И в результате, несмотря на все неблагоприятные условия, он добился спасения казачьих кадров.

Третью группу составлял наш доблестный флот. В наследство ему достались остатки когда-то славного нашего Черноморского флота. Суда были почти разбитыми, механизмы – испорченными, орудия – расшатанными. Старые кадровые офицеры почти все были перебиты; старые матросы почти отсутствовали. Офицеры и команды набирались из новых случайных людей, но так велик был подъем в дни защиты Крыма, что эти новые люди работали в самых невероятных условиях, без достаточного количества угля, машинного масла, часто заменяя раньше вполне налаженную службу в буквальном смысле слова импровизацией, когда приходилось вооружать торговые суда и приспосабливать их для военных целей.

Флот содержал громадный процент интеллигентных сил – может быть, только это и помогло совершить невиданную нигде блестящую эвакуацию 1920 года. Старые морские традиции были большинству чужды, но верность долгу и сознание ответственности были им всегда ясны и укрепляли их в этот грозный час.

С этим сознанием долга и ответственности ушел флот в свое новое плавание. Там, в Бизерте, лишенный своего значения, как боевая сила, продолжал он борьбу за общее русское дело.

* * *

Первый армейский корпус родился в море. На берегу Босфора еще стояли корабли, нагруженные доверху отступившей армией. Судьба ее решалась где-то на этих кораблях, где спутывались в сложный клубок международные влияния и интриги. Перед нашим командованием стояло два вопроса: дать всей этой массе пропитание и приют и сохранить армию как носительницу русской государственной идеи. Первая задача, сложная сама по себе, сводилась к вопросу благотворительности и экономики; вторая касалась политических взаимоотношений и была много сложнее.

Перед командованием встала необходимость сократиться и сжаться, потому что только в таком сжатом виде могла быть надежда на ее сохранение. Требовалось спешно, в море, перестроиться и переформироваться. Армии, боровшиеся в Крыму, сводились в одну. Намечался ее скелет – иерархическая лестница начальствующих лиц, а масса, где громадное число состояло из офицерства, попадала на положение рядовых. Высшие чины (до штаб-офицеров включительно), которые не могли рассчитывать на командные должности, получали свободу действий: им предоставлено было право уйти из армии. В тех же, которые входили в новую структуру сжавшейся армии, предстояло поддержать на должной высоте дисциплину и возродить заколебавшийся воинский дух.

Оружие – есть то, что необходимо не только для применения его в действии, но и для той потенциальной силы, которая неизменно сопутствует воинской части. Естественно, что вопрос об оружии встал во всей своей остроте. При массе навалившихся на Главное командование задач, при щекотливости подымать сразу этот вопрос, при изолированности отдельных частей, разбросанных по разным судам и не имеющих должной связи, вопрос об оружии приобретал особую остроту. Союзники, несомненно, склонялись к его сдаче; командование отстаивало на него наше право; отдельные командиры частей, не ориентированные в общей обстановке, учитывали из нее необходимость безусловной сдачи; другие считали такое решение преступным – и на одном пароходе, в связи с этими несогласиями, один из начальников арестовал другого, не желавшего ему подчиниться. Наступал тревожный момент анархии.

В это время, еще до рождения 1-го армейского корпуса, командующий 1-й армией генерал-лейтенант Кутепов издал приказ, которым предписывалось: собрать все оружие в определенное место и хранить под караулом; в каждой дивизии сформировать вооруженный винтовками батальон в составе 600 штыков, которому придать одну пулеметную команду в составе 60 пулеметов. Приказ этот сразу ввел дело организации в надлежащее русло и сохранил будущему 1-му армейскому корпусу значительное число оружия.

Первая армия была расформирована, и в Галлиполи, под начальством генерала от инфантерии Кутепова, прибыл 1-й армейский корпус, которому суждено было сыграть исключительную роль во всей борьбе за Русскую армию.

Нетрудно нарисовать ту обстановку, в которую попал 1-й армейский корпус. Полуразрушенный город, в шести километрах от него долина, в которой разбросаны холодные палатки. Почти не прекращающийся осенний дождь, голодный паек и – что всего ужаснее – полная неосведомленность о том, что совершается в мире, и полная неопределенность в основном вопросе: армия это или беженцы.

Генерал Кутепов сразу оценил положение и сразу принял суровые воинские меры. 27 ноября (то есть через 5 дней после прибытия первого парохода) приказом по армейскому корпусу он потребовал от его чинов выполнения всех требований дисциплинарного устава, и приказ этот стал проводиться им с неуклонной последовательностью. От людей почти опустившихся требовалась выправка и правильное отдание чести, требовалась строго форменная одежда и опрятный вид. Генерал появлялся всюду. То он следил за выгрузкой продуктов, которые подвозились к маленькой турецкой гавани, вроде бассейна, на турецких фелюгах; то он неожиданно появлялся в интендантских складах; то он также неожиданно проходил по «толкучке» – небольшому рынку, где не имевшие денег офицеры и солдаты (а такими были все) продавали – или, по-военному, «загоняли» свои последние вещи. Всюду, где появлялся генерал Кутепов, подтягивались и приобретали более бодрый вид, и, смотря на команду, работавшую по выгрузке продуктов или по приведению города в санитарное состояние, он видел в них не беженцев, не рабочих, но прежде всего солдат.

Необходимо отметить, что суровые меры, принимаемые генералом Кутеповым, встречали глубоко скрытое, молчаливое, но несомненное неодобрение. Его боялись и трепетали. В глазах многих солдат (и офицеров) он представлялся жестоким, даже ненужно жестоким, тогда, когда люди не имели крова, мокли под дождем, съедались паразитами… Но командир корпуса, рискуя стать совершенно непопулярным, упорно и упрямо вел свою линию. Твердая воля генерала Кутепова сломила эти препятствия.

Кое-как устроились в полуразрушенных домах, в промокших палатках; кое-как налаживалась санитарная помощь. К генералу Кутепову уже стали привыкать, как привыкают ко всякому неизбежному злу. Это было тем более возможно, что над всем этим стояло другое, более сильное зло: полная неизвестность в будущем и кажущаяся бесцельность пребывания на пустынном Галлиполи.

Три недели спустя после приезда, когда войска уже приняли более или менее приличный вид, Галлиполи посетил член Константинопольского Политического Объединения («Цок’а»), князь Павел Долгоруков – это был первый приезд в армию представителя русской общественности. В результате этого визита князь П. Долгоруков представил в Комитет Политического Объединения обширный доклад, выдержки из которого мы приводим здесь полностью. Доклад этот чрезвычайно верно и точно описывает всю обстановку, схваченную им на месте, и представляет значительный интерес, как первый доклад, идущий вразрез со слагавшимся тогда уже мнением русской эмиграции о ненужности армии, которая трактовалась только скоплением беженцев.

Описав внешние условия существования Русской армии, князь Долгоруков говорит: «Это военный лагерь, а не лагерь беженцев. При благоприятных условиях – это кадр будущей военной мощи. Но, присмотревшись ближе и поговорив, – очевидно, что при теперешних условиях армия висит на волоске и может легко превратиться в беженцев, в банды, распылиться».

Описывая моральное состояние корпуса в это время, князь Долгоруков говорит: «Теперь почти поголовное стремление покинуть Галлиполи, попасть в Константинополь, в Германию, где бы то ни было устроиться. Таких, мне кажется, большинство. Это первая категория. К ним примыкает большая часть офицеров, в том числе и энергичные, доблестные, сражавшиеся и три, и шесть лет, есть и георгиевские кавалеры. Они наиболее потрясены катастрофой, думают, что тут военное дело кончено (как я наблюдал и после Новороссийской катастрофы), ищут личного выхода из положения. Вторая категория – солдаты, менее реагирующие на моральные переживания и материальные лишения, и более инертные офицеры, менее стремящиеся уйти от хотя и плохого, но своего быта, и от казенного, хотя и скудного, пайка. Третья, наконец, категория – несомненное меньшинство – сознательная, наиболее твердая, мужественная и закаленная часть офицеров (отчасти и солдат), которые понимают положение, необходимость еще терпеть и не сдаваться и которые готовы еще и впредь перетерпеть, лишь бы сохранить военную силу до желанного момента, когда можно будет эту силу применить».

Но взор князя Долгорукова различает и в этой обстановке общей подавленности отрадные картины: «По улицам маршируют с песнями стройными рядами юнкера. Не суждено ли им быть одной из основных частей кадра будущего русского войска?» И через несколько строк продолжает: «Русская общественность должна по возможности тесно слиться с армией в одно целое, которое должно послужить фундаментом будущей русской государственности».

На фоне такой безысходности рождались фантастические слухи. Говорили, что в Англии революция, и все страны, кроме Франции, признали большевиков; говорили, наоборот, что армия генерала Врангеля признана и что будут платить жалованье. Связи с Главнокомандующим не было. За все это время известное, хотя далеко не полное, распространение получило одно только краткое письмо начальника штаба Главнокомандующего, где говорилось, что Главнокомандующий стремится сохранить армию и категорически отвергает использование ее для каких-нибудь иных целей, кроме раз и навсегда поставленной: борьбы с большевиками. Но конкретного ничего не было; и, наоборот, ходили слухи о приеме всей армии целиком во французские колониальные войска. Эти слухи еще укрепились, когда действительно французы открыли запись в колониальные войска, причем легковерные и доверчивые с полной убежденностью доказывали, что после шести месяцев обучения в Марселе французы дают офицерские места. Соблазн был велик. Часть слабых и отчаявшихся дрогнула, и, несмотря на разъяснения начальства, началась запись. Таково было положение к первому приезду в Галлиполи Главнокомандующего.

Главнокомандующий прибыл в Галлиполи 18 декабря вместе с французским адмиралом де Боном и был встречен на пристани почетным караулом сенегальских стрелков. Весть об этом облетела весь город, и почести, оказанные генералу Врангелю, трактовались всеми как официальное признание Францией. Мучительный вопрос – армия мы или беженцы – решался так, что вновь разгорались надежды, вновь будилось непотухающее чувство национальной гордости, вновь оправдывалось существование на диком полуострове.

Главнокомандующий был встречен восторженно. Хотя подробности его борьбы были неизвестны широким массам, но все тянулись к нему, как к единственному вождю. И когда Главнокомандующий на параде заявил, что только что пришло известие, что до тех пор, пока войска не смогут быть призваны к активной борьбе, они сохраняют свою организацию и свой состав, что они остаются армией, – весть эта вызвала громадный энтузиазм. Речь эта была произнесена в присутствии французского адмирала, и адмирал де Бон не только не оспаривал ее правильности, но также публично и подтвердил. К тому времени лагерь принял уже благоустроенный вид и перед многими линейками были сделаны художественные клумбы из раковин и цветных камней. Как раз перед адмиралом была такая клумба с изображением русского орла. Де Бон воспользовался этим и произнес речь, выразив надежду, что орел, который лежит теперь на земле, взмахнет своими крыльями, как в те дни, когда он парил перед победоносными императорскими войсками. Сомнения не было, что борьба решилась в нашу пользу.

Посещение лагеря Главнокомандующим имело громадное значение для морального состояния войск. Намечался какой-то просвет. Тяжести повседневной жизни стали как-то легче. Правда, так же лил с неба дождь, так же задувал ветер холщовые палатки, так же было холодно, голодно, так же никто не стал платить ожидаемого «жалованья» и, при отсутствии карманных денег, люди нуждались в табаке, в сахаре, в бумаге. Но все это приобретало иную окраску, и учебные занятия, начавшиеся к тому времени, уже многими не трактовались больше «игрою в солдатики», но приобретали смысл подготовки к чему-то новому и важному. И кажется нам, что это был тот момент, когда психическое состояние армии, так верно охарактеризованное князем Долгоруковым, начало приобретать перелом, приведший ее к блестящим страницам моральных галлиполийских побед.

К середине января это настроение уже укрепилось. И когда 25 января генерал Кутепов устроил парад, куда были приглашены представители французской власти и местного населения, иностранцы увидели стройные воинские ряды. И те, которые шли в этих рядах, шли не как подневольные люди, которых погнала «кутеповская палка». Для всех их этот парад стал национальным делом, демонстрацией перед иностранцами нашей силы и мощи. В этот день кончился первый, грустный период галлиполийского изгнания. Выявлялся новый лик, еще не вполне проявившийся, лик прежних изгнанников, глаза которых теперь засветились гордостью и сознанием общего служения России.

Общий вид города и лагеря к этому времени совершенно преобразился. Лагерь приобрел почти нарядный вид. На передней линейке, перед каждой частью, были сделаны эмблемы полков, орлы, другие украшения, часто высокой художественной отделки. Дорожки между полками были обсыпаны песком и усажены срубленными елочками. Лагерь и город соединились «декавилькой» – узкоколейной дорогой, – на которой доставлялись в лагерь продукты. В городе щеголяли юнкера, всегда подтянутые, с подчеркнутой отчетливостью отдающие честь, на которых лежала вся тяжесть несения караульной службы. Город, грязный, как все грязные турецкие города, принял более или менее санитарный вид. «Толкучка», в муравейнике которой люди теряли воинский облик и становились «беженцами», – была разогнана суровыми воинскими мерами: была организована гауптвахта, или «губа», куда попадал всякий, нарушивший воинский вид и устав. На домах появились русские надписи и гербы; развевались русские флаги. На развалинах полуразрушенных домов появились целые картины и на одной стене – недалеко от моря – красовался художественно нарисованный вид Московского Кремля.

Параллельно с этим росло и национальное сознание. Те, которые три месяца тому назад пришли жалкими пришельцами, стали играть теперь доминирующую роль: город становился русским. Французы, фактические хозяева, отходили на второй план. Крепло сознание своей силы, и крепло не только в своем сознании, но и в сознании других. Генерал Кутепов становился для турок новым могущественным «Кутеп-пашой»; и к этому паше стали обращаться за разрешением чисто судебных споров. Для Галлиполи армия стала неопровержимым фактом.

По мере того как росло сознание армии, зарождались и гражданские элементы этого русского объединения. Отдельные хоры, которые устраивались по частям, больше для того, чтобы как-нибудь скоротать время, сливались в большие, в которых пение стало культивироваться с трогательной любовью; по инициативе архимандрита Антония возникли «общеобразовательные курсы», куда в качестве лекторов притягивались культурные силы корпуса. Зарождались любительские кружки, из которых впоследствии возник корпусной театр. По всей поверхности жизни забурлила, пока еще не видная, общественная и культурная жизнь, и остов армии начал обрастать атрибутами государственности.

Генерал Кутепов перестал уже казаться неизбежным злом. В этих новых проявлениях жизни чувствовалась его рука; и так как проявления эти были очевидным благом, то и он сам не казался уже таким бесцельно жестоким и черствым. Любви и обожания, конечно, не было. Но о нем уже говорили с добродушной усмешкой; о нем создавали анекдоты – ив этих анекдотах он выступал уже в совершенно ином виде.

Таково было состояние корпуса, когда 15 февраля в Галлиполи во второй раз прибыл Главнокомандующий. Если при первом своем посещении он видел армию – по меткому выражению князя Долгорукова, «висевшую на волоске», – то теперь он увидел ее уже на прочном фундаменте: она осознала себя. Неопределенность все продолжалась. Материальные условия не были лучше. Но моральное состояние корпуса прошло уже через критические дни перелома, и второй приезд генерала Врангеля только закрепил и фиксировал то, что за это время было достигнуто.

Этот приезд носил совершенно иной характер, чем тот, когда генерал Врангель впервые вступил на галлиполийскую почву. Тогда трепетно ждали его, чтобы услышать о своей судьбе. Тогда эта масса людей, в которых боролось отчаяние с надеждой, безмерная усталость с чувством воинского долга, ждала от него, который стоял над нею, слова утешения и поддержки.

Теперь этого не было. За эти два месяца армия нашла себя и осознала. Она сделала самое главное: признала себя и могла уже спокойно дожидаться чуждого признания. Теперь встреча с генералом Врангелем была ей нужна потому, что она должна была показать своему любимому вождю свои достижения, свои молодые, бьющие ключом силы, свой юношеский восторг оправившегося и растущего организма. И этот парад, которого никогда не забудет ни один из его участников, был сплошным триумфом Главнокомандующему.

Был серый пасмурный день, накрапывал дождь. Войска были выстроены широким фронтом по громадному ровному полю. Подъехал автомобиль Главнокомандующего. И когда он слез с него и подошел к знаменам, совершенно неожиданно разорвались тучи, и яркое солнце залило всю долину.

Этот неожиданный эффект произвел потрясающее действие. Люди, которые спокойно смотрели в глаза всем ужасам Гражданской войны, плакали от избытка чувств. Это было чувство радости, гордости, любви, всего того, что подымает и окрыляет.

Никогда не забыть тех криков восторга, того громового «Ура!», которое перекатывалось из конца в конец по длинным шеренгам выстроившихся войск. Это был момент массового экстаза, когда в экзальтации люди почти не помнят себя. Все личное, индивидуальное, – все растворилось в мощном сознании единого коллектива, и этот коллектив воплощался в одном дорогом и любимом лице. Перелом, который уже наступил, теперь оформился и закрепился. Корпус стал прочно на ноги: армия перестала «висеть на волоске».

В Константинополе уже сгущались политические тучи; но их грозные тени еще не достигли до первого корпуса. Ободренный вторым приездом Главнокомандующего, только что начавший новую организованную жизнь, вопреки всем нормам международного права, – первый корпус почувствовал первые проблески весны. Становилось теплее; солнце ярче сияло на ясном небе. И вместе с этим сиянием солнца разгоралась в сердцах новая надежда на политическую весну. До Галлиполи долетели глухие раскаты Кронштадтского восстания; верилось, что это – начало, начало нового прилива протеста против попираемого права и свободы. Передавали о восстаниях в шестнадцати северных губерниях; то, что на смену вечно протестующему Югу восстал Север, казалось симптомом скорого освобождения. Каждый день давал новые ростки организованной жизни, и русский город на турецко-греческой земле стал застраиваться новыми домами и магазинами.

Тринадцатого марта приехал из Константинополя командир французского оккупационного корпуса генерал Шарпи. О его приезде было известно за несколько дней, и в частях начали усиленно готовиться к параду. Но в самый день его приезда парад был неожиданно отменен, а из города поползли зловещие слухи, что генерал Шарпи отказался от почетного караула. Генерал Шарпи осматривал лагерь. Он не позволил себе ни одного оскорбительного замечания, но все чувствовали себя глубоко оскорбленными, несмотря на то что генерал, посетив части, беседовал с георгиевскими кавалерами, вспоминая Великую войну: отказ от почетного караула покрывал собою всю предупредительность французского генерала. Рассказывают, что при отъезде он сказал: «Я должен относиться к вам как к беженцам; но не могу скрыть того, что видел перед собою армию»… И может быть, то, что генерал Шарпи увидел эту армию, ускорило то распоряжение, по которому части предупреждались, что с 1 апреля прекращается выдача пайка, а армии предлагался переезд в Бразилию или в Советскую Россию.

Опубликования этого приказа еще не было, но генерал Кутепов экстренно был вызван в Константинополь. 21 марта генерал Кутепов отбыл из Галлиполи, и тут, в первый раз, части почувствовали себя осиротелыми. Каким-то инстинктом все чувствовали, что сгущаются тучи, но корпус не хотел – да и не мог – подчиниться теперь безропотно грядущему натиску. Он чувствовал теперь свою спайку, свою силу; его пребывание здесь окрасилось теперь патриотизмом и жертвенным порывом. Но для отпора нужен вождь, решительный, смелый и преданный: всем стало ясно, что таким вождем может быть только генерал Кутепов.

Уже прошло время, когда он казался только бесцельно жестоким: все поняли теперь, что он творец нового Галлиполи. На первое место всплыли в сознании незаметные, но умилявшие всех мелочи: и во всех этих мелочах выплывал он, как заботливый отец-командир. Теперь его не было. В первый раз встала мысль: а вдруг французы не выпустят его из Константинополя? Эта мысль казалась настолько чудовищно страшной, что не хотелось ей верить. Это казалось концом корпуса, концом того, что достигнуто такими усилиями и жертвами.

Распоряжение французского правительства, о котором сказано выше, дошло до Галлиполи в отсутствие командира корпуса. Оно не только не вызвало отчаяния, но проявило во всех частях необычайный энтузиазм. Повсюду, в городе и лагере, кричали «Ура!» в честь Главнокомандующего… Французский ультиматум воспринимался как переход к активной борьбе, которую жаждала окрепшая армия. Хотя впереди было темно, не было видно плана, но кончался нудный период сидения на французском пайке… Страшило одно: что нет «комкора»… Без него немыслимым казался этот новый, неизбежный путь. И когда 27 марта разнеслась весть, что генерал Кутепов прибыл и находится на пароходе, все, кто был в городе, побежали на пристань.

Громовым «Ура!» встретили галлиполийцы своего генерала. Выйдя на берег, генерал Кутепов сказал одну фразу: «Будет дисциплина – будет и армия; будет армия – будет и Россия…» В ответ на это его подхватили на руки и пронесли до помещения штаба корпуса. Это была одна из внушительнейших манифестаций. Эта встреча не могла быть подготовлена и совсем не походила на официальную встречу начальника. Это было стихийным слиянием всех с командиром корпуса, внушительной демонстрацией перед французами этого единения.

Командир корпуса находился в штабе, но многотысячная толпа не расходилась. Его появление в дверях опять было встречено взрывом энтузиазма. Его опять подхватили на руки – и вся эта толпа понесла его мимо здания французской комендатуры до его квартиры. На приказ о распылении корпус ответил стихийной манифестацией прочного единения.

Порыв прошел – и наступила опять обычная жизнь. Распоряжение о прекращении пайков было отменено, но все жили теперь в постоянной готовности к новым репрессиям и в постоянной мысли, что каждую минуту можно ждать событий, которые потребуют поставить на карту самую жизнь. В Константинополе открылся «Русский Совет», и одно из первых воззваний Русского Совета касалось нового оскорбительного постановления французского правительства. Армия признавалась окончательно упраздненной. Генерал Врангель дисквалифицировался как Главнокомандующий. Все трактовались как частные лица, свободные от какого бы то ни было подчинения, причем лицам, оказавшим неподчинение, обещалось французское покровительство. Высчитывались расходы на содержание русских частей, указывалось, что Франция не может долго нести этих расходов, что, наконец, долг чести русских людей освободить от них Францию. В конце приводилось, что «таково мнение авторитетных русских кругов», в чем очевидно виделась рука П.Н. Милюкова.

Та борьба, которая велась за армию в Константинополе, только теперь стала для массы очевидной. «Общее Дело», которое жадно читалось всеми, освещало детали этой борьбы; в «Последних новостях» (за которые, вопреки утверждению господина Милюкова, никого не сажали на гауптвахту) появлялись настолько предвзято ложные описания Галлиполи, что они еще более делали дорогими те два лица, которые окружались теперь неподдельной любовью: Главнокомандующего стали почти боготворить; генерала Кутепова любили так, как только могут любить солдаты своего командира. Генерал Врангель рисовался далеким, окруженным со всех сторон врагами, не сдающим честь русского имени, отражающего все натиски наших врагов. В сознании людей он уже становился заложником армии, – но не тем заложником, которому диктует свою волю победитель, а тем, который морально связан с людьми, ради которых он и стал таким заложником. Генерал Кутепов стал близким, своим, неотделимым от корпуса; он стал живым воплощением здесь, в Галлиполи, русской мощи и силы. Между этими двумя людьми мыслилась одна неразрывная связь, которая объединяла собою то, за что терпелся голод, отсутствие денег, а главное – неизвестность.

Сроки проходили, надежды обманывались. Кронштадт давно отгорел красным заревом. Вместо радости похода, жизнь принесла запрещение генералу Врангелю прибыть на Пасху в Галлиполи. Пасха прошла без него. Фактически он стал арестованным. И чувство оскорбления и бессилия заползало в душу вместе с пасхальными песнопениями. Слабые дрогнули – и сдались. Мысль о ненужности борьбы заползала в душу – и те, которые уступили перед этим чувством, потеряли то напряжение воли, которым держался весь Галлиполи. Увеличились рапорты о переводе в «беженцы».

Вопрос об уходе из армии очень много трактовался во враждебной прессе и освещался всегда умышленно неправильно. Говорилось, что от ухода в беженцы удерживались люди только суровыми мерами, вплоть до расстрела; что только такой террор позволил генералу Кутепову сохранить армию от распыления. Однако на деле все происходило много иначе и много сложнее.

Стремилось ли командование удерживать от ухода в беженцы? Нам думается, что было бы противоестественно, если командование, боровшееся за сохранение армии, не употребляло бы усилий спасти эту армию от распыления. Конечно, оно противодействовало уходу в беженцы. Но противодействие это было чисто морального характера. Командование разъясняло свою точку зрения, указывало на веления долга и чести, на опасность распыленного эмигрантства и тем более – на опасность отъезда в Советскую Россию. Оно культивировало и поддерживало то военное общественное мнение, которое в переходе в беженцы видело измену идее: слово «беженец» стало почти позорным. Оно шло дальше: оно иногда тормозило движение рапортов, считая, что зрелое размышление может изменить поспешное решение. Но мы утверждаем, что насильственного удержания в рядах армии не было.

Но если в вопросе об уходе из армии командование не принимало репрессивных мер, то оно было строго к вопросу о сохранении самой армии. В этом отношении генерал Кутепов принимал решительные и радикальные меры.

Первая его мера сводилась к изолированию тех, кто ушел в беженцы: для них был построен специальный лагерь в одном километре от воинского лагеря. Вторая мера, которая вызвала резкий конфликт между генералом Кутеповым и представителем Всероссийского Земского союза Б.К. Краевичем, состояла в том, что те, которые ушли в беженцы, но не покинули еще территории Галлиполи, подчинялись во всем требованиям воинской дисциплины: генерал Кутепов считал, что присутствие «свободных граждан» рядом с воинскими частями неминуемо повлечет за собой падение общей дисциплины и расшатает основы воинской организации. И мы думаем, что крепость галлиполийского корпуса много зависела от того, что, в противоположность Константинопольскому району, все были одинаково подчинены суровому воинскому регламенту. Третье, наконец, против чего боролся генерал Кутепов, не останавливаясь перед преданием суду, – это дезертирство, уход из армии без соблюдения нужных формальностей, тайком, часто с захватом казенного имущества. Против этого зла был выдвинут весь арсенал военной репрессии. Эти меры значительно укрепили ядро корпуса. Они позволили ему сохраниться даже в тех невероятно трудных обстоятельствах, которые создались после решения французского правительства о нашем распылении.

В корпусе начался сложный процесс дифференциации и естественного подбора. И этот процесс разразился вскоре случаем, имевшим очень большие последствия. Пришел пароход, и французы объявили, что они принимают на него желающих уехать в Болгарию на работы. Соблазн был очень велик: вопрос о переброске в славянские страны, который был поставлен Главнокомандующим в ответ на заявление французов о невозможности содержать армию бесконечно, затормозился. Французское предложение подоспело как раз в тот момент, когда мечта о славянских странах отдалилась на неопределенное время. Вопрос о том, что таким неорганизованным отъездом люди подрывают основы воинской дисциплины, многим не приходил в голову, и 23 мая до 1000 человек под французским покровительством отбыли в Бургас.

Их отъезд пробил большую брешь в теле первого корпуса. Важно было не количество: число уехавших составляло всего 3,9 процента. Такое массовое нарушение дисциплины показывало на внутреннюю болезнь, было дурным примером, подрывавшим все устои, на которых сохранялась армия. Надо было принять решительные меры – и на следующий день, 24 мая, генерал Кутепов издал приказ, в силу которого в течение трех дней, до 27 мая, предлагалось каждому свободно уйти в беженцы; но те, кто оставался после этого срока, должны были взять на себя определенное моральное обязательство, и уход после этого срока приравнивался к дезертирству со всеми его последствиями.

Приказ генерала Кутепова был чрезвычайно смел по своей мысли, он ставил на карту все существование армии. Он бросал вызов всем тем, кто упрекал командование в насильственном держании в «кутеповском застенке». Каждый в эти три дня должен был передумать тысячу мыслей, проявить ту инициативу, от которой отвыкают люди, привыкшие к дисциплине. Для многих эти дни были днями тяжелой душевной драмы и незабываемых переживаний. Но дни эти прошли. Из армии ушло две тысячи человек. Корпус очистился от колеблющихся и внутренне окреп.

Интересно отметить, что самовольная отправка в Бургас вызвала приказ Главнокомандующего, который до деталей воспроизводит приказ генерала Кутепова от 27 мая, изданный им на свою личную ответственность. Приказ Главнокомандующего, датированный 30 мая, то есть изданный вне зависимости от приказа генерала Кутепова, еще неизвестного тогда в Константинополе, показывает на удивительное единодушие наших вождей.

Указывая на то, что переброска армии скоро начнется, но что французские власти, минуя русское командование, предложили желающим грузиться в Болгарию, генерал Врангель говорит: «Я известил болгарское и сербское правительства, что отвечать за порядок и дисциплину самовольно отправляющихся толп не могу. Не сомневаюсь, если таковые приняты не будут. Дальнейшая их участь мне безразлична. Вместе с тем приказываю:

1. Командирам корпусов немедленно предложить всем желающим перечислиться из частей в беженские лагеря, назначив для записи трехдневный срок.

2. Объявить записавшимся, что они свободны отправиться куда пожелают, но пока они остаются в беженских лагерях, на казенном пайке, они обязаны подчиняться порядку, установленному в лагерях.

3. Строжайше воспретить возвращение в части из беженских лагерей обратно.

4. Тех, которые, не записавшись в указанный срок в беженские лагеря и оставаясь в частях, будут самовольно оставлять ряды, арестовывать и предавать военно-полевому суду, как сознательно вносящих разложение в части.

5. Командирам эшелонов под личную ответственность вменяю не принимать на посадку отправляющихся одиночным порядком, а если таковые будут посажены французскими властями, – по прибытии в порт немедленно о них докладывать русскому представителю в пункте высадки.

Вновь напоминаю, что в нашем единении наша сила. Верю, что вы не посрамите наших знамен и, спаянные воинским долгом, устоите, как всегда».

Последние слова приказа оправдались. Армия устояла. После потрясений этих трех дней стало больше внутренней связи и спайки. Галлиполи перешел к фазе нового мирного строительства.

После той «ампутации», которая последовала благодаря приказу генерала Кутепова, корпус мог начать новую жизнь, развивая свои внутренние потенциальные силы. Острота политического положения немного сгладилась: французы поняли, что признание авторитета генерала Врангеля выгодно для того, чтобы организованно справиться с затруднениями, вставшими перед ними, как только они попробовали подорвать его авторитет. Из области разговоров вопрос о расселении в славянские страны переходил уже в область фактов. Обстановка потребовала совместного сотрудничества Верховных комиссаров и генерала Врангеля, – и хотя формальное юридическое признание за ним прав Главнокомандующего было невозможно после декларации французского правительства, эта обстановка потребовала фактического признания его власти.

Новый период жизни галлиполийской армии шел теперь под знаком учения – общего и военного, культурной работы – в виде театра, художественно-музыкальных кружков, «устной газеты», атлетических игр и прочего и налаживания связей с русскими общественными кругами.

Князь Павел Долгоруков, который еще в декабре 1920 года усмотрел в 1-м корпусе армию и взывал к русской общественности с призывом к ее поддержке, был сперва почти одиноким; но к этому времени эта атмосфера одиночества значительно рассеялась.

Благодаря работе А.И. Гучкова уже в декабре 1920 года за поддержку армии высказался Парламентский Комитет, вполне доброжелательно относились к ней общественные элементы в Константинополе; но одновременно с этим и «новая тактика» Милюкова развилась уже в целое идеологическое течение, которое обрастало все большим числом приверженцев. Многие, которые в Константинополе при прибытии генерала Врангеля со 126 судами приветствовали в его лице Правителя и Главнокомандующего, не только отрицали теперь за ним право Правителя, то выдвигая новые бесчисленные суррогаты власти (учредиловцы, Совещание Послов и т. д.), то объявляя себя «автономными» и подчиненными только «будущему» законному правительству России, – но склонны были отрицать и бытие армии, а следовательно, и существование Главнокомандующего. Была еще одна компромиссная тенденция: поддержка армии, но не Врангеля и даже до абсурдной милкжовской формулы – «защита армии от Врангеля и Кутепова». По существу, это было желанием подчинить армию власти аморфных общественных групп и, конечно, основывалось на абсолютном непонимании природы и духа армии.

Эти различия отношений в значительной мере зависели от близости к самому предмету споров, Русской Армии, и изменялись в зависимости от глубины и полноты информации. Чудо ее сохранения не могло не влиять на эти настроения, но та духовная и физическая мощь, которая возродилась вопреки всем мнениям, не могла так импонировать Парижу, как это было на берегах Стамбула. Однако и для самого Стамбула особое значение имели те информации и еще больше – то живое свидетельство, которое исходило с мест и в первую очередь от представителей тех же общественных кругов.

Видную роль в этом деле сыграл представитель Всероссийского Земского союза в Галлиполи С.В. Резниченко^45, бывший офицер Павловского полка. С. В. Резниченко сменил Б. К. Краевича, при котором работа ВЗС в Галлиполи велась в духе указанной нами выше «автономности» и полу отрицания. Это направление местной работы при новом представителе сменилось ярким признанием армии, признанием ее значения, пониманием ее подвига, безграничной готовностью ей помочь, но не только ради гуманитарных соображений, но ради государственных и политических задач. Материальная помощь Земского союза усилилась; открылись питательные пункты, мастерские, поддерживались все культурные начинания. На те незначительные средства, которые отпускались для этой цели, не могло быть сделано много: это была капля в море общей нужды и гораздо менее, чем гуманитарная помощь американского Красного Креста с его представителем, майором Девид соном, распространяющаяся, впрочем, только на женщин и детей. Мы знаем больше: что невозможность удовлетворить всех вызвала во многих чувство несправедливости и обиды. Но нам известно, что в отношении материальной помощи сделано было на отпускаемые средства решительно все.

Однако мы считаем эту сторону деятельности С.В. Резниченко второстепенной и не главной. Главная его заслуга была в том, что он умел поддерживать все жизненные ростки, ободряя, помогая материально, часто сам внося инициативу. И несомненно, главнейшая заслуга состояла в том, что в самую мрачную эпоху Парижского отрицания он сумел своими докладами в Константинополе поддержать и укреплять то настроение, которого искали сами общественные круги, но для укрепления которого сами нуждались в постоянном ободрении.

Первый же доклад С.В. Резниченко в Главный Комитет Земского союза в Константинополе был яркой апологией галлиполийского корпуса. «Совершилось русское национальное чудо, – писал он, – поразившее всех без исключения, особенно иностранцев, заразившее непричастных к этому чуду и, что особенно трогательно, несознаваемое теми, кто его творил. Разрозненные, измученные духовно и физически, изнуренные остатки армии генерала Врангеля, отступившие в море и выброшенные зимой на пустынный берег разбитого городка, в несколько месяцев создали при самых неблагоприятных условиях крепкий центр русской государственности на чужбине, блестяще дисциплинированную и одухотворенную армию, где солдаты и офицеры работали, спали и ели рядом, буквально из одного котла, – армию, отказавшуюся от личных интересов, нечто вроде нищенствующего рыцарского ордена, только в русском масштабе, величину, которая своим духом притягивала к себе всех, кто любит Россию». Дав такую характеристику армии и впервые, кажется, пустив крылатое слово о «нищенствующем ордене», он кричит всем, кто только может его услышать, что «армия голодает», и строит свой гуманитарный призыв на чисто принципиальных, национально-патриотических предпосылках. Его настойчивый голос, упорный стук в константинопольские двери, наконец, личное влияние и авторитет играют большую роль в укреплении позиции сторонников армии. В Галлиполи начинают приезжать гости нашей общественности.

Это было в середине июня 1921 года, в самый яркий период галлиполийской жизни. Переброска в славянские страны еще не началась. Все части были в сборе. В городе находились шесть военных училищ: Сергиевское^46, Корниловское^47, Николаевско-Алексеевское инженерное^48 и Николаевское кавалерийское. Несмотря на то что они принуждены были ютиться в развалинах, что они были лишены примитивных учебных пособий, скудно питались, несли, кроме занятий, караульную службу, они были в полном смысле слова образцовыми частями. Старые традиции училищ с их культом офицерской чести, с постоянным напряжением и дисциплиной, развивались здесь с особой отчетливостью. Теперь, на чужбине, когда весь корпус осознал себя носителем идеи национальной России, это сознание в сердцах юношей пробуждалось с необычайной яркостью. Всегда чисто и даже, по условиям жизни, блестяще одетые, подтянутые, с постоянным, во всех обстоятельствах непрекращающимся сознанием не только своей службы, но служения, они были лучшим украшением первого корпуса.

Кроме этих юношей, город всегда был полон офицерами и солдатами разных воинских частей. В городе были курсы и школы: военно-административные, артиллерийские – для штаб- и обер-офицеров. Гимнастическо-фехтовальная школа сумела создать высокие образцы культа здорового человеческого тела. Учебные команды различных частей заражались духом юнкеров и не только внешне, по форме, но и внутренне, по содержанию. Город блестел своей чистотой; лагерь щеголял своим убранством. Там тоже весь досуг уходил на воинские учебные занятия, которые поддерживали дисциплину и воинский дух.

Для детей был организован детский сад. Солдаты-гимназисты, не закончившие образования, были откомандированы из частей в город, в гимназию имени барона П.Н. Врангеля. Почти весь запас наличных культурных сил стал преподавателями этой своеобразной гимназии.

На одной из главных улиц, в пустующей комнате, организованы были сперва спорадические, а потом и систематические курсы, затрагивающие уже предметы высшей школы. Курсы эти уже начали перекидываться в лагерь, для тех кто не мог ходить в город. В преподавательских кругах уже зарождалась организация галлиполийской академической группы.

По инициативе молодого энергичного журналиста, подпоручика Шевлякова^49, организовалась «Устная газета», где 2–3 раза в неделю, в городе и в лагере, читались сводки газет всех направлений, собственные статьи, фельетоны, рефераты. «Устная газета» приобрела большую популярность, и аудитория была битком набита постоянными слушателями.

Церковные хоры высокой художественной отделки пели в городской церкви и в многочисленных походных полковых церквях. Литературные и художественные кружки работали по студиям. Издавались рукописные журналы. Появились местные поэты, среди которых следует отметить молодого юнкера П. Сумского^50. Иллюстрированные журналы достигли высокой степени совершенства, и в журнале кавалерийской дивизии «Развей горе в чистом поле» помещались первоклассные акварельные карикатуры.

Около развалин старого Акрополя, где на страже стоят вековые пинии, вылезающие из исторических башен и стен, поместился корпусный театр. Все – и декорации, и реквизит, – все было сделано руками самих артистов; они же были и рабочими на сцене, и уборщиками, и администраторами. Часто самый текст пьес был восстанавливаем по памяти самими артистами, – и все это было проникнуто трогательной любовью.

Первые гости нашей общественности застали Галлиполи в этом периоде расцвета. Правда, вполне эмансипироваться от парижского влияния было нелегко, и константинопольская общественность работала с перебоями. В конце того же июля, за подписью главноуполно-моченного Красного Креста сенатора Иваницкого, председателя Главного Комитета ВЗС А. С. Хрипунова и председателя Главного Комитета Союза Городов П.П. Юренева был прислан для распространения меморандум Цок’а (Центральный Объединенный Комитет). Этот меморандум состоял в обращении «Ко всем беженцам, включая лагеря Галлиполи и Лемнос», в котором говорилось, что единственный выход из положения – это распыление, организованное по общему плану. И так как это соответствует желанию французов, к которым русские должны питать вечную и незабываемую благодарность, то следует идти по этому пути, пользуясь французской помощью и благожелательством.

С.В. Резниченко, который должен был явиться агентом по распространению этой брошюры в частях, не только отказался от этого поручения, но послал новый мотивированный доклад по этому вопросу. Красочно описывая все препятствия и оскорбления французов, господин Резниченко еще раз заявил, что в «Галлиполи сейчас находится армия, а не беженцы. Эта армия может уйти в Сербию или нет, но пока что остается армией, и сейчас, после пережитого, оскорбить ее меморандумом Цок’а, в котором она трактуется только беженством, просто говоря – нельзя…» Эта резкая отповедь имела свое влияние. От А.С. Хрипунова была получена телеграмма с просьбой не распространять этот меморандум, который можно рассматривать как один из таких «перебоев» нашей общественной работы.

12 июля в Галлиполи происходило торжество – производство юнкеров старшего класса в офицеры, первое производство в изгнании. Но это изгнание, эта убогая обстановка – все отошло на второй план. Это было настоящее русское торжество, которое так не вязалось со всеми представлениями гражданского беженства и эмиграции. А через четыре дня этот духовный подъем еще усилился новым незабываемым для каждого галлиполийца торжеством – открытием галлиполийского памятника.

Началось, как и все в Галлиполи, с очень скромных размеров. Было организовано жюри для рассмотрения проектов, были учреждены премии, и, конечно, размеры этих премий были ничтожно малы. Галлиполийцам, впрочем, так не казалось. Не получая жалованья, они имели месячное пособие, которое Главнокомандующему с громадными затруднениями удавалось добывать: офицеры получали по 2 лиры, а солдаты – по 1 лире в месяц. Но и это пособие приходило нерегулярно. Поэтому первая премия в 5 лир и вторая в 3 лиры не казались такими мизерными.

На конкурс были представлены 18 проектов, что еще лишний раз указывает на культурный уровень корпуса. Первая премия была присуждена за проект часовни в псковском стиле; вторая за проект надгробия в римско-сирийском стиле. Результаты конкурса были представлены на утверждение генералу Кутепову. Первый проект требовал для своего осуществления 750 турецких лир, второй – всего 450 лир. Кроме того, второй проект был проще, прочнее и по своему суровому характеру и грубости линий больше отвечал суровому и грубому характеру галлиполийской жизни.

Командир корпуса остановился на втором проекте и поручил руководство постройкой памятника автору проекта, подпоручику технического полка Акатьеву^51. В распоряжение подпоручика Акатьева была дана команда в 35 человек, а вопрос о материале был очень упрощен приказом по корпусу: принести каждому, невзирая на чин и служебное положение, по одному камню. В несколько дней было принесено до 24 000 камней, и постройка началась.

Памятник был заложен 9 мая, а через два месяца, 16 июля, торжественно освящен. Перед памятником были выстроены войска и депутации с венками. Венки были самодельные: из колючей проволоки, из обрезков жести, но были выполнены так, что поражали своей художественностью: всех венков было около 60. Когда грубый брезент, покрывавший памятник, был спущен, все увидели его в грубой и величественной красоте. Он имеет вид кургана, напоминающего немного шапку Мономаха. На переднем фасаде его – белая мраморная доска, где золотыми буквами выгравирована надпись:

Упокой, Господи, души усопших.

1-й корпус Русской Армии своим братьям-воинам, в борьбе за честь Родины нашедшим вечный покой на чужбине в 1920—21 гг. и в 1854—55 гг. и памяти своих предков-запорожцев, умерших в турецком плену.

Надпись повторена на французском, греческом и турецком языках. Она отвечает тому несомненному факту, что во времена Крымской кампании здесь хоронили наших пленных; она отвечает и тому преданию, что здесь именно лежат кости погибших запорожцев той эпохи, когда Галлиполи был крупным поставщиком рабов для Малой Азии.

Над этой надписью – художественно изваянный русский государственный герб, в виде немного модернизированного, соответственно стилю, орла. Вся постройка кончается мраморным четырехконечным крестом, тип которого был взят для галлиполийского знака.

На богослужение и парад были приглашены представители местной власти и местного населения. Генерал Кутепов передал мэру города акт, которым поручал в будущем городу охрану русской святыни. Парад прошел с редким воодушевлением.

Но высший предел напряжения был во время речи корпусного священника отца Ф. Миляновского. Речь его была потрясающа по своей силе и вдохновенности. Седой, с благообразным лицом, величественный в своем облачении, с глазами, полными слез, долгие годы проживший в военной среде, ее понявший и полюбивший, он достиг такого высокого подъема, что об этой речи говорили как о наитии.

Мы приводим из нее краткие выдержки:

«Вы – воины христолюбцы, – сказал отец Миляновский^52, – вы дайте братский поцелуй умершим соратникам вашим.

Вы – поэты, писатели, художники, баяны, гусляры серебристые, вы запечатлейте в ваших творениях образы почивших и поведайте миру о их подвигах славных.

Вы – русские женщины, вы припадите к могилам бойцов и оросите их своею чистою слезою, – слезою русской женщины, русской страдалицы-матери.

Вы – русские дети, вы помните, что здесь, в этих могилах, заложены корни будущей молодой России – вашей России, и никогда их не забывайте».

Но отец Миляновский захватил еще более широкую тему. У подножия памятника, окруженного русскими могилами, откуда серебряной полоской виднеется Дарданелльский пролив с фиолетовыми рядами гор, он обратился к тем, которые распылились по Божьему свету и голос которых замолк в этом хаосе современной жизни. Он обратился к крепким, сильным и мудрым, силой и мудростью которых должно воздвигнуться будущее русское государство.

«Вы – крепкие! Вы – сильные! Вы – мудрые! Вы сделайте так, чтобы этот клочок земли стал русским, чтобы здесь со временем красовалась надпись: «Земля Государства Российского» и реял бы всегда наш русский флаг…»

Это был период расцвета галлиполийского корпуса. Трудности переговоров о переброске войск в славянские страны были преодолены, и в течение августа месяца почти вся кавалерия тремя крупными эшелонами отбыла в Сербию, а громадный «Решид-паша», доверху нагруженный солдатами и офицерами, отошел в Болгарию. Галлиполи поредел. В лагере, который представлял собою громадный полотняный городок, появились точно выжженные кем-то места, где остались следы от стоявших там палаток. Первые партии уехавших создали настроение общего скорого отъезда. Томительное ожидание сменилось надеждой на братские славянские страны.

Как они рисовались? Большинство не отдавало себе отчета и мечтало только о перемене надоевшего французского пайка на новую, во всяком случае, лучшую жизнь. Тяжело отразилось известие, что офицерам придется в Сербии снять форму и служить простыми солдатами, но во имя общей спайки соглашались претерпеть и это. Условия Болгарии были неясны; но слухи о том, что этого требования там не выставляется, делали в глазах многих заманчивой мечту о Болгарии. Но главное было то, что передвижение началось.

Только немногие боялись этого передвижения: оно рисовалось им как начало «распыления», против которого было употреблено столько усилий. «Животу станет лучше, а духу хуже», – пришлось нам слышать меткое замечание. В две разные страны рассыпался единый корпус. И в каждой стране – он растекался по городам и местечкам, переставал быть изолированным, соприкасался с беженцами, населением, с большевистской пропагандой, со всем враждебным миром, становился на работы и принужден был продавать свой рабочий труд… Все это наполняло невольно тревогой.

В это время в Галлиполи прибыл председатель Русского Национального Комитета в Париже профессор А. В. Карташов. Он застал Галлиполи уже в начале заката, но таким же твердым по духу, каким он был еще во время расцвета. Почти одновременно с его приездом французы сделали еще одну попытку к распылению: была вывешена запись желающих уехать в Баку и Батум на нефтяные промыслы. Конечно, говорилось о гарантиях неприкосновенности и обещалось французское покровительство. Но запись эта не имела никакого успеха и встречена была общими насмешками: корпус понял все значение сотворенного им дела.

Это понимание до сих пор еще не сделалось достоянием русских эмигрантских масс. Для нас, стоящих на определенной национально-патриотической позиции, в этом сохранении армии видится крупная моральная победа, сохранившая дух людей в постоянном напряжении и готовности жертвенного подвига. Для нас – это патриотическое дело, которое когда-нибудь будет оценено Россией.

Но русская эмиграция не поняла и другого, обязательного для всех людей, лишенных предвзятых мнений. Пусть мысль, во имя которой сохранялась армия, ложна в своей основе: ее сохранение принесло неисчислимые выгоды для десятков тысяч, находившихся в ее рядах. Если бы вся эта масса, освободившаяся от дисциплины, была сразу брошена на европейский рынок труда, она погубила бы себя в борьбе за существование и не только морально, но физически опустилась бы на дно. Никакая форма организации, никакие способы организованного перехода к новым условиям жизни не могли быть применены к массе, которой привычна одна только форма военной организации. Но для поддержки этой организации нужна была идеологическая основа: без нее не может существовать воинской части. Таким образом и те, которые отрицают значение армии в настоящих политических условиях, которые безумно толкали к распылению единственную крупную и органически связанную русскую организацию, должны – если желают быть справедливыми – признать значение армии, хотя бы во имя физического существования тысяч людей.

Профессор А.В. Карташов, приехавший дорогим гостем общественности в этот «нищенствующий рыцарский орден», конечно, взглянул на него не с этой, утилитарной точки зрения. Склонный к религиозно-философскому мировоззрению, он увидел в галлиполийском корпусе религиозно-философское подкрепление своих теоретических взглядов на борьбу с большевизмом. Для него не было таким важным, что Галлиполи был на ущербе, что осыпались зеленые елочки на дорожках лагеря, что смыло дождем несколько клумб с эмблемами полков; углубленный в себя, он смотрел на парад, который генерал Кутепов сделал по случаю его приезда. Может быть, только тот поцелуй, которым обменялся он с командиром корпуса перед фронтом выстроившихся в белых гимнастерках войск, казался ему реальным и понятным символом того, что протекало перед его глазами. Когда в переполненном слушателями корпусном театре он выступил со своим докладом о нравственном оправдании борьбы с большевиками, он явился перед аудиторией не лектором, но проповедником, не ученым философом-богословом, но участником общей мистерии. Нам известно, какое впечатление произвели его слова на этой необыкновенной лекции. Он не приноравливался к толпе; он говорил своим обычным языком и даже раз употребил латинскую цитату. Но мы знаем простых солдат, которые с восторгом слушали А. В. Карташова; и не только слушали, но понимали то значительное, что было в его словах. А это значительное было не в комплиментах, не в ободрении радужными перспективами, не в обещании помочь, а в выявлении той нравственной красоты подвига, который творили, но который не могли осознать.

А.В. Карташов уехал тоже потрясенный всем виденным, а еще больше – перечувствованным. В лагере наших друзей в общественных сферах прибавилось одним крупным лицом. И через месяц, в конце сентября, Галлиполи посетили последние константинопольские гости: В.Д. Кузьмин-Караваев^53 и А.С. Хрипунов. Они подвели итоги впечатлениям своих предшественников. Они обещали активно выступить на борьбу за восстановление галлиполийской правды. И по приезде в Константинополь они выступили с докладом, который так и назывался: «Правда о Галлиполи».

«Почему же печать пишет о Галлиполи неправду? – говорит В.Д. Кузьмин-Караваев в своем докладе. – Потому что в печати выступают чаще всего слабые, обиженные, не выдержавшие испытания тяжелого, сурового, но необходимого. Они уходили и опубликовывали свои субъективные впечатления». Но правда о Галлиполи иная: «В Галлиполи, вдали от Родины, перерабатывают опыт войны и революции. Там сознательно любят Россию, хотят работать на ее пользу. И если суждено будет вскоре освободить хоть часть родной территории и если ее займут части 1-го корпуса, то можно будет поручиться за прочность этого освобождения и порадоваться за успех всего русского дела». Таково было заключение опытного военного юриста по спорному делу о Галлиполи.

Последний период жизни в Галлиполи был подведением итогов всего этого изумительного года. В самом деле, разве можно не назвать этот период «изумительным»? Двадцать пять тысяч человек, брошенных зимой на пустынный берег, не только не растерялись, не только не опустились, но, претерпевая громадные лишения, сплачивались во имя чисто идеологических побуждений. Окружающая жизнь приносила одни удары. Союзники не только держали строгий нейтралитет, но всей силой своего государственного авторитета стремились подорвать идеологические основы существования и уничтожить физически остатки Крымской армии. Влиятельные круги русской эмиграции проповедовали «новую тактику», так хорошо воспринимаемую массой изверившихся и деклассированных беженцев.

Но наперекор всему этому укреплялся дух и усиливалась спайка оставшихся в Галлиполи. Генерал Врангель и генерал Кутепов, травимые печатью, приобретали необычайный авторитет: одно их слово могло двинуть всю эту массу на верную смерть. В маленьком турецком городке кипела настоящая русская жизнь, и для участников этой жизни Галлиполи становился кусочком России – в то время как вся эмиграция потеряла родину, галлиполийцы жили в крошечном русском государстве. Понятно, почему они любили и до сих пор нежно любят этот клочок земли. И на этом клочке зарождалась, крепла и бурлила своя самобытная общественная жизнь. «Кутеп-паша», который был неограниченным правителем этого русского городка, прекрасно понимал это. Он не только не глушил общественных ростков, но, дав им полную свободу, содействовал их сильнейшему проявлению.

В конце сентября поднялся вопрос об откомандировании 100 студентов в Прагу. Этот вопрос был выдвинут константинопольскими академическими кругами, но в отношении армии приобрел несколько странный оттенок: она была поставлена на последнюю очередь. Когда слух о возможности командировки в Прагу, в самой первой его стадии, проник в Галлиполи, то представитель ВЗС в Галлиполи осаждался лицами, желавшими получить справки. Однако все его запросы в Союз Городов оставались без ответа.

В самом Константинополе вопрос о галлиполийских студентах, может быть, и не был бы поднят, если бы, узнав об этом, Главнокомандующий не возбудил его сам. По-видимому, все это не явилось случайностью и в основе лежали глубокие причины. Во-первых, считалось, что командование, которое так ревниво оберегает армию от «распыления», не согласится добровольно отпустить из своих рядов несколько сот молодых офицеров: непрерывные корреспонденции в «Последних новостях», совершенно искажавшие истину, могли только подкрепить это убеждение. Во-вторых, считалось, что это дело не только академическое, но и гуманитарное. А так как положение галлиполийцев, получавших паек, расценивалось более благоприятно, чем лиц, брошенных на мостовые Пера, то предпочтение отдавалось последним. В-третьих, – мы не исключаем этой возможности, – казалось нежелательным перевести в Прагу компактную группу «реакционно настроенных людей», какими казались чины 1-го корпуса в глазах многих участников этого дела. Таким образом, и Главнокомандующий, и генерал Кутепов были поставлены в известность об этом начинании почти в последнюю стадию этого дела.

В Галлиполи узнали о нем из частного письма профессора Ломшакова из Праги, которое было тотчас же доложено генералу Кутепову. Извещая в нем о предпринятых шагах, профессор Ломшаков беспокоился о судьбе галлиполийцев, высказывая убеждение, что именно они, дисциплинированные и стойкие, должны будут представить лучший материал для комплектования студенчества. Академическая группа 1-го армейского корпуса, в которую входили все причастные к преподаванию в высшей школе, была уже организована, и генерал Кутепов поручил ей составить списки студентов, подвергнув их коллоквиуму. Почти одновременно с этим он получил приказание Главнокомандующего произвести набор студентов.

Мы утверждаем, что во все время работы комиссии академической группы, которая подвергала желающих общему экзамену, определяла удельный вес представленных документов и прочее, она не только не подвергалась давлению со стороны штаба корпуса, но действовала совершенно свободно, сама вырабатывая все методы для производства коллоквиума. Даже больше: кончив работу, комиссия представила генералу Кутепову список отобранных ста лиц в определенной последовательности и целый ряд кандидатов, на случай, если генерал Кутепов не утвердил бы кого-нибудь из избранных. В условиях военной жизни это настолько естественно, что комиссия даже не сочла бы это за уменьшение ее прав.

Генерал Кутепов утвердил список целиком, заявив, что он не считает себя вправе его изменять. Все соображения личного характера, протекции, политической благонадежности и прочего не получили никакого влияния на решение этого вопроса, и вскоре все сто студентов, трогательно провожаемые генералом Кутеповым, снабженные им продовольствием, отбыли в Константинополь. Нам известно, что в Константинополе они были тепло встречены генералом Врангелем, который принял все меры к их размещению и устройству: командование смотрело на них не как на дезертиров, но как на своих офицеров, которые едут учиться для России во время тягостного лихолетья.

В Константинополе они подверглись жесткой атаке со стороны «свободного студенчества», не связанного с армией. Сотня сохранила в пути военную организацию; сотня была спаяна в одно целое галли-Полянскими воспоминаниями; сотня подчинила себя совершенно свободно воинской дисциплине. Все это вызывало нападки, насмешки, а отчасти и зависть: преимущества организации слишком были очевидны. Теперь, через два года, галлиполийцы в Праге представляют такую же сплоченную семью и, по свидетельству профессора Ломшакова, представляют лучших студентов. Нам думается, что этот случай есть неопровержимый факт, доказывающий всю преступность взгляда на необходимость, в свое время, как можно скорее ликвидировать Крымскую армию.

Культурная работа корпуса шла своим чередом, заканчивался большой коллективный труд: «Русские в Галлиполи», который должен был стать вторым памятником галлиполийской жизни. Труд этот возник по мысли Резниченко, который выхлопотал для его составления средства от Всероссийского Земского союза. Почти каждую неделю собирались его участники; обязательно приходил генерал Кутепов со своим штабом, и на этих собраниях происходил оживленный обмен мнениями по каждой статье. Командир корпуса и здесь давал полную свободу суждений и мнений. Он приходил как член общей коллегии, часто вносил много новых деталей, но никогда не давил ни своим авторитетом, ни своей властью. Труд составлялся любовно и бережно. Подбиралась масса фотографий для иллюстраций, чертились диаграммы, лучшие художники корпуса рисовали виньетки и заставки. Нам думается, что этот обширный том о Галлиполи, когда он выйдет в свет, внесет много нового в литературу о зарубежной России.

Наступал уже октябрь. Северо-восточные штормы срывали ветхие палатки. Слухи о переброске в славянские страны сменились слухами о полной безнадежности. Политические интриги мешали осуществлению этой мечты. Впереди наступала зима и полная безнадежность.

Генерал Врангель, лишенный возможности приехать лично, посылал своих близких людей, ободряя и укрепляя. Но это ободрение было слабым паллиативом, так как только он один имел незыблемый авторитет. 29 октября был издан приказ Главнокомандующего, который мы приводим полностью. Он с необыкновенной силой и драматизмом рисует этот тяжелый период.

«Дорогие соратники, – говорит Главнокомандующий в этом приказе. – Восемь месяцев я оторван от вас. Вдали от родных частей я мысленно переживаю с вами лишения и тяготы, и помыслы мои денно и нощно среди вас. Я знаю ваши страдания, ваши болести. Ваша стойкость, ваша беззаветная преданность долгу дают мне силы вдали от вас отстаивать честь родного знамени. Низкий вам поклон. Ныне большая часть армии нашла приют братьев-славян. Все, что в моих силах, я делаю для ускорения отправки оставшихся в Галлиполи и Чаталдже частей. На славянской земле, среди братских народов, я вновь увижу родные знамена, вновь услышу громовое «Ура!» Русских Орлов. Ныне издалека шлю вам мой горячий привет».

Мы думаем, что едва ли можно с большей правдивостью и экспрессией выразить эту тоску, эти заботы, эту борьбу за попираемую идею. И войска в Галлиполи терпели – и ждали. Ползли слухи о провале перевозки оставшихся в славянские страны. Готовились к зиме. Стали рыть землянки и уходить в землю. И только одна надежда, одна любовь к тому, кто «делает все, что в его силах», ободряла людей и поддерживала их дух.

Наконец настали знаменательные годовщины. 15 ноября исполнился год с оставления родной земли. В этот день Главнокомандующий утвердил знак «В память пребывания Русской армии на чужбине». Знак имеет вид черного креста (по типу креста на галлиполийском памятнике), окаймленного белой каймой. На кресте даты: «1920–1921»; для частей, находящихся в лагерях, – соответственные надписи: «Галлиполи», «Лемнос», «Бизерта» и др. Знак носится на левой стороне груди, выше всех других знаков – и траурным своим видом и благородной простотой соответствует своему происхождению.

Через неделю – 22 ноября – наступила годовщина прибытия в Галлиполи. В этот день, после молебна, было торжественно открыто «Общество Галлиполийцев», которое включило в свой состав всех – не исключая женщин и детей, – которые претерпели и пережили весь этот год. А через несколько дней все были обрадованы новым известием. Почти примирившиеся с необходимостью зимовать, войска вдруг получили известие, что идут целых три парохода, «Кюра-сунд». «Ак-Дениз» и «Решид-паша», которые заберут оставшиеся части. Но вся эта радость меркла перед одной: на «Кюрасунд» прибывает Главнокомандующий.

Необычайный энтузиазм охватил войска, особенно юнкеров. «Мы не дадим ему ездить – мы понесем его на руках», – заявляли они. Все готовились к этой встрече. Но в момент посадки в Константинополе генерал Шарпи не разрешил ехать генералу Шатилову. Главнокомандующий заявил протест и отказался ехать сам. Его мечта попасть в Галлиполи не осуществилась и теперь. «Кюрасунд» прибыл без генерала Врангеля. У всех опустились руки. Все напряжение, весь горячий порыв как-то потухли. Осенний ветер перехоил в настоящую бурю. Трудно себе представить, что было бы, если бы к этому времени не прибыли пароходы. Шторм окончательно снес почти все палатки. Выпал глубокий снег. Люди не успели сделать себе землянки и остались под открытым небом. Но на рейде уже стояли пароходы, как сигнал к спасению.

Вся серия пароходов не могла забрать всех галлиполийцев. Оставалась небольшая кучка в несколько сот человек, которых, несмотря на все старания, Главнокомандующему еще не удалось пристроить. С последним из прибывших пароходов уезжал генерал Кутепов со своим штабом; начальником «галлиполийского отряда» оставался генерал-майор Мартынов^54.

Странное чувство было в эти последние дни. Генерал Кутепов так был связан с корпусом, казался таким единственным защитником на месте против всяких покушений со стороны, что невольно страх закрадывался в душу тех, кто обречен был остаться. Те же, которые уезжали, покидали Галлиполи без той радости, о которой мечтали раньше. Впереди было новое, неизведанное и жуткое; позади же оставалось такое дорогое, полное воспоминаний, будившее гордость, – что отрываться от этого пережитого было необычайно тяжело.

Накануне отъезда последнего эшелона была на галлиполийском памятнике панихида. Это было последнее прощание с теми, которых оставляли навсегда. Буря прошла. Снег стаял, и неожиданно запахло весной. Фиолетовые дымки гор на том берегу расцветились солнечными лучами. В тени стояли массивные холмы, за которыми располагался когда-то лагерь: теперь его не было, и в широкой долине остались только следы прошедшей жизни.

Хор в этот день пел как-то особенно трогательно. Последняя панихида вышла глубоко захватывающей и проникновенной. Весь тот духовный запас, все то напряжение, которое воспитывалось в Галлиполи, разрешалось мягким аккордом заупокойных песнопений. На следующий день, 18 декабря, был отъезд. Галлиполийцы уезжали совсем не так, как приезжали год тому назад.

Население, которое видело оккупационные войска многих стран, в первый раз почувствовало в русских своих друзей. Это настроение сказалось во многих проявлениях. Муниципалитет в своем заседании назвал одну из улиц «Улицей Врангеля». Мэр, митрополит-грек, муфтий-турок, все соединились в общем настроении к отъезжающим.

Французы тоже резко изменили свое отношение. В глубине души они не могли не преклоняться перед рыцарством русских частей; они не могли только выявить этого чувства, связанные общей «высшей» политикой. Теперь, в последние дни перед отъездом, они могли без риска для себя показать свое лицо.

Утром в день отъезда был последний парад. На богослужении присутствовали митрополит с греческим духовенством, мэр, префект, муфтий. Комендант французских войск, полковник Томассен, пришел со всеми офицерами; все были демонстративно в русских орденах. Речь генерала Кутепова была проникнута большой силой и чувством. Обращаясь к войскам, он сказал:

– Вы целый год несли крест; теперь этот крест носите вы на груди. Объедините же вокруг этого креста русских людей, носите честно русское имя и не давайте никому русского знамени в обиду…

Обращаясь к прошлому, поблагодарив население за теплый прием, генерал Кутепов коснулся Франции. В последние минуты прощания он умышленно забыл обо всех обидах.

– Вы помните, год тому назад мы были сброшены в море. Мы шли неизвестно куда: ни одна страна нас не принимала. Одна только Франция оказала нам приют. Вы помните, как пришли мы на голое поле. Как десятки пароходов беспрерывно подвозили нам палатки и продукты… Мы ни одного дня не были оставлены без продовольствия. За благородную Францию и французский народ, ура!

В самый момент отъезда закрылись все магазины. Зазвонили в греческой церкви, и весь разноплеменный Галлиполи – турки, греки, армяне, эспаньолы выбежали провожать грозного «Кутеп-пашу». Полковник Томассен с французскими офицерами провожал генерала Кутепова, последним садившегося на пароход, до самого катера, и при звуках Преображенского марша, Марсельезы и греческого гимна «Ак-Дениз» отошел от Галлиполийского рейда…

С отъездом генерала Кутепова оставались последние галлиполийцы. Категорическое обещание Сербии их принять было категорически нарушено – ив течение долгих двух лет они понемногу перевозились на работы в Венгрию. Только в мае 1923 года арьергард галлиполийцев прибыл в Сербию.

Генерал Мартынов до конца охранял традиции Галлиполи. Ему удалось установить прекрасные отношения с французами и англичанами. Когда город перешел во власть турок, он сумел и тут сохранить свою независимость и достоинство. Жизнь отряда продолжала носить чисто военный распорядок, несмотря на то что все пошли на работы. Но галлиполийцы не делались рабочими. Англичане в Килии, которые давали эту работу, строго различали их от остальных беженцев, высоко ценили их труд и не только не стремились разрушить их воинский уклад, но поддерживали его, правильно учитывая его значение. С отъездом частей и генерала Кутепова Галлиполи перестал быть центром политического внимания. В условиях повседневной жизни маленького гарнизона французы и англичане были свободны от давления центра и могли выявлять свое отношение офицеров.

На берегах Дарданелл галлиполийцы жили еще долго; но, конечно, Галлиполи, как центр политических страстей и споров, с отъездом генерала Кутепова кончился, и дух его переселился вместе с ним. И когда тронулся «Ак-Дениз», генерал Кутепов долго стоял на спардеке. Скрывались очертания гор, и все неяснее становилась тропинка в лагерь. Смотря в эту исчезающую даль, генерал Кутепов сказал стоявшему с ним офицеру:

– Закрылась история Галлиполи… И я могу сказать, закрылась почетно…

* * *

Казаки грузились в двух пунктах Крыма: в Феодосии и в Керчи. В Феодосии грузились кубанцы, в Керчи – донцы. Кубанцы были направлены на остров Лемнос; донцы распределялись в окрестностях Константинополя.

Остров Лемнос был в полном смысле слова водяной тюрьмой. Скалистый и пустынный, без единого деревца, почти без воды, подверженный холодным норд-остам, летом палимый жгучим южным солнцем, – он должен был томить вольную душу казака своей безмерной безнадежностью. Мрачные условия жизни в Галлиполи были тут еще мрачнее. Потрясенные, лишенные оружия, претерпевшие многодневный переход в грязных и тесных трюмах, выходили казаки в новую тюрьму, окруженную со всех сторон волнами моря.

Но казаки сходили не одни: с ними была Кубанская Рада. Казалось бы, что долг кубанского казачьего парламента – в эти тяжелые минуты поддержать растерявшихся казаков; что всю силу своего духа и своего влияния надлежало бы направить на создание спайки и поддержания авторитета тех, от кого казаки ждали указаний и которые были одни ответственны за всю эту массу людей. Но этого не произошло. Жизнь на пустынном острове казаки начали с выборов.

Кубанский атаман Иванис^55 был неизвестно где; надлежало выбрать нового атамана, составить новое правительство. Разгорелись страсти. Все были втянуты сразу в обстановку предвыборной кампании, и отдельные демагоги стали приобретать власть над толпой. Авторитет строевого начальства стоял поперек дороги намерениям выплывших вождей. Надо было его подорвать. И в ужасающем хаосе предвыборной борьбы, создавая обстановку сплошного митинга, кубанцы начали жизнь в этой новой тюрьме решением самостоятельных политических проблем. Необходимо отметить, что строевое начальство делало все, чтобы уменьшить создавшийся хаос, и с невероятными усилиями направляло казаков на путь сохранения воинской дисциплины. Но вся эта обстановка еще более увеличивала невероятную тяжесть, павшую на казачьи плечи.

В начале декабря на Лемнос прибыл Главнокомандующий. Он застал казаков уже внешне спокойными; но за этой внешностью еще не улеглись разгулявшиеся страсти. После парада и обхода одной из частей к Главнокомандующему подошел стремящийся овладеть атаманской булавой, поддержанный кубанскими демагогами, полковник Винников и просил разрешения сделать ему доклад относительно многих важных обстоятельств; Главнокомандующий просил его зайти к нему после обеда. Присутствовавший здесь французский генерал-губернатор Лемноса генерал Бруссо, тогда еще очень расположенный к нашим частям, охарактеризовал полковника Винникова как чрезвычайно неприятного и назойливого человека и добавил: «Он ежедневно бегает ко мне с жалобами почти на всех начальников, прося их убрать… Мне бывает прямо стыдно за такое поведение русского офицера».

Полковник Винников явился к Главнокомандующему и заявил ему, что необходимо в первую очередь уволить корпусного командира генерала Фостикова. Генерал Врангель, уже осведомленный об общем положении на острове, резко его оборвал, указав, что не допускает возможности подобных обращений офицера к Главнокомандующему. Когда же полковник Винников стал настаивать, генерал Врангель предупредил, что примет меры, чтобы снять с него офицерские погоны, и не остановится перед тем, чтобы смутьянов предать военно-полевому суду. Вскоре полковник Винников и целый ряд недовольных лиц покинули негостеприимный остров, и разлагающее политиканство стало прекращаться. Можно было заняться тем, чего требовала суровая и неприглядная жизнь.

Донские казаки в это время были расквартированы в окрестностях Константинополя. В 85 километрах от Царь-града расположилась турецкая деревушка Чилингир. На одной из окраин Чилингира, в заброшенном имении, где было до десяти пустующих овчарен, должна была расположиться часть донцов. Эти овчарни, с полуразвалившимися крышами, загаженные пометом, служили теперь помещением для казаков, а 3-й Донской запасной батальон помещался вместе с овцами и лошадьми. Но и эти овчарни не могли принять всех, часть оставалась под открытым небом и спешно уходила в землю, строя землянки.

Скученность, недостаток питания, общие антисанитарные условия были таковы, что уже 8 декабря появилась в Чилингире холера, и только энергичными мерами и строгим карантином холера была ликвидирована к началу января. Все это отражалось самыми тяжелыми последствиями на настроении духа. Началось бегство из этого кошмарного лагеря. Жизнь казалась порою беспросветным ужасом.

Военные мероприятия для поддержания воинского духа и вида парализовались присутствием бок о бок «беженцев», заявлявших, что они «никому не подчинены». Хотя в отношении общего управления они были подчинены военному начальству, для внутреннего управления были образованы «выборные комитеты» – и вся беженская психология деклассированных людей проникала в их внутренний уклад. Поэтому важным мероприятием для сохранения частей служило изолирование их от этих беженских групп. Когда большая часть беженцев была переселена в другие места, стала налаживаться понемногу и жизнь донцов – и уже к 4 января, когда в Чилингир прибыл Донской атаман, они представляли собой уже оправившиеся воинские части.

Другая часть донцов была расположена в деревушке Санджак-Тепе, в полутора километрах от станции Хадем-Киой, и размещена в деревянных бараках; часть устроилась в землянках. Условия жизни, весьма тяжелые с точки зрения нормальной обстановки, были все же несравненно лучше чилингирских. Здесь были расположены лучшие строевые части, здесь не было развращающего влияния гражданских беженцев – и жизнь сразу же начала налаживаться. Многие землянки, побеленные внутри, с застекленными окнами, выглядел почти нарядно. Продовольствие доставлялось аккуратно, благодаря узкоколейке, соединяющей Санджак-Тепе с Хадем-Киоем. Санитарное состояние стояло много выше, чем в Чилингире.

Все это сразу сказалось на общем настроении. Здесь была вера в армию, здесь было яркое сознание воинского долга и бесконечная преданность Главнокомандующему. Когда после попытки французов насильно отправить казаков на Лемнос произошло кровавое столкновение, генерал Шарпи понял, что эти люди не бессловесные беженцы, и спешно просил генерала Врангеля отдать от своего имени соответствующий приказ. Главнокомандующий поставил условием, чтобы казакам было гарантировано питание на Лемносе, и, получив заверение в этом, издал приказ о переброске на Лемнос. То что не удалось сделать применением французской силы, было без всяких затруднений выполнено одним приказом Главнокомандующего: донцы еще раз показали себя дисциплинированной частью.

Жизнь в Санджак-Тепе напоминала несколько Галлиполи. Организовался театр, читальня; устраивались лекции и сообщения; были общеобразовательные курсы для офицеров; обучались ремеслам. В свободное время занимались охотой. Культурная жизнь пробивалась наружу и скрашивала тяжелое существование. Не говорит ли это еще лишний раз о том, как были неправы те, кто в уничтожении воинской организации видели очередную культурную задачу?

Третья часть донцов была расположена в красивой лесистой местности в имении Кабакджа, в десяти километрах от полуразрушенного турецкого городка Чаталджи. Это был в подлинном смысле слова подземный городок, ибо расселились казаки в многочисленных (около 300) землянках. Лесу было кругом много – и строительный материал был под руками. Оборудованию землянок придавали большое значение – и некоторые из них производили впечатление настоящих хат.

Сперва, под влиянием почти полной голодовки, начались побеги; потом продовольственный вопрос наладился, наступила весна, появились частные заработки – и к Пасхе большинство казаков имели уже хорошие сапоги, фуражки и шаровары с лампасами. Была устроена библиотека, читальня, церковь и театр. Театр, где подвизались две труппы – русская и украинская, очень скрашивал жизнь кабакджинцев. Жизнь наладилась – и общий дух окреп. Кабакджинцы оставались там до поздней осени, когда части их были перевезены в Галлиполи.

Штаб корпуса и немногочисленные части стояли на станции Хадем-Киой. Здесь был центр всей жизни Донского корпуса: здесь жил сам «комкор» – командир корпуса генерал Абрамов. Маленькая турецкая кофейня служила приемной генералу. При проходе его русские вставали «смирно», и много турок посетителей также вставало и провожало глазами «русского командира»: генерал Абрамов сразу сумел внушить к себе общее уважение. Здесь, в Хадем-Киое, был нерв всей жизни. Здесь не было того чувства заброшенности и одиночества. Пробегая свой далекий путь, на станции задерживался европейский экспресс, и из зеркальных стекол вагона-ресторана пассажиры с удивлением смотрели на бодрые лица русских казаков под самыми воротами Царь-града.

В конце марта из-под этих царьградских ворот эти люди уплывали на одинокий и неведомый Лемнос. Там, на Лемносе, собирались теперь все казаки, чтобы тяжелыми испытаниями закалить свою волю прирожденных бойцов.

Жизнь казаков на Лемносе во многом походила на Галлиполи. Те же преодоления внешних препятствий; та же борьба с природой – здесь, на каменистом острове, еще более тяжелая; та же бесконечная приспособляемость русского человека. После первых преодолений те же ростки культурной жизни – церковные хоры, лекции, беседы, театр, информационный листок.

Но если там, в Галлиполи, выступали эти всходы на фоне все возрастающей крепости, все увеличивающейся спайки и воинского духа, – то здесь, на Лемносе, все шло под знаком ежеминутного угнетения и оскорбления. Поэтому теперь, когда Лемносский период окончен, можно подвести итоги тому почти сверхчеловеческому усилию, с которым генералу Абрамову, прибывшему на Лемнос в самое трудное время, удалось с честью вывести казаков из этой водяной тюрьмы.

Главнокомандующий прибыл на Лемнос, после восторженной встречи в Галлиполи, 19 февраля. Генерал Бруссо, сухой формалист, еще недавний «друг России», незадолго до этого резко изменил свою тактику. В конце января он издал приказ по лагерю, где говорилось, «что в интересах русских – следует в самой широкой мере поддерживать эвакуацию, согласно принятому окончательному решению, беженцев, пожелающих возвратиться в родную страну» и предлагалось «разрешить беженцам выразить по команде совершенно свободно свое желание по этому вопросу французскому командованию». Дальше говорилось в этом приказе: «Сделаны шаги, чтобы добиться гарантии их личной безопасности. В случае надобности они будут отвезены в один из портов Советской России». Результаты анкеты предлагалось сообщить к 1 февраля, а 13 февраля «Решид-паша» с репатриантами тронулся в Советскую Россию.

Генерал Врангель прибыл на Лемнос тогда, когда еще не улеглись страсти и волнения последних дней. Торжественно встреченный казаками, он обратился к ним с простой, понятной их сердцу речью – и то колебание, которое началось в частях, сразу кончилось: дальнейшая запись была сорвана. Политика генерала Бруссо потерпела крушение, и это обстоятельство ускорило решение об «изолировании» Главнокомандующего от войск. Вся тяжесть борьбы на местах переходила теперь на плечи местного начальства.

А борьба эта только что начиналась. 26 марта был объявлен новый приказ генерала Бруссо, где говорилось, что «французское правительство решило прекратить в кратчайший срок всякий кредит на содержание русских беженцев. Французское правительство, – говорилось дальше в приказе, – не намерено содействовать, ни даже допустить, новые действия генерала Врангеля против советской власти. При таких условиях беженцам предстоит выбрать одно из трех следующих положений: 1. Возвратиться в Советскую Россию; 2. Выехать в Бразилию; 3. Самим обеспечить свое существование». В конце этого приказа генерал Бруссо говорит: «Чтобы обеспечить полную искренность, соответственно взгляду французского правительства, приказываю произвести опрос французскими офицерами, которые в сопровождении небольших отрядов посетят различные полки и соединения, и рассеять ложные слухи, которые уже распространяются».

В это самое время на Лемнос прибыла последняя новая партия чаталджинцев на «Решид-паше» и генерал Абрамов со своим штабом на «Доне». На пароходах велась самая бессовестная агитация. «Казаков убеждали, – писал по этому поводу генерал Врангель Верховному комиссару Франции господину Пелле, – не верить своему командному составу, не верить офицерам, которые их обманывают и скрывают горькую правду. Все-де уже кончено, как в России, так и здесь. На Лемносе их ждет голодная смерть. Предлагалось даром не терять времени, не сходить на берег, а на этих же пароходах отправляться в Советроссию.

Первое время не зная, что делать, не зная истинной обстановки, нашлись несколько тысяч упавших духом людей, остановившихся в нерешительности и замешкавшихся на пароходах. Таковые немедленно были объявлены отправляющимися в Совдепию и окружены французской охраной. Когда же удалось установить связь с берегом и выяснить положение, то многие казаки одумались и просили отправить их обратно в войсковые части. Но им было объявлено, что уже поздно менять решение. Никакие мольбы не помогали. Многие казаки в отчаянии бросались с пароходов в воду и вплавь пытались достичь берега. Может ли подобная картина быть названа отправкой людей, добровольно изъявивших желание ехать на родину?»

Генерал Абрамов очутился в этом кипящем котле людей, пораженных неожиданной новостью и поставленных в безвыходное положение. Стоя на капитанском мостике, он в короткой речи обратился со словами успокоения и призывал «не особенно поддаваться французским страхам». Из всех трех выходов только один – перейти на собственное иждивение – был хоть сколько-нибудь приемлем, и генерал Абрамов убеждал, что и с 1 апреля казаки не будут лишены пайка, что Главнокомандующий изыщет в дальнейшем способы помочь им, что нужно относиться к нему с тем же доверием, что и раньше. И пока говорил генерал Абрамов, с берега слышалось раскатистое «Ура!». Крики росли, ширились, играла музыка, и это «Ура!» захватило и «Решид-пашу». Под эти звуки съехал командир корпуса на берег и в самый тяжелый момент ободрил казаков своим словом и присутствием.

Опрос, о котором говорилось в приказе Бруссо, велся в самый грубой и циничной форме. Французские офицеры майор Бренн, капитан Пере и капитан Мишле в сопровождении вооруженной охраны обходили выстроившиеся части. Мы нарочно упоминаем здесь имена этих неизвестных французских офицеров, чтобы они не затерялись среди других имен, о которых не следует забывать оскорбленному русскому сердцу. Как сам генерал Бруссо, так и почти весь его штаб свободно говорил по-русски; это облегчало взятую ими на себя почетную обязанность освободить поскорее Францию от непосильного расхода, хотя бы ценой уничтожения своих «бывших союзников». К услугам их были и переводчики. Главное внимание добровольных агитаторов-офицеров было направлено на Советскую Россию. Говорилось, что советская власть укрепилась, что восстания подавлены, что слухи о голоде сильно преувеличены, что дальнейшая вооруженная борьба ни в коем случае не будет допущена, что лучше всего вернуться на родину. Что Балканские государства никого не примут, что кормить будет некому и все слухи о славянских странах, распускаемые русским начальством, есть ложь.

Особенно вызывающе держал себя капитан Мишле в Кубанском корпусе. Мы приведем здесь выписки из рапорта полковника Никольского, который был назначен сопровождать Мишле в его «обходе». Сухой, официальный язык рапорта передает картину этого обхода лучше всякого описания. Всякое выражение доверия к русскому командованию капитан Мишле считал оскорбительным для себя, о чем тут же заявил полковнику Никольскому и при приходе в Кубанское Алексеевское военное училище^56 не остановился перед совершенно оскорбительным распоряжением. «По желанию капитана Мишле, – пишет в своем рапорте полковник Никольский, – офицеры были построены на значительном расстоянии от юнкеров, и после их опроса капитан Мишле просил их оставаться на месте и даже не поворачивать голову в сторону юнкеров, «чтобы взглядами не повлиять». Конечно, среди юнкеров желающих ехать в Совдепию не оказалось. Тогда капитан Мишле обратился ко мне с просьбой передать им, что все сведения об американцах, Сербии и т. д. – ложны, на что я возразил, что этого я говорить не буду, так как у французов, быть может, есть одни сведения, а у нас другие, а последним я не имею данных не верить. Когда же он повторил это требование тоном приказания, то я ему заявил, что он забывает о моей роли здесь и что требовать от меня он этого не может. «Тогда я сам скажу, но я хуже выражусь по-русски». Подойдя к нестроевой команде училища, капитан Мишле предложил казакам те же вопросы, что и всюду: «Знаете ли вы о последнем приказе генерала Бруссо?» и «Кто желает ехать в Россию, выходи сюда». Кажется, желающих ехать не оказалось, но один из казаков сказал, что хотим ехать в Совдепию с оружием в руках. Тогда капитан Мишле громко заявил: «Что же вы до сих пор бегали?..» Услышав это, я взял под козырек и заявил ему, что это уже оскорбление и меня, и всей Русской армии и что при таких условиях я сопровождать его отказываюсь».

Когда-нибудь будет стыдно за эту сцену не только маленькому Мишле, но и тем, которые во всеоружии силы и власти нажимали кнопки, двигавшие этих маленьких людей. Теперь это время еще не пришло. Но мы думаем, что иностранцы, которым попадется это краткое описание позорной страницы международных взаимоотношений, уже теперь смогут задать себе вопрос: было ли это выгодно?

Было ли выгодно во что бы то ни стало списать со своего иждивения несколько тысяч человек, находящихся на пустынном острове? Было ли выгодно для достижения этой цели не останавливаться ни перед явной ложью, ни перед демагогией? Было ли выгодно, наконец, ради этого оскорблять честь Русской армии, виновной только в том, что, покинутая всеми, она пробовала продолжить патриотическую и общекультурную борьбу? Нам думается, что едва ли признают это выгодным делом. И те банки консервов и сухих овощей, из-за которых старались многочисленные Мишле, едва ли стоят той образовавшейся трещины, которую можно заставить не видеть, но которую нельзя позабыть. Но в тот день французы не думали над этим. В тот день несколько тысяч человек отплывало в Советскую Россию, на столько же ртов сократились едоки, – ив многомиллиардном бюджете Франции увеличилась грошовая экономия.

Первый пароход, увозивший казаков с Лемноса в Болгарию, «Кюрасунд», прибыл на Лемнос 23 мая. Эта отправка не была похожа на мрачные отправки в Совдепию и Бразилию. Давно затаенная мечта вырваться из острова-тюрьмы, вырваться в «славянские страны», и не под французским караулом, а свободно, по распоряжению Главного командования, – сбывалась. Декларация Бруссо с уверениями, что мечта о славянских странах есть миф, поддерживаемый нарочно Главнокомандующим, опровергалась самой жизнью. Но генерал Бруссо не сдавался и продолжал свою работу по деморализации казачества.

Почти накануне этой отправки генерал Бруссо вывесил новое объявление. Называя слухи о принятии казаков Сербией и Болгарией «тенденциозными», генерал Бруссо говорил: «Истина следующая: пока Сербия согласна принять 3500 человек и, быть может, позже 500 других; все они будут работать по исправлению железнодорожной линии. Болгария согласна принять 1000 рабочих. Время отъезда еще не известно, и подробности отправки еще не установлены. Предположения, что Сербия и Болгария примут еще и других беженцев, нет. Таким образом, отправки в Сербию и Болгарию интересуют очень небольшое число беженцев, поэтому все остальные должны воспользоваться другими предложенными им местами отправления. Кроме того, ввиду настоящего положения рабочих рук, Франция, Корсика и Мадагаскар могут принять очень мало беженцев. Следовательно, советуем беженцам воспользоваться отправками для других направлений».

Работа генерала Бруссо уже явно окрасилась в другой тон. Здесь было не только желание поскорее освободиться от едоков, но явно преследовалась и политическая цель: распылить последний остаток антибольшевистского гнезда. Было важно не только расселить, но расселить так, чтобы спутать предположения Главного командования, разорвать спайку, разбить на мелкие части.

1 июня генерал Бруссо наметил такое новое направление. Он издал приказ, где говорилось, что греческий префект города Кастро сообщил, что Греция нуждается в рабочих, что продает беспрепятственно визы русским, что заработная плата гарантирована в 15–20 драхм в день, что вскоре будут присланы пароходы и, наконец, что каждый эмигрант получит от французов продовольствия на 4 суток. Мысль устроиться в Греции была, конечно, очень заманчивой. Генерал Абрамов запросил греческие власти. Губернатор Лесбоса телеграфировал ему (приводим в выдержках): «Земледельческих и никаких других работ нет. Русских не принимают. В случае приезда снимаем всякую ответственность». Так совпадали непосредственные сведения от греков с декларацией Бруссо.

Через несколько дней генерал Бруссо указал еще одно направление: нефтяные прииски в Баку на условиях товарища Серебровского. С прежней легкостью говорилось, что «мы даем полную гарантию в том, что никаких репрессий против вновь прибывших производиться не будет и что по окончании летнего сезона они смогут вернуться к себе домой». Теперь, когда с тех пор прошло уже несколько лет и положение в Советской России нам более или менее известно, невольно напрашивается вопрос: что это – безграничное легкомыслие или сознательное предательство? Стремление угодить своему правительству или желание помочь другому правительству, засевшему в Кремле?

Эта политическая цель обнаружилась особенно отчетливо, когда французы стали содействовать отправке в ту же самую Болгарию, но помимо и наперекор Главному командованию. 20 июня у французского штаба было вывешено объявление, что «представители общеказачьего земледельческого союза Фальчиков и Белашев» получили разрешение на въезд в Болгарию 1000 беженцев-казаков. Запись организовалась непосредственно во французском штабе, минуя русское командование. Однако генерал Абрамов, получивший извещение о том, что усилиями Главнокомандующего 5000 казаков могли быть приняты на работы сербским правительством и 3000 – болгарским, поспешил воспользоваться этой отправкой, чтобы эвакуировать, согласно выработанному плану, очередную тысячу. Генерал Бруссо нарушил этот план, разрешив отправить платовцев, но назначив к отправке вместо терцев – беженцев с Лемноса.

На константинопольском рейде пароход «Самара», на котором плыли казаки, посетили Главнокомандующий и Донской атаман. А на следующий день произошло уже легальное свидание. Не в гребной лодке, а на французском паровом катере, в сопровождении французских офицеров, на «Самару» прибыли члены «Объединенного казачьего сельскохозяйственного Союза» во главе с П. Дудаковым^57. Дудаков был одет в казачьи брюки с лампасами навыпуск, в желтые ботинки, со шляпой на голове.

Выступление Дудакова успеха не имело. Под брань и насмешки ушел Дудаков с «Самары». Но дело свое Союз сделал. Пятьдесят платовцев последовали за Дудаковым и были отправлены в Болгарию, семьсот пятьдесят остались верны армии и Главнокомандующему, были погружены на «Решид-пашу» и возвращены на остров Лемнос. С этим же пароходом отправились и делегаты Союза – Фальчиков и Белашев.

Прибывшие делегаты нашли сердечный прием у генерала Бруссо, который писал генералу Абрамову: «Делегаты казачьего Союза, Белашев и Фальчиков, согласно приказанию командира оккупационного корпуса, сами произведут выбор казаков для отправки. Французский офицер будет сопровождать их по лагерю. Все кубанцы должны быть собраны сегодня в 18 часов во французском штабе, где делегаты и произведут выбор людей. Для обеспечения порядка в 17 часов по лагерю будут ходить жандармские патрули. Разгрузка «Решид-паши» начнется только после сбора отъезжающих…»

На «Решид-паше» томились ни в чем не повинные платовцы. Генерал Абрамов, учитывая их настроение и желая сохранить авторитет русского командования, решил отправить платовцев в Болгарию, хотя бы под видом «рабочей партии». «Находящиеся на «Решид-паше» казаки изъявляют желание ехать на работы в Болгарию на объявленных вами и господами Белашевым и Фальчиковым условиях, – писал генерал Абрамов. – Производить новую запись нахожу нежелательным, а производить подбор по политическим или другим соображениям – недопустимым. Полагаю, что для болгарского правительства решительно все равно, кто будет работать на его территории – кубанцы, донцы или терцы».

Французы настаивали на своем и отказывались спустить на берег платовцев, которые уже больше двух недель жили на пароходе. Только 9 июля платовцы были спущены на берег, а «делегаты» набрали новых людей, которые должны были записаться в Союз и которые были отправлены в Болгарию. В этой постоянной обстановке сознательной провокации, в постоянном напряжении жили казаки на острове Лемнос.

Еще раз была объявлена запись в Баку, которая блестяще провалилась; еще много раз были указываемы различные «направления», лишь бы разбить казачью спайку, разрушить их организацию, сделать из них «беженцев». До отправки самого последнего эшелона (в конце августа) периодически развешивались французами объявления, что Болгария и Сербия никого не примут, что казаки обманываются офицерами и т. д. Наконец пришел день отправки. Больше всех ликовали платовцы. «Вот и мы дождались… Не с Фальчиковым едем, а по приказу Главнокомандующего».

Мрачный остров, где французские патрули не разрешали выходить из лагеря, где любой чернокожий мог оскорбить, где весь воздух пропитан был развращающей агитацией, скрывался теперь за морскими далями. И если «страница Галлиполи» закрылась почетно, то целый том лемносских страданий будет всегда вызвать чувство громадного изумления перед твердой волей и искусством тех, кто в этих невероятных условиях сумел вывести казаков сплоченными и верными своему долгу.

* * *

Нам остается сказать несколько слов о нашем флоте. В декабре 1920 года решилась его судьба. Слухи о переводе его в Катарро оказались преждевременными. Для покрытия издержек по эвакуации, понесенных Францией, было передано ей для эксплуатации 50 000 тонн торговых судов, а военные суда, под андреевским флагом, отошли в Бизерту.

Мы берем из доклада контр-адмирала Беренса^58 об отбытии судов их список. 8 декабря: «Генерал Алексеев», транспорты «Кронштадт» и «Долланд». 10 декабря: «Алмаз» (на буксире «Черномор»), «Капитан Сакен» (на буксире «Гайдамак»), «Жаркий» (на буксире «Голланд»), «Звонкий» (на буксире «Всадник»), «Зоркий» (на буксире «Джигит»), транспорт «Добыча», подводная лодка «Утка», «А. Т. 22», ледокол «Илья Муромец», подводная лодка «Тюлень» и «Буревестник», тральщик «Китобой», посыльное судно «Якут», «Грозный», «Страж», учебное судно «Свобода». 12 декабря: «Беспокойный», «Дерзкий», «Пылкий». 14 декабря: «Генерал Корнилов» и «Константин».

Положение флота с точки зрения международного права было особенно неопределенное. В бухте Аргостоли греческие власти потребовали удаления крейсера «Корнилов» в течение 24 часов; такое же предупреждение получил «Жаркий» в итальянских и английских портах. Только заступничество французов спасало суда, лишенные угля, воды, с изношенными и попорченными машинами, и только твердая воля довела их благополучно до Бизерты.

Тяжелый карантин, с запрещением сообщаться друг с другом, был наложен на прибывшие суда; он вызывался, вероятно, тем, что ждали инструкций. Наконец разрешили сообщение, но люди около двух месяцев не сходили с судов. Для тех, кто бывал в долгих плаваниях, понятно это ощущение водяной тюрьмы, оторванности от мира, полной безысходности, и если войскам надо было много мужества для того, чтобы сохраниться, то поистине много труднее было флоту сохранить единство и спайку в этих условиях.

А между тем в беженцы записалось всего 1100 человек. Сухопутные офицеры и солдаты, бывшие на кораблях, просились не об уходе в беженцы, а только о переводе их к месту стоянки их частей. На судах начались скучные томительные дни, когда все внимание было сосредоточено на «приведение в состояние долговременного хранения», то есть на мелкий ремонт, чтобы спасти суда от окончательного разорения.

Семьи и лица, могущие найти себе труд, были высажены в окрестностях Бизерты; в 5 километрах, в укреплении Эль-Кебир, был размещен Морской корпус. Почти лишенный средств, учебных пособий, он, подобно нашим военным училищам, охранял в юношах веру, бодрость, дисциплину и сознание долга.

Мы не будем перечислять все те лишения, всю ту работу и тяжелую невиданную борьбу, которая велась этими скромными героями; это все – тот же Галлиполи и Лемнос, в разных размерах, формах и проявлениях. Это то же постоянное напряжение, та же мысль о России, но не беженская пассивная мысль, а сконцентрированная в одном фокусе – борьбе за ее освобождение. Это та же борьба за достоинство русского флага, доброго имени и личной чести.

Обстановка была будничная и угрюмая. Да и мир не склонен был к лицезрению подвигов и геройства. Андреевский флаг не развевался больше по портам Европы, и дельцы, заключающие торговые договоры, стали о нем забывать. И кажется, забыли совсем. Но в это время маленький «Лукулл» был потоплен на берегу Босфора. Незаметный и неизвестный мичман Сапунов^59 остался на вахте и погиб на своем посту, погиб сознательно, во славу русского флага. Погиб так, как погибали моряки в самые блестящие периоды истории русского флота. Белый андреевский флаг вновь показался над миром в его неизменной и неиспорченной белизне.

* * *

Минул год с того времени, как Русская армия покинула Галлиполи. С переходом в славянские земли, казалось, мертвая петля перестала давить за горло; легче стало дышать. И в Сербии, и в Болгарии русские войска при своем приходе встретили радушный прием. Но испытания не кончились. Напротив, настало самое тяжелое время. В июне 1922 года собралась конференция в Генуе. За одним столом с главами великих держав уселась шайка предателей русского народа.

Ллойд Джордж, премьер Англии, устраивал банкеты для темной воровской компании, которую он же цинично приравнял к людоедам. Король Италии приветствовал злодеев, запятнанных убийством Государя и всей Царской Семьи. Кардинал римско-католической церкви договаривался с осквернителями христианских храмов, хулителями Христа, убийцами священников, епископов, митрополита Вениамина и мучителями патриарха Тихона. То, что покрыло бы несмываемым пятном доброе имя каждого человека, открыто совершалось на арене истории первыми министрами великих демократий, равно как королями, кардиналами и римским первосвященником.

Россию выволокли для продажи на международное торжище. На крови мучеников православия подготовлялось торжество папского престола. А для русских в их изгнании оставалась вся горечь сознания, что Россия первая начала мировую войну, с тем чтобы испить чашу унижения до дна.

Несмотря на всю ловкость рук Ллойд Джорджа, Генуэзская конференция тем не менее оборвалась. Вирт и Ратенау в Раппало успели предупредить Ллойд Джорджа и заключили договор с большевиками. Престиж большевизма, однако, не был поколеблен. Большевики все еще продолжали играть свою роль. Великие державы искали с ними соглашения. Мистификация продолжалась.

Несмотря на ужасы голода, в который большевизм вверг русский народ, на гибель промышленности, на полную хозяйственную разруху, на нищету и бедствия рабочего класса, на вымирание населения, несмотря на НЭП, отказ от коммунизма самих коммунистов, несмотря на наглые хищения коммунистических верхов, несмотря на болезнь Ленина, этого кумира, оказавшегося помешанным, обман большевизма все еще не был разоблачен. Гипноз, в котором находилась Европа, не прошел. Международная шайка воров, убийц и грабителей все еще рисовалась как сила мирового пролетариата, которому принадлежит будущее. Верхние классы находились в состоянии трепета перед нашествием новых гуннов в сознании своего бессилия перед грозной и неминуемой катастрофой.

Большевики были в союзе с Ангорой, а в Раппало они заключили договор с Германией. Во всех странах, в партиях социалистических и в рабочих организациях они имели своих сторонников, а в коммунистических группах – прямых агентов III Интернационала, руководимых директивами из красной Москвы. Везде укреплялся скрытый заговор, который слабые правительства не решались подавить. Русские оказались повсюду гонимыми, и, напротив, торжествовали те, кто их предавал и переходил на сторону победителей.

Даже в Сербии, где русским жилось лучше, чем где бы то ни было, проявлялись течения, прикрывавшиеся демократизмом, враждебные к русской эмиграции и склонные признавать в Совдепии подлинную демократическую Россию. Только благодаря неизменно дружественному отношению к русским правительства Королевства С.Х.С., эти течения не взяли верх и при всей тягости своего положения русские не оказались лишенными последней поддержки. В Болгарии же разыгралась совсем другая картина. Стамболийский, грубый и невежественный демагог, всегда готовый предать тех, кого он считал слабыми, сговорился с большевиками в Генуе, открыл им двери в Болгарию и принял свои меры, чтобы разделаться с теми русскими военными контингентами, которых он по договору обязался содержать в Болгарии. Действуя с вероломством балканского политика, он запутал русские военные власти с блоком враждебных ему политических партий. Отыскались предатели; были сфабрикованы подложные документы; изменнически были арестованы русские генералы и один за другим высланы из Болгарии. Русские капиталы, присланные на содержание русских войск, были захвачены. На русских, доверившихся болгарскому правительству, поднялось настоящее гонение. В Софии водворились большевики. Корешков, укравший суммы из Красного Креста, матрос Чайкин, прославленный своей резней офицеров, жандармский генерал Комиссаров, прогнанный за вымогательство и провокацию еще при старом режиме, профессор Эрвин Гримм^60, один из руководителей Освага при генерале Деникине, – вся эта компания ревностных слуг коммунизма всемерно помогала правительству Стамболийского в преследовании русских, а рядом с ними пристроились и эсеры Агеев, Аебедев и другие, узревшие в новой Болгарии Стамболийского их собственный эсеровский идеал крестьянского царства.

Тяжела жизнь русского беженца на чужбине. Он торгует на базаре в мелочной лавочке, служит шофером у иностранцев, наборщиком в типографии, конюхом в богатых домах, он состоит на державной службе, мелким почтовым чиновником, железнодорожным служащим, занимается поденной работой в канцеляриях. Он живет в подвальных помещениях, в сараях, в лачужках на окраине города. Его семья ютится в одной комнате по три, по четыре человека. Он несет тяжелый труд. Его дневной заработок 20–30 динаров, то есть 40–60 копеек. Войдите в приемную Державной Комиссии – все это жены, вдовы, родные, дети русских военных. Они пришли просить пособия в 200–300 динаров. Какая это жизнь? Заслуженный генерал сапожным, столярным или другим ремеслом и торговлей зарабатывает свое скудное дневное пропитание. Семья считает себя счастливой, если получает тысячу динар в месяц, то есть 20–25 царских рублей. Вот тот уровень нищеты, на котором находятся русские.

Но тяжелее всего – это не бедность, а полная неуверенность в завтрашнем дне. А вдруг изменится отношение к русским в зависимости от той или иной международной конъюнктуры, как это случилось в Константинополе после победы турок над греками, как это случилось в Болгарии, когда Стамболийский учинил расправу над русскими? Вечное ожидание надвигающейся катастрофы. И это приходится переживать тем людям, среди которых нет ни одного, который бы в течение последних семи лет не испытал самых ужасных потрясений. Хорошо еще, если семья вместе с вами, а какую муку переживают те, жены и дети которых остались в пределах Совдепии?

Но если вы думаете, что это раздавленные люди, вы ошибетесь. Среди лишений, невероятных мук, среди нищеты, где приходится жить на месячный заработок в четырнадцать рублей, среди всего этого – русские сумели устоять на ногах. И если есть измена своим и уход к большевикам, если бывают случаи самоубийства, если есть упадочные настроения и опустившиеся люди – то это исключения. Отпавшие клеймятся позором. И ряды тем теснее смыкаются.

Когда-то в Париже загорелся театр. Произошла паника, и в ужасе люди бросились, давя друг друга, спасаться из пламени. Мужчины давили женщин, детей, выбрасывали их из окон горящего здания. Но мы знаем и другой пример: гибель «Титаника», когда люди мужественно сами себя обрекли на смерть, предоставив спасение женщинам и детям. Но гибель «Титаника» длилась всего несколько часов, а русским приходится переживать эту длящуюся, томительную катастрофу в течение многих лет.

И если тяжелы лишения и материальная нужда, то еще тяжелее моральные страдания. «Вы должны забыть, что вы полковник Русской армии», – говорит какой-нибудь начальник своему подчиненному русскому офицеру, состоящему на державной службе. По улице проходит полк с оркестром музыки. И русский офицер болезненно чувствует, что когда-то и он служил в своем родном полку, что когда-то были полки Русской армии.

«К прошлому возврата нет», – злорадствует какой-нибудь преуспевший демократ. «Вот мы поняли дух времени», – жужжат все эти приспособляющиеся и уже приспособившиеся к «духу времени». А если где-нибудь пропоют русский гимн, тотчас же летит донос о политической демонстрации. «Пожалуйста, не создавайте осложнений», – настаивает осторожный дипломат. А какой-нибудь лидер передовой демократии, развалясь в своем кресле в редакторском кабинете, самоуверенно наставляет: «Революция совершилась… Это нужно признать… Вот мы приемлемы для демократии, у нас радикальные друзья в Англии, с нами разговаривают, мы желанные гости в Праге, нас принимает президент республики… А что такое вы? Хлам реакции. Вы не хотите признать революцию, вы ее ненавидите, – за это получайте». «Конец Белому движению», – уже из другого, правого, лагеря кричит, сам не понимая что, какой-нибудь верхогляд. И все эти комары, мухи и мошки жужжат, жалят своим ядовитым укусом.

Среди такой удушливой атмосферы, среди невероятной нужды, партийной ненависти, злобы и клеветы остался ли жив русский человек? И вот когда вы увидите русскую церковь, созданную усердием русской нищеты, церковный хор, русский монастырь в глуши Сербии, среди молодежи кружки, проникнутые таким высоким духовным подъемом, увидите русскую школу с беженскими детьми, созданную на грошовые средства, самоотверженным усердием школьной учительницы, русский кадетский корпус, институт, напряженную работу русских врачей в больницах и амбулаториях, русскую книгу, напечатанную в русской типографии наборщиками-офицерами, – вы поймете, какой огромный запас сил сохранился в русских людях и сколько неослабного напряжения воли проявили они среди крушения.

За этот год армия перешла на трудовое положение, это было бесконечно болезненно. В Галлиполи люди оставались в рядах своих полков, сосредоточенные в одном лагере, здесь приходилось снимать свои знаки воинского отличия, расходиться, искать заработок, приниматься за тяжелый труд, выносить зависимость от часто грубого нанимателя. Где только не оказался русский офицер! Он рубит дрова в балканских горах, бьет камень на дорогах Сербии, копает уголь в рудниках Перника, работает на виноградниках, в полях собирает жатву, он живет в сторожевой будке в дикой местности горной Албании, в сельских хижинах, в землянках, вырытых на откосах гор.

Жива ли армия? Вот письмо из Перника, от горнорабочего – офицера: вы думаете, в нем жалобы на свою судьбу, восемь месяцев проработавшего в этой «проклятой дыре»? Ничуть не бывало. Вот выдержки из него: «…не умерла еще наша белая Русская Армия, не убили ее еще козни врагов, лишения тела и страдания души в тех тысячах русских людей, что прибыли сюда из сурового, но бесконечно дорогого нам всем Галлиполи и морем окруженного Лемноса – «есть еще порох в пороховницах, не гнется еще казацкая сила». Знаете, даже я, при всем моем оптимизме человека, даже и не мыслящего для нашего дела иного исхода, как успех, даже я испугался той ждавшей нас на работах разобщенности, оторванности от родных ячеек и всех прочих условий, долженствовавших, казалось, разорить все, что до тех пор держалось назло и на удивление всему миру. Так нет же, слишком велика идея, нас всех объединившая, слишком велика сила общих пережитых годов, сила пролитой совместно крови и, наконец, слишком велика сама наша поруганная Родина, чтобы нам, ее изгоям, не пожелавшим пасть под пяту красных палачей, распластаться без остатка; пусть будут правы те, кто раскапывает грехи нашей армии – мы их не прячем, пусть кругом нас в дикой смеси перемешаны гонения, окровавленное золото, проклятия, угрозы, соблазны и прочее, пусть все, что есть низкого на свете, обрушится на нас – мы не гибнем. Если в свое время существовала одна галлиполийская скала, то, видно, из ее камня сделано теперь уже не одно сердце русских воинов.

Если мы всем, кто нам был враг и кто не был другом, казались в Галлиполи несокрушимой силой, благодаря своим вождям и духу, – то мы не бессильны тем же и сейчас: на постройках, на дорогах, на виноградниках, в полях и лесах и, наконец, здесь – в темных шахтах Перника, – всюду, где есть хоть десяток-другой русских воинов, царствует прежний несокрушимый дух: песни Кавказа, Малороссии, Дона и Москвы, светлые образы погибших и живых вождей, славные и мрачные страницы нашего движения, воспоминания о Галлиполи и Лемносе и память о прежнем величии и красе нашей Родины – все в нас общее, все связует как цемент…»

На собрании в Берлине, в полной неразберихе речей сбившейся с толку русской интеллигенции, среди клеветнических нападок на Белое движение, опорочивая и злословя, вы слышите такое заявление: «В моем прошлом есть заслуги перед русским обществом, но то, что я ставлю выше всего – это мое участие в Белом движении».

В Праге среди русской молодежи вы слышите такие слова: «Я принимал участие в научной и общественной деятельности, но больше всего я дорожу званием русского офицера».

В Париже, среди кадет милюковского толка, сменовеховцев, среди людей, готовых отречься от всего и ничего не признающих, усталых, опошлившихся и опустившихся, делается такое признание: «Я сделал поход с самого начала, с первых дней Новочеркасска. Наши лишения, наши усилия, наши жертвы кажутся напрасными, а я заявляю вам, что, не колеблясь ни одной минуты, я готов вновь начать тот же поход и проделать его в течение всех трех лет заново».

«Провидение скрыло завесой будущее от человека. Потому оно и вложило в его душу сознание долга всем жертвовать ради великого и благородного дела даже при полной уверенности в неуспехе» – это слова прусского министра фон Штейна, сказанные им в момент наибольшего расцвета славы Наполеона и наибольшего угнетения Пруссии.

«Устоит, может ли устоять армия?» – не без злорадства спрашивали эсеры, заранее учитывая неизбежный конец.

В горах прокладывается путь. Взрываются скалы. Рабочие кирками и лопатами копают, бьют камень, корчуют вековой лес. Летом по горам ползут облака густого тумана, а зимой вьюга заносит глубоким снегом всю окрестность. Здесь живут люди в землянках, вырытых на крутых склонах гор, в хижинах одиноких селений, разбросанных в долинах, живут вдали от своей родины, от своих семей, от своего дома, среди чужого народа. Изо дня в день, из месяца в месяц стучит железная лопата, топор валит деревья, камень разбивается в щебень. Два года такой жизни среди горной пустыни.

И вот в один из праздничных дней, на зеленом лугу, где бежит ручей, в горной долине, вы вдруг видите стройные ряды войска в белых рубахах с красными погонами, в черных и белых папахах, в цветных откинутых башлыках. Старые полковые знамена – целый ряд, одно возле другого, священник в облачении служит молебен, читаются слова Евангелия, и люди в молитве благоговейно крестятся. И что-то глубокое, захватывающее душу раскрывается в этой картине. Последнее русское воинство, оставшееся верным своим знаменам, последнее, осеняющее себя крестным знамением. Сколько безудержной отваги и сколько тоски звучит в песне, которую ветер разносит по горной долине!

Тяжело видеть русского офицера в одежде рабочего с лопатой или с железным ломом в руках, разбивающим камень по горным уступам; но чувство гордости наполняет душу при виде того, что может выдержать русский человек. О, этот белый крест на полинялой черно-желтой ленте, свидетельством какого подвига является он на груди русского офицера?

Пройдя через все испытания трехлетней героической борьбы, оставления своей родины, упорного галлиполийского сидения, голода, лишений, терзаний нравственных, русское воинство прошло и через последнее испытание, быть может, самое тяжкое, – переход на рабочее положение. И, пройдя через все, оно устояло на ногах. Силы не надломлены, не поколеблена верность своим знаменам и преданность своим полководцам. И каменщик-командир, вчера стоявший на работе, выбивая щебень на дорогах Болгарии, завтра явится вновь в ряд своей роты и поведет людей исполнять свой священный долг.

В Крыму можно было задавить численностью, в Галлиполи можно было принудительно рассеять, выморить голодом на Лемносе, а теперь нет силы, могущей сокрушить русское воинство. Завтра, по первому приказу, отовсюду соберутся люди к своим знаменам, спустятся с гор, выйдут из лесов, подымутся из шахт, оставят сельские хижины и встанут в стройные ряды.

Раздастся звук трубы, и, как сказочные видения, появятся полки за полками, и вновь русская рать, осенив себя крестным знамением, с развернутыми знаменами двинется в поход на освобождение России.

Россия будет спасена самоотвержением и подвигом людей, в душе которых не заглохли старые заветы: «Помни, что ты принадлежишь России», «Только смерть может освободить тебя от исполнения твоего долга».

Раздел 2

В. Витковский^61

«Константинопольский поход». галлиполи, 1921 год^62

В первых числах декабря 1920 года в Галлиполи серьезно заболел генерал Кутепов, причем, по требованию врачей, к нему некоторое время никто не допускался. 8 декабря я вступил во временное командование 1-м армейским корпусом.

Французский гарнизон в Галлиполи составлял батальон сенегальцев, и, кроме того, на рейде стояла канонерская лодка. Во главе гарнизона стоял французский комендант подполковник Вейлер, которого в начале декабря сменил подполковник Томассен.

Перед прибытием нового французского коменданта подполковник Вейлер предупредил меня, что, по требованию командира Оккупационного корпуса, находящегося в Константинополе, нам будут предъявлены довольно серьезные требования в смысле стеснения нас как воинской организации.

В Галлиполи прибыл подполковник Томассен, и на следующий день оба французских коменданта, старый и новый, пришли ко мне в штаб корпуса с официальным визитом. В тот же день я отдал им визит. Во время визитов наш разговор носил общий характер, и можно было думать, что подполковник Вейлер сгущал краски в своем предупреждении. Однако на следующий день, после отъезда Вейлера, 18 декабря я получил официальное приглашение от французского коменданта пожаловать к нему в управление.

Невольно вспоминаются мне оба французских офицера, с которыми пришлось вести служебные переговоры в первые же дни после оставления России. Тогда еще нам было совершенно непонятно странное и, с нашей точки зрения, неестественное отношение к нам со стороны нашей союзницы в лице ее офицеров.

Вейлер был среднего роста, блондин, довольно полный и ничем особенно не отличался. Томассен был более типичен. Маленький, сухощавый, пожилой, с моноклем в глазу, он носил форму колониальных войск, служба в которых оставила известный отпечаток на нем. Был весьма сух в обращении и, видимо, не только строг, но и жесток с подчиненными.

В назначенный час я отправился в управление французского коменданта в сопровождении полковника Комарова, состоявшего при штабе корпуса в качестве переводчика.

Подполковник Томассен в кратких словах изложил мне те требования, которые предъявил командир Оккупационного корпуса к русским войскам в Галлиполи. Эти требования заключались в следующем.

Эвакуированная из Крыма Русская Армия не является больше армией, а лишь беженцами. Генерал Врангель больше не Главнокомандующий, а тоже простой беженец. Также и в Галлиполи, по словам Томассена, никакого армейского корпуса нет, нет начальников – все без исключения беженцы, которые должны подчиняться только ему, как французскому коменданту. Далее он указал, что последнее, что требуется от меня, это сдать французам все имевшееся у нас оружие и объявить частям об исполнении предъявленных нам требований.

Я выслушал Томассена совершенно спокойно, когда же он окончил свое повествование, то я, хорошо зная взгляд генерала Кутепова и будучи убежден, что найду в его лице, по выздоровлении, полную поддержку, так же спокойно сказал Томассену: Русская Армия и после эвакуации осталась армией; генерал Врангель был и есть наш Главнокомандующий; в Галлиполи расположены не беженцы, а войска, составляющие корпус, во главе этого корпуса временно стою я, и только мои приказания будут исполняться войсками; на него же я смотрю как на офицера союзной армии и коменданта соседнего гарнизона; и, наконец, никакого оружия я ему не сдам.

Получив мой вполне определенный ответ, Томассен, уже взволнованный, сказал, что он примет более суровые меры к тому, чтобы приказание французского командования было исполнено, и, как он выразился, генерал, не исполняющий его требований, не может оставаться здесь, в Галлиполи, а будет доставлен в Константинополь, – другими словами, он грозил меня арестовать. На это я твердо ответил, что русские войска поступят так, как я им прикажу, встал и вышел вместе с полковником Комаровым из управления французского коменданта.

Придя в штаб корпуса, я немедленно отдал все нужные приказания на случай тревоги, а также касающиеся занятия французского и греческого телеграфа. Кроме других мер предосторожности, я отдал приказание командиру нашего броненосца «Георгий Победоносец», стоявшего на рейде недалеко от французской канонерки, протаранить и потопить ее, когда последует на то особый сигнал с берега, дабы уничтожить радиостанцию на ней и ослабить французские силы.

Мы узнали, что сенегальцы оплелись проволокой и приняли меры предосторожности, причем настроение было у них, особенно по ночам, довольно тревожное.

Такое положение продолжалось до нашего православного Рождества. За это время у меня не было никаких сношений с Томассеном. Несомненно, как я, так и он послали соответствующие донесения в Константинополь, я – генералу Врангелю, а он – командиру Оккупационного корпуса.

Наступил праздник Рождества Христова. В галлиполийском греческом соборе греческий митрополит Константин, в сослужении с нашим духовенством, совершил торжественное богослужение. После литургии служили молебен. Храм был полон молящихся. И вот во время молебна, стоя впереди, я услышал движение в церкви и шепот. Это подполковник Томассен с чинами своего штаба, все в походной парадной форме, при оружии и орденах, протискивались вперед. Они стали сзади меня. Когда я, приложившись к кресту, отошел в сторону, ко мне подошел Томассен и принес поздравление от лица своего и французского гарнизона по случаю нашего праздника. Этим жестом инцидент был исчерпан. Мы отвергли предъявленный ультиматум – французы признали нашу силу и решимость.

Факт отказа сдать оружие и дал возможность, как на всем протяжении нашего пребывания в Галлиполи, так и впоследствии, сохранить нашу воинскую организацию и заставил считаться с нами.

Вскоре прибыл из Константинополя от Главнокомандующего командированный мною генерал-майор Георгиевич и привез мне от генерала Врангеля ответ, в котором он не только одобрил мои действия, но и выразил свою благодарность. Генерал Кутепов, как только ознакомился по своем выздоровлении со всем происшедшим за время его болезни, выразил также полное свое удовлетворение.

К лету 1921 года окончательно выяснилось стремление французского правительства распылить Галлиполийские войска и тем самым, как тогда казалось французам, уничтожить не только кадры Крымской армии, но и идею белой вооруженной борьбы.

С этой целью французами был выпущен ряд «обращений» и «объявлений», убеждавших русские войска выйти из подчинения своим начальникам и отправиться в Советскую Россию, в Бразилию и в иные места. При этом французы не скупились на преувеличения, явно циничные и обманные. Припоминаю, как Томассен однажды в разговоре со мною доказывал, что лучше всего ехать нам в Бразилию, и рисовал заманчивые перспективы, но, получив вполне определенный ответ, больше не возобновлял со мной подобных разговоров.

Полуголодный галлиполийский паек, выдаваемый французским интендантством, был еще более урезан и стал в полном смысле слова голодным. К счастью для нас, усилившийся натиск французов совпал с периодом духовного возрождения Галлиполийских войск. Принятыми мерами дисциплина и дух войск были подняты на должную высоту, а это обстоятельство давало нашему командованию возможность стойко и непреклонно бороться с разлагающими тенденциями французов.

Все же положение создавалось весьма серьезное. Генерал Кутепов понимал это и в своих доверительных беседах со своим начальником штаба генерал-майором Штейфоном, а также и со мной, как своим заместителем, не скрывал своих опасений. Командира корпуса особенно волновал вопрос, что делать, если французы выполнят свою угрозу и прекратят выдачу продовольствия.

Достойный выход был один: уходить из Галлиполи и тем отвергнуть французский план распыления. Такой исход мог быть осуществлен только походным порядком, ибо ни Главное, ни тем более галлиполийское командование не располагали тоннажем. После продолжительного обсуждения командир корпуса избрал следующий план. В случае прекращения французами продовольствия войск или предъявления нового ультиматума о разоружении корпус двинется походным порядком из Галлиполи в направлении на Кешан и далее на север, распространяя слух о своем желании перейти в Болгарию. Достигнув параллели Константинополя, повернуть на восток и форсированными маршами занять сперва Чаталджинскую позицию, а затем и Константинополь. По мнению генерала Кутепова, занятие Константинополя явилось бы внушительной демонстрацией, способной обратить внимание мира на положение Белой армии.

В своей идейной части намеченный план являлся, конечно, типичной авантюрой. Впрочем, разве еще не большей авантюрой являлись переход через Альпы Ганнибала и Суворова? В качестве военного предприятия план имел много шансов на успех. В его основу клались дерзкая смелость и внезапность, что, как известно, всегда способствует победе. Затем общеполитическая обстановка тоже была благоприятна для нас. Константинополь служил центром сильнейших европейских страстей. Кемаль, являвшийся фактическим диктатором Турции, только и ожидал благоприятного момента, чтобы овладеть Оттоманской столицей. В свою очередь султан, находившийся в почетном плену у союзников, мечтал любой ценой упрочить свою власть. Греки не скрывали своих исторических вожделений овладеть Царь-градом.

Что касается союзников, то в их отношениях давно, увы, не было ни сердечности, ни согласованности взглядов и действий. К тому же союзный гарнизон состоял главным образом из колониальных войск, как по своей численности, так и по духу, не мог считаться опасным для таких первоклассных войск, какими был 1-й армейский корпус.

Главной и наиболее страшной силой союзников являлся их военный флот, охранявший Константинополь. Однако галлиполийское командование было глубоко убеждено, что союзники никогда не рискнут на действие флотом, так как таковое действие было бы равносильным разгрому города. Допустить же такую крайнюю меру не позволили бы союзные интересы, пропитанные алчностью и соперничеством. Таким образом, заняв Константинополь, белые войска имели все основания найти для себя хотя и временных, но союзников и в то же время не ожидать серьезного военного сопротивления.

После Великой войны и обнаружившейся общей неудовлетворенности ее результатами Европа переживала период волевого маразма. На этой психологической предпосылке и строился главным образом план похода, ибо белые войска отлично знали силу морального элемента. Что касается дальнейшего, после занятия Константинополя, поведения, то оно не предрешалось и становилось в зависимость «от неприятельского обращения».

Надуманный план долго сохранялся в полной тайне, ибо успех его зависел главным образом от совершенной скрытности подготовки и внезапности действий. Французы имели свою контрразведку, всячески стремились проникнуть во все дела русского командования, и с этим необходимо было считаться.

В план Константинопольского похода прежде всего и полнее остальных был посвящен только я, как заместитель командира корпуса. Детальной разработкой плана ведал генерал Штейфон^63. Им была произведена тщательная рекогносцировка путей и собран статистический материал, выявляющий возможные условия будущего похода. Произведены тщательные расчеты и разработана организация движения. Большим достижением генерала Штейфона являлось то обстоятельство, что путем секретных переговоров с греками ему удалось заручиться их поддержкой. Греки были юридические, а в глубине полуострова и фактические хозяева положения. Их сочувствие нашему плану имело громадное значение. Как результат этих секретных переговоров, было достигнуто то, что греческая администрация и греческие военные власти, по указаниям из центра, должны были оказать полное содействие русским войскам по их выходе из Галлиполи. Обещание греческой помощи было особенно ценно, так как оно сводилось главным образом к снабжению от местных жителей проводниками, перевозочными средствами и продовольствием на все время движения.

Дабы подготовить войска к внезапному выступлению и в то же время не вызвать этими мерами подозрительности французов, у нас были введены в программу обучения войск ночные тревоги. Эта мера дала прекрасные результаты. Первым было поднято по тревоге Александровское военное училище^64. В смысле быстроты и порядка сбора оно представилось отлично, но, как и следовало ожидать, в вопросах хозяйственной подготовки обнаружилось много недочетов. Училище, конечно, не подозревало, с какой целью была устроена «тревога». На основании опыта Александровского училища, войскам были даны соответствующие указания и объявлено, что корпус всегда должен быть готовым выступить походным порядком из Галлиполи. Таковая возможность была мотивирована тем, что отсутствие тоннажа может побудить совершить переход в Балканские страны походным порядком. В это время Главнокомандующий вел переговоры о принятии корпуса Сербией и Болгарией. Об этом знали и наши войска, и французы. Объяснение казалось настолько правдоподобным, что всеми было принято как вполне естественное. В итоге после ряда ночных тревог и введенных тоже в программу обучения походных движений корпус был вполне готов к выступлению в любой момент.

Первая ночная тревога вызвала среди французов большое волнение. Их малый гарнизон был как островок среди русского «военного моря». Видя, что это только учение, французы успокоились. Можно было сохранить в полной тайне цель подготовки корпуса, но самую подготовку, конечно, невозможно было скрыть. Поэтому естественно, что непонятные действия русского командования не могли не привлекать внимание французского командования. К тому же генерал Кутепов демонстративно подчеркивал, что в случае прекращения французами довольствия он поведет свой корпус в Болгарию походным порядком.

Как уже указывалось, французские угрозы прекратить довольствие являлись лишь средством для осуществления основной цели: уничтожения русской национальной вооруженной силы. Поэтому самовольный уход корпуса в Болгарию не входил в расчеты французской дипломатии. К тому же уход под давлением голода был бы европейским скандалом. Не стесняясь в мерах самого грубого воздействия на русские войска в пределах Галлиполи, Лемноса и иных русских лагерей, французы отнюдь не желали громадного скандала. Ввиду таких соображений, командир французского Оккупационного корпуса на востоке решил наглядно убедить русское командование в невозможности самовольного ухода походным порядком.

Необходимо объяснить, что наиболее уязвимым местом русского плана являлось движение Булаирским перешейком, соединяющим Галлиполийский полуостров с материком. Дорога, проходящая перешейком, настолько близко подходила к морю, что являлось серьезное опасение попасть в этом месте под огонь французской судовой артиллерии. Подобное опасение было тем естественнее, что на галлиполийском рейде, как я указывал выше, всегда находилась дежурная французская канонерка или миноносец. К тому же в случае нужды этот миноносец мог быть усилен подходом из Константинополя французских военных кораблей.

Несмотря на все старания выяснить, насколько может быть действителен судовой огонь по Булаирскому перешейку, это нам не удавалось. Однако французы сами помогли разъяснить этот вопрос. В ответ на наши маневры они решили произвести свои, при участии сенегальцев и миноносца. Дабы показать, как ими надежно закрыт выход из Галлиполи, на миноносец был приглашен присутствовать на маневрах генерал-лейтенант Карцов^65, бывший в роли переводчика при генерале Кутепове. Получив от последнего указания, генерал Карцов обратил особое внимание на действительность стрельбы по перешейку и установил совершенно точно, что благодаря топографии местности снаряды миноносца или перелетали дорогу, или попадали в гряду, прикрывающую дорогу с моря. Таким образом, благодаря оплошности французов нашему штабу корпуса удалось узнать чрезвычайно важное сведение. С получением этих данных работа нашего штаба по составлению плана была закончена, и, надо признать, вполне успешно.

По завершении плана командир корпуса командировал начальника штаба в Константинополь для секретного доклада генералу Врангелю. Главнокомандующий одобрил как план, так и все сделанное. Получив санкцию Главнокомандующего, генералу Кутепову потребовалось разрешить еще один весьма важный вопрос – избрать исполнителей плана.

Сложная операция выхода из Галлиполи представлялась в следующем виде. Внезапным ночным налетом разоружался сенегальский батальон, расположенный за городом по соседству с Сергиевским артиллерийским училищем. Подобное задание не представляло никакой сложности для белых войск. Разоружение сенегальцев было возложено на авангард, дабы, имея в виду последующие действия, он мог бы вооружить себя сенегальским оружием. По выполнении своего первого поручения авангард должен был, не задерживаясь, двигаться форсированным маршем, дабы возможно скорее захватить Чаталджинскую позицию, прикрывающую Константинополь. Главные силы, не останавливаясь в городе, обязаны были двигаться за авангардом, поддерживая последний своими энергичными действиями.

Не менее ответственная задача при выходе из города возлагалась на арьергард. Он обязан был обезвредить французское командование в Галлиполи, прервать его связь с миноносцем и Константинополем, вывезти все артиллерийские, интендантские и иные потребные нам запасы, не допускать никаких аморальных эксцессов и в случае подхода из Константинополя морской или иной пехоты удерживать таковую, чтобы дать время и возможность остальным силам корпуса беспрепятственно выполнять свое назначение.

Начальником авангарда был назначен командир Дроздовского стрелкового полка генерал-майор Туркул с Дроздовскими частями. Начальником главных сил был назначен я. В состав главных сил входили: Пехотная дивизия, Кавалерийская дивизия, все вспомогательные войска, санитарные заведения. При главных силах должны были следовать и семьи. Начальником арьергарда командир корпуса назначил своего начальника штаба и галлиполийского коменданта генерал-майора Штейфона с подчинением ему всех военных училищ.

21 июля командир корпуса пригласил на секретное заседание указанных будущих начальников колонн, а также начальника Кавалерийской дивизии генерал-лейтенанта Барбовича и начальника Сергиевского артиллерийского училища генерал-майора Казмина^66. Последний, как ближайший сосед сенегальцев, обязан был способствовать авангарду при разоружении, а затем поступить в подчинение начальника арьергарда.

Командир корпуса объявил собравшимся обстановку, принятый им план и распределение частей и обязанностей. Начальникам колонн и генерал-майору Казмину было приказано во исполнение основного плана продолжать разведку и подготовку в пределах своих будущих задач.

К концу лета 1921 года переговоры Главного командования о принятии частей Русской Армии правительствами Болгарии и Сербии увенчались успехом, и до самого разъезда частей из Галлиполи французское командование продолжало выдавать скудный паек.

Поход на Константинополь отпал. Было ли это к лучшему или к худшему – судить нам не дано, но думается, что весь план похода и его подготовка были настолько продуманы и разработаны, а кроме того, дух войск, сплоченность их, жертвенность и, наконец, решимость – стояли настолько высоко, что в успехе похода сомневаться было трудно.

В. Павлов^67

Марковцы в Галлиполи^68

У Константинополя

4 и 5 ноября корабли подплыли к Босфору и стали на якоря. «Не принимают?» – возникла мысль… Но вот на мачтах взвиваются французские флаги: Франция взяла под свое покровительство оставивших свою землю русских. Вздох облегчения. Подымаются и желтые карантинные флаги.

Наутро корабли по очереди стали входить в Босфор. В числе первых – крейсер «Генерал Корнилов», на котором генерал Врангель. Крейсер подошел к месту стоянки международной эскадры близ Золотого Рога и только приспусканием флага отсалютовал военным судам. Те ответили орудийным салютом.

5-го на константинопольский рейд прибыл маленький колесный пароход «Веха», тянувший за собою баржу – плавучий маяк. И как бы из уважения к доблести «Вехи», ей салютовал дредноут «Император Индии».

* * *

Постепенно перед Константинополем сосредоточилась вся Русская эскадра в 126 судов. Сразу же к каждому подплывали катера от Русского посланника и Красного Креста с хлебом и водой. Но сколько нужно было хлеба и воды, например, для одного «Херсона», на котором до 9000 человек? Первая выдача – небольшой хлеб – «экмек» на 30 человек. Это только чтобы разбередить аппетит, усилить его. «Выручали» турки-«кардаши», окружавшие корабли и предлагавшие за ценные вещи, за Романовские деньги и, весьма неохотно, за билеты выпуска последних годов, тот же хлеб, инжир. Но пусты были карманы у бойцов. Особенно мучила жажда. Славная «Веха» пошла на хитрость: подняла сигнал «пожар», и быстро она и ее баржа были снабжены водой.

К кораблям подъезжали санитарные комиссии, но сделать они ничего не могли при полной забитости кораблей людьми. Подъезжали иностранные военные миссии с требованием сдачи оружия. Казалось – требование законное, но как не хотелось выполнять его. И не выполнили. С «Херсона» снесли сотни две испорченных винтовок, с других кораблей тоже понемногу. 1-я батарея просто отказалась выдать оружие зуавам, и те вернулись ни с чем.

Подъезжали представители иностранных миссий, Красного Креста, благотворительных обществ. «Осматривают нас словно зверей эти чистые, выхоленные люди. Приезжают бесцеремонные корреспонденты газет – прекрасная пища для их фельетонов. Появляются вновь испеченные представители лимитрофных государств, выуживая своих соотечественников, учитывая их голодную психологию. Наконец, приезжают практические американцы, которые быстро налаживают довольствие детей и женщин».

Муравейник кораблей. Человеческий муравейник на каждом из них. Неизвестность. Но вот корабли объезжает на катере под андреевским флагом генерал Врангель.

«Могучее русское «Ура!» несется по рейду. Люди кричат из последних сил, совершенно искренне приветствуя своего Главнокомандующего, не утратившего перед войсками ни обаяния, ни авторитета. Все отлично понимают, что мы за границей и вся надежда только на него. Он выведет их с честью из создавшегося положения».

* * *

День-два – и на кораблях люди ожили: стали выдавать больше хлеба, консервов; в воде уже не было недостатка. Стали сгружать раненых и больных и размещать их по госпиталям Константинополя. Стали съезжать на берег «обитатели трюмов», расставаясь со своими вещами, оказавшимися лишними, ненужными. Таково было требование иностранных властей, с которыми уже нельзя было не считаться.

Затем был получен приказ, касающийся армии. Вся она сводилась в три корпуса: 1-й, Донской и Кубанский, отдельно – флот. Упразднялось, таким образом, немало штабов и всяких управлений. И приказ разрешал командному составу, не вошедшему в новую организацию армии, оставить ее ряды, как и служащим в разных военных учреждениях. Новые сотни людей стали высаживаться на берег. Разрешено оставить армию и по инвалидности и по слабости. Снова сотни. А в общей сложности – тысячи.

Наконец, стало известно о размещении армии по лагерям: 1-й корпус – в Галлиполи, Донской – у Чаталджи, Кубанский – на Лемносе. Все военные суда направлялись в Тунис, во французскую морскую базу – Бизерту. С 13 ноября суда с частями армии стали покидать константинопольский рейд.

В Галлиполи

В течение немалого числа дней, даже недель, выгружался 1-й корпус и размещался в маленьком полуразрушенном в Великую войну греко-турецком городке, забив в нем склады, сараи, разрушенные дома. Холодно, тесно, без пучка соломы на каменных полах.

Высадился штаб марковцев. Три офицера с какой-то осторожностью и торжественностью несли под длинному свертку в кожаных футлярах. Это были Николаевские знамена полков. Молва быстро разнесла эту новость. И необычайную грусть переживали все.

14 ноября, приказом по 1-му корпусу, все дивизии сводились в полки: Корниловский^69, Марковский^70, Дроздовский^71 и Алексеевский^72 (из чинов 2-го^73 и 3-го корпусов^74) и Отдельный Гвардейский батальон^75, составившие пехотную дивизию. Части регулярной кавалерии составили кавалерийскую дивизию^76. Шефские артиллерийские бригады сводились в дивизионы при своих полках. При каждом полку были и свои инженерные роты. Отдельно – 5-й^77 и 6-й^78 артиллерийские дивизионы.

Все эти части перешли из Галлиполи за шесть верст в Долину роз и смерти, где построили лагерь из английских палаток. В центре каждого полка в особых полуоткрытых палатках стояли их знамена и около них – часовой.

И только в лагере марковцы увидели, наконец, заслуженные ими Крестоносные знамена, на которых лик Николая Чудотворца и бессмертные слова: «Верою спасется Россия». Потом к трем знаменам присоединилось четвертое, Императорское, неизвестного полка.

В Марковский полк были влиты остатки гренадер и миллеровцев, всего около 100 человек. Месяцы собирались марковцы, плывшие из Крыма на десятке пароходов, попавшие в лагеря донцов и кубанцев и выписывающиеся из госпиталей. В итоге сила их, уступая другим полкам, составилась так: полк – три батальона, учебная, пулеметная и ординарческая команды – 1100 человек, артиллерийский дивизион – 500, конный дивизион – 160, инженерная рота – 120 и отдельно стоявшая между городом и лагерем, занимавшаяся прокладкой конной узкоколейки, железнодорожная рота – 150 человек.

Все были вооружены винтовками; имелось 15 пулеметов и немало патронов.

Полк принял, наконец, генерал Пешня^79; его помощник – полковник Докукин^80. Началась уставная лагерная жизнь и занятия. Устроена церковь, театр, баня. Составился струнный оркестр из самодельных инструментов, драматическая труппа, хор «Братьев Зайцевых». Помимо учебной команды были по полку обер- и штаб-офицерские курсы. С началом тепла и сухой погоды образовались разные спортивные команды. Принимались меры к составлению полкового духового оркестра.

Жизнь кипела не только в Марковском полку, но и в других. В городе, где стоял штаб корпуса, находились пять военных училищ, Технический полк^81, «Галлиполийские» роты, мастерские, отличный корпусной театр, библиотека-читальня, гимнастическая школа; была и гимназия имени генерала Врангеля, в которой учились дети всех возрастов. Регулярно читались лекции по высшим дисциплинам, как в городе, так и в лагере. Устраивались сеансы устной газеты.

Вся жизнь и города, и лагеря была построена на здоровых национальных началах и совершенно не напоминала жизнь концентрационных лагерей, как об этом писали некоторые газеты левого направления.

Естественно, что неудача в борьбе с красными, оторванность от Родины, неопределенность будущего, жизнь на диком полуострове, полуголодная и нищая, давили морально. К этому прибавился еще нажим французов с целью роспуска армии. И в армии возникали кризисы, но их разрешали тем, что предоставляли желающим полную свободу уйти на все четыре стороны. Ушли тысячи, но десятки тысяч остались. Марковцы уменьшились несколько в числе.

Марковцы-артиллеристы в Галлиполи^82

Утром 1 ноября 1920 года все батареи, кроме батареи генерала Маркова, погрузились в Килен-бухте Севастополя на пароход «Херсон», вышедший к полудню на рейд. После объезда транспортов генералом Врангелем они стали выходить на внешний рейд, откуда в сумерках взяли курс на Константинополь.

«Херсон» имел на борту более 9000 человек, при малом количестве воды и при полном отсутствии провианта. В батареях, пришедших из боя и без обозов, с первого же дня начался голод. Тяжелораненые и больные умирали.

4-го «Херсон» стал на якорь в Константинополе: 126 судов всех видов, со 150 000 человек и разным казенным имуществом на общую сумму ПО миллионов франков, из коих на 15 миллионов было роздано армии, а все остальное взято французами.

До 7-го простояли на рейде, затем двинулись в Галлиполи, для размещения в лагерях. С 8-го по 13-е простояли на рейде города, а по выгрузке заняли несколько разбитых домов и сараев.

Наличный состав бригады состоял из: генералов – 1, штаб-офицеров – 14, обер-офицеров – 11, чиновников 9 и солдат – 238. Только 22-го прибыла генерала Маркова батарея – 16 офицеров и 55 солдат и несколько чинов 7-й батареи, погрузившихся в Керчи и Феодосии, после тяжелых условий пути. Бригада сводилась в Отдельный Марковский артиллерийский дивизион из 3 батарей: генерала Маркова – полковника Лепилина^83, второй – полковника Михайлова^84 и третьей – полковника Айвазова^85, из 7-й и 8-й батарей. Позднее в дивизион на пополнение был включен состав бывшей 2-й позиционной бригады и дивизион вошел в состав 1-й артиллерийской бригады, генерал-майора Фока^86. Наконец, постепенно вернулось много раненых, больных и прибывших на разных пароходах наших чинов.

Отведенный лагерь находился в 6 верстах от города, в долине речушки Кучук-Доре, или Голое Поле. Часть вооружения – негодного – была оставлена на пароходе, лучшее взято с собой в лагеря. Вскоре вдоль речки вырос палаточный город, со временем разукрашенный по всем правилам и заживший своей русской военной жизнью. Железной волей командира корпуса генерала Кутепова введена дисциплина, начались занятия, лекции, театр, спортивные состязания и сопротивление союзникам, стремившимся к нашему распылению.

Все попытки это сделать потерпели неудачу, ушла незначительная часть, случайных и слабовольных, оставшиеся сплотились вокруг родных частей и своих начальников, надеясь на дальнейшую борьбу.

Позднее 2-ю батарею принял полковник Яковлев, а третью – полковник Левашов^87, батареи же пополнились рядом блестящих господ офицеров из разных частей и выпуском 14 молодых подпоручиков из Сергиевского артиллерийского училища.

Началась и культурно-общественная работа. В дивизионе издавался журнал «Изгой», были театры, и свой Марковский, с популярным хором «Братьев Зайцевых», где пелись песенки на злобу дня и назывались они – «Ламца-дрица-ха-цаца».

Вот несколько куплетов:

Мы в Галлиполи живем,

Голодаем, но поем.

Всю Европу удивляем,

Что имеем – загоняем.

Наш теперешний кумир:

Халва, мастика и инжир,

Ждем отъезда без конца,

Ламца-дрица-ха-цаца.

Де Шарпи нас удивил,

Когда лагерь посетил.

«Мне не нужен ваш парад,

Я и так вас видеть рад.

Бросьте вы маршировать

А учитесь-ка пахать».

Вот обрадовал сердца,

Ламца-дрица-ха-цаца.

Стол хороший, слава богу,

Скоро все протянем ногу.

Хоть бы кто-нибудь помог,

Ведь мы ходим без сапог.

От кокосового масла

Даже вся любовь погасла

И иссохли все сердца,

Ламца-дрица-ха-цаца.

А теперь нас всех стращают,

Выдавать нам обещают

Вместо мяса мармелад,

Но никто тому не рад.

Не секрет, что с этой пищи

Мест не хватит на кладбище,

Мертвых будет без конца,

Ламца-дрица-ха-цаца.

Ну, кричи «Ура!», ребята:

Вот «Четыреста Десятый».

Много пятниц его ждали,

Наконец-то увидали.

Мы ж остались и поем

Да «Одиннадцатый» ждем,

Ждем мы снова подлеца,

Ламца-дрица-ха-цаца.

И, забрав с собой монатки,

Посдирали все палатки,

Проиграл трубач «поход»,

Все ушли на пароход.

Двух полков уж больше нет:

От палаток только след,

Ни окошка, ни крыльца,

Ламца-дрица-ха-цаца.

И этот день отъезда наступил, когда дивизион 26 ноября 1921 года погрузился на турецкий пароход «Кюрасунд» и через Константинополь, Бургас прибыл 29-го в порт Варна.

Позади осталось годичное пребывание в Галлиполи, и там на кладбищах соратники: капитан Янковский Михаил, штабс-капитан Баба-даглы Леонид, штабс-капитан Ольшевский Станислав, поручик Катасонов Михаил, подпоручик Каракучи Михаил, подпоручик Касьянов Петр, старший фейерверкер Попов Федор, доброволец Земцов Александр, доброволец Каверин Валерьян.

По случаю годовщины пребывания в Галлиполи был создан Галлиполийский Крест, позднее общество, а в приказе мы читаем: «…Вы целый год несли крест. Теперь, в память Галлиполийского сидения, этот крест носите на своей груди. Объедините же вокруг этого креста русских людей. Держите высоко русское имя и никому не давайте русского знамени в обиду…»

И это исполняется галлиполийцами до сих пор, ибо там они имели возможность проверить пережитое и продолжать давно взятое решение, без присяги, подписки и обещаний, до конца своего служить делу борьбы.

Ни козни врагов, ни самое страшное – время не смогли их свернуть с пути, а лишь привели к созданию в зарубежье Русского Общевоинского Союза, самой значительной организации, по своему качественному и количественному составу.

На чужбине с трехцветным флагом

3 декабря 1921 года, после карантина, дивизион выгрузился в городе Варне с парохода и расположился в казармах болгарской дружины, а 20-го по железной дороге переброшен на станцию Мездра, откуда походным порядком прибыл в город Орханиэ, расположенный на шоссе в город Софию, у знаменитого Араб-Конакского перевала.

Здесь уже стояли в казармах Дроздовские артиллерийский и конные дивизионы, а для нас отведен был большой манеж, который необходимо было приспособить для жилья.

Еще в городе Варне дивизион принял от генерал-майора Машина^88 новый командир генерал-майор Илляшевич Лев Львович^89. Устройство на новом месте потребовало продолжительного времени, после чего началась обычная служба в гарнизоне: занятия, лекции и отправка чинов на курсы по совершенствованию военных знаний.

Переселение корпуса вызвало со стороны местных левых организаций протесты и травлю. 1 февраля генерал Кутепов делал смотр, но 16 мая генерал был выслан из Болгарии, 18-го пришло запрещение на наше свободное передвижение, а после высланы все старшие начальники и дивизионом временно командовал полковник Яковлев.

Финансовый кризис заставил Главнокомандующего решиться на переход на самообеспечение и увольнения части личного состава на работы. Попытка красных захватить власть в стране была ликвидирована с нашей помощью, вскоре порядок водворился и начальники вернулись.

Но травля генерала Врангеля и армии продолжалась со стороны правых и левых организаций эмиграции, об этом точно и ясно читаем в приказе от 27 марта 1923 года за № 243:

«Последние дни вновь травят Армию. На нее клевещут, ей грозят. Сомкнув свои ряды, мы ответим презрением. Родные знамена, пока мы живы, не вырвать из наших рук. Да помнят это те, кто дерзнет на них посягнуть. Генерал Врангель».

Попытка всех политических интриганов, в дни боев скрывавшихся за штыками бойцов, провалилась. Чины армии, тесно сплоченные между собой, стали разъезжаться по всем странам для получения образования или в поисках работы, главным образом в город Софию, на шахты Перника, и уже с 1923 года значительная наша группа прибыла в Париж, где повсюду всем и вообще во всех странах пришлось пройти через тяжелые работы в шахтах, на заводах, постройках. Немедленно начали образовываться наши группы и создаваться кассы взаимопомощи.

Обстоятельства заставили преобразовать армию в Русский Общевоинский Союз с присоединением к нему других военных организаций. Во главе зарубежного воинства встал Великий князь Николай Николаевич. Жизнь дивизиона сосредотачивалась в Париже, Софии, Белграде и Праге, где часть соратников, как вообще и в других местах, в больших лишениях и с такой настойчивостью учились в высших учебных заведениях, в результате чего вышел ряд докторов, инженеров и ученых, позднее достигших большого имени. Все же, кто за учением, а большинство за тяжелым физическим трудом уделяли свое свободное время на совершенствование в военном деле и в работе с молодежью, в национальном духе, как и по линии Общества Г аллиполийцев.

Часть приняла активную роль в работе внутри СССР, во время которой погиб К.И. Волков^90; В.А. Ларионов^91 в июне 1927 года бросил бомбу в Ленинградском партийном клубе, а Г.Н. де Тиллот^92 в Севастополе взорвал пороховой погреб, а в мае 1925 года захватил с несколькими соучастниками «Утриш», парусно-моторный теплоход, и привели его в порт Варна.

После смерти генерала Врангеля и Великого князя во главе РОВС встал генерал Кутепов. Естественно, что создавшаяся за границей антикоммунистическая сила не могла не обратить на себя внимания наших врагов, и они в Париже 26 января 1930 года похитили генерала Кутепова, а 22 сентября 1937 года – и его преемника, генерала Миллера^93.

Все эти удары стойко перенес РОВС, еще больше сплотившись, а сам враг указал на значение РОВС, его удельный вес и как на силу им опасную, но для Национальной России необходимую.

За все эти годы наша внутренняя жизнь продолжалась в тесной взаимной связи, в издания ежемесячных Информаций и еженедельных встреч в своих собраниях. Дружной работой в течение двух с половиной лет в 1931 году была издана наша История, на ротаторе, на 568 страницах и при 91 схеме, в 100 экземплярах. Ряд чинов деятельно работал по линии Общества Галлиполийцев.

В 1934 году командир дивизиона генерал Илляшевич по состоянию своего здоровья попросил его освободить от должности с оставлением рядовым, что и было исполнено с назначением заместителем доблестного полковника Жолондковского Владимира Ефремовича^94, участника Японской войны, но по причине получения им почти одновременно другого назначения его заменил подполковник Щавинский Вадим Всеволодович^95.

В дни Гражданской войны в Испании в армии генерала Франко находился русский отряд с рядом наших соратников, под командой капитана Кривошеи^96.

Вторая европейская война тяжело отразилась на положении РОВС. Несколько наших друзей приняли участие в Русском корпусе в Югославии, но все проживавшие в славянских странах или посланные на работу насильно в Германию частью пропали без вести, частью стали жертвами большевиков, а оставшиеся переселились в США.

С 1929 года и по 1945-й погибли: штабс-капитан Волков Константин Иванович, штабс-капитан Полухин Яков Тимофеевич^97, штабс-капитан Налетов Владимир Иванович^98, подполковник Стадницкий-Колендо Вячеслав Иосифович^99, штабс-капитан Фишер Борис Александрович^100, штабс-капитан Минквиц Петр Федорович^101, подпоручик Бастамов Владимир Владимирович, полковник Михайлов Алексей Алексеевич.

Ныне жизнь перестроилась иначе, большинство из нас находится во Франции и значительная группа в США, все на пенсии, и ко дню юбилея дружная семья живет, как всегда, тесно, ведя везде активную работу. Уже не только дети, но внучки и внуки выходят из высших учебных заведений, вместе с нами приобщаются к торжеству полувекового служения их отцов и дедов, далекой и еще им неведомой, но любимой Отчизне.

М. Левитов^102

Корниловцы в Галлиполи^103

Пароходы начали приходить в Константинополь с 15 ноября по 23-е включительно. Пароходы подходят к Царьграду. Развертывается широкая, прекрасная панорама Константинополя, видна и Святая София. Вот стоят на рейде величественные «Генерал Алексеев» и «Генерал Корнилов». У трапа появляется генерал Врангель. Главнокомандующий здоровается с войсками. Несется единодушное «Ура!». И в то же время на всех пароходах выкинуты флаги: «Хлеба и воды!» На пароходах продолжалась давка, грязь и холод. Международная полиция следила, чтобы русские не сходили с пароходов. Правовое положение офицеров и солдат все еще выяснялось. Несмотря на это, французы на глазах своих бывших союзников сгрузили с прибывших из Крыма судов: 45 000 винтовок, 350 пулеметов, 12 000 000 ружейных патронов, 330 000 снарядов и 60 000 ручных гранат. Продовольствия: 300 000 пудов зерна, 20 000 пудов сахара, 17 000 пудов чая, 1500 пудов табака и разных других продуктов 50 000 пудов. Обмундирования и белья: 42 000 шинелей, френчей и шаровар, 340 000 рубах и кальсон, 640 000 пар носков, 285 000 полотенец, 58 000 пар обуви, 592 000 кг кожи, 53 000 пар перчаток, 140 000 одеял, сукна и мануфактуры 810 000 метров и другое имущество, а всего на сумму в 69 075 888 франков того времени.

Непрерывно работали лебедки, пустели трюмы, а вместе с этим Русская Армия все более обездоливалась и переходила в материальную зависимость к чужому, хотя бы и другу.

«Приказ по войскам 1-й Армии № 1, 5(18) ноября 1920 года, Константинополь, «Алмаз». 1. Приказываю, в каждой дивизии распоряжением командиров корпусов всем чинам, за исключением офицеров, собрать в определенное место оружие, которое хранить под караулом. 2. В каждой дивизии сформировать вооруженный батальон в составе 600 штыков с офицерами, которому придать одну пулеметную команду в 60 пулеметов. 3. К исполнению приступить немедленно и об исполнении донести. Генерал-лейтенант Кутепов».

Приказ № 3 говорил о том, что 1-я армия сводится в 1-й армейский корпус под командованием генерала от инфантерии Кутепова. В состав корпуса должны войти: 1-я пехотная дивизия, 1-я кавалерийская дивизия и технический полк. Начальником 1-й пехотной дивизии был назначен генерал-лейтенант Витковский. По Мраморному морю шли «Саратов» и «Херсон» к Дарданеллам, где, теперь это уже было ясно, ждал армию ее тернистый путь. Когда 22 ноября 1920 года, миновав водный простор Мраморного моря, в маленькую бухту полуразрушенного городка Галлиполи, расположенного на северо-востоке Галлиполийского полуострова, прибыли первые два парохода с частями 1-го армейского корпуса, с ними прибыл и генерал Кутепов. Французский комендант города заявил, что все части корпуса не могут поместиться в городе и должны расположиться в лагере, для которого отведена долина в 6 километрах от города. Генералу Кутепову подали лошадь и дали проводника для осмотра будущего лагеря в долине «Роз и смерти», названной так потому, что в протекающей там речонке водились маленькие ядовитые змеи и вдобавок к ним небольшие породы удавов. В долине было две небольшие турецких фермы и кое-где росли деревья, а вдали возвышались горы полуострова. При виде этого у генерала Кутепова невольно вырвалось: «И это все?» Но, как ни печальна была картина, лагерь нужно было устраивать. На второй день французы выдали палатки и немного необходимых инструментов.

Генерал Деникин в своих воспоминаниях дал такую оценку Галлиполи: «На тернистом пути Добровольческой армии было три этапа: Орел – ее слава; Новороссийск – ее несчастье и Галлиполи – ее испытание. На всех этих этапах развевалось трехцветное знамя. Оно двигало на подвиг, оправдывало жертвы и будило надежды. Этот символ Родины неотделим от Армии. В нем ее смысл, духовная сила и будущее».

Корниловская ударная дивизия^104 была сведена в полк, которому в лагере было отведено место на правом фланге дивизии. Само место представляло собой равнину, имеющую по бокам большие холмы, впереди протекал ручей, и где-то далеко в горах были видны деревья и кустарники. Несмотря на то что все грузы пришлось до постройки узкоколейки носить на себе, все же лагерь был построен довольно скоро, но оборудование его немного затянулось. Набиты были палатки до отказа. Особенно тяжело было семейным, часть которых вырыла для себя простые землянки. Первое время особенно тяжело было переносить полуголодный паек, и от этого сильно пострадали черепахи, которые шли на пищу.

Помимо всех этих недочетов, нас давили горечь военного поражения и измена наших союзников, забывших, какую жертву мы принесли для их победы на фронте первой Великой войны 1914–1918 годов, и теперь не только забывших про нас, но и отобравших от нас весь наш флот и все наши запасы за нищенский кусок хлеба, да и во время Гражданской войны немало потрудившихся на пользу Ленина и Пилсудского. Все это давило на мораль, которую нужно было поддержать для своего престижа.

Это большое и основное дело было неразрывно связано с именем командира нашего корпуса генерала от инфантерии Александра Павловича Кутепова, который был хорошим военным психологом, и потому принятые им меры придали его корпусу вид, достойный его прошлого. Он высоко ставил офицерский мундир и в приказах говорил: «Офицер во всех случаях жизни должен быть офицером. Никакой труд не может быть унизительным, если работает русский офицер». Главный его успех заключается в том, что он сумел свою любовь к Родине и свою веру в конечный успех дела перелить в павшую духом армию. Он говорил: «Наш долг перед Родиной обязывает нас быть сплоченными, дисциплинированными и обученными». И все это для того, чтобы донести наши знамена в Россию. Это же руководило генералом Кутеповым и во всех его сношениях с французами. Когда на запросы французского командования генерал Кутепов давал уклончивые ответы, а на категорические требования отвечал не менее категорическими отказами, – все понимали, что он, действуя так, защищает достоинство Русской Армии, а вместе с ней и России. Именно так он характеризуется и Главнокомандующим в его приказе по случаю годовщины пребывания корпуса в Галлиполи: «Величием духа, всесокрушающей силой, непоколебимой верой в правоту нашего дела и безграничной любовью к Родине и Армии он неизменно, в самые трудные дни нашей борьбы вселял в свои части тот дух, который дал им силы на Родине и на чужбине отстоять честь родных знамен. История в будущем оценит генерала Кутепова, я же высказываю ему мою безграничную благодарность за неизменную помощь и дружную поддержку, без которой выпавший на мою долю крест был бы непосилен». Характерно и то, что, в то время как часть русской заграничной общественности обливала имя генерала Кутепова потоками грязи, все русские общественные деятели, побывавшие в Галлиполи и видевшие, что было им там сделано, и те отношения, которые создались между командиром и его корпусом, прониклись к нему глубоким уважением.

Наш Корниловский ударный полк остался в составе 1-го армейского корпуса, а потому в дальнейшем все относящееся к корпусу будет касаться и его, и для экономии места детали нашей полковой жизни я сокращу до минимума.

Командиром полка был назначен генерал Скоблин, к тому времени немного поправившийся от ранения, полученного под Рогачиком. Командиром 1-го батальона – полковник Гордеенко^105, задержавшийся в Константинополе по ранению на Юшуньских позициях. Командиром 2-го батальона – полковник Левитов М.Н., не пожелавший остаться в Константинополе по ранению пулей в пах, оставшейся в позвоночнике и удаленной только через 8 лет в Болгарии. Его помощником был назначен полковник Иванов К.В.106, бывший командир офицерского батальона 2-го полка. Командиром 3-го батальона – полковник Щеглов В.П.107, тоже немного подлечившийся от ранения на Юшуньских позициях. Начальником хозяйственной части стал полковник Гавриленко А.А.108, адъютантом полка – капитан Копецкий^109 и командиром конного эскадрона – ротмистр Копецкий^110.

Восстановление нормальной жизни в полках 1-го корпуса вызвало оставление его рядов некоторыми его чинами. Причины ухода были весьма разнообразны: потеря веры в продолжение борьбы, желание устроиться в новоявленных республиках, появившихся после революции, на работу в Америку, а небольшая часть, поддавшись пропаганде французов, вернулась в СССР. Приказ по корпусу не противился этому и только дал определенный срок, после которого уходящие считались преступниками. Всего в Галлиполи прибыло 26 590 человек, и за все время через беженский лагерь прошло 4650, из них офицеров 1244 и солдат 2406, то есть ушло менее одной седьмой части корпуса. Нельзя сказать, чтобы это прошло безболезненно: часто с уходящими старыми соратниками прощались с искренним сожалением оттого, что в дальнейшем их дороги расходятся, а с солдатами, особенно из последнего пополнения пленными, расставались дружески, с благодарностью им за то, что они помогли нам в последних боях с честью их закончить. С этим отходом своя часть, свой полк снова стали дорогими, снова тщательно поддерживалась своя форма и свои праздники, и впоследствии занятия велись нормально, а от парадов были даже в восторге. Характерно, что количество ушедших в беженцы в Корниловском, Марковском и Дроздовском полках, составленных из дивизий тех же наименований, было меньшим, чем в Алексеевском, в который были влиты остатки Алексеевского и Самурского полков и частей 13-й и 34-й пехотных дивизий.

Со стороны французов принимались все меры для распыления корпуса, не останавливаясь не только перед угрозой лишения пайка, но и перед применением военной силы, сопроводив последнюю маневрами военных судов, стоявших в бухте. В этой борьбе корпус выдержал экзамен на политическую зрелость. Участь его была решена. Он окончательно осознал себя армией, Русской Государственной армией, носителем идеи русской государственности. Остались люди, крепкие духом и верные идее борьбы за счастье и возрождение Великой и Неделимой России. С этим окончательно прекратились все разговоры о беженцах.

Питание

В Константинополе оно было отчаянным. Все вывезенные нами запасы из Крыма были отобраны «союзными комиссиями». Если и оказывалась помощь, то только из источников благотворительных, так, например, один киловый хлеб выдавался на 16 человек или две галеты на два дня. В Галлиполи все питание французы взяли в свои руки, в залог за это были взяты все вышеуказанные наши запасы продовольствия и наши корабли, среди которых была и плавучая ремонтная база нашего Черноморского флота большой ценности. Общая же стоимость питания 1-го армейского корпуса за десять месяцев обошлась французам в семнадцать миллионов франков, что за вычетом отобранного у нас является полностью оплаченной нами. Избегая резкостей в адрес наших бывших союзников за их желание распылить нас угрозой сокращения пайка, скажем, что таковой всеми исследователями этого вопроса признан неудовлетворительным даже для таких «изгоев», в каких нас тогда превратили. Для улучшения питания и с нашей стороны были приняты меры. Так, Корниловский ударный полк арендовал клочок земли, и ему удалось собрать с него какой-то урожай. В Дарданелльском проливе была организована рыбная ловля, которая благодаря строгим мерам французов смогла своими уловами только оплатить купленные снасти. Вопрос с обмундированием обстоял тоже весьма остро, так как отступление в морозы и эвакуация превратили все в тряпки. Французы из захваченного в Константинополе все же выдали часть для 1-го армейского корпуса, что дало нам возможность прикрыть свою наготу. Подробный расчет всего приведен в книге «Русские в Галлиполи», изданной в 1923 году.

Помимо этого, помощь шла из благотворительных учреждений Бельгии, Греции и особенно из Америки. В наших записях того времени отмечено, что французы встретили прибытие майора Дэвидсона в Галлиполи недружелюбно, но все же отвели для склада привезенного помещение. С начала деятельности майора Дэвидсона до 1 августа всех грузов прибыло около 1500 тонн (93 000 пудов).

Эта помощь, существенная и широкая, нашла себе достойную оценку в прощальных словах командира корпуса в приказе от 3 октября 1921 года: «В ближайшие дни уезжает из Галлиполи представитель американского Красного Креста майор Дэвидсон. Он прибыл в Галлиполи в самое трудное для нас время, когда наши больные, наши женщины и дети не имели ни крова, ни одежды, ни достаточного питания, ни медикаментов. Щедрая помощь продолжалась во все время пребывания майора Дэвидсона в Галлиполи. Друзья познаются в несчастье, и мы знаем, что от нас уезжает наш добрый друг, о котором мы всегда будем вспоминать с чувством глубокой признательности». Широта и размах американской помощи были основной чертой деятельности майора Дэвидсона. Питательные пункты, устроенные иностранными и русскими благотворительными учреждениями, характерно отразились особенно на детях.

Лагерная жизнь

Хотя и на пустой желудок, но с появлением построенной нашими инженерами узкоколейки приведение лагерной жизни в порядок пошло ускоренным темпом. Было подобрано и использовано нами все брошенное после войны турками и союзниками. Несмотря на невыносимую тесноту в палатках, было приказано построить сплошные кровати, чтобы не спать на земле. Кустарники и леса в горах сильно пострадали от этого. Несмотря на все эти препятствия, жизнь нашего полка, как и всего корпуса, приняла вид опрятного лагеря. Перед передней линейкой полка была построена «знаменная будка», где помещались: наше Черно-Красное знамя, врученное полку в первую Великую войну, в 1917 году, самим генералом Корниловым; Георгиевское знамя бывшего Георгиевского батальона при Ставке Верховного Главнокомандующего в Великую войну; знамя 75-го пехотного Севастопольского полка; знамя 133-го пехотного Симферопольского полка; Николаевское знамя 1-го Корниловского ударного полка; Николаевское знамя 2-го Корниловского ударного полка; Николаевское знамя 3-го Корниловского ударного полка и флаг Корниловской ударной дивизии. Все это в основном было исполнением приказов генерала Врангеля и генерала Кутепова.

Приказ генерала Кутепова при высадке: «Для поддержания на должной высоте доброго имени и славы русского офицера и солдата, что особенно необходимо на чужой земле, приказываю начальникам всех степеней строго следить за выполнением всех требований дисциплины. Вверенный мне корпус должен быть образцовым в войсках Русской Армии и пользоваться тем же уважением иностранцев, каким пользовалась Русская Армия».

Приказ генерала Врангеля от 1 декабря 1920 года: «По устройстве войск на новых местах главной заботой начальников всех степеней должно быть создание прочного внутреннего порядка во вверенных им частях. Дисциплина в Армии и на Флоте должна быть поставлена на ту высоту, какая требуется воинскими уставами, и залогом поддержания ее должно быть быстрое и правильное отправление правосудия». Указанная генералом Врангелем цель: «Русская Армия должна продолжать борьбу за освобождение России» – являлась как бы завершением всех мер воспитания корпуса в Галлиполи.

Для проведения всего намеченного в жизнь в Галлиполи было 6 военных училищ и 14 офицерских школ. Добавочно к этому было создано несколько общеобразовательных курсов, чтобы дать молодым возможность пополнить свое специальное военное и общее образование и приобрести другие знания. Для детей была образована гимназия имени генерала Врангеля, в которой учились 179 мальчиков и 49 девочек. В полках продолжали функционировать Суды чести, для солдат в Корниловском ударном полку была создана учебная команда, начальником которой был назначен полковник Будилович^111.

Отношение армии к Главнокомандующему

Разрешение этого вопроса зависело от признания страны, давшей нашему флоту право пользоваться ее флагом. Таковой была Франция. Из вышеизложенного мы видели, что все ее усилия сводились к скорейшему распылению нашей армии мерами, далекими от взаимных дружеских отношений, существовавших до прихода у нас к власти большевиков Ленина. Генерал Врангель все свои усилия направлял к признанию нас армией. Для этого он должен был доказать преданность ему Русской Армии. С этой целью был намечен приезд генерала Врангеля, который и прибыл в Галлиполи 18 декабря на броненосном крейсере «Прованс» вместе с французским адмиралом де Боном. Почетный караул, выставленный на пристани в Галлиполи из чернокожих, подтверждал как будто слухи о признании нас армией, и это создало в нас чувство исключительного напряжения. В таком состоянии напряженности и произошла первая встреча Главнокомандующего со своими войсками. Генерал Врангель, которого все привыкли видеть в серой черкеске, был в корниловской форме и казался переутомленным. Чувствовалось, что эта встреча волновала и его, привыкшего в самые тяжелые минуты сохранять спокойствие. Войска к этому времени уже приобрели строевой вид, хотя и пестрели в сборных одеждах. В ответах Главнокомандующему чувствовалось, что прежняя связь не только не утеряна, но укрепилась еще сильнее. При такой напряженности генерал Врангель обращается к войскам: «Вы исполнили свой долг до конца, – сказал он, – и не ваша вина, что мы уступили превосходящему силой врагу. Виноват в этом мир, который нас не поддержал. Вам – мой низкий поклон! Я не хотел ехать к вам до тех пор, пока не выяснится наше положение, и три дня тому назад я получил сообщение, что до тех пор, пока мы снова сможем вступить в борьбу, мы как армия сохраняем свой состав и организацию. Дайте же мне, вашему ходатаю перед иностранными державами и такому же изгнаннику, как и вы, право говорить от вашего имени. Сплотитесь, чтобы я знал, что все это – выражение вашей воли…» Эта речь, произнесенная в присутствии адмирала де Бона, произвела колоссальное впечатление. Всем стало ясно, что только благодаря исключительной преданности армии и напряжению всей воли Главнокомандующего армия оказалась признанной с сохранением своего лица.

Войска восторженно провожали своего Главнокомандующего. Однако и здесь судьба оказалась жестока к Русской Армии: смена кабинета Лейга и вступление Бриана на пост премьер-министра Франции ознаменовались прямым поворотом прежней политики. Армия стала рассматриваться как сборище простых беженцев. Открыто подчеркивалось, что политическое значение «крымской авантюры» кончилось и на очереди стоит вопрос о материальном устройстве этих людей, «сидящих на французском пайке».

Несправедливость этого политического и экономического заключения нашего бывшего союзника настолько очевидна в сравнении с действительностью того времени, что и спустя 50 лет звучит незаслуженной ненавистью со стороны представителя Франции, забывшего нашу жертву в победе над нашим общим врагом.

Все эти перемены быстро передавались в армии. Между Главнокомандующим, с одной стороны, и генералом Шарпи и Верховным комиссаром Франции Пелле – с другой, началась резкая переписка, в которой генерал Врангель проявил исключительное достоинство и мужество. В сознании солдат он стал уже не только ходатаем и представителем, он становился уже заложником во вражеском стане, заложником, который не сгибался и гордо отражал все удары во имя сохранения чести и достоинства армии. И это новое настроение было проявлено во второй приезд Главнокомандующего, 15 февраля, и вылилось в настоящий триумф. Создавшееся положение не вызвало ни разочарования, ни охлаждения. Был холодный день, все небо было покрыто тучами, каждую минуту мог пойти дождь. И в тот самый момент, когда Главнокомандующий сошел с автомобиля, тучи разорвались и яркое солнце осветило всю равнину. Это совпадение еще более усилило и обострило общее чувство. Многие солдаты и офицеры не могли сдержать своего нервного напряжения, многие плакали. Это был настоящий триумф.

Речь Главнокомандующего не открыла новых горизонтов. Резко охарактеризовав собравшихся в Париже «учредиловцев», указав на друзей, «которые уверяли нас в своей любви во время наших побед, а теперь отвернулись от нас», сказав об объединении парламентских деятелей, поддерживающих его, генерал Врангель перешел к самой главной части своей речи: что же ожидает армию? «Как это солнце прорвалось сквозь темные тучи, – почти кричал он, – так осветит оно и нашу Россию… Не пройдет и трех месяцев, как те, которые нами пренебрегают, попросят сами помочь им… И я поведу вас вперед, в Россию… Держитесь?..»

После отъезда генерала Врангеля атаки против армии усилились, и период борьбы нотами сменился борьбой действиями. Были предприняты все меры для распыления и разложения армии, вплоть до провокационных воззваний о неповиновении начальникам. Эти действия сопровождались уменьшением пайка, почти ежедневными уколами по самолюбию и завершились требованием, предъявленным Главнокомандующему, сложить свои полномочия. Французы нашли, что наибольшим препятствием к достижению их целей является сама личность Главнокомандующего. Генерал Врангель ответил категорическим отказом и заявил, что только физическое лишение свободы оторвет его от армии. Арестовать его французы не посмели.

В декабре прибыл в Галлиполи новый французский комендант, подполковник Томассен, с новыми инструкциями от командира французского оккупационного корпуса. Комендант пригласил к себе в управление генерала Витковского, временно заменявшего генерала Кутепова, серьезно заболевшего, и предъявил ему требования: «Русская Армия больше не является армией, а лишь беженцами; генерал Врангель – простой беженец; в Галлиполи никакого корпуса нет, и поэтому он приказывает сдать ему все имеющееся оружие». На это генерал Витковский ему ответил: «Русская Армия и после эвакуации осталась армией, генерал Врангель был и есть наш Главнокомандующий, в Галлиполи расположены не беженцы, а войска, а на него генерал Витковский смотрит как на офицера союзной армии и коменданта соседнего гарнизона». Подполковник Томассен заявил тогда, что он примет суровые меры, и пригрозил генералу Витковскому арестом. На это генерал Витковский ответил, что русские войска поступят так, как он им прикажет, и ушел. По возвращении в штаб генерал Витковский приказал принять меры на случай тревоги. Казармы французского гарнизона (сенегальцы) сплелись проволокой.

Так продолжалось до праздника Рождества Христова, когда во время богослужения в церковь пришел подполковник Томассен с чинами своего штаба и после окончания службы поздравил генерала Витковского с праздником. Французы признали силу и решимость нашу и ничего не предприняли. Но, несмотря на это примирение, началось сокращение пайка и жалобы французов на то, что довольствие наше обходится им в 40 миллионов франков в месяц. А насколько это правильно, читатель может судить по подсчету, приведенному в статье «Снабжение корпуса».

В то же время наружно местное французское командование сохраняло корректное отношение к русским властям. Учитывая все вышеописанное, генерал Врангель искал выхода из создавшегося положения, и таким выходом оказался переезд армии в славянские страны.

Церковный вопрос

В Галлиполи церковь явилась желанием русского воинства сохранить свой нравственный образ и тем выразить свой протест против насилия. Первая служба была совершена нашим духовенством в греческом храме, предоставленном местным митрополитом. В записях того времени отмечено, что пел лучший в корпусе хор Корниловского ударного полка, регентом которого был капитан Игнатьев, Симеон Димитриевич^112. Греческий митрополит не только предоставил свой храм для богослужений, но и сам призывал своих прихожан оказывать нам помощь. Одинаково дружелюбно относилось к нам и местное армянское духовенство. Затем стали строиться и полковые церкви и в лагерях. Из готового материала для них были только бараки, а все остальное делалось самым примитивным способом из консервных банок. Богослужебные книги и иконы писались и рисовались на местах. Так, икона Божией Матери в церкви Корниловского ударного полка написана сестрой милосердия Левитовой^113.

Подчеркивается, что в деле устройства храмов необыкновенно ярко проявилась вся религиозность русского человека. В самом городе в большие праздники войска принимали участие в крестном ходе «выноса плащаницы» и других, что усиливало торжественность. Так, в Пасхальную ночь вокруг греческого храма собралось греков, армян и русских войск около 20 тысяч человек. Вообще объединение православных церквей благотворно отразилось на жизни русских в Галлиполи.

Кладбища

Первых двух скончавшихся ударников мы похоронили около правого фланга нашего лагеря. После похорон 27 чинов других частей на греческом и армянском кладбищах был куплен свой участок для корпуса, около города. Участок был приведен в порядок, и было преступлено к постройке памятника по проекту подпоручика Н.Н. Акатьева. По этому случаю последовал приказ по 1-му армейскому корпусу за № 234, от 20 апреля 1921 года, 1-й пункт которого гласил: «Русские воины, офицеры и солдаты! Скоро исполняется полгода нашего пребывания в Галлиполи. За это время многие наши братья, не выдержав тяжелых условий эвакуации и жизни на чужбине, нашли здесь безвременную кончину. Для достойного увековечения их памяти воздвигнем памятник на нашем кладбище… Воскресим обычай седой старины, когда каждый из оставшихся в живых воинов приносил в своем шлеме земли на братскую могилу, где вырастал величественный курган. Пусть каждый из нас внесет свой посильный труд в это дорогое нам и святое дело и принесет к месту постройки хоть один камень. И пусть курган, созданный нами у берегов Дарданелл, на долгие годы сохраняет перед лицом всего мира память о русских героях…»

16 июля 1921 года состоялось открытие и освящение памятника с большим торжеством в жизни корпуса. Выдалось яркое солнечное утро, почти весь корпус собрался у кладбища. Со знаменами и оркестрами окружили его части войск, участвующие в параде. В ограде – духовенство, почетные гости: местные французские и греческие власти, представители населения, дамы и дети. Во время богослужения протоиерей Миляновский произнес прочувственную речь, сказав: «Путник, кто бы ты ни был, свой или чужой, единоверец или иноверец, благоговейно остановись на этом месте: оно свято, ибо здесь лежат русские воины, любившие Родину и до конца стоявшие за Честь ее…» За этим он просил власть имущих сделать так, чтобы этот клочок земли был русским и чтобы здесь всегда реял бы русский флаг. Перед окроплением святой водой с памятника был снят покров, трубачи заиграли «Коль славен», и тяжелая громада, вместившая в себе все двадцать тысяч принесенных камней, поднялась над кладбищем, сверкая белизной мраморного фронтона с надписью на русском, французском, турецком и греческом языках: «Упокой, Господи, души усопших! 1-й корпус Русской Армии своим братьям-воинам, в борьбе за честь Родины нашедшим вечный покой на чужбине в 1920—21 гг. и в 1854 – 55 гг., и памяти своих предков-запорожцев, умерших в турецком плену». Затем акт об этом был передан мэру города с просьбой принять памятник на свое попечение. Присутствовавший среди гостей французский комендант сказал: «Я горд, что мне удалось сегодня отдать воинскую честь доблестным павшим солдатам дружественной армии». Мусульманский муфтий сказал: «Для магометан всякая гробница священна, но гробница воина, сражавшегося за свое Отечество, особо священна, какой бы веры ни был этот воин». После возложения венков войска прошли церемониальным маршем перед теми, кто уже не увидит Родины.

Всего на этом кладбище погребено 255 человек. Над умершими до этого в лагере пехотной и кавалерийской дивизий были поставлены свои памятники. Впоследствии на большом кладбище происходили торжественные возложения венков, присланных от Королевы Эллинов, от Великой княгини Елены Владимировны, от Главнокомандующего, от ВЗС и ВСГ и т. д.

Список чинов Корниловского ударного полка, похороненных на большом кладбище: могила № 10 – поручик Акрашев Иван Ефимович, № 30 – поручик Булава, № 21 – вольноопределяющийся Богутский Михаил Трофимович, № 76 – подпоручик Денисов Константин Яковлевич, № 105 – подпоручик Иванов Иван Федорович, № 108 – Ивашкевич Никанор Михайлович, Омской губернии, № 113 – Калашникова Варвара Васильевна, жена капитана Калашникова, № 127 – ударник Клементьев Василий Васильевич, № 148 – младший унтер-офицер Кузьминов Михаил, № 180 – поручик Мельник Иван Агапьевич, № 225 – ударник Петренко Павел Иванович, № 245 – поручик Рицк Владимир Михайлович, № 252 – ударник Русин Николай Матвеевич, Тобольской губернии, № 273 – корнет Соболев Валентин Федорович, № 276 – капитан Стебельский Борис Владимирович, № 278 – капитан Стрелков Всеволод, № 330 – поручик Скляревский Иван Андреевич. Всего – 17 человек.

Общественная жизнь

При корпусе были созданы профессиональные кружки, в которых к концу пребывания в Галлиполи было 2000 человек: Общество офицеров Генерального штаба – 50, Союз инженеров – 33, Союз участников 1-го Кубанского генерала Корнилова похода – 253, Союз Кавалеров ордена Святого Георгия Победоносца – 385.

Тогда же возникло и Общество Галлиполийцев. Его задача: поддержать в дальнейшем единение тех, кто был тогда в Галлиполи. 27 сентября 1921 года состоялось первое собрание, положившее начало Общества. На съезде был выбран Совет Общества, почетным председателем Общества был избран генерал Врангель, почетным председателем Совета Общества – генерал Кутепов.

Художественная деятельность. Она проявилась в украшении церквей иконами, собраний – портретами генералов Корнилова, Алексеева, Деникина, Врангеля и других. Передние линейки в полках украсились стойками для знамен, перед которыми были изящно выложены из камней эмблемы полков.

Из литературного творчества особо популярной была Устная газета, заменявшая информацию. К августу были даже журналы: «Огни», Корниловского ударного полка, «Шакал», Марковского, «Ауч», Теле-Радио отдела, «Сергиевец», Сергиевского артиллерийского училища, «Веселые бомбы», Дроздовского артиллерийского дивизиона, «Констан-тиновец», «Изгой», Марковского артиллерийского дивизиона, и другие.

Театры. Их было два: корпусный, в городе, и другой, в лагере. Помимо этого были меньших размеров и полковые театры, которые были даже более популярными, так как в них играли СВОИ. В нашем полку гвоздем были: прекрасный хор капитана Игнатьева, артистка Плевицкая и оркестр. Так, в сохранившейся печати отмечается: «Лучшими из хоров были Корниловский и Алексеевский».

Первым русским концертом в Галлиполи был концерт хора Корниловского ударного полка, устроенный им на третий день по прибытии в Галлиполи, в армянской церкви. Сначала было исполнено «Отче наш» (музыка Чайковского) на греческом языке. Потом хор стал петь в греческой церкви на их языке. Прекрасное исполнение произведений русских церковных композиторов в переводе песнопений на родной их язык привлекло много греков исключительно для того, чтобы послушать пение. Хор давал концерты в греческой церкви, армянской школе и в греческом клубе. Концерты всякий раз проходили с большим успехом, привлекая местное население, главным образом греков. С таким же успехом играл и духовой оркестр Корниловского ударного полка, под управлением капельмейстера Вейнера.

Лилась по Галлиполи и русская песня. Наибольшее развитие получили русские патриотические песни. Так, корниловцы после молитвы вечером пели свой гимн-марш:

Пусть вокруг одно глумленье,

Клевета и гнет,

Нас, корниловцев, презренье

Черни не убьет.

Верим мы – близка развязка

С чарами врага,

Упадет с очей повязка

У России – да!

Припев:

Вперед на бой, вперед на бой,

На бой, открытый бой.

Русь могучую жалеем,

Нам она кумир,

Мы одну мечту лелеем:

Дать России мир.

Русь поймет, кто ей изменник,

В чем ее недуг,

И что в Быхове не пленник

Был, а верный друг.

Припев

За Россию и свободу,

Если в бой зовут,

То корниловцы и в воду,

И в огонь пойдут.

Припев

Написан капитаном Кривошеевым в 1918 году.

Очень популярен у корниловцев и «Призыв» того же автора, который они поют в походах. Мотив очень ритмичен и тоже скомпонован в полку.

В ком есть сознанье ясное

И мужество в груди,

Под Знамя черно-красное

К корниловцам иди.

Кто не дитя безгласное

И кто не раб судьбы,

Под Знамя черно-красное

К корниловцам иди.

Под Знамя черно-красное

Кто здрав и не урод,

В ком есть желанье властное

Спасти родной народ.

За светлое, прекрасное

России впереди,

Под Знамя черно-красное

К корниловцам иди!

Студенческая песнь

Вспоили вы нас и вскормили,

Отчизны родные поля.

И мы беззаветно любили

Тебя, святой Руси земля!

Мы были мечтою счастливы,

Мечтою тебе посвятить

Души и ума все порывы

И кровью тебя оросить.

Припев:

Теперь же грозный час борьбы настал,

Коварный враг на нас напал,

И каждому, кто Руси сын, кто Руси сын,

На бой кровавый путь один, путь один.

Студенты России великой,

Мы помним заветы отцов,

Погибших за край наш родимый

Достойною смертью бойцов.

Пусть каждый верит и знает:

Блеснут из-за тучи лучи,

И радостный день воссияет,

И в ножны мы вложим мечи.

Припев

Вперед, вперед смелее!

Приюты наук опустели,

Студенты готовы в поход.

Так за Отчизну, к заветной цели,

Пусть каждый с верою идет.

Припев

<Пусть свищут пули, льется кровь…>

Пусть свищут пули, льется кровь.

Пусть смерть несут гранаты,

Мы смело двинемся вперед.

Мы – русские солдаты!

Мужайтесь, матери, отцы,

Терпите, жены, дети, —

Для блага Родины своей

Забудем все на свете.

В нас дух отцов-богатырей,

И дело наше право, —

Сумеем честь мы отстоять

Иль умереть со славой.

Молись о нас, святая Русь,

Не надо слез, не надо,

Молись за павших и живых,

Молитва нам награда.

Вперед же, братья, на врага!

Вперед, полки лихие!

Господь за нас, мы победим,

Да здравствует Россия!

Спорт. Выкованный годами непрерывной борьбы дух армии не мог примириться с вынужденным бездельем и настоятельно искал выхода из создавшегося положения и находил его в спорте.

Обучающими спорту были офицеры-инструктора, окончившие в Петербурге Главную гимнастическо-фехтовальную школу. Особо популярными были выступления футбольных команд, города и лагеря. Всего в корпусе было 23 футбольные команды. Были моменты, когда весь корпус был увлечен игрой в футбол. 30 марта состоялся розыгрыш кубка 1-го корпуса, первенство которого долго оспаривалось, и в конце мая его выиграла команда Корниловского ударного полка под командой поручика Рыбалко. Но затем «общая сборная» команда победила корниловцев.

Отношение жителей

На первом месте по симпатиям к нам были наши единоверцы-греки. Местный митрополит и вообще греческое население сделали для нас много хорошего. Ими были предоставлены нам церкви, помещения для лазаретов и частные квартиры.

Турки, несмотря на их положение побежденных, тоже встретили нас по-братски, и это было не только со стороны живших в городе, но и в окрестностях. В дни приезда генерала Врангеля в Галлиполи они встретили его поднесением «дастархана», что делается у них только в отношении особо видных гостей.

Армяне были более сдержанны, но все же предоставляли церковь для служб, с нашим духовенством ими была установлена связь, и в торжественных случаях они приглашали наше представительство.

С евреями у нас никаких отношений не было. Редко наши снимали у них квартиры. Это спокойный народ, и они жили своей, замкнутой жизнью. За все время нашего пребывания в Галлиполи у них с русскими столкновений не было.

Одним из официальных подтверждений всего вышеизложенного является следующее письмо, присланное местным греческим префектом Главнокомандующему: «Позвольте мне от лица населения, возглавляемого мной здесь, выразить вам те чувства, которые переполняют наши сердца и которым только границы возможного не позволяют вылиться в более реальные формы. Если изумленный грандиозной борьбой и сверхчеловеческой духовной силой, которую ваша Армия проявляла до сих пор, весь цивилизованный мир обратил свои взоры на ее доблестного вождя, то, несомненно, имевшие счастье видеть вас вблизи, все видевшие последние испытания вашей Армии, твердо убедились, что нет ничего невозможного для тех, кто, достигнув последних границ терпения, сумел напрячь всю силу воли для борьбы с невзгодами и для возрождения к новой жизни и к новым победам. Именно такое мнение имеет о вашей Армии здешнее население. Отличительные черты этой Армии – храбрость, великодушие, самоотверженность и другие благородные проявления человеческой души, и здешнее население гордится возможностью дать приют этой Армии и счастливо высказать чувства старой благодарности, которые оно питает к народу, представляемому вашей Армией».

* * *

От высоты проявления духа в Галлиполи перехожу к описанию условий, в которых протекала жизнь живущих в лагере. Отдельные эпизоды в жизни корниловцев послужат дополнением к общей трагедии, пережитой нами.

Лагерь полка, как указано выше, был на правом фланге дивизии, лицом к ручью, пересекавшему долину «Роз и смерти». Что касается роз, то мы их почти не видели, но всякой смертоносной гадины там было немало, и о ней-то я и хочу сказать пару слов.

Мне, как командиру батальона, хотя и полагалась большая палатка, но из-за ребенка мне пришлось от нее отказаться и перебраться в землянку, которую по-дружески выкопал мне начальник связи моего 2-го полка, теперь сведенного в батальон, капитан Бешенов со своими ударниками. Сам я не мог принять участия в этой работе, так как мое слепое ранение в пах едва стало позволять мне ходить. За время земляных работ было вырыто 42 кобры – это небольшие змейки в две-три четверти, как будто с обрубленными хвостами, обладающие способностью высоко прыгать и жалить, но в то время, когда мы их откопали, они были полусонными в своих глубоких норах, – просыпаются они в жару, – а потому мы их теперь уничтожили без вреда для нас. Второй экземпляр нашего вредителя был более серьезным, и встретиться с ним нам пришлось при следующих обстоятельствах: около моей землянки была брошенная землянка с проваленной крышей, но передняя ее часть была приятным местом для отдыха на скамейке. В один прекрасный день я слышу крик жены оттуда: «Змея!» Выбегаю из своей землянки с шашкой в руке, вижу, с ними же бегут живущие в землянке рядом офицеры конного дивизиона, подбегаю к землянке и ничего подозрительного не вижу в сухих ветках, которыми землянка была забросана. Беру палку и бросаю ее в кусты, а оттуда в моем направлении, с высоко поднятой головой, вылетает змея. Ударом шашки мне удалось почти отрубить ей голову, и она бешено закрутилась. Оказалось, что это был местный желтобрюх, немного больше трех метров длиной, с довольно солидным туловищем. Тогда мы предполагали, что его кто-то испугал на бугре и он бросился в землянку. Потом в Марковском полку был зафиксирован более серьезный случай. Один из солдат, собирая дрова в горах, «почувствовал» какое-то постороннее влияние на него, стал осматриваться вокруг и, взглянув на дерево, увидел здоровую голову удава с выпущенным жалом, гипнотизирующего его. Солдат был без оружия и поэтому решил спасаться бегством. Его душевное потрясение от гипноза было настолько тяжело, что в госпитале его лечили от «горячки». В мою землянку заползали иногда очень вредные сколопендры, которые больно кусались. Будучи разрубленными пополам, их половинки разбегались в разные стороны, гремя своей чешуей. Были и безобидные вредители – это шакалы, которые подходили к лагерю, рылись в ямах с отбросами, стучали банками и жалобно выли и плакали. Более близко я познакомился с ними во время своей трехдневной прогулки с полковником Бржезицким и полковником Рябинским на место неудачной высадки англичан с французами, где мы видели большие кладбища, потопленные суда и турецкие тяжелые орудия, подарок немцев. Ночевать в населенных пунктах мы не могли из-за отсутствия денег и плохого состояния наших костюмов, и поэтому, вспомнив наше боевое прошлое, мы ночевали в турецких окопах. Тут-то шакалы и устраивали нам настоящие концерты, как будто выпрашивая у нас подачку, но, увы, у нас у самих желудки были до предела пусты и взывали о том же. Все это убивало нас морально и физически, и только опыт трех лет мировой войны и столько же войны Гражданской и сознание, что спасение наше в единении, помогли нам пережить испытание в Галлиполи.

Эвакуация из Галлиполи

За время пребывания в Галлиполи много было слухов о возможности возобновления вооруженной борьбы с большевиками на полях нашей Родины – до Кронштадтского восстания включительно, но все это не осуществилось, причинив нам очередное тяжелое разочарование.

Наконец появилось вполне определенное указание о том, что Главнокомандующим заключено соглашение о нашем переезде в славянские страны, сначала в Сербию и Болгарию. Весна оживила эти надежды. Наконец лед тронулся: 4 августа начал грузиться кавалерийский лагерь, 31-го в Варну уехали дроздовцы и алексеевцы. Корниловскому же ударному полку долго пришлось дожидаться своей очереди: наступил сентябрь, потом, как назло, в ноябре подул сильный норд-ост, растрепавший остатки лагеря и порвавший в клочья много палаток, а вскоре пошел и снег. Жить становилось все труднее. В воспоминаниях это отмечается так: «Каким же нужно было обладать запасом духовной силы, выдержки и дисциплинированности, чтобы не прийти в уныние от сменявшихся постоянным разочарованием надежд. Строевая жизнь шла своим чередом: стояли часовые у своих Знамен, сменялись караулы. В годовщину нашего пребывания в Галлиполи была получена радостная весть: приезжает Главнокомандующий, а за ним приходят корабли для переброски оставшихся. 25 ноября в Болгарию уехал Марковский полк, а 27-го пришел большой пассажирский пароход «Ак-Дениз», на который погрузился и Корниловский ударный полк.

Мне до сего времени вспоминается картина: когда полк из долины лагеря вышел на возвышенность, командир полка остановил его и сказал:

«Предлагаю всем еще раз взглянуть на место, где мы перенесли много невзгод, но, может быть, в будущем мы увидим худшее». Попрощались с большим кладбищем и погрузились на пароход. Несмотря на мрачное будущее, все же на душе было радостно оттого, что лед все же тронулся. Бог не без милости, и мы, может быть, не встретим на новых местах того, что перенесли в Галлиполи. Но это были настроения данного момента, а прощальный приказ генерала Кутепова так его освещает: «Глубоко убежден, что наступит время, когда каждый из нас у себя на Родине будет с гордостью говорить: «Я был в Галлиполи».

Однако не сбылось и это.

В.Х. Даватц

В.К. Витковский

М.Н. Левитов

Э.Н. Гиацинтов

А.А. Рябинский

Барон П.Н. Врангель

Генерал от инфантерии А.П. Кутепов

Генерал-лейтенант Б.А. Штейфон

Генерал-лейтенант И.Г. Барбович

С.В. Резниченко

В.Д. Кузьмин-Караваев

Генерал Врангель в Константинополе (июль 1921 г.); крайний справа – личный секретарь Н.М. Котляревский, крайний слева – адъютант Н.Д. Ляхов

Вид г. Галлиполи

Вид лагеря из расположения Алексеевского полка

Общий вид лагеря в Галлиполи

Лагерь Корниловского полка

Жилища офицеров 1-го армейского корпуса

Дневной рацион галлиполийца

Внутренний вид палатки галлиполийского лагеря

Лагерь Корниловского полка

Знаменная площадка Корниловского полка

Знаменная площадка Алексеевского полка

Церковь Алексеевского полка

Церковь Корниловского полка

Церковь гвардейской артиллерии

Здание штаба 1-го армейского корпуса

Суд 1-го армейского корпуса

Штаб 1-й пехотной дивизии

Штаб 1-го армейского корпуса

Штаб кавалерийской дивизии

Духовенство 1-го армейского корпуса

Группа чинов Марковского артиллерийского дивизиона

Парад в Галлиполи

А. Рябинский^114

Галлиполи^115

«Саратов» 9 ноября 1920 года бросил якорь подле крохотного городка на берегу Дарданелльского пролива, городка с торчащими минаретами среди деревянных преимущественно домов. «Галлиполи!» – пронеслось по переполненной до отказа палубе. «Капитан Рябинский!» – услышал я властный и хорошо мне знакомый голос. Я поднял голову и на капитанском мостике увидал генерала Кутепова. «Исправьте крен! А то мы эдак и перевернуться можем», – добавил он полушутливым тоном. Я стал говорить: «Господа, пожалуйте к другому борту. Право, любоваться нечем». Господа офицеры – больше по услышанному ими приказу генерала, чем по моим увещаниям, – стали переходить на другую сторону, и сильный крен парохода стал исправляться.

Я получил приказание с поручиками Августиновичем^116 и Ухтомским^117 (оба хорошо знали французский язык, а в Галлиполи хозяевами были французы) отправиться на берег в качестве квартирьеров Корниловского ударного полка – дивизия наша свертывалась в полк, ее артиллерийская бригада – в дивизион. Спустили трап, шлюпки, и мы отправились. Стоял прекрасный вечер. После душного парохода, дыша полной грудью теплым морским воздухом, блаженно и радостно почувствовали мы себя на берегу. На берегу между турецкими и греческими кофейнями стоял полуразрушенный дом с русским флагом. В нем мы явились генералу Звягину^118. «Какие там квартиры, – досадливо ответил генерал. – Вам отведут в гостинице одну комнату для штаба полка, а вы идите вот в эту долину (он указал на карте), где будет разбит лагерь полковником Добровольским».

Идя в гостиницу, прошли мимо генерала Кутепова, который разговаривал с маленьким французским офицером – это был подполковник Томасен, начальник гарнизона и командир батальона сенегальских стрелков. В заботах о корпусе много тяжелых минут пережил генерал Кутепов из-за этого человека.

На берег высадился начальник хозяйственной части Корниловского ударного полка. При нем остались, в качестве переводчиков, сопровождавшие меня поручики, а я утром пошел к долине, где будет лагерь. Приятно, мягко грело солнышко. Я останавливался, закусывал инжиром и хлебом, любовался видом на Дарданелльский пролив, горами и блестевшим на солнце вдали Мраморным морем. С одного бугра я увидал живописную долину подле желтовато-зеленых гор. Спустившись в нее, встретил полковника Добровольского^119. Он, со своей Корниловской инженерной ротой, разбивал лагерь для корпуса. Тут текла быстрая горная речонка с хорошей питьевой водой. По левому берегу ее станет пехота, по правому, у подножия гор, – кавалерия.

С двумя французскими офицерами и начальником штаба корпуса в долину пришел генерал Кутепов. Добровольский, отрапортовав, подал отчетную карточку предполагаемого расположения лагеря. С надписью «Утверждаю» генерал возвратил ее Добровольскому. Надпись его обрадовала: для своего Корниловского полка он занял место получше. Левее корниловцев станут марковцы, дроздовцы, алексеевцы (впоследствии, по требованию французов, образовался еще и беженский лагерь).

На турецких фелюгах стали отплывать с «Саратова» на берег части полка. Мертвая до того времени долина оживилась и украсилась стройными рядами светло-зеленых палаток. Все считали, что Галлиполи – временный перерыв борьбы и что весною – поход. Началась уставная лагерная жизнь: парады, церемонии, строевые занятия, тревоги, которые любил производить Кутепов. Для развлечения – концерты, футбол. Для пополнения знаний – лекции, курсы. Для быта – буфет, лавочка. Денег ни у кого не было. Обжигали уголь и продавали его туркам для мангалов – это было заработком. И мы пользовались мангалами. От мангала сгорела, со всеми пожитками, одна офицерская палатка. Деньги очень были нужны: французы нас держали на полуголодном пайке. Но мы не унывали. Помогал нам не унывать хор под названием «Смычки» – он пользовался большим успехом (запомнился отрывок песенки «Смычков», составленный по случаю прибытия на наш пароход на константинопольском рейде Главнокомандующего генерала Врангеля: «Все мы видели, все знаем, все отлично понимаем, как в этот плавающий дом приезжал сейчас Главком»).

На Галлиполийское сидение мы смотрели как на временный перерыв в войне с большевиками и ждали весеннего похода в Россию.

Эта галлиполийская готовность к походу сохранилась в галлиполийцах на долгие годы, когда они расселились по славянским землям, а затем перекочевали на запад.

Газета Милюкова, «жалея» нас, писала о «кутеповской дисциплине» в Галлиполи. Но никто дисциплиной не тяготился: ведь мы – офицеры, а генерала Кутепова знали с Первого похода как храброго, честного слугу Родины. Сильный, здоровый, с отличной военной выправкой, с металлическим голосом, с офицерской выдержкой и воспитанностью, он был идеальным военным. Простой и чуткий к переживаниям своих подчиненных, он пользовался авторитетом и доверием всех. Твердая походка и строгое, но не суровое лицо изобличали в нем человека непреклонной воли. Эта воля дала сплоченность, силу войску России в лагере Галлиполи.

В поддержании порядка и дисциплины ему помогал его начальник штаба генерал-майор Штейфон. Мерно шагал он по улицам Галлиполи – в ногу с ним шагал юнкерский патруль, – не глядя по сторонам, но замечая малейший непорядок. Для делателей непорядка существовала гауптвахта. Но не ею, а воинским сознанием крепилось единение галлиполийцев в мощную воинскую семью. Она не распалась до сего дня: галлиполийский дух веры в Россию, готовности сразиться за Россию бережет Общество Галлиполийцев.

В один осенний день Корниловский полк был погружен на турецкий пароход под французским флагом и отбыл в Болгарию. По пути, в Константинополе, корниловцы приветствовали долго не смолкавшими «Ура!» Главнокомандующего генерала Врангеля, мужество которого отстояло Русскую Армию от распыления ее французами. Как в тот день верилось, что под его водительством снова пойдем в бой за Россию!

В. Кравченко^120

Дроздовцы в Галлиполи^121

Около 16 часов 3 ноября 1920 года транспорт «Херсон», на котором находились Дроздовские части, вошел в Босфор. Оттуда он проследовал в Константинопольскую бухту, где и бросил якорь. Вскоре бухта стала наполняться транспортами, прибывающими из Крыма.

Последовало распоряжение об отправке всех регулярных частей в Галлиполи. Донские части направлялись на Чаталджу, а кубанские и терские казачьи части – на остров Лемнос. Военный флот направлялся в Бизерту. Во исполнение этого из Константинопольской бухты стали уходить транспорты. В 10 часов 7 ноября отплыл и транспорт «Херсон». Придя в порт Галлиполи, он весь день 8 ноября простоял в порту, ожидая разгрузки. Почти одновременно прибыл в Галлиполи и транспорт «Саратов», на котором находились штаб генерала Кутепова, корниловские части и части 2-го армейского корпуса. Сидя на транспортах в порту Галлиполи, все ждали приказ о сведении всех регулярных частей в один армейский корпус и предварительном расформировании бывших армий, корпусов и дивизий. Откуда-то появились разного рода слухи – новости о предполагаемом перечислении в разряд беженцев всех лиц, имевших категории, генералов и офицеров, не получивших при сведении частей штатных должностей. Слухи эти стали почти правдоподобными после того, когда начальник штаба 1-го корпуса дал неправильное толкование проекту приказа о сведении частей в один корпус. Благодаря такому толкованию, на транспорте «Херсон» появились самые вздорные слухи, вплоть до того, что от службы в армии будут освобождены все, желающие ее покинуть. И все принялись решать, что будет выгоднее для каждого: остаться в рядах армии или выйти из нее и перейти в разряд беженцев. На пароходе получился настоящий Содом.

Узнав обо всем этом, на транспорт прибыл генерал Кутепов, который приказал арестовать начальника штаба 1-го корпуса и сместил с должности командира корпуса, генерала Писарева^122. Комендантом транспорта генерал Кутепов назначил генерала Туркула, и было объявлено, что все слухи провокационного характера и вздорные, что все чины армии по-прежнему являются военнообязанными, а поэтому всякого рода рассуждения об устройстве своей судьбы излишни и преждевременны, что за распространение ложных и вообще слухов все виновные будут предаваться суду. Генерал Туркул в своем приказе как комендант транспорта объявил, что в дальнейшем все, находившиеся на транспорте, должны исполнять только его распоряжения, что все подлежат разгрузке и она начнется немедленно. От некоторых частей сразу же были посланы квартирьеры в город.

Разгрузка началась 9 ноября и шла весьма медленным темпом, так как перевозили с транспорта на берег в лодках, в которые нельзя было поместить больше 30–35 человек. Ни «Херсон», ни «Саратов» причалить непосредственно к пристани не могли. В первую очередь начали разгружать транспорт «Саратов». С «Херсона» в этот день сгрузили только части 1-го^123 и 2-го^124 Дроздовских стрелковых полков. 10 ноября выгружались части Марковской дивизии^125, и только 12 ноября дошла очередь до 2-го конного Дроздовского полка^126, помещавшегося с батарейцами в трюме транспорта. 13 ноября стали выгружать батареи Дроздовской артиллерийской бригады^127. Теперь разгрузка шла более быстрым темпом, так как лодки отставили и продолжали разгрузку при помощи небольшого пароходика «Христофор». Наконец и артиллеристы, после двухнедельного пребывания на транспорте, попали на твердую землю.

Галлиполи в то время был небольшой городок, сильно пострадавший от бомбардировки при высадке десанта союзников во время Первой мировой войны, а также во время резни греков. Много зданий было или разрушено, или полуразрушено, уцелели только главным образом небольшие домики. В городе имелись небольшие магазинчики, в которых почти не было товаров и, кроме того, купить что-либо можно было только за драхмы или лиры. Была в этих магазинчиках всякого рода мелочь, восточные продукты, сладости, винные ягоды, инжир, табак, халва, рахат-лукум, а в пекарнях – хлеб.

Для размещения частям были предоставлены в городе полуразрушенные здания и бараки, но последние, как правило, были без окон и дверей. Части были предупреждены, что в городе они не останутся, а будут размещены лагерем в нескольких верстах от города в долине, где протекает небольшая речонка. Для жилья выгрузившихся стали очень медленным темпом поступать палатки. Принимая это во внимание, не торопились и с разгрузкой транспортов. С питанием дело обстояло плохо, так как рацион получаемых продуктов был очень мизерный. Кроме того, не было общих кухонь, и каждый получал все продукты на руки и должен был сам готовить себе пищу. Для этого использовались котелки, и в них на кострах, из собранных в поле стеблей от снятых хлебных злаков и сухой травы, приготавливалась пища. Дров вообще не было. Порой моросил дождь, и все время дул пронзительный ветер. Согреться в полуразрушенных зданиях и бараках без окон и дверей было невозможно. Чтобы читатель мог иметь представление о выдававшемся дневном рационе, вспомним, что было выдано каждому 14 ноября. Тогда каждый, без исключения, получил по одной трети фунта хлеба, пару галет, по 135 граммов мясных консервов, маленькую горсточку сухого картофеля, несколько граммов кокосового масла, по столовой ложке сахара и на заварку кофе.

Как только приходила очередная партия палаток, ее передавали предназначенной для отправки в лагерь части. Получив палатки, эта часть немедленно отправлялась из города в лагерь, в тот район, который ей был заранее указан.

17 ноября подошла очередь Дроздовским батареям перебираться из города в лагерь. Уходящие из города в лагерь, как правило, кроме своих вещей, должны были нести и палатки. Путь из города в лагерь пересекают четыре довольно глубоких лощины с подъемами, и поэтому двигались нагруженные люди довольно медленно и с частыми остановками.

Место для лагеря частям Русской Армии было отведено в большой лощине, носящей название Муним-бей-Дере и прозванное союзниками Долиной роз и смерти, перед горой, покрытой колючим кустарником. В глубине этой лощины протекал обычно небольшой ручеек, превращавшийся во время дождей в бурлящую речку. На левой стороне лощины размещали пехотные части с их артиллерией, а правая сторона была предназначена для размещения кавалерийских частей и конной артиллерии.

Палатки были четырех типов. Большие зеленые с внутренним белым полотнищем и деревянным скелетом; эти палатки имели по 16 оконцев из целлулоида, были в ширину 9 шагов и в длину 22 шага. Второй тип: зеленые четырехугольные в форме коробки, ординарные, размером 7 на 8 шагов. Потом стали выдавать зеленые палатки в форме крыши, также ординарные, но размером 6 на 7 шагов. Были и белые эллипсоидальные, двойные, размером 8 на 15 шагов. Последние три типа палаток окон не имели.

В лагере было всего около 24 000 человек, из которых на долю кавалерии падало 6000, на долю артиллерии – около 4000, а все остальные – пехота. В городе разместилось до 11 000 военнослужащих, кроме их семейств и гражданских лиц.

В лагере палатки были расположены отдельными группами, с небольшими промежутками между полками и в порядке их номеров справа налево, если смотреть на запад. При соответствующих полках в пехотном лагере размещались и артиллерийские дивизионы.

Дневной паек был всюду приблизительно одинаковый и весьма мизерный. Хлеба выдавалось всего лишь до полуфунта на человека в день, причем – часто неаккуратно. Такой рацион хлеба для русского человека был очень недостаточным, особенно при рационе остальных продуктов питания тоже в мизерных дозах. Все вели полуголодную жизнь. Чтобы добыть недостающие для существования продукты, на базаре в Галлиполи продавали личные вещи, драгоценности, различного рода изделия. На вырученные драхмы прикупались в первую очередь хлеб и рис. Нужно отметить, что вещи и другое продавалось на рынке очень дешево.

В палатках было вначале очень тесно, так как на каждого, как правило, отмеривалось лишь место для лежания – шириною в пол-аршина и длиною в четыре, то есть похожее на то, которое отводится для могилы. Кроме того, в палатках было сыро и неуютно, так как земля в лощине Муним-бей-Дере была глинистая и обычно влажная от частых дождей. Вначале все располагались в палатках вповалку прямо на влажной земле, подстелив под себя что кто имел, но потом, постепенно, стали устраивать из подручного материала что-то похожее на нары или даже отдельные кровати. Для того чтобы достать для этого материал, нужно было отправиться в горы и там раздобыть колья и все остальное. Вместо матрасов служила высохшая трава, так называемое перекати-поле и сухие листья деревьев. Но и этот материал все-таки не так легко было достать, его не было достаточно под рукой, поэтому большинство людей располагалось прямо на земле, подстелив свое скромное имущество поверх перекати-поля.

Ко всем «прелестям» лагерной жизни к концу ноября прибавился осенний дождик, часто моросивший целыми днями. Кругом палаток размесилась грязь. Некоторые палатки местами протекли настолько, что на полу образовалась глинистая каша. К общей «радости», кроме этого, подул сильный резкий ветер, снесший несколько палаток. Настроение у всех было больше чем скверное. Большинство, совершенно неоправданно, возмущалось создавшимся положением и ругало, прежде всего, французов. Слушая эти возмущенные бесконечные разговоры кругом, иногда подчеркивавшиеся модной тогда песенкой: «Мама, мама, что мы будем делать, когда настанут зимние холода? У меня нет теплого платочка, у тебя нет зимнего пальта…», получалось впечатление, что эти люди совершенно не учитывали особенности путешествия за границу поневоле, ожидая чего-то приятного – сытой, беззаботной и комфортабельной жизни. Они, наверно, думали, что стоит только попасть за границу, как всюду появятся «молочные реки и кисельные берега», как в сказках, а жареные голуби сами будут влетать в рот. Они забывали, что мы для французов были непредвиденной и громадной обузой, свалившейся на них как снег из безоблачного неба.

В то время у французов в Галлиполи не было больших интендантских запасов, и это было нормально и вполне понятно. Особенно в первое время французы были вынуждены нас ограничивать до минимума. Рацион хлеба в Галлиполи, за все время нашего пребывания там, был ниже нормального и менялся часто и больше в худшую сторону, так как местные пекарни, конечно, не могли испечь его в достаточном количестве, а доставка хлеба из Константинополя морем зависела от погоды и транспорта. В той же зависимости находилась и доставка остальных интендантских запасов, что ставило французов очень часто в почти безвыходное положение. Вот этого-то многие не хотели понять.

Также плохо было вначале с посудой, но постепенно недостаток ее стал пополняться. Сначала были получены бачки, ложки и вилки, а позже французы снабдили части и походными кухнями, которые были приобретены ими у турок.

Вскоре на рынок в городе попало множество всякого рода вещей и предметов, принадлежавших эвакуированным, и этим воспользовались местные торговцы, скупая их за бесценок. В этом захолустном городке жители, до прибытия частей Русской Армии, вообще не видели такого разнообразия вещей и в ювелирных товарах совсем не разбирались. На базаре можно было почти даром приобрести великолепные вещи. Я лично, зайдя в магазинчик, чтобы купить табак, нашел там пачки нашего русского табака высшего сорта и там же за бесценок приобрел нагрудный значок Михайловского артиллерийского училища.

Таким положением воспользовались появившиеся спекулянты, из русских же, которые стали скупать по дешевке бриллианты, золото и другие ценности и отправлять все скупленное в Константинополь. Местные же турки народ доверчивый и весьма наивный, принимая безделушки за ценные вещи, часто за них платили довольно дорого. На этой почве происходили нехорошие эпизоды. Один из офицеров Дроздовской батареи, даже не желая обмануть турка, продал ему красиво сделанный им из оловянных колпачков от шрапнели портсигар, который турок принял за серебряный, за две турецкие лиры.

27 ноября 1920 года последовал приказ о переходе на новый календарный стиль, и с этого момента счет дням уже пошел по новому стилю.

11 декабря во всех частях был прочитан приказ генерала Врангеля, которым освобождались от службы, если выразят на это свое согласие, все генералы и штаб-офицеры, не получившие штатных должностей при сведении частей в новые формации, а также все офицеры с высшим образованием, офицеры и солдаты, имеющие категории и старше 43 лет. Но при прочтении этого приказа давалось толкование, сводящееся к тому, что хотя никого из лиц имеющих право покинуть ряды армии задерживать не станут, но что долг всех и каждого держаться вместе до конца, независимо от того, каким он может быть, так как до сих пор все были вместе, вместе воевали, страдали, переживали и радости, и горе; и что только малодушные способны в этот момент покинуть ряды своих частей. Этот приказ не произвел особого впечатления и не был неожиданным. О нем поговаривали еще тогда, когда транспорты прибыли в Галлиполи, но, конечно, по объявлении он вызвал соответствующие разговоры. Нашелся небольшой процент колебавшихся, не знавших, как им поступить. Вот при каких обстоятельствах началась наша жизнь вдали от Родины; жизнь полувоенная-полумирная и совсем иная, чем та, о которой порой мечтали многие, покидавшие Крым. Тогда всем, утомленным и измученным войной, прежде всего хотелось отдохнуть и только потом уже взяться за какой-нибудь труд. Но жизнь в Галлиполи нельзя было назвать отдыхом, а мирный труд представлялся пока что только в воображении. И все же среди усталых людей появилась такая категория, которая была готова и дальше влачить жалкое существование, лишь бы не слышать больше грома войны и не рисковать жизнью.

Дни текли своим чередом, и постепенно жизнь стала налаживаться. Все старались устроиться как-то получше. Некоторым частям посчастливилось раздобыть лишнюю палатку, и тогда у них стало просторнее. Жившие под горой конноартиллеристы стали рыть себе землянки. Всюду в лагере шла нескончаемая работа по устройству жилищ, по разбивке линеек и устройству украшений возле палаток. Носили песок, камушки с морского берега, прутья из леса и даже целые деревья и можжевельник. Бывали дни, когда не выдавали хлеб, так как из-за бурного моря не могли его привезти из Константинополя. С выдачей же продуктов все время продолжалась полная неразбериха. Раньше мы часто говорили, что русские интенданты – специалисты по своим «умелым» приемам раздачи, но французы в этом отношении оказались куда и куда искуснее. Они просто были настоящими жуликами: тащили все, вес мешков с продуктами был всегда на много фунтов меньше указанного, на упаковку ничего не сбрасывали и т. д.; урывали всеми способами очень много из и так уже слишком мизерного рациона.

Торговля в Галлиполи с прибытием частей Русской Армии оживилась и сильно развилась. Появилось много магазинов и даже уличных торговцев. Конечно, и русские не отстали и также проявили в этом отношении кипучую деятельность. Вскоре был открыт русский ресторан с громким названием «Яр», где можно было хорошо подзакусить и выпить всевозможных крепких напитков. Торговал ресторан бойко. Да кто же не знает слабую сторону русского человека, способного пить с горя еще больше, чем от радости, и вот, продав последнюю рубашку, «счастливчик» отправлялся в «Яр», чтобы там, хотя бы временно, за чаркой «безалкогольного» найти себе утешение.

13 декабря лагерь посетил епископ Вениамин. После окончания божественной литургии епископ Вениамин обратился к присутствующим со словом и призывал к терпению, просил не роптать на Бога, не падать духом, приободриться и подтянуться. Он сказал, что если будем сильны духом и будем производить хорошее впечатление, то французы будут тогда больше считаться с нами и скорее признают нас как армию. Тогда же он указал на случай с донцами, которых французы пытались силою выселить из Чаталджи, но, после того как донцы оказали вооруженное сопротивление, их оставили в покое. Также коснулся епископ Вениамин и русских на беженском положении, проживавших в Константинополе, сказал, что их жизнь еще тяжелей, чем жизнь находящихся в лагерях, так как найти работу им почти невозможно, а средств для жизни ни у кого из них нет. Находящиеся же в лагере в Галлиполи все же снабжаются, чувствуют себя людьми, а не бездомными скитальцами. Обращая на это внимание всех, он просил никуда не расходиться и терпеливо ждать дальнейших событий.

После епископа Вениамина 18 декабря прибыл в Галлиполи генерал Врангель, где осмотрел части, расположенные в городе. Для его встречи, кроме наших частей, в строю находились французские войска, расквартированные в Галлиполи. Во время смотра юнкеров генерал Врангель произвел в офицерский чин юнкеров старшего курса Константиновского военного училища. 19 декабря генерал Врангель посетил лагерь. Сначала он побывал у кавалеристов, потом у корниловцев и марковцев, а затем у дроздовцев. На площадке у знамен выстроились стрелки, артиллеристы и кавалеристы бывшей Дроздовской дивизии – без оружия. Генерал Врангель был в форме Корниловского полка и шинели мирного времени. Раньше, бывало, он появлялся всегда перед войсками в казачьей черкеске. Он произвел на всех большое впечатление, передать которое нелегко. Его манера здороваться с войсками, говорить с ними как-то особенно действовала на всех. В его голосе была какая-то нотка, вызывавшая особую дрожь. Появившись перед строем, генерал Врангель обратился к войскам со следующими словами:

– Здравствуйте, орлы дроздовцы!

Его приветствие звучало как-то особенно сердечно и хватало за душу каждого. Раздался как гром и ответ: прогремело «Ура!».

Генерал Врангель стал быстро обходить ряды дроздовцев. Старичок адмирал французской службы, Лебен, прибывший с ним, с трудом поспевал за ним. Обойдя всех, генерал Врангель обратился к дроздовцам, сказав, что ему сегодня впервые, после оставления родной земли, удалось повидать свои войска и поговорить с ними. Он сказал, что не приехал раньше потому, что хотел прежде выяснить все наиболее важные вопросы относительно дальнейшего положения Русской Армии. Теперь он мог сообщить, что им получено сообщение французского командования, что мы все останемся как армия. Дальше генерал Врангель сказал:

– Во главе армии буду по-прежнему стоять я и буду являться вашим ходатаем перед французским командованием о ваших нуждах. Я приму все меры и потребую, чтобы наше положение было улучшено. Мы имеем право не просить, а требовать, потому что дело, которое мы делали, было общее дело и имело мировое значение.

Мы истекали кровью в борьбе с вдесятеро и больше превосходящим нас по численности врагом при гробовом молчании всего мира. Мы выполнили свой долг до конца, но мы не виноваты в исходе этой борьбы. Виновен весь мир, который смотрел на нас и не помог нам.

Попрощавшись с построившимися частями, генерал Врангель с начальствовавшими лицами отправился в палатку, где провел с ними, в беседе, довольно долгое время. После нам стало известно, что генерал Врангель поделился с ними последними новостями. Оказалось, что де-факто нас признает армией только французское командование. Левые французские партии с этим положением не согласны, а посему для парламента мы остаемся только беженцами. Деньги на наше содержание в общем отпущены будут, и притом не в виде случайной подачки от французов, а как определенное содержание. Французское правительство выдаст ассигновку под обеспечение недвижимым имуществом, оставшимся в России у тех русских, которые покинули Россию и в данное время находятся на территории Франции. Паек будет в будущем увеличен, так как генерал Врангель считает, что выдаваемый в данное время паек неудовлетворителен и не соответствует потребностям русского человека. Средства на это дадут русские. Не пожелавших остаться дальше в армии и имеющих на это право согласно опубликованному приказу задерживать, конечно, в армии не станут, и для этой цели немедленно будут образованы комиссии по освобождению их. Дальше генерал Врангель сообщил, что все русские партии, которые вошли в Комитет, возглавляемый князем Долгоруковым, признали генерала Врангеля и подчинились ему. Указал он и на то, что с французами ему, генералу Врангелю, очень трудно вести переговоры и что они только из боязни, что он сложит с себя обязанности Главнокомандующего, идут на уступки. Ясно, конечно, что для французов, в целях сохранения порядка, было гораздо выгоднее иметь дело с военной организацией, чем с толпой беженцев. Генерал Врангель сообщил, что он живет на яхте «Лукулл», куда он перешел с крейсера «Генерал Корнилов», который со всей военной эскадрой ушел на стоянку в Бизерту. В Константинополе генерал Врангель бывал редко, а на яхте его усиленно охраняли. Французы вообще очень боялись покушения на генерала Врангеля.

В конце беседы генерал Врангель сообщил, что на транспортах «Рион» и «Баштау» при эвакуации из Крыма вывезено достаточное количество обмундирования, белья, кожи и прочего и что предположено раздать это войскам в скором времени.

После отъезда генерала Врангеля продолжались работы по приведению в порядок и украшению лагеря. Вдоль линеек появились деревца, кусты и ветки в большом количестве, а возле палаток искусственные клумбы. Перед палатками пехоты были выложены из разноцветных камней наши национальные шевроны, номера рот и батальонов. Около знамен был выложен из камней громадный русский герб – двуглавый орел, – довольно тонкой работы и очень искусно и художественно исполненный. Выложены были и даты похода Яссы – Дон. На это все было положено много труда, но зато и лагерь стал совсем иной и принял более приятный для глаза вид. Жаль только, что кусты и елочки, а также можжевельник скоро вяли и осыпались и их приходилось часто заменять новыми.

В частях пища приготавливалась в общих котлах, где, как правило, варился суп из бульонных кубиков или галушки с легкой приправой, а также суп с крупой; иногда – знаменитые бобы, которые никак нельзя было полностью разварить, или картофель. Этим порядком все были довольны. Консервы, кокосовое масло, чай, хлеб, сахар выдавались каждому на руки. По всему лагерю были слышны знаменитые в Галлиполи «Кому?» – при дележе полученных продуктов. Дележ этот производился следующим образом: полученные продукты раскладывались по порциям по числу людей, и один из присутствовавших, указывая пальцем на одну из порций, спрашивал: «Кому?», другой, стоявший спиной к продуктам и, следовательно, не имевший возможности выбрать большую или меньшую порцию, называл фамилию получателя. Самым плохим днем, в отношении питания, был день, когда варились бобы, так как, как уже сказано, их невозможно было разварить.

21 декабря опять в лагере был посетитель. Прибыл князь Долгоруков, представитель Земского союза. Желавших его увидеть и услышать от него новости было столько, что они не смогли поместиться в предназначенной для беседы с ним палатке Дроздовского полка. Когда он спросил, в чем главная нужда в Галлиполи, ему было указано на слабое питание, отсутствие белья, обуви и обмундирования. Также просили оказать содействие и помощь по устройству в лагере и в городе бани и дезинфектора, оборудовать в лагере освещение и присылать книги и газеты. Князь Долгоруков все это записал и обещал принять меры и все зависящее от него сделать. Присутствовавшим он посоветовал держаться вместе, в беженцы из армии не уходить и удерживать от этого слабых духом. О русских партиях он сказал, что им грош цена, если не будет сохранена армия. Привел и исторический пример из борьбы за освобождение Италии, напомнив о Гарибальди, который мог тогда своим единомышленникам предложить только новые раны, холод, голод и мучения, но они были сильны духом, не испугались и остались с ним. Эти его тысяча человек, которых ничто не устрашило, и послужили тем здоровым кадром, на котором создалась сила, освободившая Италию. Говорил князь Долгоруков и о международном положении. О генерале Врангеле сказал, что он человек необыкновенной воли, энергии и государственного разума.

В декабре у дроздовцев работала комиссия по освидетельствованию записавшихся для получения категорий (категории, их было три, – состояние здоровья человека и возможность использования его для работы) и желавших покинуть ряды армии. В городе торговля шла полным ходом, и в магазинах, в качестве продавщиц, появились русские женщины. Положение русских женщин в изгнании оказалось во много раз хуже, чем положение мужчин, и в особенности чинов армии. К сожалению, нужда заставила многих женщин пойти даже на улицу.

В декабре же начались в лагере занятия по изучению французского языка и высшей математики. У дроздовцев занятия по изучению французского языка вели Шилов и Раевский^128, а лекции по высшей математике читал профессор Даватц (во время Второй мировой войны он находился в рядах Русского корпуса и был убит во время бомбардировки).

Жизнь в Галлиполи текла своим чередом. Комиссия закончила свою работу, и около 1000 человек – чинов корпуса – получили категории, и все освобожденные от военной службы уехали 6 января в Константинополь.

По случаю православного сочельника выдача хлеба была увеличена, и каждый получил по 400 граммов очередного пайка и добавочно к нему по 250 граммов, как подарок к празднику Рождества Христова за счет средств, полученных от русских. Сам первый праздник вне Родины был отмечен тихо и скромно.

Вновь наступили будни. Продолжалась работа по прокладыванию полотна узкоколейки от города до лагеря. Неожиданно 11 января в Галлиполи вернулись из Константинополя все уволенные из армии категористы. Их вначале держали на пароходе, а потом для них устроили лагерь вдали от лагеря частей корпуса.

К этому времени, наконец, определился размер нашего дневного рациона – на некоторое время, – хотя вид продуктов и их ассортимент постоянно менялись. Стали выдавать в день на человека хлеба от 400 до 500 граммов, мясных консервов до 200 граммов, картофеля до 750 граммов, два грамма бульонных кубиков, до 20 граммов сахара и столько же кокосового масла, 1 грамм чая, немного соли и иногда добавочно 75 граммов муки. Картофель заменялся иногда на 100 граммов риса, чечевицы или фасоли. Иногда давали селедку или по 100 граммов камсы, но в такой день значительно урезывали количество мясных консервов. 10 и 11 января была раздача долгожданных лир. Все, вдруг разбогатев, стали готовиться и в лагере, и в городе к встрече Нового года по старому стилю.

13 января отпраздновали Новый год. В полночь загремели выстрелы, и непрерывная стрельба продолжалась довольно долго. Стреляли всюду по случаю праздника даже залпами, что вызвало у сенегальцев страшную панику. Со страху их часовые возле одного склада удрали с постов, а весь караул разбежался.

Обещанное обмундирование, белье и остальное, которое было вывезено из Крыма, так и не пришло для раздачи. Французы все забрали в свои руки и отправили в Марсель для продажи, а можно было бы одеть всю Русскую армию с иголочки, и еще остались бы запасы.

Предполагавшийся Крещенский парад пришлось отменить ввиду проливного дождя, и водосвятие состоялось позже. Вокруг лагеря появились в большом количестве зайцы, которые стали забегать и в самый лагерь. Появилось новое развлечение – ловля зайцев. Этим занимались все, кому не лень, и многие счастливцы возвращались в палатки с трофеями. Стали носиться слухи, что теперь лиры будут выдавать каждый месяц. Говорили о том, что генералу Кутепову французы прислали жалованье в размере 135 лир, но он деньги вернул обратно, пояснив, что он не может их принять и не желает получать жалованье до тех пор, пока его не будут получать все остальные чины армии.

Ночами, особенно с наступлением холодной погоды, стали подходить близко к палаткам и завывать шакалы, которых было очень много. К их резкому и неприятному вою и хохоту было очень трудно привыкнуть. Продолжала свирепствовать эпидемия сыпного и возвратного тифа, уносившая много жертв. Лазареты были полны больными. Скончался от тифа и генерал Шифнер-Маркевич^129 – редкий по храбрости, талантливый кавалерийский начальник. Похоронили его в Галлиполи 23 января 1921 года.

Водосвятие в лагере состоялось только 25 января в 11 часов. Богослужение совершил греческий митрополит Константин в сослужении наших военных священников. После состоялся парад войск. К началу службы из города прибыли генерал Кутепов со штабом, французский комендант – подполковник Томассен, также со своим штабом, местные греческие и турецкие власти и много корреспондентов. По окончании молебна и водосвятия генерал Кутепов приветствовал войска, которые в ответ прокричали «Ура!» России, генералу Врангелю, местным властям и населению. Местные жители все время сердечно относились к своим неожиданным гостям – Русскому армейскому корпусу. Построенные для парада части были при оружии и произвели на всех присутствовавших отличное впечатление своей выправкой и стройными движениями. Для нас было немного странно видеть пехоту, вооруженную винтовками без примкнутых штыков. Корреспонденты не поскупились в словах при описании этого парада, наши части действительно проходили церемониальным маршем очень стройно. В особенно ярких красках и восторженно описал картину парада корреспондент газеты «Пресс дю Суар». Кроме всего другого, он написал: «Вот идут знаменитые дроздовцы, и все поле покрылось малиной». Хотя наши части были в потрепанном обмундировании, но оно было приведено в полнейший порядок, и все имели головным убором фуражки с малиновым верхом. Недостатки обмундирования сгладились стройными движениями. Наши «цветные» полки постарались вывести наши части в соответствующих им формах, благодаря чему получилось отличное зрительное впечатление. Смотря на проходивших, зритель чувствовал, что проходят части, к которым вернулось бодрое настроение, есть вера в свою силу, сгладилась острота переживаний после катастрофы в Крыму. Дисциплина, пошатнувшаяся было, вновь сама собой восстановилась. Чувства растерянности и безнадежности прошли. Испытания новой жизни за рубежом еще больше усилили любовь к своей Родине. Это особенно проявилось во время водосвятия и парада.

Прошло то время, когда возмущались военной организацией и пели песенку «Мама, мама, что мы будем делать…». Авторитет генерала Врангеля, очень большой и раньше, возрос невероятно, а с ним и авторитет других начальников. Все с нетерпением ожидали приезда генерала Врангеля, чтобы выразить ему свою верность.

27 января ночью разразилась редкая по силе гроза при сильнейшем ветре. Ударом молнии в палатку беженского лагеря было убито двое и несколько человек ранено. Выйти из палаток во время грозы мало кто и пытался. Кругом были потоки воды; ручей в лощине так разлился, что превратился в бушующую реку, и наша лощина заполнилась быстро текущей темно-коричневато-желтой водой, несущей песок и глину. Для приготовления обеда пришлось взять эту, окружавшую нас, воду, и обед получился малосъедобный, а вместо кипятка для чая получилось что-то вроде густого кофе – и по цвету, и по густоте. Когда перестал лить дождь, подул северный ветер и похолодало настолько, что сразу все замерзло. В палатках невозможно было согреться, так как от печек тепла почти не было, но дымили они так, что было трудно дышать и глаза наполнялись слезами.

29 января объявили приказ, согласно которому всем желающим вернуться на Родину нужно было записаться у французских властей, указав порт, в котором они желают высадиться. Французы только обещали доставить записавшихся в Россию, но никаких других гарантий не давали, а поэтому каждый мог возвратиться только на свой риск. В Галлиполи желающих возвратиться на Родину не нашлось, но среди донцов и кубанцев некоторые выразили такое желание.

В конце января выдали немного белья и по второму одеялу. На белье была пометка, что оно предназначалось для армии генерала Колчака. С 1 февраля в частях Армейского корпуса в Галлиполи были введены занятия по следующему расписанию. С 9 до 10 часов – гимнастика, от 10 до 11 часов – пеший строй, с 15 до 16 часов – теория стрельбы и потом, один час, уставы. Такого рода занятия пытались ввести еще в ноябре, но тогда из этого ничего не вышло. Тогда предложение заниматься встретили возгласами: «К чему?!» или «На кой черт это?!». Теперь не только таких возгласов, но даже и какой-либо критики не было слышно. Правда, занятия эти, из-за нарядов, не всегда проводились.

У артиллеристов появилась мысль составить историю Дроздовской артиллерийской бригады, начиная с момента выхода из Ясс и до лагеря в Галлиполи. Для этого, приказом по Дроздовскому дивизиону, была образована комиссия, председателем которой был назначен полковник Булатов^130, – из 2-й батареи. История эта не была написана, а собранные материалы и весь архив погибли во время Второй мировой войны.

Лагерь жил и готовился к ожидавшемуся вскоре приезду генерала Врангеля. Проводились строевые занятия, и приводилось в порядок обмундирование. Наши полки, в полном смысле из ничего, создавали свои формы. Наконец стало известно о дне приезда генерала Врангеля и что 15 февраля в лагере состоится смотр частей и парад. С утра 15 февраля моросил дождик, и многие уже пришли в уныние, поговаривая, что из-за дождя и грязи парад, наверно, отменят. В 11 часов было приказано выходить и строиться в поле между ручьем и пехотным лагерем. Части, несмотря на моросивший дождь, стали выходить и строиться четырехугольником. «Цветные» полки вышли в своих формах. Как они ухитрились добыть и сделать эти формы – много не говорили. Если приглядеться к их формам, можно было изумляться, как и из чего они сделаны, но в общем все же вид был отличный – детали сглаживались. Дроздовский артиллерийский дивизион вышел в скромном и уже потрепанном обмундировании, но в однообразном и вычищенном. Всех поразили пехотинцы и кавалеристы – все дроздовцы были в фуражках с малиновым верхом и белыми околышами и при белых поясах. Как потом узнали, пояса были сделаны из полотенец, но издали это заметить было невозможно, а вид получился более чем приличный. Немного навредил моросивший дождик, краски немного потекли, но и это не бросалось издали в глаза. Все замерли в ожидании приезда Главнокомандующего. Раздалась команда «Смирно!» – и наступила гробовая тишина. В это время вдали показался генерал Врангель в сопровождении большой свиты, в которой были представители французских военных и гражданских властей, греческой и турецкой властей, а также многочисленные журналисты и корреспонденты. В это время разорвались тучи и заблестело солнце. В поле прозвучала команда «Слушай, на-караул!», и по лощине разлились торжественные звуки встречного марша, повторяемые в горах эхом. Прошло еще несколько минут, и генерал Врангель стал быстрыми шагами обходить, в сопровождении французских военных начальников, построенные войска, здороваясь с ними. Сразу же после ответа на приветствие раздавалось столь мощное «Ура!», что в нем тонули торжественные звуки марша. Минуты встречи были настолько величественно-торжественны, что их трудно описать. У переполненных чувствами людей на глазах выступали слезы радости. Старшие офицеры, видавшие разные смотры с Императором Николаем Александровичем в былое время в России, говорили, что редко последнему Государю устраивались встречи, подобные по своей торжественности и полные такого чувства, как эта, устроенная частями Армейского корпуса Русской Армии своему вождю – Главнокомандующему генералу Врангелю, вдали от Родины, на голом поле, в Долине роз и смерти, в Галлиполи. Говорить одновременно со всеми генерал Врангель не мог, а поэтому он вначале обратился с приветствием к частям кавалерийской дивизии, а потом – к пехотным частям. Его приветствие и слова, обращенные к войскам, в обоих случаях были следующие:

«Славные воины непобедимой дивизии!

Три месяца тому назад мы оставили последний клочок Русской земли и сто тридцать тысяч русских прибыло на берега Босфора. Вчерашние наши друзья, заискивавшие перед нами, пока мы были сильны, поспешили от нас отвернуться в момент несчастья, а наши враги, трусливо молчавшие во время наших побед, начали сводить с нами личные счеты. Они слетелись со всех сторон в Париж и там начали говорить от имени России, стараясь запятнать доблестное Русское воинство, которое потеряло все, но принесло в изгнание незапятнанными свою честь и свои знамена. Но все козни врагов разбились о нашу стойкость, и они ничего не добились, а только покрыли себя позором перед лицом всей Европы.

Тот мир, который смотрел на нас, не понимая значения этой борьбы, считал уже наше дело проигранным и законченным, но он ошибся, он не знал силы духа русского человека и его великой любви к Родине. Теперь я привез вам обращение тех избранников народа, когда Россия была еще сильна, – членов Государственной думы всех созывов и Государственного совета. Они шлют вам свой привет и объединяются вокруг меня и вас.

Как два месяца тому назад говорил, так говорю и теперь вам: держитесь, Орлы, держитесь! Один за всех – все за одного, и нам враги не страшны. Я говорю вам, что как сегодня рассеялись тучи и выглянуло солнце, так и наши невзгоды рассеются и Россия снова воскреснет. Пройдет два-три месяца, и нас признают, нас попросят».

После обращения генерала Врангеля к войскам генерал Кутепов провозгласил в честь Главнокомандующего «Ура!», которое прогремело еще мощней, чем предыдущие. После этого генерал Врангель расцеловался с генералами Кутеповым и Витковским.

Войска перестроились к церемониальному маршу, и этот никогда не забываемый марш прошел с таким подъемом, что для его описания вообще нельзя найти подходящие слова. Без всякого самохвальства я должен отметить, что все части проходили мимо своего Главнокомандующего отлично, но особенно выделялись «дрозды» в своих малиновых фуражках и со своими белыми поясами, что и отметили прибывшие в свите генерала Врангеля корреспонденты, которые без конца фотографировали. Парад и встречу снимали для кино. Уже будучи в Югославии, а позже в Германии, мне, пишущему эти строки, посчастливилось посмотреть фильмы об этом Галлиполийском параде, на котором я сам участвовал, будучи в строю 2-й Дроздовской конно-артиллерийской батареи.

По окончании парада генерал Врангель побывал в лагере, где долго ходил и осматривал палатки, знакомясь с условиями, в которых находились части армии, разговаривая с офицерами и солдатами. Он между прочим сказал:

«Я привез вам деньжат, правда не очень много, столько же, как и в прошлый раз, и думаю, что и в будущем удастся также их вы давать. Обмундирование «друзья» зажали, приходится от них понемногу выцарапывать».

За генералом Врангелем ходили толпами офицеры и солдаты. Всюду слышалось «Ура!». После осмотра лагеря в штабе дивизии был подан завтрак, на котором было провозглашено много тостов, приветствий, и об очень многом сказано генералом Врангелем. Он рассказал тогда и о том предложении, которое ему было сделано Керенским. Керенский предложил генералу Врангелю больше чем сотрудничество. Он обещал достать для армии все необходимое в отношении содержания и пропитания, но в то же время поставил и свои условия. Он признавал генерала Врангеля только как командующего армией, а все остальное оставлял в своих руках. На это генерал Врангель ответил, что он, может быть, и принял бы такое предложение, но он, генерал Врангель, со своей стороны ничем не может гарантировать выполнение предложенных условий, так как он, кроме двух черкесок, ничего не имеет. Возражение генерала Врангеля осталось без ответа. Генерал Врангель также сказал, что до сих пор армию как армию еще не признали и что официально мы все находимся на положении беженцев.

Под крики «Ура!» генерал Врангель отбыл из лагеря.

К вечеру погода внезапно и резко изменилась к худшему. Стало холодно, подул сильный ветер, и пошел дождь с градом. Чувствовалось, что теплые дни уже миновали. 18 февраля во всем лагере происходила раздача привезенных генералом Врангелем денег и каждый офицер получил по две турецкие лиры, а каждый солдат – по одной лире. Все ожили и устремились за покупками к открытым уже гарнизонным лавкам в городе и в лагере, в которых продукты и товары продавались по удешевленным ценам. Многие отправились за покупками в город, так как и там благодаря конкуренции местные торговцы значительно снизили цены. Всюду образовались большие очереди.

Была холодная погода, порой – настоящие зимние дни, так что о теплых днях перестали и мечтать. 22 февраля, после сильного и холодного ветра, началась настоящая вьюга с метелью и снегом. В тот вечер крутило и мело по-настоящему, как это бывало у нас на Родине в рождественские дни. На другой день подул теплый ветер и наступила резкая перемена. Снега скоро не стало, повсюду образовались лужи и липкая вязкая грязь.

После посещения лагеря генералом Врангелем у всех осталось приподнятое настроение и от бывшего ранее уныния не осталось и следа. Наступившие в скором времени теплые дни еще содействовали этому. В свободное время стали развлекаться игрой в городки и в футбол. Некоторые занялись кустарным ремеслом и изготовляли различные вещички для продажи в городе; другие собирали в горах дрова и носили их с той же целью в город, но эти занятия приносили весьма незначительный доход. Нашлись и такие, которые занялись выжиганием древесного угля, и на толкучке в городе можно было видеть солдат с продуктами их производства в мешках. Но и это занятие не приносило ожидавшихся доходов, так как спрос зависел от погоды, а она все время менялась.

25 февраля дул сильный холодный ветер и вечером, после 20 часов, была в лагере, у конноартиллеристов, тревога по случаю пожара. Загорелась палатка во 2-й Дроздовской батарее, в которой помещались офицеры и солдаты бывшей 5-й конной батареи. В палатке почти все спали, когда от ветра оборвалось внутреннее полотнище и упало на раскаленную трубу печки в солдатской половине палатки. Полотнище моментально воспламенилось, и вскоре загорелись и нары. Не прошло и десяти минут, как вся большая палатка с окнами, внутренним и внешним полотнищами представляла собой громадный костер. В огне погиб капитан Яценко, офицер 5-й конной батареи, лежавший в тифу без сознания. Его пытались спасти два офицера, но не смогли. Им пришлось выскочить из огня голыми, так как на них загорелось белье. Другим офицерам тоже пришлось тяжело, так как пламя сразу же, гонимое сильным ветром, устремилось в их сторону. Им пришлось спасаться, рубя шашками горящее полотнище палатки, под звуки взрывавшихся револьверных и ружейных патронов. Большинство выскочило из огня в одном белье. Спасти вещи не было возможности. В воздухе носилась горящая трава перекати-поле, которой были покрыты нары в палатке, и это создавало опасность переброски огня на другие палатки. Только под утро нашли обгорелый, еще тлеющий труп капитана Яценко.

В день третьей годовщины похода Яссы – Дон, 26 февраля, был назначен парад. В 11 часов дня дроздовцы построились для парада. Еще до начала его у артиллеристов было небольшое предварительное торжество. Полковник Якубов^131 выстроил чинов бывшей 3-й Дроздовской батареи. После приветствия поздравил с праздником. В коротком слове описал поход и объяснил нынешнее положение, затем обратился к солдатам, о награждении которых Георгиевскими крестами за их дела в Крыму пришел приказ. Раздал им Георгиевские ленточки. Представления к наградам были сделаны еще в Крыму, но по приказу прошли только теперь.

Парад состоялся на площадке перед знаменами. Сначала генерал Туркул поздравил всех дроздовцев с праздником, потом – генерал Витковский, а затем – прибывший из города Галлиполи генерал Кутепов, который обратился к построенным частям с речью. Они прошли потом перед ним церемониальным маршем. После парада в пехотных частях было большое празднество с обильным угощением, на котором было выпито в достаточной мере. После этого с криками «Ура!» носили по лагерю генералов Витковского, Туркула, Манштейна и Ползикова^132. Их качали и все время подбрасывали значительно выше голов, и в таком состоянии их превосходительства находились довольно долго. Нужно только удивляться, как они выдержали столь бурное проявление любви. Батарейцы также не ударили лицом в грязь и устроили в своих палатках угощение с выпивкой.

Жизнь наша и в городе, и в лагере Галлиполи постепенно наладилась. Принятыми своевременно мерами дисциплина и дух войск были подняты на должную высоту. Были организованы всякого рода курсы, учебные команды. И все же свободного от занятий и несения всяких нарядов времени было достаточно, и его стали заполнять разными спортивными состязаниями. Особенно все увлекались футболом.

Жизнь в городе и лагере Галлиполи продолжала течь по уже установленному руслу. В частях продолжались занятия, читались лекции на различных курсах общеобразовательного характера, велись занятия в учебных командах, в свободное время спортивные состязания, особенно футбол. 30 марта началось состязание футбольных команд на переходящий кубок 1-го армейского корпуса. Первая встреча команды дроздовцев с командой корниловцев окончилась победой последней со счетом 2:0. Стало приходить небольшими партиями в Галлиполи обмундирование и белье для раздачи частям. Появилась стенная газета, и стали выходить рукописные журналы. Так как все ожидали приезда генерала Врангеля, то не переставали усиленно украшать лагерь.

Согласно приказу генерала Врангеля пребывание в Галлиполи и в других лагерях засчитывалось всем как пребывание на фронте, а поэтому последовали приказы о производстве в следующие чины. Это производство вызвало едкую сатиру – появилась очень удачная карикатура: «Смотр войскам гарнизона города Галлиполи в 1951 году». На этой карикатуре все чины армии были изображены в чине генералов. Вдоль строя, опираясь на палочку, идет генерал Врангель в сопровождении престарелых генералов Кутепова и Витковского. Вдали возле кухни возится кашевар, единственный из всех чинов еще в чине полковника. Обходя фронт, Главнокомандующий обращается к войскам со словами: «Держитесь, орлы! Пройдет еще два месяца – и нас признают».

Когда наступили летние дни, ко всем уже существовавшим невзгодам прибавились новые, так как в Долине роз и смерти появилось очень много змей, сороконожек и сколопендр, укусы которых порой были даже смертельными. Паек был голодный, и, чтобы каким-либо способом улучшить свое питание, многие занялись ловлей черепах и из их мяса варили довольно вкусный суп. Во время наступившей летней жары, чтобы спастись от нее, большинство ходило в свободное время купаться в море. Все случайно получавшиеся лиры уходили исключительно на покупку продуктов питания. Турки бойко торговали каждое утро, привозя в лагерь хлеб. На гортанный клич «Экмек вар» слетались быстро, как птицы, обитатели лагеря. Через короткое время, довольные удачной и быстрой торговлей, турки отправлялись домой, чтобы на следующий день появиться вновь.

Все время не прекращались всякого рода занятия, читались лекции по всевозможным дисциплинам, шли футбольные состязания. 21 мая состоялся заключительный матч между командами корниловцев и марковцев, который закончился победой корниловцев. Генерал Кутепов вручил победителям приз – серебряный «переходящий» кубок 1-го армейского корпуса.

22 мая, в день святого Николая Чудотворца, в лагере состоялся парад, на который из города Галлиполи прибыли все военные училища и приняли участие в параде войск. Корниловскому военному училищу были выданы серебряные трубы с лентами святого Николая Чудотворца. От каждой Дроздовской батареи было в строю на параде по 8 рядов, и все участники парада были в сапогах, синих брюках и белых рубахах. Вид батарейцев был однообразный и для глаза очень приятный.

Жизнь же в лагере и в городе по-прежнему текла по уже установленному руслу. В это время произошло событие, на котором следует остановить внимание читателя, – сооружение на берегу Дарданелл, у города Галлиполи, грандиозного памятника русским воинам, нашедшим вечный покой на чужбине в 1920 и 1921 годах, и умершим в турецком плену в 1854–1855 годах предкам-запорожцам.

Как уже было сказано раньше, в первые месяцы пребывания частей Русской Армии в Галлиполи свирепствовали эпидемии разного рода тифа и других болезней, которые унесли свыше 260 жертв. Скончавшихся русских воинов погребали в разных местах. Одинокие могилы вырастали на греческом кладбище и у старого турецкого кладбища, а также появились надгробные кресты и в районе лагеря 1-го армейского корпуса в Долине роз и смерти. Генерал Кутепов решил привести в порядок дело последнего упокоения чинов корпуса. В лагере было устроено, в районе пехотной части, кладбище, на котором было 24 могилы, а у кавалеристов тоже – с 14 могилами. Возле города, на месте бывшего армянского кладбища, было создано городское кладбище, где хоронили главным образом скончавшихся в лазаретах. На этом кладбище, с наибольшим числом могил, и состоялась в мае месяце закладка исторического памятника, в основание которого была вложена медная пластинка в герметически запаянном свинцовом футляре, с надписью на ней: «Памятник сей заложен 9 мая 1921 года при Главнокомандующем генерале П.Н. Врангеле, командире корпуса генерале от инфантерии А.П. Кутепове, по проекту архитектора подпоручика Н. Акатьева. При закладке присутствовали…»

К работе по сооружению памятника было приступлено немедленно, и мало-помалу стал расти ступенчатый конус строгих архитектурных линий. Он достиг высоты около шести метров, и его верхушка была увенчана небольшим простым крестом, как бы благословляющим общее место упокоения русских воинов. На всех могилах, приведенных в однообразный вид, были поставлены железные кресты с надписями на металлических дощечках. Само же кладбище было обнесено оградой, и у входа выстроена сторожка для сторожа.

В сооружении Галлиполийского памятника принимали участие все чины корпуса и все русские, бывшие в то время в Галлиполи. На отданный генералом Кутеповым приказ о сооружении памятника откликнулось все русское население города и лагеря – и офицеры, и солдаты, и женщины, и дети, хотя бы тем, что принесли к месту сооружения памятника свою долю строительного материала. Для памятника одних камней потребовалось около 20 тысяч. Поистине гигантскую работу произвела команда строителей памятника под руководством архитектора, подпоручика Акатьева. Надо заметить, что настоящих каменщиков и специалистов гранильщиков в частях корпуса не оказалось, и пришлось обучать строителей во время работы. Кроме того, нужно было многие инструменты изготовить своими средствами. Но все трудности были побеждены волевым упорством, непоколебимым желанием исполнить свой долг перед скончавшимися вне Родины соратниками.

Через девять недель после закладки первого камня памятник был построен, и 16 июля 1921 года состоялось его торжественное открытие и освящение. На это большое событие и торжество у кладбища собрались все чины армейского корпуса и все русское население города Галлиполи. Во время богослужения, совершавшегося отцом Ф. Миляновским, с памятника был снят покров и летнее солнце осветило его. На лицевой стороне памятника, на мраморной плите, красовался русский двуглавый орел, а под ним надпись: «Упокой, Господи, души усопших. 1-й корпус Русской Армии своим братьям-воинам, в борьбе за честь Родины, нашедшим вечный покой на чужбине в 1920—21 гг. и в 1854 – 55 гг. и памяти своих предков-запорожцев, умерших в турецком плену».

По окончании богослужения были возложены венки на памятник и была передана генералом Кутеповым мэру города Галлиполи грамота. Последовали команды, полились плавные звуки торжественного марша, и белые воины, стройными рядами, стали проходить церемониальным маршем перед памятником, возле которого стояли начальствующие лица во главе с генералом Кутеповым и почетные гости. Долг перед усопшими был выполнен. На кладбище, в сторожке поселился сторож – местный житель по имени Измаил Оглы Исаи и стал следить за памятником и порядком на кладбище.

По сооружении памятника жизнь проходила уже по твердо установленным нормам, и все ждали обещанного приезда генерала Врангеля, но его не выпускали из Константинополя союзники. В конце июля в Галлиполи прибыла супруга генерала Врангеля – баронесса Врангель. В лагерь она приехала в сопровождении генерала Кутепова и побывала во многих местах, а 30 июля на кладбище у памятника была отслужена панихида, на которой присутствовали все части Русской Армии, расположенные в городе и лагере, баронесса Врангель, все начальствующие лица и представители местных властей. После панихиды все части сразу же разошлись по своим местам, так как парада не было. 31 июля баронесса Врангель вновь побывала в лагере, где задержалась очень долго, осматривая многие палатки, побывала в лагерной церкви и потом посетила палатку гвардейского дивизиона, в которой местные русские дамы ее сердечно приветствовали и был сервирован чай, во время которого отличный оркестр Дроздовского полка исполнял концертные вещи.

Во время чая баронесса Врангель поделилась с присутствовавшими новостями, рассказала, в каких условиях приходится жить и работать Главнокомандующему и о причинах его неприезда в Галлиполи. Ее всюду тепло встречали и радостно приветствовали.

В это же время урезали паек, ставший еще более голодным, – стали выдавать меньше хлеба, рацион мясных консервов уменьшили до 150 граммов в день на человека и «компенсировали» это выдачей по 50 граммов в день на человека повидла из апельсинных корок.

1 августа на Устной газете, в помещении лагерного театра, состоялся доклад генерала Карцева (его прозвали в лагере «Бог войны») на тему: «Исторический очерк Галлиполи». Из этого доклада слушатели узнали, что в древности в этих местах у Галлиполи переправляли свои войска Александр Македонский и Ксеркс; что у маяка имеются развалины раскопанной мечети – первой постройки турок на европейском берегу. Узнали также, что в 40 верстах от Галлиполи, на азиатском берегу, развалины построек города Трои, воспетого в Илиаде, и что раньше, до раскопок, все считали город Трою мифическим. И еще – против города Галлиполи на другой, азиатской, стороне расположен древний город Лапсаки, отлично видимый, родина Аристотеля. В этом городе до сих пор действует водопровод тысячелетней давности. Трубы водопровода проложены с гор, местопрохождение их тогда не было точно известно, но знали, что трубы изрядно засорились, так как зимой поступало еще достаточно воды, летом же она буквально капала. В заливе, куда впадает ручей Биюк-Дере, разделявший лагерь, приблизительно в двух верстах от того места, где начинались палатки Дроздовских батарей, произошло, по словам генерала Карцева, в древности знаменитое морское сражение во время Пелопонесской войны, известное под названием «Битва у Эгес-Пота-меса», во время которого Аисандр потопил Афинский флот. Ближе к морю были когда-то разбиты военные лагеря афинян и спартанцев. В городе, где помещалась гарнизонная гауптвахта, бывшая крепость в свое время служила туркам как тюрьма, и они держали в ней заточенными пленных запорожцев. После столь интересного доклада образовалась группа офицеров, любителей старины, которые устраивали экскурсии в окрестности, с целью ознакомления с памятниками ее.

Вскоре наступили очень жаркие дни, и нередко термометр показывал до 50 градусов по Реомюру; появились желудочные заболевания и особого рода лихорадка. С гор стали сползать змеи, появилось много сколопендр и сороконожек, с которыми приходилось вести усиленную борьбу.

Наконец, стало известно, что переговоры с правительствами Болгарии и Югославии закончены с успехом, что Болгария принимает к себе все пехотные части и часть кавалерии, а в Югославию будут отправлены казачьи части и кавалерийская дивизия, остальных русских эти страны принимают тоже.

И вот, наконец, лед тронулся. 3 августа из кавалерийского лагеря двинулась на погрузку в город первая партия. Она отправлялась в Югославию. Все были одеты аккуратно и однообразно, а посему общий вид отправляемых был больше чем приличный. Генерал Кутепов в приказе благодарил генерала Барбовича за службу дивизии. Кавалеристы были при оружии и выглядели молодцевато. Погрузка шла быстро. В тот же день, в 18 часов, на стадионе, устроенном на плацу между лагерем Алексеевского артиллерийского дивизиона и ручьем, начались спортивные состязания чинов лагеря, так называемые «Олимпийские игры», которые продолжались три дня, так как

программа была большая: бег, метание копья, толкание ядра, прыжки, гимнастика на снарядах, вольные упражнения и прочее. Предполагалось и плавание, через пролив на азиатский берег (6 верст), но из-за сильного ветра и поднятых им волн было отменено. Игры все время сопровождал музыкой оркестр Дроздовского стрелкового полка, считавшийся лучшим оркестром в лагере. Отъезд частей на Балканы продолжался, и 6 августа ушла из лагеря на погрузку конная артиллерия, которая отправлялась на службу в пограничных войсках Югославии. Почти опустел беженский лагерь. Некоторые уехали из него все-таки в Советскую Россию или в Бразилию и другие страны, но многих приняли обратно в армию, и главным образом в кавалерийские полки, так как в них не хватало солдат до числа нужных для службы в пограничных частях. 12 августа ушел в Югославию следующий транспорт с кавалерийскими полками.

После возвращения баронессы Врангель в Константинополь генерал Кутепов получил от генерала Врангеля письмо, которое полностью было объявлено в приказе по корпусу. Оно начиналось так:

«Главнокомандующий Русской Армией. 8 августа 1921 года. № 197. Яхта «Лукулл».

Дорогой Александр Павлович!

Не могу сказать тебе, как я тронут тем вниманием, которое оказали жене моей части 1-го корпуса. Вот полгода, как я оторван от родных соратников заложником Русской Армии в руках вчерашних ее союзников. Находясь вдали от вас, я сердцем и всеми помыслами с вами. Слушая рассказы жены моей, разделяющей мой плен, о пребывании среди вас, я как будто на время переношусь в родные мне части 1-го корпуса.

Прошу тебя принять и передать всем соратникам мою горячую благодарность за внимание и сердечные слова, которые неизменно поддерживают меня в тяжелой борьбе за честь, достоинство и самое существование Армии и воплощаемое ею Русское дело. Обнимаю тебя. Твой П. Врангель».

В продолжении своего письма генерал Врангель благодарил офицеров, приславших ему стихи, рисунки и свой труд: «Запорожцы XX века на берегах Мраморного моря».

28 августа, по случаю предстоявшего отъезда в Болгарию Дроздовского и Алексеевского полков, французский комендант Галлиполи, полковник Томассен, обратился к генералу Кутепову со следующим письмом:

«Полковник Томассен. 28 августа 1921 года. № 1848.

Командиру 1-го Армейского корпуса.

Ввиду отъезда из Галлиполи 15 000 русских, французское правительство для уменьшения расходов по реквизиции помещений, между прочим, решило полностью эвакуировать город Галлиполи от русских за исключением госпиталей. Вследствие этого все штабы, школы, управления, склады, мастерские и т. п. должны будут переехать в лагерь и устроиться там в палатках. Помещения, предоставленные в данное время для госпиталей, остаются до нового распоряжения по сему предмету в настоящем положении.

Я имею честь просить Вас составить по этому поводу детальную программу общей эвакуации города русскими в лагерь Муниб-бей-Дере с указанием частей и дней таким образом, чтобы эта операция была выполнена в порядке без задержки…»

Заканчивалось письмо следующими словами: «Эвакуация должна начаться, как только будет Вам возвращена Ваша телеграмма, по одобрении ее французским командованием. Она должна быть полностью выполнена к 30 сентября, другими словами, начиная с 1 октября никакое русское учреждение, кроме госпиталей, и ни один русский не должны оставаться в городе, равно как не должно быть и ни одной палатки. В интересах самих русских было бы быстро выполнить это предложение в течение последнего периода хорошей погоды, не дожидаясь наступления дождей. Я обращаю Ваше внимание на категорический характер, придаваемый командиром Оккупационного корпуса этому приказанию. Полковник Томассен».

29 августа дроздовцы и алексеевцы стали разбирать свои палатки и на другой день полностью перебрались в город. В час дня на площади города был отслужен напутственный молебен, и после него началась, довольно медленным темпом, погрузка на транспорт. Генерал Кутепов несколькими короткими словами попрощался с отплывавшими в Болгарию частями. Отъезд первого транспорта русских частей в Болгарию совпал с приездом в Галлиполи А. Карташова от русских политических и общественных организаций, а поэтому утром состоялся в лагере парад. Все очень сожалели, что в нем не могли принять участие отъезжавшие в тот день в Болгарию алексеевцы и дроздовцы, и парад от этого несколько потерял в красоте. Но несмотря на это, вид и выправка, стройные ряды и церемониальный марш частей произвели такое впечатление на гостя из Франции, что он был поражен, умилен и, в восторге от всего виденного, расцеловался с генералом Кутеповым. Под вечер состоялся парад частей также и в городе, который дополнил перед Карташовым картину порядка и жизни частей Русской Армии в Галлиполи. Он был так растроган, что все время твердил: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет».

31 августа погрузка была закончена и транспорт с Дроздовскими и Алексеевскими частями отчалил и тронулся в путь-дорогу на Балканы. В тот момент, когда он отплывал от берега, с него донеслось громкое «Ура!». Был ли то прощальный привет остававшимся в Галлиполи, или, может быть, и своего рода подбадривание самих себя, но я не ошибусь, если скажу, что это было и выражением восторга по случаю отъезда из Галлиполи.

Н. Ребиков^133

Дневник капитана 7-й гаубичной батареи Дроздовской артиллерийской бригады^134

Ноябрь 1920 года

1. Стоим на рейде в Севастополе. Затем с другими пароходами покинули рейд и направились в Константинополь. Пароход сильно переполнен.

2. В пути на пароходе.

3. В пути на пароходе.

4. Пришли в Константинополь. Стоим на рейде.

5. Стоим на рейде. Видна Айя-София. Масса транспортов с нашими войсками.

6. Стоим на рейде. Направляемся в Галлиполи.

7. Утром пришли в Галлиполи. Стали на рейде.

8. Стоим на рейде. Начали выгрузку. Выгрузили 2-й и 3-й Дроздовские полки.

9. Стоим на рейде. Кормят довольно плохо. Особенно мало дают хлеба.

10. День моего рождения. Мне исполнилось 26 лет. Живу на пароходе. Все еще стоим на рейде.

11–12. Стоим на рейде.

13. Наконец нас выгрузили в Галлиполи на берег. Отвели в разрушенную мечеть без окон. Город был сильна разрушен еще во время мировой войны. Гарнизон: французы и греки.

14. Продал свой кусок полотна за 14 драхм. Поел немного в городе.

15. Гулял в городе. Растратил последние деньги. Город переполнен чинами нашей армии.

16. Гулял по городу. Денег нет. Все еще живем в мечети. 7-я и 8-я батареи сведены в одну 4-ю батарею. Я назначен взводным командиром.

17. Днем был в городе.

18. На рассвете выступил в лагеря. Лагери расположены в 8 верстах от города, в горах. К вечеру собрали палатки.

19. Спать в палатке было холодно.

20–21. Устраиваем палатку.

22–25. Занимаемся устройством лагеря.

26. Георгиевский праздник. Прошел незаметно. Идет дождь.

27–30. Живем в лагере. Погода отвратительная.

Декабрь 1920 года

1. Лагерь в 6 верстах от города Галлиполи. Питание слабое. Особенно мало дают хлеба. Из Константинополя прибыл после ранения полковник Нилов^135.

2–5. Лагерь. Приводим в порядок палатку и линейку.

6. Приехал генерал-лейтенант Врангель. Генерал Врангель объявил, что наша армия призвана союзниками. Обрисовал общее положение. Очень рад, что наша армия сохраняется. Подполковник Хачадуров^136 собирается уехать в Румынию.

7—9. Незаметно и серо тянется жизнь в лагере.

10–15. Обстраиваемся. Устроили две печки в палатке. Написал письмо дяде в Варшаву и передал подполковнику Хачадурову.

16–17. Без перемен.

18. Вечером был молебен по случаю наступающего Нового года по новому стилю.

19. Днем обедня по случаю Нового года по новому стилю. Варил себе кашу из кукурузной муки.

20–23. Обычная работа. Приехали из Константинополя полковники Соловьев и Камлач.

24. Сочельник. Я дежурный офицер по батарее.

25. Первый день Рождества Христова. Выдали кое-какие продукты.

29–30. Обычная работа.

31. Получили деньги: 1 лиру на солдата и 2 лиры на офицера. Ходил в город менять деньги. Делал закупки. Ночью шумно и со стрельбой встречали Новый год.

Январь 1921 года

1. Днем панихида по генералу Дроздовскому. После панихиды хор пел «Спите, орлы боевые». В это время над головами начали кружиться три орла. Этот случай произвел большое впечатление.

2–3. Обычная работа.

4. Репетиция Крещенского парада. Участвовали кавалерия, корниловцы, марковцы, дроздовцы и алексеевцы.

5. Плохая погода.

6. Крещенского парада не было – дождь.

7—10. Обычные занятия.

11. Подготовка к параду.

12. Парад принимал генерал Кутепов. Командовал генерал Скоблин, начальник Корниловской дивизии. Парад был очень удачен. Присутствовали французы.

19. Обычные занятия.

20–31. Идет подготовка к параду. Дроздовский полк надел малиновые верхи на фуражку. В батарее нашили погоны и петлицы.

Февраль 1921 года

1. Днем в город приехал генерал Врангель.

2. Парад принимал генерал Врангель. Особенно выделился Дроздовский полк. Во время парада некоторые офицеры были награждены орденом Святого Николая.

4. Получили деньги. Офицеры – 2 лиры, солдаты – 1 лиру.

6. Выпал снег.

13. Праздник Дроздовской дивизии по новому стилю. Парад.

14–20. Обычные занятия. Подготовка к батарейному празднику. Сбор материалов к составлению историй бригады.

21. Батарейный праздник 7-й батареи по случаю 3-летнего существования батареи. Днем был приглашен командир дивизиона (бригады) генерал-майор Ползиков и командиры сводных батарей. Вечером товарищеский ужин господ офицеров. Присутствовал генерал-майор Туркул.

22–28. Обычные занятия. Сбор материалов по составлению истории. Все время сильный холодный северный ветер. Слухи о большом восстании в Советской России.

Март 1921 года

1. Осматривал лагерь генерал Шарпи, командир французского оккупационного корпуса. Обходил также нашу батарею, выстроенную на передней линейке.

2—5. Погода плохая. Дует сильный северный ветер. Все больше и больше распространяются слухи о восстаниях в России.

6. Первый день хорошей погоды. Слухи о восстании в Севастополе и на Юге России.

7—9. Стоит хорошая погода.

10. В городе умер офицер 8-й батареи поручик Рутковский^137. Гроб везли на лафете в сопровождении оркестра. Похороны на Русском кладбище. Кладбище содержится в хорошем порядке.

12. Обычные занятия. Вечером получили деньги. Офицеры – по 18 драхм и 9 лепт.

13. Ходил в город и делал покупки.

14. Праздник Константиновского артиллерийского училища. Ужин константиновцев.

15. Вечер в компании подполковника Переслени и капитана Досушкова (учебная команда Дроздовского полка).

16. Обычные занятия. Тепло.

17. Погода пасмурная. Гимнастика на параллельных брусьях. Читал книгу «Сожженная Москва» Данилевского.

18. Вечером у меня был поручик Колотничев^138.

19. Исповедовались в церкви Корниловского артиллерийского дивизиона. Она устроена в палатке. Устроена из подручного материала. Вечером был у поручика Колотничева.

20. Причащались Святых Тайн в церкви Корниловского дивизиона. После обеда стирал белье. Ходил в кавалерию смотреть пойманного шакала. Вчера вышел наш рукописный дивизионный журнал «Лепта Артиллериста».

21 – 24. Обычные занятия.

25. Поднялся сильный ветер. Читал книгу Эркмана Шатриана «Рассказ рекрута 1813 года». Очень интересная книга. Сегодня праздник Благовещания. Почти ежедневно происходят футбольные матчи между командами для розыгрыша кубка.

25—31. Начались снова усиленные занятия. Говорят, что скоро поедем в Сербию. Через день: 2 часа пешего строя, 1 час гимнастики и 2 часа – уставы. Из Константинополя прибыл генерал Кутепов.

Апрель 1921 года

1. Стирал белье. Погода отличная. Ночью украли палатку над кухней.

2. Занятия.

3. Лекция полковника Сергиевского^139 о военном искусстве. Говорил о Суворове и Румянцеве. Описывал Кинбурнский бой. Подвиг «Десны». «Удивить-победить».

4–8. Обычные занятия.

9. Получил деньги. Офицеры – по 18 драхм и 24 лепты. Был в городе, делал покупки.

10. Занятия. Через день: 3 часа – гимнастика и пеший строй и 2 часа – уставы. По вечерам футбольные матчи между командами частей.

11. С утра дождь.

12–13. Дождь.

14. Утром объявили, что желающие могут ехать в Бразилию. Из

7-й батареи уехали Зайченко, Селивончик, Кучеренко и Ячин. Из

8-й батареи уехало 5 человек. Вечером мне объявили о моем производстве в капитаны.

15. Погода хорошая. Я сегодня дежурный по батарее. Сегодня – Страстной четверг. Начинаем готовиться к праздникам. Говорят, что приезжает генерал Врангель.

16. Готовимся к Пасхе.

17. Страстная суббота. Был на заутрене. Разговение в батарее прошло скромно. У меня было одно яйцо, кроме того, приготовил котлету из консервов.

18. Пасха. Приехал из Константинополя доктор Нечаев. Рассказывал о притеснениях, которые французы оказывают нашей армии. Генералу Врангелю не разрешили посетить нашу армию. Ходил с капитаном Всехсвятским в греческую деревню Галату.

19. Праздничное настроение. На завтра назначен парад.

20. Парад. Принимал генерал Кутепов. Парад прошел удовлетворительно. Большинство вышло в строй в белых гимнастерках. Особенно хорошо прошла учебная команда Дроздовского полка под командой подполковника Переслени. Погода – довольно хорошая.

21. Ходил в город, купил нательный крест за 3 драхмы.

22. Вся батарея ходила носить камни для памятника на кладбище, где похоронены русские солдаты. Корниловцы принесли камни с музыкой. Вечером лекция полковника Сергиевского: «Бои у Чарторийска с 4-го по 10 октября 1915 года». В бою участвовал 40-й армейский корпус (2-я и 4-я стрелковые дивизии). Форсировали реку – 6-й и 16-й стрелковые пехотные полки. Атаки на деревню Колки. Набег отдельной Донской бригады в тыл. Действия 105-й пехотной дивизии. Командир 13-го стрелкового полка полковник Марков. Командир 4-й стрелковой дивизии генерал-майор Деникин.

23–24. Ходил в деревню Еникиой, находящуюся на берегу Сарос-ского залива. Местность довольно красивая. Виден Саросский залив и Дарданелльский пролив. Жители относятся хорошо.

25. Был на закладке памятника на Русском военном кладбище. От каждой части было по взводу. От Дроздовского артиллерийского дивизиона – взвод. Я был отделенным командиром.

26. Ходил с капитананом Хесиным^140 в деревню Еникиой. Продали кое-какие вещи. Говорят, что Греция отказалась пропустить через страну армию. Это все происки французов.

27–29. Обычные занятия.

30. Футбольный матч. Корниловцы – дроздовцы. В пользу корниловцев 4 гола.

Май 1921 года

1. Готовимся к экзамену по строю. Практические занятия с солдатами полевой службы. Лекция полковника Генштаба Сергиевского: «Бои Суворова на реках Тидоне и Требии с Макдональдом и при Нови с Жуберем и Моро». Особенности битвы при Тидоне – настойчивость и решительность авангарда русских. Французы приняли его за главные силы. Бой при Нови, нерешительность Жубера.

2. После обеда купался в море.

3. Дежурю по батарее. Сильная жара.

4. Ходил на море купаться. Был у поручика Колотничева. Сообщил мне об отъезде поручика Щепкина в Бразилию.

5. Читал «Воскресенье» Толстого. Издание лондонское, без цензуры.

6. Утром был экзамен по теории стрельбы артиллерии. Испытания держали все офицеры. В 4 часа была лекция полковника Сергиевского о Швейцарском походе Суворова. Переход через Альпы. Перемена школы военного искусства, выработанного при царствовании Императора Павла. После Японской войны снова перешли к Суворовской школе.

7. Днем лагерь объезжал генерал барон Каульбарс^141. Делал смотр учебной команде Дроздовского стрелкового полка.

8. Купался на берегу моря и лежал. Поручик Пронин уехал.

9. Сегодня праздник ордена Святого Николая Чудотворца, учрежденного в нашей армии. Был произведен парад. На параде состоялось вручение Николаевских труб Корниловскому пехотному училищу. Затем был парад. Парадом командовал генерал-лейтенант Барбович. Константиновское военное училище проходило держа винтовки «на руку». От Дроздовского артиллерийского дивизиона была сводная батарея под командой полковника Протасовича^142.

10. Вечером объявили приказ, что желающие могут сейчас же перейти на положение беженцев. Последний срок до 14 мая. Остающиеся не имеют права уходить. Вчера снова ушел пароход в Болгарию, хотя говорят, что он направляется в Советскую Россию.

11. Ходил в греческую деревню Еникиой. Продал кое-какие вещи. В батарее около половины солдат записалось в беженцы.

12. Ходил в горы за дровами. Выяснилось, что в беженцы записалось 19 солдат. Четверо из них уже откомандированы в городской рабочий батальон. Носили сегодня камни на постройку памятника на лагерное кладбище.

Август 1921 года

1. Воскресенье. Был в церкви. Хоронили застрелившегося корнета Сергеева. Последнее время участились самоубийства. Вероятно, влияет неизвестность положения. Читаю много про голод в России. Когда, наконец, Западная Европа поймет свое положение, а наши политиканствующие общественные деятели бросят свою гнусную работу по разложению армии и потворствованию коммунизму?

Видел список потерь, понесенных Дроздовской артиллерийской бригадой за бои в Северной Таврии. Оказывается убито и ранено за этот короткий период 473 человека, то есть около 50 процентов всего состава.

Д. Пронин^143

Мои литературные неудачи^144

В 1921 году мы сидели интернированными в Галлиполи. Дроздовский гаубичный дивизион был сведен в одну батарею и помещался в большой палатке. «Женатики» – так мы называли женатых офицеров, которым удалось вывезти жен, жили в отдельных малых палатках. Удел потерпевших неудачу вообще малопривлекательный.

Начальство, с генералом Кутеповым во главе, делало все возможное, чтобы поддержать дух частей. Шли занятия, восстанавливали в памяти уставы, вспоминали теорию артиллерийского дела, процветал футбол и т. д.

Самодеятельность проявлялась в издании журналов. У нас в дивизионе выходил юмористический журнал «Лепта Артиллериста». Начальство решило, что не мешает написать историю бригады. Отдельным офицерам, участникам боев, были розданы темы, и многие из нас погрузились в литературную деятельность. Была назначена и редакционная коллегия из штаб-офицеров. Мне дали написать: «Перекопский бой 25–26 мая 1920 года» и «Бой под Богодуховом летом 1919 года».

С энтузиазмом взялся за писание. Писали мы в длинные зимние вечера, при свете фитилька, горевшего в банке от консервов, наполненной кокосовым маслом. Писательское воодушевление, энтузиазм творчества были на очень высоком уровне и, безусловно, превосходили литературные дарования.

В обоях боях, будучи еще солдатом добровольцем – наводчиком орудия, я не мог иметь широкого горизонта и наблюдать ход всей операции. Поэтому описывал возможно точнее то, что видел и в чем принимал участие. Насколько припоминаю, мною было дано довольно точное воспроизведение картины этих боев.

Писательская трагедия началась позже, когда со своими творениями я предстал пред строгим представителем редакционной коллегии полковником Ниловым. Прочтя мое произведение, относящееся к Богодуховскому сражению, полковник строго вопросил:

– Поручик, а что же это у вас обозначает: «Слева от нас начался драп якутцев»? Вы могли бы написать: «На левом фланге начали отход…» или «Был отведен, под натиском противника, Якутский полк».

– Господин полковник, да их никто не отводил, некому было, они просто удирали.

– Слушайте, поручик, так нельзя, а вот, например, при описании второго дня Перекопского боя, когда под селением Владимировка дроздовцы сбросили латышскую дивизию в Сиваши, вы пишете: «Когда батарея подходила к Сивашу, там копошилось несколько тысяч человек». Поймите же, – голос полковника повысился, – что копошиться могут только вши, но ни в коем случае войска, хотя бы и противника! Ваши отрывки не подходят!

Повышенный, безапелляционный тон полковника показывал, что всякая дальнейшая дискуссия и борьба за «реалистическое» описание боев безнадежны. Я молча взял свои произведения, произнес покорно «Слушаюсь!» и вышел из палатки.

Было темно, вдали завывали шакалы и шумело море. Поручик Вадковский^145, сидя на корточках около костра, сложенного из пучков колючей галлиполийской травы, варил суп в большой консервной банке. За день перед этим мы наловили с ним черепах, а теперь они пошли на ужин. Я подошел к костру и мрачно погрузил свои рукописи в огонь.

– Что ты делаешь?

– Видишь, сжигаю свое писание.

– Положим, это твое дело. Хорошему писателю так и полагается – помнишь Гоголя? Он только в конце своей карьеры этим занялся, а ты уже с первых шагов, – добродушно пошутил Вадковский. – Смотри! – продолжал он. – Суп уже готов, хотя дымком и отдает. Приноси свою ложку.

С. Ряснянский^146

Галлиполи^147

На рейде в Константинополе

В Константинополе, где на рейде сосредоточились все 126 кораблей, пришедших из Крыма, в течение нескольких дней шли совещания генерала Врангеля с представителями Франции, обещавшей покровительство армии. Французы желали видеть в прибывших только беженцев, отобрали большую часть оружия, взяли все привезенные из Крыма запасы продовольствия и обмундирования, чтобы поставить армию в полную от них зависимость. Генерал Врангель настаивал на сохранении воинской организации и подчинении войск своим командирам во главе с ним. Французы должны были уступить, но от своих планов распыления армии не отказались.

В результате этих переговоров прибывшие воинские части были размещены: Донской корпус в окрестностях Константинополя, кубанцы и терцы направлены на остров Лемнос, флот был направлен в Бизерту, а остальные части, сформированные в 1-й армейский корпус, под командой генерала от инфантерии Кутепова, были направлены в Галлиполи на полуостров того же наименования.

Русские в Галлиполи

22 ноября 1920 года в маленькую бухту у полуразрушенного города Галлиполи, расположенного в северо-восточной части Галлиполийского полуострова у входа в Дарданелльский пролив, прибыли первые два парохода с чинами 1-го армейского корпуса, с ними прибыл и генерал Кутепов. Французский комендант города заявил, что все части корпуса поместиться в городе не могут и должны поместиться в лагере, для которого дана долина в 6 километрах от города. Генералу Кутепову дали лошадь и проводника, и он поехал осмотреть место будущего лагеря. С возвышенного берега ему открылась эта Долина роз и смерти, названная так потому, что вдоль протекающей в долине речонки было много кустов роз и водились змеи двух пород, из них одна ядовитая, а другая род маленького удава. В долине были две небольшие турецкие фермы и кое-где росли деревья, вдали возвышались горы полуострова. «Это все?» – невольно вырвалось у генерала Кутепова.

Как ни печальна была картина, но лагерь нужно было устраивать, и на второй день по прибытии первых частей корпуса французы выдали палатки двух типов: большие на несколько десятков человек и малые на 4–6 человек. Никаких перевозочных средств французы не дали, и люди должны были на себе тащить тяжелые полотнища. Разбивка палаток затруднялась отсутствием нужных инструментов: лопат, кирок, топоров и прочего, которых выдали в очень малом количестве. Так началось устройство лагеря для войск.

Всего в Галлиполи высадилось 26 590 человек, составивших 1-й армейский корпус, в который вошли: 1) Штаб корпуса с приданными ему командами; 2) 1-я пехотная дивизия под командой генерал-лейтенанта Витковского в составе: Корниловского, Марковского, Дроздовского, Алексеевского, Сводно-Гвардейского полков, остатки частей 6-й, 13-й и 14-й дивизий с их артиллерийскими и инженерными частями и артиллерийский батальон из частей тяжелой и бронепоездной артиллерии; 3) Кавалерийская дивизия под командой генерал-лейтенанта Барбовича в составе 1-го, 2-го, 3-го и 4-го сводных кавалерийских полков из всех частей регулярной конницы и конно-артиллерийский дивизион; 4) Технический полк; 5) Военно-учебные заведения: Сергиевское артиллерийское, Николаевское кавалерийское, Александровское и Константиновское пехотные, Николаевско-Алексеевское инженерное, Офицерская артиллерийская школа, Офицерская инженерная школа, Офицерская фехтовально-гимнастическая школа; 6) Вспомогательные части и учреждения: Санитарная часть, интендантство, корпусный обоз и другие мелкие части.

В лагере расположились по одну сторону реки пехотная дивизия, по другую – кавалерийская. В городе – штаб корпуса, военно-учебные заведения, все нестроевые части и учреждения и семьи.

Состав 1-го корпуса был необычен. Это было ядро Добровольческой армии, зародившейся на Кубани, проделавшее 1-й Кубанский поход и три года боровшееся с большевиками. В нем был громадный процент офицеров и вольноопределяющихся Императорской Русской Армии, в нем были ячейки старых полков и рядом новые полки Добровольческой армии, тесно сплоченные боевой жизнью, подвигами и трудами, – все это поддерживало традиции старой Императорской армии, сохранило дух и дисциплину и сделало из 1-го корпуса не просто воинскую часть, но часть России, желавшей решать государственные задачи, а также и оплотом генерала Врангеля в его борьбе с иностранцами и левыми русскими организациями.

Превращение полуголодных и полураздетых людей, в значительной степени потерявших бодрость от перенесенного удара – потери Родины, в прежних самоотверженных борцов за освобождение России от красного ига и за ее единство – заслуга командира корпуса генерала Александра Павловича Кутепова. Необыкновенно прямой, с сильной волей, смелый, чисто русский человек, хорошо знающий психологию русского офицера и солдата, он не растерялся, попав в тяжкую обстановку в Галлиполи, а с первого же дня высадки, вникая во все нужды вверенных ему частей и всемерно стараясь улучшить их положение, одновременно стал требовать строгого выполнения строевого и дисциплинарного уставов, правильное отдание чести, выправку и опрятность в одежде. Казалось, что такая острая требовательность по отношению изнуренных людей не нужна, но позже стало ясно, как правильно учел генерал Кутепов душевное состояние людей, и этими своими требованиями он поднял их дух и энергию. Благодаря его энергии и настойчивости части корпуса скоро оправились от перенесенного ими потрясения – прекращения борьбы и ухода в изгнание. Он твердо верил, что для спасения России нужна армия, и приложил все усилия для ее восстановления в рамках 1-го корпуса.

В годовщину пребывания корпуса в Галлиполи генерал Врангель в своем приказе так сказал о генерале Кутепове: «Величием духа, всесокрушающей силой, непоколебимой верой в правоту нашего дела и безграничной любовью к Родине и армии он неизменно в самые трудные дни нашей борьбы вселял в свои части тот дух, который дал им силы на Родине и на чужбине отстоять честь родных знамен. История в будущем оценит генерала Кутепова, я же высказываю ему мою безграничную благодарность за неизменную помощь и дружную поддержку, без которой выпавший на мою долю крест был бы непосилен».

Пребывание в Галлиполи можно разделить по времени на две неравные части. Первая, более короткая, когда людям пришлось устраивать свою жизнь практически в «голом поле» и в полуразрушенном городе, сделать хотя бы примитивное жилище и иметь возможность сварить себе еду, и вторая, более длинная, когда, оправившись, корпус занялся всесторонней деятельностью в широком масштабе с планами на будущее.

Размещение корпуса и техническая помощь при размещении

В лагере каждый полк, получив палатки, стал устраиваться на отведенном ему участке, и скоро вся долина покрылась рядом палаточных «поселков». Кроме палаток, в некоторых частях устраивались землянки, прикрытые брезентами, в некоторых таких землянках селились семейные офицеры. Первое время приходилось спать на земле, но постепенно из веток и морской травы были устроены примитивные койки. Никакой «мебели», конечно, не было, не было и посуды для еды и кухни, все это делалось из консервных банок и ящиков из-под консервов. Для отопления палаток делали примитивные очаги, топливом служил кустарник, росший вдоль реки и на склонах гор. Освещение почти отсутствовало, так как французы не давали керосина. Чтобы хоть немного осветить палатки, делали примитивные «каганцы» из консервных банок, наливая в них кокосовое масло, удержанное из продовольственного пайка. Примерно через месяц после высадки в Галлиполи воинские части как-то устроились в лагере, привели себя в порядок и стали украшать свои полковые городки, складывая на передних линейках из разноцветных камней русский герб и другие национальные и полковые эмблемы.

В городе для жилья были использованы все свободные, даже сильно разрушенные строения, часто без одной или двух стен. Только немногим удавалось найти комнату в жилых домах, притом что турки холостых мужчин в свой дом не принимали, за такие комнаты нужно было платить, а деньги или драгоценные вещи были только у немногих лиц. Военно-учебные заведения разместились в разных сараях и даже в полуразрушенной мечети. Для штаба корпуса был отведен специальный дом.

Для семей были устроены общежития в домах. Некоторые семейные офицеры или небольшие группы офицеров поселились в пещерах на берегу моря. Одна семья устроила себе жилье в перевернутой старой фелюге. Даже на старом турецком кладбище поселилось несколько человек.

Для приведения в жилой вид всех этих помещений было потрачено масса времени и труда, своими силами селившиеся в них сделать это часто не могли, и тут на помощь им пришло сформированное управление корпусного инженера, которое ведало всеми видами технической помощи войскам и семьям и даже отчасти и населению Галлиполи, приступив к работе тотчас по высадке войск.

Обозревая всю проделанную корпусными инженерами и техниками работу, в чрезвычайно трудных условиях, при отсутствии самых примитивных инструментов и нужного материала, невольно вспомнился один роман Жюля Верна, в котором описывалось, как небольшая группа людей была выброшена бурей на необитаемый остров, имея у себя карманный нож и часы, стекло коего было использовано для зажигания огня солнечными лучами. Благодаря необыкновенно широким знаниям и таланту возглавителя этой группы через некоторое время было сделано прекрасное жилище, изготовлены орудия и заведено хозяйство.

Нечто подобное этому чудесному превращению проделали в Галлиполи наши инженеры и техники. При высадке в Галлиполи они не имели ни инструментов, ни материалов, но русская изобретательность, серьезные знания, предприимчивость и настойчивость помогли преодолеть все препятствия и даже противодействия французов. Нужные материалы находили в брошенном немцами и турками металлическом хламе, вплоть до неразорвавшихся снарядов и колючей проволоки. При помощи немногих инструментов и скромной денежной помощи американцев, русских общественных организаций и французского командования создали свои мастерские и сделали нужные инструменты. Самый краткий перечень их трудов показывает, какую большую помощь они оказали и как разнообразна она была. Все строительные работы в лагере и в городе были проделаны под их руководством. Была проведена узкоколейная железная дорога из города в лагерь для подвоза провианта. Были устроены бани, кухни, хлебопекарни, лазареты и снабжены нужным оборудованием. Построена интендантская пристань для выгрузки грузов для корпуса, корпусной театр и пр. Улучшено водоснабжение в городе, где исправлен водопровод, построенный еще римлянами, и в лагере. Устроены разные мастерские, в которых изготовлялись даже престолы и алтари для наших церквей. Построен общий памятник всем умершим в Галлиполи из принесенных каждым офицером и солдатом больших камней, и изготовлено много крестов на могилах. Исправлены автомобили и оружие. Все работы, иногда очень тяжелые, производились главным образом офицерами, которые ради оказания помощи своим же боевым друзьям не гнушались никакой работой. Это отметил в приказе генерал Кутепов, написав: «Никакой труд не может быть унизителен, если работает русский офицер».

Снабжение корпуса

а) Питание. Продовольствие корпус получал от французов, которые выдавали каждый день продукты по числу людей в корпусе. Паек был скудный, люди определенно голодали, особенно мало давали хлеба – 500 граммов в день на человека – и жиров: свежее мясо давали редко, свежих овощей вообще не давали. Одно время даже грозили, что с 1 апреля прекратят выдачи пайков, но не прекратили, а уменьшили его, выдавая всего по 350 граммов в день. Чтобы как-то хоть немного увеличить этот паек, русскому командованию удалось купить немного муки и довести благодаря этому паек хлеба до 500 граммов, который выпекали в местных хлебопекарнях. Командиры войсковых частей, желая хоть немного лучше накормить слабых и больных в полку, вспомнили о существовании «мертвых душ», которыми так ловко пользовался Чичиков, – и при требовании пайков показывали несколько больший состав свих частей, деля полученные лишние пайки между своими больными. Чтобы несколько утолить голод, люди продавали все, до нательных крестов, а часто и казенное обмундирование.

Для питания тяжело больных, изнуренных, для женщин и детей усилиями русских общественных организаций и с помощью американского Красного Креста были устроены питательные пункты, главным образом в городе. Весною вдоль реки в лагере появилось много небольших черепах, из которых варили суп. К сожалению, скоро всех черепах поели. Некоторые солдаты не хотели их есть, считая их «погаными».

б) Вещевое довольствие. Корпус высадился в Галлиполи не только голодный, но и полураздетый, так как при быстрой эвакуации войсковые части не могли запастись обмундированием, а армейские запасы обмундирования, сукна, кожи и прочего, прибывшие на одном из больших пароходов, французы отобрали!!!

Только в феврале французы выдали немного белья и одежды. Из выданных одеял шили шаровары, из белых халатов шили рубахи. Особенно остро стоял вопрос с обувью. Пришлось сапоги отчасти заменять ботинками с гетрами. Все же удалось, хотя бы для смотров и парадов, всех одеть в белые рубахи. Только корниловцы – по традиции – белые рубахи перекрасили в черный цвет. Цветные фуражки шились из полотенец, кокарды делали из жести в корпусной мастерской. Приспособлялись и изобретали как только могли, лишь бы не терять воинского вида.

в) Санитарная часть. Благодаря недоеданию и примитивным условиям жизни грозила опасность массового заболевания тифом, туберкулезом и прочим, и поэтому была крайняя необходимость в возможно лучшей постановке санитарной части. С войсками в Галлиполи в целом виде прибыли только один госпиталь Красного Креста и передовой санитарный отряд. Еще при выгрузке с пароходов было обнаружено около 200 больных, которых отправили в госпиталя в Константинополе, а в городе и в лагере спешно организовывались корпусные, дивизионные и полковые лазареты. Вначале не было никакого оборудования, главное – кроватей и постельного белья. Постепенно при помощи американского Красного Креста и русских общественных организаций, отчасти и французов, и собственными трудами лазареты были устроены и снабжены самым необходимым. Для туберкулезных на берегу моря американцами была устроена здравница. Берега реки Биюк-Даре в лагере очищены от кустарников, в которых гнездились малярийные комары. Были устроены бани и даже организована химико-бактериологическая лаборатория. Для инвалидов был устроен инвалидный дом. Благодаря общим усилиям и русской изобретательности (как и в технической части) санитарная часть была организована и войска и беженцы получали необходимую медицинскую помощь.

г) Строевое дело и воспитание в корпусе. Во время Первой мировой войны нормальная подготовка офицеров и солдат прекратилась; это сильно понизило качество Русской армии. Во время Гражданской войны это положение еще ухудшилось. Желание сохранения армии привело к необходимости поднять военное образование в 1-м корпусе. Условия, в которых находился корпус, мешали правильному ведению занятий, но все меры были приняты для поднятия военного образования чинов корпуса. Уже 21 января приказом по Пехотной дивизии было приказано приступить к занятиям, но обучение по условиям жизни приходилось вести урывками. Сначала требовалась воинская выправка, правильное понятие о строе и необходимость иметь воинский вид, затем изучение воинских уставов.

С наступлением весны перешли к изучению тактики, а потом и к маневрам одно- и двусторонним. Обучению в специальных войсках (артиллерийских, инженерных и др.) мешало отсутствие нужных пособий, инструментов и приборов, но пользовались всякой возможностью, чтобы пополнить недостающее. Так, мотористы подняли в заливе брошенный французами мотор, почистили его, разобрали и изучили. Обучались все, начиная со старших офицеров, не получивших полного военного образования, до солдат включительно. Были образованы даже штаб-офицерские курсы артиллерийские и стрелковые. Для пополнения современными военными знаниями были переведены несколько специальных военно-научных книг, вышедших в последние годы. Кроме систематических курсов, были организованы лекции для желающих в лагере о современном положении военного дела и о Первой мировой войне. Общее руководство всем сосредоточивалось в руках генерала Кутепова.

Прибывающие на пароходах в Галлиполи офицеры и солдаты в сильной степени были с подорванным воинским духом и ослабленной дисциплиной, а главное – удрученные неопределенностью как своей личной судьбы, так и вообще воинских частей. Для них было неожиданностью строгое требование командира корпуса воинского порядка и дисциплины. Военные училища и кадровые строевые офицеры и строевые части держались хорошо, но высадилось много воинских чинов, не входивших в части, и они были одеты неряшливо и душевно сильно опустились, и сразу принятые генералом Кутеповым меры по приведению в порядок всех военнослужащих заставили и этих людей ободриться. Хотя обучать и воспитывать людей приходилось в тяжелой обстановке голода, нищеты и тяжелых работ по устройству корпуса в «голом поле», но систематическая и настойчивая работа, имевшая в виду воодушевить всех чинов корпуса идеей стойкого служения Родине и необходимости продолжения вооруженной борьбы с большевиками, скоро дала прекрасный результат, ободрив людей.

В новых условиях, когда на одного офицера в части приходилось тоже от 1 до 2 солдат, надо было создать начальника авторитетного и умелого в данных условиях. Нужно было также создать из чинов корпуса хорошо подготовленный кадр для будущей армии, что требовало от них сознания единства общего служения для офицера и солдата.

Через несколько дней по высадке генерал Кутепов отдал приказ: «Для поддержания на должной высоте доброго имени и славы русского офицера и солдата, что особенно необходимо на чужой земле, приказываю начальникам всех степеней строго следить за выполнением всех требований дисциплины. Вверенный мне корпус должен быть образцом войск Русской армии и пользоваться тем же уважением иностранцев, каким пользовалась доблестная Русская армия».

Со своей стороны генерал Врангель 1 декабря 1920 года отдал следующий приказ: «По устройстве войск на новых местах главной заботой начальников всех степеней должно быть создание прочного внутреннего порядка во вверенных мне частях. Дисциплина в армии и флоте должна быть поставлена на ту высоту, какая требуется воинскими уставами, и залогом поддержания ее должно быть быстрое и правильное отправление правосудия». Для этого в корпусе вскоре по высадке были организованы корпусной и военно-полевые суды, приговоры коих объявлялись в приказах. Нужно отметить, что тяжелые физические работы, выполняемые офицерами, и необычайное положение многих штаб- и обер-офицеров, попавших на положение рядовых, которые жили и работали наравне с солдатами, требовали от командиров частей проявления большого такта и внимания к своим подчиненным, идейно оставшимся в частях для служения Родине. Этому способствовало, с одной стороны, повышение взаимного уважения чинов друг к другу, а с другой – непрерывная забота высшего командования о нуждах подчиненных, что ясно ощущалось всеми.

На чужбине сильно обострилось чувство привязанности к своей части и одновременно появилось общее объединение: «Мы – Галлиполийцы». Генерал Врангель понимал переживания армии и в одном из своих приказов писал: «Офицер Русской Армии всегда был рыцарем, верным хранителем традиции армии и ревниво оберегал доблесть носимого им звания». Такое обращение к армии воспитывало и ободряло. Как равно приказ генерала Кутепова, запрещавшего в разговорах бранные слова.

Указанная генералом Врангелем цель «Русская Армия должна продолжать борьбу за освобождение России» являлась как бы завершением всех мер воспитания корпуса в Галлиполи.

Воспитательное значение для войск и для укрепления связи их с высшим командованием играли смотры и парады в Галлиполи, особенно в присутствии генерала Врангеля. И в мирное время на смотрах начальники проверяли боевую подготовку войск, а на парадах войска могли щегольнуть своей выправкой. В Галлиполи их значение еще усилилось, ибо смотры показали, что дух войск ожил, и на смотрах представлялись настоящие воинские части, а парады дали возможность показать не только своему начальству, но и иностранцам, что перед ними настоящие войска, готовые вновь идти в бой и преданные своему вождю. Парадов было несколько, и в большие праздники, и по случаю приезда генерала Врангеля. Особенно запомнился парад 15 февраля 1921 года в присутствии генерала Врангеля и иностранных офицеров и журналистов.

Был серый пасмурный день. Войска были выстроены широким фронтом на громадном поле. К фронту на автомобилях подъехали генерал Врангель, иностранные офицеры и журналисты. Едва Главнокомандующий подошел к правому флангу, как неожиданно разошлись тучи и яркое солнце осветило всю долину. Это произвело потрясающее впечатление на войска, как какое-то указание свыше. Общее восторженное «Ура!» пронеслось по всем рядам. У многих были слезы на глазах. Это было чувство радости и любви к Главнокомандующему. В ответ на его приветствие «Здорово, орлы!» вновь понеслось общее «Ура!». После обхода войск он обратился к войскам с короткой речью, в которой призывал крепко держаться, не поддаваясь никаким увещаниям. Закончился парад блестящим церемониальным маршем. Стройными рядами проходили в сомкнутых колоннах полки. Впечатление от этого парада было огромное, никто не ожидал такой внушительной картины. Особенно были поражены иностранцы. Можно было заметить, что иностранные офицеры с явным удовольствием наблюдали этот парад, а один из них громко сказал: «Нам говорили, что тут беженцы, а на самом деле это настоящая армия».

На другой день был парад частям в городе. Блестящий парад произвел громадное впечатление на местных жителей, никогда не видевших ничего подобного. Особо сильное впечатление от этих парадов было у самих войсковых частей, которые увидели себя все вместе и почувствовали свою силу и бодрость духа. Нужно упомянуть о параде после освящения памятника всем умершим в Галлиполи, когда после молебна части прошли церемониальным маршем перед памятником. Эти смотры и парады были как бы «смотрами духа» и давали генералу Врангелю и генералу Кутепову уверенность, что войска представляют твердую духом воинскую силу, которая им предана. И действительно, несмотря на оставление Крыма и сидение в ужасных условиях в Галлиполи, ореол генерала Врангеля был необыкновенно высок, он был как образец бесстрашия, твердости и благородства. Все чувствовали, что не во имя личных интересов или честолюбия генерал Врангель сохраняет свой пост, но по долгу русского офицера.

Нужно сказать несколько слов о взаимоотношениях с французами. Французы приняли на себя снабжение всем необходимым русских, прибывших из Крыма, но при этом они с самого начала желали смотреть на нашу армию не как на воинскую часть, а как на беженцев, которые должны быть подчинены только им. Это противоречило нашим планам и нашим взглядам, что все время создавало конфликты, более или менее благополучно разрешаемые.

Иметь дело с французами приходилось в двух местах: в Константинополе, где с высшими властями гражданскими и военными вели переговоры генерал Врангель и его начальник штаба генерал Шатилов. В Галлиполи, где был комендант города и стоял небольшой французский гарнизон – батальон сенегальцев с пулеметами, – вел переговоры генерал Кутепов и его штаб. К сожалению, французы «забыли», что русские были их союзниками и несколько раз спасали их от разгрома немцами, неся при этом жестокие потери. Здесь их основным желанием было поскорее избавиться от русских (особенно от организованных воинских частей), не нести никаких расходов, хотя в возмещение расходов по довольствию они взяли все корабли, привезшие русских из Крыма, и все вывезенные запасы, в частности большое количество меди.

При этом некоторые представители французской армии смотрели на русских в лагерях свысока и позволяли себе грубости, что, конечно, обижало русских, часто старше их в чинах, и обостряло отношения. Только твердая позиция, полная достоинства, заставила французов считаться с Русским корпусом и не доводить до крайности. Укажу на два случая обострения этих взаимоотношений.

Первый раз в декабре 1920 года, когда в Галлиполи прибыл новый комендант подполковник Томассен с инструкциями от командира Оккупационного корпуса. Он пригласил к себе в управление генерала Витковского, временно заменившего генерала Кутепова, серьезно заболевшего, и предъявил ему следующие требования командира Оккупационного корпуса: Русская Армия не является больше армией, а лишь беженцами. Генерал Врангель больше не Главнокомандующий, а тоже простой беженец, и в Галлиполи никакого армейского корпуса и никакого начальства нет, а все одинаковые беженцы и должны подчиняться только ему как французскому коменданту, а он приказывает сдать французам все имеющееся у нас оружие и сообщить частям об исполнении этих требований. Генерал Витковский спокойно его выслушал. Зная взгляды генерала Кутепова и будучи убежден, что найдет у него поддержку, он спокойно сказал подполковнику Томассену: Русская Армия и после эвакуации осталась армией, генерал Врангель был и есть наш Главнокомандующий, в Галлиполи расположены не беженцы, а войска, составляющие корпус, во главе его временно находится он, и только его приказания будут исполняться войсками, никакого оружия ему не будет сдано, а на него он – генерал Витковский – смотрит как на офицера союзной армии и коменданта соседнего гарнизона. Взволнованный таким ответом, подполковник Томассен заявил, что примет суровые меры, чтобы приказание французского командования было исполнено, и пригрозил, что арестует и вышлет в Константинополь генерала Витковского. На это генерал Витковский сказал, что войска поступят так, как он им прикажет, и ушел. Придя в штаб корпуса, генерал Витковский приказал принять меры на случай тревоги. Французский же гарнизон (сенегальцы) оплелся проволокой, и было замечено, что настроение у них тревожное. Так продолжалось до праздника Рождества Христова, когда во время богослужения в церковь пришел подполковник Томассен с чинами своего штаба и после окончания службы поздравил генерала Витковского с праздником. Французы признали силу и решимость нашу и ничего не предприняли.

К лету 1921 года выяснилось стремление распылить галлиполийские войска. Французы выпустили ряд обращений и объявлений, призывая русские войска не подчиняться своим начальникам, а отправиться или в Советскую Россию, или в Бразилию и иные места. Одновременно урезали и так полуголодный паек. Положение оставалось тревожное, генерал Кутепов не скрывал своих опасений, что французы могут совсем прекратить выдачу продовольствия, и считал, что единственным достойным выходом будет походным порядком двинуться на Чаталджу и Константинополь. По мнению генерала Кутепова, занятие Константинополя явилось бы внушительной демонстрацией, способной обратить внимание мира на положение Белой армии.

Подготовка шла в полной тайне, и французы о ней ничего не знали. Но маневры частей корпуса, делаемые для втягивания частей на случай такого похода, обратили внимание французов, и они, боясь выхода корпуса из Галлиполи, приказали своей канонерке сделать пробный обстрел участка дороги на Константинополь, проходящей близко от берега моря. Французы выдачу пайка не прекратили, и поход на Константинополь не состоялся, но до конца пребывания русских в Галлиполи французы все время старались распылить корпус и уменьшить расходы на его содержание, хотя эти расходы по сравнению с общим государственным бюджетом Франции были «грошовые».

Когда воинские части в городе и в лагере несколько устроили свою жизнь, оборудовав жилье и наладив питание, они не «почили на лаврах» и проявили всестороннюю культурно-просветительную деятельность, показав, что корпус не только воинская единица, занятая исключительно военным делом, а действительно часть России.

Недостаток места для этой статьи не позволяет мне подробно остановиться на этой стороне деятельности русских в Галлиполи, но я в самых кратких чертах обрисую все стороны этой очень важной для Галлиполийцев деятельности.

д) Церковь. Сразу же после высадки в Галлиполи люди, помимо устройства своей жизни, потянулись в храм. Первое богослужение было в греческой церкви, где греческий митрополит призвал свою паству помочь прибывшим русским и разрешил в своем храме служить русским. Этот греческий храм стал нашей корпусной церковью. Постепенно при военных училищах в городе и в полках в лагере стали устраиваться церкви в палатках. Всего в лагере было устроено 7 церквей. Очень трудно было устроить внутреннее устройство церквей. Иконостасы делались из одеял, и на них вешались написанные на полотне иконы, работы наших же художников. Престолы, жертвенники, аналои делались из ящичных досочек. Из консервных банок и других жестянок делались необходимые для церкви предметы. Люстры, паникадила, лампады – все делалось своими руками, часто с большим искусством. Одна из церквей откуда-то достала небольшой колокол. В других церквях устраивались звонницы из кусочков рельс. Образовались прекрасные хоры. Богослужения совершались в городе каждый день. Богослужебных книг не хватало, их переписывали от руки. В особо больших праздниках совершались крестные ходы. Особенно торжественна была пасхальная служба: временно была устроена церковь на футбольном поле. Молящихся собралось более 10 000 человек. Подъем был необыкновенный. Духовенство после богослужений всегда говорило проповеди. Пережитые ужасы Гражданской войны и изгнание не прошли даром для людей, и в массе можно было наблюдать духовное перерождение и любовь к своей Родине и Церкви.

е) Военно-учебное дело и общеобразовательные курсы. Обучение детей. В Галлиполи было 6 военных училищ и 14 офицерских школ. Такое большое количество военно-учебных заведений, а затем и создание нескольких общеобразовательных курсов объясняется желанием дать молодым людям хотя бы сокращенное военное и общее образование и приобрести и другие знания. Так, на офицерских курсах читались лекции на темы: политический и национальный вопрос в России, аграрный вопрос, законоведение, государственное значение Церкви и пр. Несмотря на тяжелые условия жизни, недостаток преподавателей и учебных пособий, даже просто писчей бумаги и карандашей, было достигнуто много, так как Русский корпус в Галлиполи в массе состоял из интеллигентных людей. Много было с высшим и средним образованием, малограмотных или неграмотных в корпусе были единицы.

В дополнение к военно-учебным заведениям для улучшения образовано ряд курсов. Первоначально в них читались лекции по отдельным предметам, а позже по разработанным программам.

Возникли высшие общеобразовательные курсы, где читались между прочим лекции по высшей математике, государственному праву и пр. Были курсы и с прикладными предметами: бухгалтерия, гражданское строительство и др. Школ для малограмотных и неграмотных было всего 2–3, так как таковых в корпусе насчитывались единицы.

Для детей с помощью американского Красного Креста и образованного Корпусного дамского комитета сначала был устроен питательный пункт и детский сад, чтобы дать приют маленьким сиротам. Позже была образована гимназия имени генерала П.Н. Врангеля, при которой была своя церковь, интернат, библиотека и гимнастическая площадка. Учеников в ней было: мальчиков 159 и девочек 49. Преподавателями были бывшие преподаватели русских учебных заведений.

Кроме этих курсов, в городе и лагере образовался ряд кружков (всего 15). Офицеров Генерального штаба, агрономов, академическая группа, медицинское общество, общества художников и музыкантов, артистов театра и много спортивных.

Очень скоро почувствовался книжный «голод», так как мало кто вывез из России хотя бы одну книгу. На помощь пришли русские общественные организации, приславшие около 2000 книг, из которых были образованы библиотека и читальня.

Со своей стороны обитатели Галлиполи начали издавать свои иллюстрированные журналы, в которых художники помещали свои рисунки и очень удачные карикатуры, главным образом на французов. Художники сначала писали иконы для церквей, а потом картины, и даже устроена была выставка их произведений. Наиболее интересным был иллюстрированный журнал: «Развей горе в голом поле». Кроме этих журналов, часто выпустивших только 2–3 номера, был составлен капитальный труд «Русские в Галлиполи», отпечатанный позже, в 1923 году, в Берлине.

Кроме журналистов, выявилось много поэтов, стихи которых были потом помещены в печати. Темы стихов были и личные, но большинство касалось или Галлиполи, или России и служению ей. Приведу два небольших стихотворения:

О долина пустынная смерти и роз,

Гадов, змей, сколопендр, скорпионов!

Сколько горя я в лоне твоем перенес,

Не сочтут и десятки Ньютонов.

И другое – о России и армии:

Русь православную,

Боже, избави

Ныне от гнета толпы!

Ныне в борьбе святой,

Боже всесильный,

Армию нашу на веки храни.

Бывшие в полках небольшие хоры и песенники в Галлиполи разрослись в большие прекрасные хоры, лучший из них пел постоянно в Греческой церкви. К сожалению, только немногие полки сохранили свои оркестры и хоры трубачей. Они выступали на парадах и смотрах, что очень скрашивало эти торжества.

Кроме строевых занятий, был развит и спорт. Кроме школ, было образовано несколько футбольных команд, и происходили состязания. Не был забыт и театр. В корпусе оказалось несколько профессионалов, артистов, которые при помощи юнкеров и полков в лагере устроили под открытым небом (только сцена была закрыта крышей) два больших театра на 2000–2500 человек с партером и ложами. В театре был поставлен ряд прекрасных пьес, и залы были всегда переполнены.

Чтобы информировать галлиполийцев о том, что происходит на свете, была организована Устная газета, на которой выступало много докладчиков на разные темы; сеансы Устной газеты происходили главным образом в театрах.

Все вышеупомянутые культурные начинания могли образоваться только при помощи русских общественных организаций и отчасти иностранцев (американцев Международного Красного Креста и бельгийцев). Они также устроили ряд мастерских, в которых так нуждались войска и семьи.

Нужно упомянуть о прибывших с войсками семьях. Положение женщин и детей вначале было очень тяжелое, и только стойкость, умение приспособиться к обстановке и терпение русской женщины дало возможность женщинам и детям довольно быстро улучшить условия своей жизни. Нужно, конечно, отметить, что американский и Международный Красный Крест оказывали им значительную помощь. Всего женщин прибыло в Галлиполи 1100 душ. Они устроили 13 общежитий, в которых, к сожалению, не всегда жизнь была спокойно налажена: уж слишком примитивны были условия. Для женщин, в частности, ожидающих ребенка, были устроены специальные палаты в госпиталях. Женщины скорее, чем мужчины, находили себе работу среди местного населения и тем помогали своим семьям.

Нужно отметить о взаимоотношении русских и местных жителей в городе Галлиполи, в котором после приезда корпуса оказалось: русских – 8400, греков – 4300, турок – 2900 и евреев – 1400, небольшое количество армян и французский гарнизон из сенегальцев – 800 человек. Город приобрел «русский» оттенок, на улицах появились русские надписи. Перед некоторыми нашими официальными учреждениями, во главе со штабом корпуса, висели русские флаги.

Местное население с ужасом встречало прибывших русских, так как ранее бывшие в Галлиполи воинские части турок, немцев, англичан и французов очень обижали жителей, грабили их и приставали к их женщинам. Но очень скоро местные жители увидели, что плохо одетые, нуждающиеся во всем русские никого не обижают и никого не грабят. Однажды греческий префект был у генерала Кутепова и сказал: «Посмотрите, вот уже более полугода русские живут в наших домах на скудном пайке, а вокруг их домов безопасно бродят сотни кур и иной птицы. Уверяю вас, что всякая другая армия давно бы их всех съела». Населению также очень нравилось отношение русских к женщинам. За все время пребывания русских в Галлиполи не было ни одного случая, чтобы русские были бы грубы или невежливы к местным женщинам.

С греческими властями дружеские отношения установились с самого начала, чему особенно содействовало единство веры и сочувствие греческого митрополита Константина, который представил русским право служить в греческой церкви и помог, чем мог, при устройстве наших церквей в городе. Особенно это единение чувствовалось во время больших православных праздников. Греки сразу же по прибытии русских предложили им свой лазарет и бани, что сильно облегчило положение прибывших больных. Особенно трогательно было приглашение русских детей на елку к грекам в праздник Рождества Христова. Отношения к туркам также установились очень хорошие. Семьи турок приютили у себя многие русские семьи. Авторитет генерала Кутепова (Кутеп-паши) у турок был так велик, что иногда они обращались к нему для разбора их личных дел. Когда в Галлиполи прибыл генерал Врангель, они поднесли ему достархан (угощение, которым чествуют особо почетных гостей). С армянами отношения были сдержанные, но вполне приличные. С евреями русские никаких отношений не установили, но ни дружбы, ни вражды между ними не было.

Греческий префект как-то писал генералу Врангелю: «Отличительные черты Вашей армии, имеющей такого доблестного вождя, – храбрость, великодушие, самоотверженность и другие благородные проявления человеческой души. Здешнее население гордится возможностью дать приют этой армии и счастливо высказать благодарность, которую питает к Вашему народу, представленному Вашей армией».

Близился отъезд из Галлиполи. Оглядываясь на проведенный в нем год, нужно отметить, что корпус, заботясь о своем сохранении и «о хлебе насущном», не забывал, а даже особенно сильно, иногда с болью, иногда с гордостью думал о России и считал, что он то крепкое русское ядро, вокруг которого объединятся разбросанные по всему миру русские люди. Идея служения России и своей неразрывной связи с ней сказывалась во всем, от Галлиполийского памятника на русском кладбище, на фронтоне которого был изображен русский двуглавый орел, до всех устроенных культурно-просветительных русских учреждений и русских песен полков и юных юнкеров: «Смело мы в бой пойдем за Русь святую…» или «Марш вперед, Россия ждет, юнкерские роты».

Корпус старались распылить иностранцы. Русские люди, потерявшие русское имя и лицо, травили его в печати, но он стойко перенес все это, готовый всегда поднять свое трехцветное знамя «За Россию». Веру в грядущее возрождение России и любовь к ней поддерживал командир корпуса и «творец Галлиполи», русский до глубины души и готовый на всякие жертвы во имя ее генерал Кутепов.

Отъезд из Галлиполи

Генерал Врангель очень скоро после эвакуации из Крыма начал переговоры о переселении частей армии в славянские страны, но только в августе было получено разрешение на переезд в Югославию кавалерийской дивизии, принятой на пограничную стражу. В сентябре Чехословакия приняла, для окончания высшего образования, 100 студентов. Они были выбраны специальной комиссией Академической группы в Галлиполи. Генерал Кутепов утвердил этот выбор, и группа как воинская часть отбыла в Прагу. С перевозкой остальной массы галлиполийцев произошла заминка, что породило много противоположных слухов и создавало тревожное положение. Генерал Врангель понимал эту тревогу и боязнь еще раз зимовать в лагере и отдал следующий приказ: «Дорогие соратники! 8 месяцев я оторван от вас. Вдали от родных частей я мысленно переживаю с вами лишения и тяготы. Я знаю ваши страдания, ваши доблести. Ваша стойкость, ваша беззаветная преданность долгу дают мне силы вдали от вас отстаивать честь родного знамени. Низкий вам поклон. Все, что в моих силах, я делаю для ускорения отправки оставшихся в Галлиполи и Кабакдже частей. Ныне издалека я шлю вам мой горячий привет». Этот приказ несколько ободрил людей.

15 ноября исполнился год ухода из России. В этот день генерал Врангель утвердил знак «В память пребывания Русской армии на чужбине» – черный крест (той формы, как на памятнике на кладбище в Галлиполи) с белой каймой. На кресте даты «1920–1921» и надпись соответственно тому, где были части: «Галлиполи», «Лемнос», «Бизерта». Носится этот знак на левой стороне груди выше других знаков. 22 ноября наступила годовщина пребывания в Галлиполи. В этот день после молебна было торжественно основано Общество Галлиполийцев, в которое вошли все, включая женщин и детей, претерпевших «Галлиполийское сидение». Проходили в тревоге дни, а обещанные пароходы не приходили. Выпал снег, шторм снес большинство палаток в лагере, думалось, что придется тут зимовать, но пришло радостное известие, что идут пароходы.

Странное чувство было в эти последние дни. Те, которые уезжали, покидали Галлиполи без той радости, о которой мечтали. Впереди было новое, неопределенное, позади оставалось хотя и тяжелое, но о котором можно с гордостью вспоминать.

Накануне отъезда последнего эшелона, с которым уезжал и генерал Кутепов, на Галлиполийском кладбище у памятника была отслужена панихида; это было прощание с остающимися здесь навсегда. Панихида была особенно задушевной и трогательной.

На следующий день, 18 декабря, отходил последний эшелон. Отъезд был совсем иным, чем приезд год назад. Население провожало своих друзей. Городское управление одну из улиц назвало улицей генерала Врангеля. Утром перед посадкой на пароход был последний парад и молебен. На богослужении присутствовали: греческий митрополит со своим духовенством, мэр города, префект, турецкий муфтий, французский комендант подполковник Томассен со своими офицерами, все с русскими орденами. После парада генерал Кутепов, обращаясь к войскам, сказал: «Вы целый год несли «крест», теперь крест носите на груди в воспоминание пережитого. Объедините же вокруг этого креста русских людей, носите честно русское имя и не давайте в обиду русское знамя». Обращаясь к провожающим, он поблагодарил местное население за теплый прием, а затем умышленно, не желая напоминать о прошлых обидах, в лице французских офицеров поблагодарил Францию, единственную страну, оказавшую нам приют, и провозгласил «Ура!» за Францию.

В момент отъезда в городе закрылись все магазины. В греческой церкви зазвонили колокола, все население города высыпало на пристань провожать «Кутеп-пашу». Французские офицеры провожали генерала Кутепова, садившегося последним, до катера. При звуках Преображенского марша, Марсельезы и Греческого гимна пароход «Ак-Дениз» отошел из галлиполийского рейда.

Генерал Кутепов, стоя на корме, смотрел на уходивший город и сказал стоящим с ним офицерам: «Закрылась история Галлиполи. И могу сказать, закрылась с честью».

К сожалению, последний пароход не мог взять всех. В Галлиполи остались около 200 человек, сведенных в Галлиполийский отряд, под командой генерал-майора Мартынова. Два года этот отряд оставался в Галлиполи. Люди работали у англичан, которые выделяли их от остальных беженцев, не стремились разрушать их воинскую организацию и ценили их труд. Генерал Мартынов сумел до конца сохранить галлиполийскую традицию. Только в 1923 году этой группе удалось прибыть в Югославию.

В. Матасов^148

Конноартиллеристы в Галлиполи^149

Пароходы вышли в море переполненными до крайности. Все трюмы, палубы, проходы, мостики были буквально забиты людьми. Слава богу, что море, хотя и встретило непогодой, было совершенно спокойно и качка была мало заметна. Переезд по морю до Константинополя длился несколько дней и являл собою непрерывную нить физических лишений для голодных людей.

На железной палубе, без всякого прикрытия от дождя и леденящего ветра, или в забитом трюме, откуда, чтобы выбраться по своим неотложным нуждам, требовалось затратить час, – все это было мучительно. Не могу вспомнить, чем я питался в это время; знаю, что был голоден: выдавалось по кружке воды и немного муки. Низкий ящик, на котором я нашел себе место, оказался с бутылками вина, о чем я дал знать своей батарейной братии. Мы этому вину отдали должную дань уважения, что помогло нам скрасить наши лишения и заглушить голод.

Кругом вода и небо. Еще развеваются над нами родные андреевские флаги, еще составляем мы часть Российского государства. Но вот показались огни маяков у входа в Босфор, появились зеленеющие берега, жилища людей, заводы. Потом развертывается широкая, прекрасная панорама Константинополя.

Прошли по рейду мимо прибывших ранее судов. Вот и «Генерал Корнилов». У трапа появляется знакомая высокая фигура генерала Врангеля. Пароход сразу оживает какой-то радостной бодростью. Главнокомандующий здоровается с войсками, в ответ единодушное «Ура!».

Пароходы с русскими изгнанниками стали приходить на константинопольский рейд начиная со 2-го и кончая 10 ноября (ст. ст.), причем, когда первые суда уже отошли оттуда в Галлиполи («Саратов» и «Херсон» – 8 ноября), суда из Керчи только что начали прибывать. Все же одновременно более 100 русских судов, военных и торговых, крупных и мелких, стояли облепленной, голодной армадой на внешнем рейде Константинополя и выкинули флаги «хлеба» и «воды».

Это были не только условные знаки и морские сигналы. Это был крик о помощи десятков тысяч людей, не имевших на сегодня ни хлеба, ни воды. В первые дни подходили к пароходам какие-то случайные катера и больше наводили справки, чем подвозили продовольствие. То американцы подвезут молоко и шоколад детям, то французы сгрузят консервы, то наши русские земцы подвезут в мешках давно жданный хлеб. А на пароходах продолжалась та же давка, грязь, общий голод. Международная полиция следила за тем, чтобы русские не съезжали на берег. Всюду была жизнь, а русские изгнанники все сидели в своих невольных тюрьмах и терпеливо ждали решения своей участи.

«Я был вчера, – писал в те дни один из молодых наших писателей, – 6 ноября 1920 года (ст. ст.), среди 66 кораблей, стоявших в Мраморном море, в устье Босфора. Я разыскивал на них остатки замученных русских писателей, а нашел 130 000 распятых русских людей. Они поставлены на глаза всего мира, на самом видном месте между Европой и Азией, но их видят далеко не все обитатели Европы. Это, слава богу, не вся еще Россия, но это одна тысячная часть распятой России, и этого достаточно, чтобы ослепнуть от потрясающего зрелища».

Комитет политического объединения русских граждан в Константинополе в обращении к союзникам и друзьям писал: «Разве это только толпа, обезумевшая от горя и страдания? Нет, это люди, отдавшие все в защиту принципов, одинаково дорогих и для вас, и для нас, и для всего человечества. Сделайте все, чтобы остатки всемирного арьергарда не исчезли с мирового поля битвы, чтобы те, в ком осталась воля и энергия, вновь собравшись с силами, опять могли выступить на спасение Родины своей. Если нашлась территория для временного пребывания сербских героев, для бельгийских мучеников, неужели не найдется в мире угла для русских, отстаивающих грудью вас, Европу, от нового нашествия варваров».

Но вот уже на главных мачтах кораблей развернулись флаги Франции, а на кормовых – андреевские. Итак, мы под покровительством Франции, французского командования на Ближнем Востоке. Франция взяла под свое покровительство русских людей, покинувших Родину, – под залог русских кораблей. Но мы не умираем как русская вооруженная сила: андреевский флаг говорит об этом.

С пароходов стали сгружать раненых, тяжело больных, гражданских беженцев. Вместе с частичной разгрузкой пароходов стало постепенно улучшаться и питание. Подвоз продуктов становился более регулярным, подвезли много пресной воды, появился кипяток, пшенная каша.

Правовое положение офицеров и солдат все еще не выяснилось. Жили только слухами, а их было много. Через три дня после прибытия на рейд генерал Кутепов издал приказ, весь дышавший призывом к боевой готовности.

Согласно его приказу по войскам 1-й армии: 1) надлежало в каждой дивизии собрать в определенное место оружие (за исключением офицерского) и хранить его под караулом; 2) в каждой дивизии сформировать вооруженный винтовками батальон в составе 600 штыков с офицерами, которому придать одну пулеметную команду в составе 60 пулеметов.

По соглашению с французами воинским частям оставляли одну двадцатую часть оружия. У офицеров оружия не отбирали. Несмотря на это, французы сгрузили 45 тысяч винтовок, 450 пулеметов, 60 тысяч ручных гранат и приступили к разгрузке русского казенного имущества, как продовольствия, так и обмундирования и белья, всего на сумму 70 миллионов франков.

Пустели трюмы, и Русская Армия все более обездоливалась и переходила в материальную зависимость к «другу и союзнику»!

6 ноября (ст. ст.) Главнокомандующий издал приказ, по которому 1-я армия сводилась в 1-й корпус, во главе которого становился генерал от инфантерии Кутепов. В состав корпуса входят 1-я пехотная дивизия, 1-я кавалерийская дивизия и технический полк.

Через день после этого первые пароходы с частями корпуса («Саратов» и «Херсон») отошли в Галлиполи. Остальные пароходы угрюмо покачивались на рейде, выдерживая своих пассажиров в обстановке невероятной грязи и угнетенных настроений.

Постепенно стало выясняться правовое положение чинов армии. В приказе по 1-му армейскому корпусу от 7 ноября так разъяснялись приказы Главнокомандующего о правах эвакуированных: все генералы и штаб-офицеры, не получившие должностей, а также все ка-тегористы (разной степени инвалидности) – штаб-, обер-офицеры и солдаты – разгрузке в Галлиполи не подлежали, а эвакуировались, как беженцы, в Константинополь и в славянские страны. Таково же было положение всех больных и раненых. Могли воспользоваться этим правом беженства все офицеры, окончившие военные академии и не получившие должностей по своим специальностям. Генералы и штаб-офицеры, не получившие назначений, могли оставаться в частях на положении рядовых офицеров. Вместе с офицерами временно, как говорил приказ, могли оставаться семьи военнослужащих, в составе отца, матери, жены и детей.

Неожиданно начался оживленный отход оставшихся пароходов. По Мраморному морю шли к Дарданеллам, в Галлиполи.

Пароходы, минуя простор Мраморного моря, вошли в широкий просвет Дарданелл. Затем завернули в безрадостную бухту. Там уже разгружается один пароход, видны вереницы людей, идущих с грузом куда-то в поле, по холмистой дороге вдоль Дарданелл. А там вдали едва виднелись зеленые палатки тех, кто уже раньше выгрузился. Там нам предстояло поселиться, зимовать. Это было голое поле, было Галлиполи.

Еще некоторое время простояли на рейде, пока не подошла наша очередь выгрузки на берег. Выгрузились под вечер, не помню какого числа ноября, и расположились в развалинах какого-то здания. Было холодно и мокро, дул ветер, и, чтобы согреться, развели маленький костер на щебне и камнях. Впереди – ночь в этом «здании».

Недалеко от нашего маленького костра приютилась группа юнкеров Корниловского пехотного училища, и один из юнкеров стал пристально всматриваться в нашу группу. И я, присмотревшись, невольно ахнул, и мы, как по команде, бросились друг к другу в объятия. Это был мой близкий товарищ, одноклассник, Михаил Кутилин^150. Вот где нам пришлось встретиться после гимназии.

Волнистая холмистая местность на фоне невысоких гор, местами голая, местами поросшая травой, – это место нашего лагеря, в 7 верстах от полуразрушенного маленького города. В 1914 году этот город и пролив английский флот неудачно пытался захватить, высадив десант и бомбардируя город и форты.

Между двумя рядами холмов, расположенных под прямым углом к Дарданеллам, пролегала неровная широкая долина, переходившая в ровную поверхность у воды. Летом это был пляж для нас и идеальное место для купания.

Нам были выданы зеленые палатки, длинные и широкие, вместимостью на 30–40 человек. Наша, теперь уже 4-я батарея получила 2 палатки для солдат и одну для офицеров. Собрали палатки и разместили их по плану заранее подготовленному, с разбивкой линейки и пр. Имея по одному одеялу, призадумались над устройством постелей на сырой земле.

Несколько дней ушло на устройство своих примитивных кроватей из подручного материала, добываемого на ближних лесистых горах. Пружинистые мелкие колючие листья кустарников заменили нам солому, а кровати мастерили, пользуясь тем же лесом. Спать

было холодно, так как единственное одеяло шло на покрытие нашей колючей «соломы», а укрывались шинелью.

На ближних к городу холмах разместилась пехотная дивизия по полкам, имея на левом фланге Технический полк. Через долину, на другом ряду холмов, растянулась кавалерийская дивизия, тоже по полкам, имея на правом фланге, ближе к проливу, конную артиллерию, сведенную в четыре батареи.

Еще не успел я как следует закончить устройство своего угла в палатке, как командир сообщил мне, что получен приказ Главнокомандующего Русской Армией о моем производстве в чин подпоручика. Это событие нечем было отметить в нашем положении.

Не обходилось без трагических случаев. Колючие листья кустарников, собиравшиеся для постели, складывались в большую охапку, перевязывались и носились в лагерь за плечами. Было несколько случаев, когда в такую охапку, еще на земле, заползала змея и жалила, когда находилась за плечами солдата. Укусы были смертельны. Этих гадюк сероватого цвета было много, и мы истребляли их нещадно, но и сами их боялись.

Были скорпионы и сколопендры. Учебная команда нашего 2-го дивизиона помещалась в нарочито вырытой для нее землянке. Мне пришлось однажды, уже летом, заменить начальника учебной команды, и я ночевал там с солдатами команды. Подъем был очень ранний; еще в темноте, одеваясь, я натянул на ногу шерстяной носок, а там немедленно зашевелилось что-то большое. Мгновенно сбросив носок, я обнаружил там сколопендру; она не успела укусить. Этот случай заставил всех быть осторожными при одевании.

Трусливые шакалы беспокоили нас только ночью, залезая в палатки в надежде найти что-либо съедобное; днем они были очень боязливы и редко появлялись. Было очень много сухопутных черепах разной величины. Пехота посылала специальные наряды ловить черепах для ротных котлов. Очень вкусное черепашье мясо, нежнее куриного, и их яйца служили хорошим подспорьем к скудному голодному пайку.

Генералы Врангель и Кутепов понимали, что только организованная военная сила поможет отстаивать в Константинополе интересы армии. Была общая дума: армия мы или нет в глазах союзников.

Первый приезд в Галлиполи генерала Врангеля 19 декабря вместе с командующим французской эскадрой адмиралом де Боном рассеял сомнения в вопросе об отношении союзников. На параде, в лагере, генерал Врангель заявил, что он только что получил известие о признании армии, и, обращаясь к выстроившимся войскам, сказал: «Я приму все меры и потребую, чтобы наше положение было улучшено. Мы имеем право не просить, а требовать, потому что то дело, которое мы защищали, было общим делом и имело мировое значение. Мы истекали кровью в борьбе с вдесятеро и больше превосходившим нас по численности врагом при гробовом молчании всего мира. Мы выполнили наш долг до конца, и не мы виноваты в исходе этой борьбы. Виновен весь мир, который смотрел на нас и не помог нам…»

Второй приезд генерала Врангеля в Галлиполи был 2 февраля (ст. ст.). Был парад, которого никогда не забудет ни один из его участников и который был сплошным триумфом Главнокомандующего.

Всю ночь и утро шел дождь. Войска были выстроены широким фронтом по громадному ровному полю. Подъехал автомобиль Главнокомандующего. И когда он вышел из него и подошел к знаменам, неожиданно разорвались тучи и яркое солнце осветило всю долину. Этот неожиданный эффект поразил умы людей и вызвал чувство радости и восторга; громовое «Ура!» выразило любовь войск к своему вождю. Это был момент всеобщего экстаза и выражение неподдельной преданности Главнокомандующему.

Последовал парад войск. Кадровые офицеры, видевшие царские смотры и большие парады мирного времени, закаленные к тому же многолетним пребыванием на фронте, говорили, что даже у них от переполнения чувств сжималось горло.

«…Три месяца тому назад, – говорил войскам генерал Врангель, – мы оставили последний клочок русской земли и прибыли на берега Босфора. Вчерашние наши друзья, заискивавшие перед нами, когда мы были сильны, поспешили отвернуться от нас в момент несчастья, а враги, трусливо молчавшие во время наших побед, начали сводить с нами личные счеты… и старались запятнать доблестное русское воинство, которое потеряло все, но принесло сюда незапятнанными свою честь и знамена. Но все козни врагов разбились о нашу стойкость… Тот мир, который смотрел на нас, не понимая значения этой борьбы, отвернулся от нас, ибо считал наше дело проигранным и законченным, но он не знал силы духа русского человека и солдата…»

Если при первом своем посещении генерал Врангель видел армию «висевшую на волоске» (как выразился князь Долгоруков), то теперь он увидел ее уже на прочном фундаменте: она поднялась, воскресла и осознала свою силу. Неопределенность все продолжалась, материальные условия не были лучше, но моральное состояние корпуса прошло уже через критические дни перелома. Корпус стал прочно на ноги.

7 февраля (ст. ст.) неожиданно выпал снег, достигнув на следующий день слоя в 8 сантиметров. Температура упала до семи градусов ниже нуля. Лагерь под снегом выглядел очень красиво, но внутри палаток было очень неуютно, и все мерзли, сидя в шинелях. Занятия прекратились.

Доморощенная печка, устроенная в палатке 1-й батареи, вызвала пожар; заживо сгорел один больной офицер, не успевший выбраться наружу. Печку, устроенную в нашей палатке, мы перестали топить, так как эффект от нее был ничтожный, а риска много.

Приехал из Константинополя командир французского оккупационного корпуса, генерал Шарпи. О его приезде было заранее известно, и в частях начали готовиться к параду. Но в самый день его приезда парад был неожиданно отменен, а из города сообщили, что генерал Шарпи отказался от почетного караула.

Генерал Шарпи осматривал лагерь 1 марта (ст. ст.). Он не позволил себе ни одного оскорбительного замечания, но все чувствовали себя глубоко оскорбленными, несмотря на то что генерал, посетив части, беседовал с георгиевскими кавалерами, вспоминая Великую войну. Отказ от почетного караула покрывал собой всю предупредительность генерала. При отъезде он сказал: «Я должен относиться к вам как к беженцам, но не могу скрыть того, что видел перед собою армию».

И может быть, то, что генерал увидел перед собой армию, ускорило то распоряжение, по которому части предупреждались, что с 1 апреля (н. ст.) прекращается «выдача пайка», а армии предлагается переезд в Бразилию или к большевикам. Опубликования этого приказа не было, но генерал Кутепов был экстренно вызван в Константинополь. Все почувствовали, что сгущаются тучи.

21 марта (н. ст.) генерал Кутепов отбыл из Галлиполи, и тут, в первый раз, войска почувствовали себя осиротелыми. Возникла мысль: а вдруг французы не выпустят Кутепова из Константинополя? Эта мысль показалась чудовищно страшной. Мы все, как один, сразу почувствовали, что Кутепов – вождь. Прошло то время, когда он казался нам бесцельно жестоким. Мы увидели в нем решительного, смелого, сурового вождя, – творца Галлиполи. Кутепов и корпус – одно неразрывное целое.

Распоряжение французского правительства о прекращении пайка дошло до Галлиполи в отсутствие командира корпуса и вызвало лишь еще большую сплоченность. В городе и лагере кричали «Ура!» в честь Главнокомандующего. Французский ультиматум воспринимался как переход к активной борьбе, которой ждала окрепшая армия. Страшило одно, что нет командира корпуса.

Когда 27 марта разнеслась весть, что генерал Кутепов прибыл и находится на пароходе, – все, кто был в городе, побежали на пристань. Громовым «Ура!» встретили галлиполийцы своего генерала. Его подхватили на руки и понесли до помещения штаба корпуса. Многотысячная толпа не расходилась, выжидая. Когда генерал появился в дверях, его снова подхватили на руки, и вся эта толпа понесла его мимо здания французской комендатуры до его квартиры. На приказ распыления корпус ответил стихийной манифестацией прочного единения.

Распоряжение о прекращении пайков было отменено, но все жили в постоянной готовности к новым репрессиям и в постоянной мысли, что каждую минуту можно ожидать событий, которые потребуют поставить на карту самую жизнь.

Вскоре в Париже произошло падение кабинета, что повлекло за собой смену французского командования в Константинополе. Отношение Франции к Русской армии резко изменилось. На генерала Кутепова посыпались требования о сдаче им оружия, но он отвечал, что винтовки необходимы для обучения полков и юнкеров.

Тогда было потребовано сдать пулеметы или, по крайней мере, замки от них под охрану сенегальцев. Генерал ответил, что охрана пулеметов надежна в самом корпусе.

Французы, наконец, прислали категорическое требование сдать все оружие. Генерал Кутепов на это тоже категорически ответил, что оружие у корпуса может быть отнято только силой. Не запугали генерала Кутепова и назначенные французским командованием маневры сенегальцев при поддержке миноносцев. На полученное предупреждение об этих маневрах генерал Кутепов ответил: «Какое совпадение! У меня на этот день тоже назначены маневры в полном боевом снаряжении».

Разоружить силой Кутеповский корпус у союзников рука не поднялась. Было решено добиться рассеяния Русской армии иным путем. Генерала Врангеля перестали допускать к его войскам. В Галлиполи было вывешено объявление, что армия генерала Врангеля больше не существует. Ни Врангель, ни им назначенные начальники не имеют права отдавать приказания. Все вывезенные из Крыма войска объявлялись свободными беженцами и подчиненными в Галлиполи только французскому коменданту.

Однажды патруль сенегальцев за пение в городе арестовал двух русских офицеров, избил одного прикладами до крови и отвел арестованных во французскую комендатуру. Начальник штаба тотчас пошел к коменданту и потребовал освобождения арестованных. Комендант отказал и вызвал караул в ружье. Начальник штаба вызвал две роты юнкеров, и сенегальский караул бежал, бросив два пулемета.

Арестованные были освобождены, и французы перестали высылать свои патрули по Галлиполи.

В Галлиполи появились агитаторы для пропаганды переселения в Бразилию и возвращения в Советскую Россию. Вывешивались соответствующие объявления за печатью французского коменданта. В этих объявлениях указывалось, что вернувшиеся в Советскую Россию встретят «радушный прием», а переселенцы в Бразилию получат в штате Сан-Паоло землю, инвентарь и денежную субсидию. Охотников испытать на себе «радушный прием» большевиков не нашлось, зато Бразилия внесла соблазн.

Выразивших желание уехать из лагеря не задерживали; немедленно был создан лагерь для «беженцев», носивший также название «лагеря для слабых духом», а для всех оставшихся он казался зачумленным лагерем.

В Бразилию поехало около двух тысяч человек. Солдат тянуло сесть на землю. Всех уехавших в Бразилию туда не довезли. Их высадили в Аяччио, на острове Корсика. Бразилия никаких обещаний на переселение в нее русских беженцев не давала; какие-то кофейные плантаторы хотели закабалить беженцев как дешевую рабочую силу.

Одновременно с пропагандой французы постоянно грозили, что скоро перестанут содержать русских беженцев, и время от времени сокращали паек. В объявлениях говорилось, что Франция, изнуренная войной, не может «продолжать бесконечно приносить столь тяжелые жертвы». Каждый месяц на питание русских беженцев Франция будто бы тратит сорок миллионов франков, тогда как гарантии Русской армии в судах и сырье не превышают тридцати миллионов.

В таких заявлениях было явное и злонамеренное преувеличение. По заготовочным ценам французского интендантства, общая стоимость содержания 1-го корпуса в Галлиполи обходилась французам всего в один миллион семьсот тысяч франков в месяц. Подобные объявления сильно били по национальному чувству.

Что же в действительности выяснилось? Благодаря громадной работе Русского Совета, за время с 1 декабря 1920 года по 1 января 1922 года были получены средства из различных источников на сумму в 10 400 000 франков. По подсчету Русского Совета, французские власти захватили имущество, вывезенное из Крыма, стоимость которого, не считая судов военного и торгового флота, определялась в 133 500 000 франков. Стоимость дневного пайка определялась в менее чем 4,5 франка, значит, считая, что на их иждивении было 60 тысяч человек, с 15 ноября 1920 года по 1 мая 1921 года было израсходовано 44 000 000 франков. Следовательно, за покрытием их расходов, к 1 мая 1921 года на русском счете оставалось у французов свыше 105 000 000 франков. Это были наши русские деньги, которыми распоряжались французы, неся «тяжелые жертвы».

Распылить корпус в Галлиполи французы не смогли – уйти в беженский лагерь отозвалось очень мало солдат. Вербовка в Иностранный легион не оправдала надежд: гибнуть в песках Африки за Францию мало кого прельщало. Разоружить корпус не посмели – генерал Кутепов дал им это понять.

Главное препятствие к осуществлению их планов французы видели в генерале Врангеле. Когда поползли слухи, что французские власти намереваются арестовать генерала Врангеля, к ним вернулись слухи, что русские полки двинутся на Константинополь в случае насилия над Главнокомандующим. В те тревожные дни мы были готовы к ночному маршу, ибо орудия французского флота ночью были бессильны против нас. В случае тревоги мы были готовы выступить немедленно, но установленный порядок не нарушался, и тренировка не прекращалась.

Генерал Врангель, в момент опасности для него, был поднят в нашем сознании на недосягаемую высоту. Наши упования и надежды связывались с ним; он был окружен ореолом благородства и бесстрашия. Испытывая страх за него, мы боялись потери его, как центра притяжения для всех нас.

Отстаивая интересы армии перед союзниками, генералы Врангель и Кутепов проявили твердость, достоинство и непреклонную волю. Имея таких вождей, армия и могла создать ореол Галлиполи; правда, что и она состояла из тех, кто в огне и крови на полях сражений вел сознательную борьбу с международным коммунизмом за правду, человечность, за веру и Россию.

Находясь в изолированном положении, мы не были в курсе международной обстановки, но сложность ее ощущали по производимому на нас давлению. Генерал Врангель отражал различные нападки и противодействовал давлению, потому что мог опереться на стойкость своей армии. Его позиция была тем более сильна, что его требования и чувства разделялись тысячами, продолжавшими повиноваться ему как командиру. Офицеры и солдаты не хотели забыть свое прошлое и не могли позволить, чтобы их жертвы и подвиги были кем-либо затоптаны. В этих взаимоотношениях генерала Врангеля с армией и заключалась основная сила Галлиполи и лагерей на Лемносе и в Бизерте.

Наши повседневные лагерные заботы, привычки и установленный воинский порядок не нарушались за все время возникавших кризисов. Правда, еще недавно лелеянным надеждам о возобновлении борьбы с большевиками пришел конец. Союзники уже не были союзниками и, из меркантильных соображений, стали врагами; мы уже открыто презирали торгашей-французов, не говоря уже об англичанах. В Константинополе появились большевистские торговые агенты и, при покровительстве англичан, открыли отделение торговой миссии. Соблазн крупных барышей от доставки товаров на Юг России охватил торговые круги Константинополя.

Прошла зима с ее холодом, дождями и ветром; повеяло теплом, и сразу все зазеленело, наступил Великий пост. При нашем голодном пайке нельзя было и мечтать о постной пище. Как на войне, так и здесь нормальная жизнь православного христианина с посещением церкви и соблюдением постов нарушалась на каждом шагу.

Церковь Корниловского дивизиона, устроенная в палатке, была полна на богослужениях. На светлой заутрене 18 апреля (ст. ст.) стояла хорошая погода. Тишина была в эту Святую ночь, и великое множество военного народа внимало знакомым с детства словам песнопений. Невольно мысли неслись на родину, к оставленным там дорогим, близким, родным. Спаси их, Господи, и сохрани в стране бесправия и гнета. А над нами наклонилось чужое небо, но светло и радостно наполнился воздух торжественным гимном «Христос воскресе из мертвых…».

На 3-й день Пасхи был парад, который принимал генерал Кутепов. Части вышли в строй в белых гимнастерках. Особенно хорошо прошла учебная команда Дроздовского полка. Генералу Врангелю не разрешили посетить армию.

В апреле была закладка памятника на русском военном кладбище, где уже было похоронено 342 человека. Каждый офицер и солдат был обязан принести по камню; камни искали на ближайших горах. Корниловцы с музыкой принесли камни.

Памятник, массивная круглая пирамида, увенчанная крестом, был открыт 16 июля. Он воздвигнут как наша дань соратникам, скончавшимся здесь от болезней и ран, а также и нашим предкам-запорожцам, погибшим на этой земле в турецкой неволе.

Стало известно о массовых расстрелах в Крыму после нашего отъезда. Погибли тысячи и тысячи офицеров и солдат, поверивших в большевистскую амнистию. Руководил бойней ленинский палач, мадьяр Бела Кун. Известно также, что в России голод, свирепствует террор.

Был объявлен приказ генерала Кутепова от 23 мая (н. ст.) о переходе на беженское положение тех, кто не желает разделить до конца участь армии. Последний срок до 27 мая. Пожелавших уйти очень мало; среди офицеров желающих не оказалось.

Наступила сильная жара. В свободное время ходим купаться на море. По вечерам происходят футбольные состязания, которые привлекают много зрителей. Каждый полк имеет свою команду, и футболисты выходят на поле в цвете своих полков. Самая красивая форма у марковцев: все белое, а на груди большой черный двуглавый орел. На некоторых матчах играли оркестры. Наиболее сильные команды были у корниловцев и дроздовцев; они и вышли в финал матча. Он был разыгран при огромном числе посетителей и в присутствии генерала Кутепова. Мы гадали: в форме какого полка появится командир корпуса. Он приехал в форме Корниловского полка и не ошибся: корниловцы победили со счетом 4:2.

Был устроен театр на открытом воздухе, где раз в неделю устраивались концерты с самой разнообразной программой. Талантов в корпусе было много: певцы, музыканты, артисты. Выступали хоры; большим успехом пользовалась группа братьев Зайцевых с их остроумными частушками, где освещалось галлиполийское сидение; не забывалось иногда любовно помянуть Кутеп-пашу, как называли местные турки генерала Кутепова.

В лагере функционировали кружки по восстановлению и пополнению знаний в области математики и физики, а также по изучению французского и иных языков. Регулярные занятия были начаты и продолжались по частной инициативе и в частном порядке у дроздовцев и корниловцев. Большие затруднения были с бумагой, карандашами, помещением. Препятствия были устранены с открытием в лагере общеобразовательных высших курсов, посещать которые мог каждый.

Дисциплина в лагере не ослабевала до конца нашего в нем пребывания. Однажды, закончив свое дежурство на батарее, я сдал должность в 12 часов дня капитану Островерхи и ушел в палатку снять шашку и прилечь. Не прошло и 10 минут, как совершенно неожиданно, как гром среди бела дня, появился генерал Кутепов и пошел осматривать лагерь конной артиллерии. Недалеко от линейки увидел брошенную кем-то баночку от «обезьяньих» консервов. Последовал короткий кутеповский разнос и приказание дежурному, капитану Островерхи, явиться завтра после сдачи дежурства на гауптвахту в городе и отсидеть один день за небрежное исполнение своих обязанностей. Мои извинения и готовность отсидеть сутки вместо принявшего дежурство капитана были с благодарностью выслушаны, но Островерхи эту жертву отклонил, считая себя больше виноватым. После этого случая уже никаких банок нельзя было найти, разве только в предназначенной для свалки яме, далеко от лагеря.

Познакомился в нашем лагерном театре с одним офицером 3-го Дроздовского полка и стал его расспрашивать об Иване Кириллове, зная, что Ваня был в 3-м полку, как поведал мне об этом Миша Кутилин при нашей встрече у костра после высадки с парохода. Ваня был наш одноклассник и закончил гимназию с золотой медалью. Мы мечтали с ним, когда станем инженерами, уехать в Сибирь и отдать свои силы и будущие знания на ее развитие. Таковы были наши мечты. Действительность оказалась иной: Ваня, будучи в пулеметной команде, погиб в Северной Таврии в 1920 году у Александровска.

Полевые занятия у нас шли по установленному порядку; по теории стрельбы артиллерии испытания были для всех офицеров. Все больше и больше сведений про голод в России при полном равнодушии Запада и усердном потворствовании большевикам. Наш корпус в Галлиполи был бельмом в глазу у наших политиканствующих продолжателей Февраля, убежавших на Запад под прикрытием «реакционных» белых сил.

Н. Станюкович^151

Еще о жизни в Галлиполи^152

Русская Армия, эвакуировавшись в 1920 году из Крыма, была первоначально расселена в военных лагерях – в Галлиполи, Чаталдже, острове Лемнос, Бизерте…

Однако лагеря эти, и в частности Галлиполи, помимо обычной воинской деятельности и строгой дисциплины, установленной генералом Кутеповым и спасшей русских людей от бесславного распыления, от потери самоуважения и утраты сознания, что долг служения Отечеству, в другой форме, уходом из России не отменен, лагеря эти жили полной жизнью русского культурного общества.

В предлагаемой заметке мы напомним читателям об одном из таких культурных начинаний, не предвиденном ни одним воинским уставом, а именно о «Студии 1-го армейского корпуса». В верхней части Галлиполи, недалеко от маяка, проживали в маленьком домике, во дворе которого, под безжалостными ударами норд-оста, прозябала единственная фига, два больших начальника: инспектор артиллерии генерал-лейтенант М.И. Репьев^153 и корпусный инженер полковник В.Ф. Баумгартен^154. Они, с женами, занимали небольшую комнату, разделенную, по галлиполийской новой технике, свешивающимися с потолка одеялами…

Полковник (а впоследствии генерал) Баумгартен организовал и возглавил «Студию 1-го армейского корпуса». Но перед тем как перейти к этому предмету, нельзя с глубокой благодарностью не вспомнить эти две замечательные русские семьи. Ксения Михайловна Баумгартен, урожденная Бенуа, племянница знаменитого академика – художника и архитектора – и сестра милосердия Великой войны, была блестящей собеседницей, человеком, выросшим в атмосфере искусства, а Татьяна Васильевна Репьева – воплощением доброты и сердечности. Жили две семьи в большой дружбе, и если и был в чем иной раз разлад, то вследствие некоторой ревности наших дам к непереводившимся посетителям…

– А вы – поручик, или корнет, или юнкер – перед уходом к нам загляните, – бывало слышался, сквозь одеяло, голос Татьяны Васильевны или Ксении Михайловны…

В Студии Вильгельм Федорович Баумгартен, сам замечательный художник и архитектор, объединил вокруг себя большую группу художников, скульпторов и, в моем лице, поэта, другой поэт – Юрий Бек-Софиев^155, – в те времена натура разносторонняя, подвизался в Студии в качестве художника. Душою этой группы был поручик Дмитрий Яковлев, брат известного художника Валентина Яковлева. В этом деятельно-благожелательном человеке интерес к чужому творчеству, желание помочь – посоветовать в процессе работы, эффектно развесить картины, устроить выставку – доминировало над всем прочим. К своим собственным – отличным – этюдам он относился с меньшим интересом. Поручик Антипов – танкист с искалеченной ногой – был изумительным рисовальщиком, но человеком совершенно беспомощным в устройстве личных дел… «Вася» – был олицетворением богемы: на его кителе и даже… в невыразимых других местах пуговицы были редки, а английские булавки предательски непрочны, его прическа была родственна чертополоху, бритва редко прохаживалась по его щекам, но зато окурок никогда не покидал нижней губы, и если все это, несмотря на яростное его сопротивление, в минуту, когда небрежность переходила в нарушение минимальных требований благопристойности, и приводилось в порядок, то только стараниями Яковлева, но зато ничто не могло сравниться с преданностью «Васи» своему другу, выражавшейся с грубоватой трогательностью…

Интересен и капитан инженерных войск – художник Быковский^156, хотя и склонный несколько к футуризму. Наконец, посещал Студию художник-иконописец большого класса – поручик Предаевич^157, который затем расписал в Сербии многие храмы.

Из двух скульпторов капитан Н.Н. Акатьев был автором нашего памятника, разрушенного в Галлиполи, но теперь воспроизведенного, в несколько уменьшенном виде, над могилами галлиполийцев на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа, под Парижем, а прапорщик Кочуринцев создал статую святого Саввы, покровителя Сербии, поднесенную, от лица армии, королю Александру, в благодарность за приют, оказанный нам в его братской стране… Я упоминаю здесь только наиболее активных представителей Студии, но в ней работали, под руководством В.Ф. Баумгартена, и другие бескорыстные и одаренные служители русского искусства.

Художники наши имели большой успех у местного населения и даже исполняли портреты турок, переправлявшихся на ладьях с противоположного берега Дарданелльского пролива. Бывало немало поистине забавных заказов: появлялся какой-нибудь оборванец из глухой деревушки и просил изобразить его, но таким, каким он себе в мечтах представлялся, – как образец он вытаскивал цветную олеографию какого-нибудь национального героя, а за две-три лишние драхмы просил пририсовать и ружье, а у ног охотничью собаку… И что же, все завершалось ко всеобщему удовольствию.

Студия эвакуировалась при управлении корпусного инженера в Сербию, где и была распущена… Но многие ее ученики использовали приобретенные в ней знания в дальнейшей жизни, и все сохранили горячее чувство благодарности к учредителю и руководителю Студии – генералу В.Ф. Баумгартену и его супруге Ксении Михайловне.

Раздел 3

Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 годах^158

Выезд из Крыма. Погрузка

29 октября (ст. ст.) 1920 года красные ворвались в Крым, и Русская Армия, оттесненная от перешейков, но не разбитая во много раз численно превосходившим врагом, начала отходить к портам, где уже были приготовлены и распределены между частями суда для погрузки.

Отходили в полном порядке, с оружием в руках, не теряя связи между собою и штабами и все время получая от последних руководящие распоряжения. Не было той растерянности, неразберихи, стихийного стремления куда-то вперед, почти бегства, не было той неуверенности в возможности погрузки, как это наблюдалось под Новороссийском. Отходили в полной уверенности, что командованием все предусмотрено и принято во внимание.

Частям Донского корпуса была назначена для погрузки Керчь, где были приготовлены суда «Мечта», «Екатеринодар», «Самара», «Поти», «Тралер № 412», «Хоракс», «Дыхтау», баржи № 56 и «Чайка», «Феникс», моторные шхуны «Алькивиад», «Острея», «Павел», «Яков», «Пандия» и много других мелких судов.

Уже 1 ноября, за переход от Керчи, по полкам было разослано приказание, где точно указывалось, когда, в каком порядке и на какое судно кому грузиться, и предписывалось выслать вперед квартирьеров.

С рассветом 2 ноября началась погрузка. Еще за городом квартирьеры и офицеры Керченского гарнизона, собранные в батальон, специально предназначенный для поддержания порядка при погрузке, встречали подходившие части и указывали им дорогу к пристани; тут же сообщали правила погрузки.

По условиям войны в Северной Таврии части имели большие обозы, так как пехота передвигалась большей частью на подводах, а пулеметы, число которых в некоторых полках достигало до сотни, возились на тачанках. И вот чтобы не создавать излишней сутолоки в порту, надо заметить – в Керчи, не особенно обширной, было приказано все обозы и лошадей оставлять при въезде в город, а в порт идти пешком, неся на себе оружие и личное имущество. Впрочем, для тяжелых вещей, казенного имущества и запасов продовольствия было разрешено оставить по нескольку подвод на полк.

Прибывающие части почти незамедлительно, в полном порядке грузились на баржи, которые и развозили их по судам, стоявшим на рейде; на более мелкие суда грузились непосредственно с пристани.

Где-то в полку играла музыка, и веселые и бравурные звуки маршей широко разносились в порту, но казаки были невеселы, угрюмы и молчаливы. Не слышно было обычных песен, но криков и пьяной ругани, как в Новороссийске, также не было.

Неведомыми благодетелями по городу и отчасти в порту были расклеены номера местной, сделавшейся уже полубольшевистской газеты, где был отпечатан приказ Главнокомандующего, разрешавший всем, кто считал себя слабым к предстоящим лишениям и не хотел разделить общую судьбу армии, остаться в Крыму. Из уст в уста, шепотом передавался между казаками этот приказ, но никто не хотел сдаться на милость красных, чему много способствовали имевшие несчастье остаться в Новороссийске казаки, перебежавшие затем обратно в Северной Таврии и на себе испытавшие все ужасы большевистской неволи. «Лучше в море броситься, чем опять к красным попасть», – говорили они, рассказывая о тех унижениях, которым подвергали их красные, и ужасах, жестокостях, свидетелями которых они были.

Никто не хотел остаться в Керчи и подвергнуться расправе, предпочитая уйти в изгнание, чем оставаться в красном отечестве. Почти все прибывшие в Керчь, за малыми исключениями, погрузились на суда; остались лишь немногие, сами пожелавшие остаться, главным образом из военнопленных красноармейцев, мобилизованных жителей Крыма, санитаров и врачей-евреев.

Никто не думал надолго уезжать на чужбину. У всех царила непоколебимая уверенность, что с весны снова начнутся военные действия против большевиков.

К вечеру 2-го погрузка была приостановлена, и суда отошли на внешний рейд, где и бросили якоря для ночевки. В этот день была посажена на суда 3-я Донская дивизия, в составе около 5000 казаков, интендантства, и, вообще, разные тыловые учреждения Донского корпуса и Второй армии, Керченский гарнизон, гражданские учреждения и беженцы.

В этот день по судам был разослан приказ Главнокомандующего следующего содержания:

«Всем русским судам с крейсера «Генерал Корнилов». Русская Армия, оставшаяся одинокой в борьбе с коммунизмом, несмотря на полную поддержку крестьян, рабочих и городского населения Крыма, вследствие своей малочисленности, не в силах отразить нажима во много раз сильнейшего противника, перебросившего войска с польского фронта, и я отдал приказ об оставлении Крыма, учитывая те трудности и лишения, которые Русской Армии придется претерпеть на дальнейшем горестном пути. Я разрешил желающим оставаться в Крыму, и таких почти не оказалось. Все солдаты Русской Армии, все чины Русского флота, почти все бывшие красноармейцы и масса гражданского населения не захотели подчиниться коммунистическому игу, они решили идти на вдвое тяжелое испытание, твердо веря в конечное торжество своего правого дела. Сегодня была закончена посадка на суда. Везде она прошла в образцовом порядке. Неизменная твердость духа флота и господство на море дали возможность выполнить эту беспримерную в истории задачу и тем спасти армию и население от мести и надругания. Всего из Крыма ушло 10 000 человек и свыше 100 судов Русского флота. Настроение войск прекрасное. У всех твердая вера в конечную победу над коммунизмом и в возрождение нашей Великой Родины. Отдаю армию, флот и выехавшее население под покровительство Франции, единственной из великих держав, сознавшей мировое значение нашей борьбы.

3(16) ноября 1920 года. № 004718.

Врангель».

3-го были погружены конные части 1-й и 2-й Донских дивизий, служившие заслоном отступавшей пехоте, и штаб Донского корпуса.

По общему плану эвакуации кубанцам была назначена для погрузки Феодосия, но большая часть строевых частей там погрузиться не могла, так как все пароходы были заняты тыловыми частями и гражданскими беженцами, вследствие чего командир Кубанского корпуса приказал 1-й и 2-й Кубанским дивизиям идти в Керчь. Сильно пришлось потесниться тогда донцам, тем не менее никто из нежданных гостей не был оставлен на берегу, и в последний день все кубанцы были взяты на борт судов, предназначенных для Донского корпуса.

Погрузка была закончена. Около 22 000 донцов сидело теперь на кораблях, готовых уехать за море, в чужие страны. Началась новая жизнь.

В море

Разместились очень тесно. Так, например, на «Екатеринодар» было погружено около 5000 человек, кроме громадного груза зерна и интендантского имущества, на «Поти» – 3500 человек, столько же на «Мечту», не считая громадного количества керченских беженцев, на «Самару» – 2500 и так далее. Все, что только можно, было завалено вещами, на которых сидели люди. Палуба, шлюпки, крыши кают, мостики, чуть ли не до капитанского включительно, были усеяны людьми. Было так тесно, что требовалось много времени и усилий, чтобы пробраться от носа до кормы парохода, а иногда это оказывалось совершенно невозможным. В трюме набилось столько народу, что сидя трудно было вытянуть ноги. Теснота усугублялась еще и тем, что много пароходов не было приспособлено к перевозке людей.

Начальником флотилии был назначен капитан Карпов. В состав этой флотилии входили и военные суда: миноносцы «Беспокойный», «Дерзкий», «Зоркий», «Жаркий», «Живой» (погиб при переходе); канонерские лодки «Урал», «Кача», «Всадник», «Джигит», «№ 3»; вооруженные катера «Грозный» и другие, которые должны были служить прикрытием от возможного нападения большевиков.

Весь день 4 ноября флотилия стояла на якорях у берегов Крыма, в нескольких верстах от Керчи, производя перегрузку с бывших на буксире немореходных судов на другие пароходы. Утром 5-го, на рассвете, двинулись в Константинополь.

Негостеприимно встретило Черное море казаков. Сильный порывистый норд-ост поднимал громадные волны, и даже большие пароходы, как, например, «Екатеринодар», «Поти» и другие, сильно качало, нередко заливая палубу водой, не говоря уже про маленькие суда, которые буквально бросало как щепки. Было несколько случаев, когда волной смывало людей за борт.

С первых же дней переезда на многих судах обнаружился недостаток в воде, а затем и в продовольствии. Объяснялось это, с одной стороны, тем, что на переезд потребовалось значительно больше времени, чем это предполагалось, с другой же – тем, что многие суда, как это указывалось выше, совершенно не были приспособлены к перевозке людей и не имели ни больших водохранилищ, ни опреснителей. В темных трюмах, в тесноте, или на палубах, пронизываемые холодным ветром, часто под дождем, казаки страдали от голода и главным образом от жажды.

Несколько дней (от 4 до 10, разно для каждого парохода) трепало их бушевавшее море, и вот наконец вдали показалась туманная полоска берега, а еще через некоторое время суда одно за другим начали входить в пролив, имея на мачтах, наряду с русским, андреевским, французский флаг. По радио было сообщено, что Франция берет русских под свое покровительство.

Босфор. Константинополь

Перед глазами побежала фантастическая панорама Босфора. Все, кто только имел возможность, повылезали из трюмов и разных закоулков наверх. Палуба, все вышки и крыши, даже ванты были облеплены казаками, шумно делившимися впечатлениями. На набережной, на балконах домов, в окнах, всюду виднелись жители, собравшиеся посмотреть на невиданное зрелище. Многие приветливо махали платками.

Казаки, истрепанные тяжелым морским переездом, приободрились. Близкою казалась возможность покинуть корабль и вступить на твердую землю. Но случилось иначе. Французы, оказавшие приют покинувшей родные пределы Русской Армии, не ожидали такого громадного наплыва русских: всего с беженцами прибыло тогда в Константинополь около 137 000 человек на 120 судах, из них воинских чинов в составе Донского корпуса 22 000 человек и гражданских беженцев-донцов 6515 человек (все они размещены были более чем на 45 различных судах). Французы не могли сразу разместить столько людей, поэтому им пришлось еще долгое время томиться на судах, пока решалась их участь.

Это было, в сущности говоря, самое тяжелое время. Несмотря на прибытие в порт, казаки все еще страдали от жажды, так как воду подвозили на пароходы в недостаточном количестве, а на некоторые и вовсе не подвозили; продовольствия также выдавали очень мало. Страдания еще больше усугублялись сознанием бесцельности пребывания на судах и видом близкого берега. Впрочем, «берег» сам подошел к казакам, в виде бесчисленного количества лодочников, торговцев съестными припасами, которые со всех сторон облепили суда. На лодках самым соблазнительным образом были разложены великолепный константинопольский хлеб, копченая рыба, фрукты и сладости. Были и спиртные напитки. Ко всему этому потянулись руки изголодавшихся казаков, но торговцы сразу же объявили, что они согласны продавать на какие угодно деньги, только не на русские. Конечно, кроме русских, никаких денег у казаков не имелось. Но соблазн был велик. И вот в жадные руки торговцев посыпались долго хранимые серебряные рубли и золотые монеты, часы, перстни, обручальные кольца, портсигары и даже нательные кресты. Цены при этом устанавливались самые произвольные, в зависимости от жадности торговца и сопротивляемости голодного казака. Были случаи, когда за хлеб отдавалось золотое кольцо или часы. Французы принимали меры к прекращению этого грабежа и пытались было отгонять лодочников от пароходов, но это ни к чему не повело. Точно жадные акулы, ища добычу, лодочники, отогнанные в одном месте, назойливо подходили к другому. И много, много казачьего добра перешло тогда к ним.

Все-таки понемногу пароходы разгружались. Постепенно снимали больных, которых направляли в лазареты, ушли некоторые категории беженцев. Несколько сотен 7-го Донского казачьего полка, во главе с командиром полка генерал-майором Курбатовым, были приняты на иждивение американцами и высажены на остров Проти. У высадившихся американцы отобрали все оружие, до револьверов включительно, а самих казаков, рассматривая их как беженцев и не считаясь ни с чином, ни с положением, заставили исполнять всевозможные работы, вплоть до ассенизационных. Обращались с ними грубо и плохо кормили. Только после настойчивых ходатайств генерала Курбатова казакам удалось присоединиться к своим, которые находились тогда в лагере Чилингир, причем отобранное оружие возвращено не было. Как объясняли американцы, оружие это было сложено ими в открытый ящик, в коридоре у какой-то канцелярии, никем не охранялось и было частью разворовано.

Армию сравнительно скоро расселили по лагерям. Первый корпус был размещен в Галлиполи, кубанцы – на острове Лемнос, а донцов, с утра 10 ноября (ст. ст.), начали высаживать в Константинополе, на набережной Серкеджи, и по железной дороге эшелонами направлять в Чаталджинский район – в лагеря Чилингир, Хадем-Киой, Санджак-Тепе и Кабакджа. Впрочем, часть донцов, в том числе Атаманское военное училище, была тогда отправлена на остров Лемнос. Гражданских беженцев стремились расселять в славянские страны, но значительная часть их, около 3000 человек, была также высажена в Константинополе и попала в лагеря воинских частей.

Здесь интересно отметить, до какой степени казакам невыносимо было пребывание на пароходах, до какой степени привыкшая к приволью степей казачья натура не могла примириться с теснотой судна. Вечером 10 ноября, когда уже стемнело, к набережной Серке джи, где находились высадившиеся казаки 3-й дивизии, с сильным креном подошел пароход «Поти» с частями 2-й дивизии. Не успел он еще пришвартоваться, как с высокого борта прямо на набережную с чувалами и сумками в руках начали прыгать казаки. Многие из них при этом попали в море, но, к счастью, отделались только купанием. Прыганье не прекратилось даже и тогда, когда был подан трап. Эвакуация казачьих частей была закончена. Все-таки, если не считать неудобств при переезде, она прошла благополучно. Только лишь с Атаманским военным училищем едва не случилось крупное несчастье.

Вечером 11 ноября к той же набережной Серкеджи подошел пароход «Лазарев» с Атаманским военным училищем, грузившимся в Севастополе, отдельно от прочих донских частей. Едва только «Лазарев» причалил к пристани, туда вошла французская санитарная комиссия. Стали свозить и сносить на берег больных. Должна была начаться высадка юнкеров. Но вместо этого «Лазарев» неожиданно дал громкий гудок, быстро убрал сходни и… начал отчаливать. Никто ничего не понимал. Наконец капитан парохода объяснил, что на пароходе, среди команды, обнаружена чума, что «Лазарев» объявлен неблагополучным по чуме и должен выйти в море на неопределенное пока время.

Целые две недели пришлось еще атаманцам протомиться на пароходе. За это время весь состав училища дважды ссаживали на берег для купания в карантинной бане и дезинфекции одежды; всем дважды произвели прививку чумы; дважды производили тщательную дезинфекцию всех помещений парохода.

Всякое сношение с внешним миром «Лазареву» было строжайше запрещено. Все суда тщательно обходили зачумленный корабль, всякие переговоры велись на расстоянии. Необходимые продукты доставлялись на катерах, которые поспешно сбрасывали привозимое и так же поспешно уходили прочь. К счастью, чумная эпидемия не приняла широких размеров. За все время карантина заболело и умерло только два человека пароходной прислуги. Из состава училища никто не пострадал. После двухнедельного карантина «Лазарев» вновь пришел на Константинопольский рейд, где училище было перегружено на транспорт «Дон», который и отвез его на остров Лемнос.

Чилингир

Чилингир – это ставшее теперь историческим название жалкой турецкой деревушки, затерявшейся в горах в 8 километрах к северо-востоку от станции Хадем-Киой и в 85 километрах от Константинополя. Немногочисленное население ее состоит из турок, цыган и греков. Занятия его составляют земледелие, садоводство и, главным образом, овцеводство. На одной из окраин Чилингира расположено какое-то имение, частью уже полуразрушенное, но с большим количеством, до десяти, овчарен. Каждая из таких овчарен представляла из себя громадный сарай с глинобитными стенами, земляным полом и высокой черепичной крышей. Размер овчарни, в среднем, около 50 сажен длины и 15–20 сажен ширины. Окон не было. Черепица старая, частью побитая, и крыши текли.

Из всего десятка сараев, загаженных на 1 ⁄4 аршина навозом, только меньшая половина была исправна, остальные же с худой крышей, с разрушенными стенами, без дверей, с выбитыми рамами окон и с сырым, зловонным, пронизывающим сквозняком. Стены во всех бараках были густо загажены скотским пометом.

Вот в эти-то овчарни, совершенно не приспособленные для жилья, и были помещены казаки. Разместились прямо на сыром навозном полу, в грязи; разместились вповалку, скученно, друг на друге. К 13(26) ноября в Чилингире сосредоточились части: штабы 3-й Донской дивизии и 1-й бригады, конвойная сотня, Инженерная сотня, интендантство 1-й дивизии, Донской Гундоровский Георгиевский полк^159, 7-й, 8-й и 10-й Донские казачьи полки, 42-й Донской стрелковый полк, Донская учебная бригада, 1-й Донской артиллерийский дивизион, различные учреждения и заведения штаба Донского корпуса, дивизионный лазарет и 1396 беженцев, а всего 8267 человек. В бараки-овчарни набились так тесно, что ночью трудно было вытянуть ноги, чтобы не задеть кого-либо другого. В бараке 3-го Донского запасного батальона (Донской учебной бригады) люди помещались вместе с овцами и лошадьми. И все-таки все не могли поместиться в бараки, и многие расположились около бараков, под навесом, а то и прямо под открытым небом. Положение их было тяжелое.

Начиналась осень. Дул холодный северо-восточный ветер, временами моросил дождь. Но казаки не растерялись и тут. Заработали лопаты, кирки, и через короткое время появились землянки, куда и поселились находившиеся под открытым небом. Материалом служили камни и доски полуразрушенных турецких строений, жерди и хворост из ближайшего леса.

В бараках также устраивались. Окна частью заложили, частью заклеили бумагой, отчего стало темно, но значительно теплее. Из камней и болотной травы соорудили постели. Мало-помалу появились самоделковые печи, сделанные из камней и битой черепицы, с трубами из консервных банок. Правда, печи эти больше дымили, чем грели, но это объяснялось величиною бараков и несовершенством труб. В землянках было сыро, но все-таки лучше, нежели в бараках. Поэтому казаки с первых же дней стремились уйти из бараков и группами по нескольку человек рыли отдельные землянки. Несколько семей приютили у себя турки, тепло и сочувственно относившиеся к русским.

Не лучше обстоял вопрос и с довольствием, особенно в первые дни пребывания в Чилингире. Французское интендантство, довольствовавшее Донской корпус, было расположено на станции Хадем-Киой, находящейся, как указано выше, на расстоянии 8 километров от Чилингира и соединенной с последним грунтовой дорогой с крутыми спусками и подъемами и с вязким глинистым грунтом. В дожди на этой дороге бывало так грязно, что она становилась непроходимой.

Выдача продовольствия в первые дни была неорганизованна, носила случайный характер. Происходило ли это по невнимательности местного французского интендантства, или не налажено еще было дело снабжения из Константинополя, но только случалось, что по нескольку дней не выдавались консервы или хлеб, или выдавались в очень незначительном количестве, или, наоборот, выдавали один какой-либо продукт в большом количестве, или же чего-либо совсем не выдавали. Так, например, в первые несколько дней не давали совершенно соли. Не имея денег на покупку ее, казаки варили пищу без соли. «Вот дело-то, – говорили они, – по морю плыли, так морскую воду пили, соленую; а здесь соли хоть бы щепоточку достать, не соля едим».

В холодных навозных овчарнях или в землянках, покрытые вшами, голодные казаки терпели большую нужду и за бесценок продавали туркам и спекулянтам свои вещи. На вырученные деньги покупали кукурузной муки, варили мамалыгу, которой и насыщались. «Вот так у французов гостей принимают», – иронизировали они, вспоминая инцидент с французским офицером на пристани Серкеджи, при высадке из пароходов.

Дело было так: высадились части 3-й дивизии и расположились под навесом на набережной. Через некоторое время к высадившимся подошел юркий французский офицерик с переводчиком и обратился к казакам с речью на французском языке. Речь была попутно переводима на русский язык. Содержание ее сводилось к следующему: «Русские, вы честно исполнили свой долг; вам временно пришлось покинуть родную страну; вы были союзниками Франции в минувшей войне, и Франция не забыла это; она поможет вам; каждый из вас получит и кров и пищу; вы отдохнете от войны; теперь вы в гостях у Франции». Кажется, такая же речь была сказана и казакам 1-й и 2-й дивизий. Могучее «Ура!» было ему ответом. Казаки повеселели. Послышались шутки, смех, одобрительные замечания по адресу французов. И вот теперь, в Чилингире, казаки вспоминали эти слова.

Выдача и доставка в Чилингир продовольствия постепенно налаживалась, но продовольствие это выдавалось в таком незначительном количестве, что его было совершенно недостаточно для насыщения взрослого здорового человека. Так называемый французский паек первоначально состоял из 200 граммов галет, 200 граммов хлеба, 60 граммов сушеных овощей, 20 граммов сахара, 8 граммов кофе, 20 граммов соли, 20 граммов жиров, 3 граммов чая, 150 граммов мяса, 100 граммов консервов, 400 граммов угля для варки пищи и 25 граммов дерева для растопки угля. Это все должно было выдаваться на одного человека в сутки. Больным хлеба и консервов не выдавалось, а взамен этого выдавали 500 граммов галет и 300 граммов мяса.

Но и этот паек не попадал полностью в казачьи желудки. Прежде всего, французы систематически недодавали сполна всего полагающегося довольствия. Случалось, что недодача доходила до одной трети всех выдаваемых продуктов. Это приняло характер постоянного явления, причем французский интендант, лейтенант Фуссо, без объяснения причин требовал от приемщиков или принимать то, что он выдавал, или же совсем не принимать продуктов. Решиться на последнее приемщики не могли, так как это значило оставить голодным весь лагерь, поэтому и принимали то, что выдавалось. Тем не менее в накладных Фуссо заставлял приемщиков расписываться в получении всех причитающихся продуктов полностью.

Такое поведение лейтенанта Фуссо вынудило наконец наше командование донести об этом Главнокомандующему для дальнейшего сообщения французскому командованию, но к каким-либо положительным результатам это не привело.

Доставка в Чилингир продовольствия производилась самими казаками, частью на руках, частью на нанимаемых для сего обывательских подводах. Но и в пути продукты подвергались расхищению. Трудно было удержаться голодному казаку не «ущипнуть» куска от переносимого им хлеба, не спрятать в карман банку консервов. А так как за переноской продуктов отряжалось большое количество казаков, то и утечка продуктов была большая. Это вызвало строгие меры со стороны командира корпуса, приказавшего посылать для сопровождения продуктов особый наряд казаков при офицере, ответственных за их целостность. Казаки эти были снабжены плетями и обязаны были тут же, на месте, пороть всякого, замеченного в хищении продуктов. Эта мера сразу же привела к желательным результатам, и хищение продуктов в пути значительно сократилось.

Но это продолжалось недолго. Французы начали перевозить продукты своими средствами, на своих лошадях и под своей охраной. И снова возобновились хищения. Французские солдаты сбрасывали в пути в придорожные кусты и канавы хлеб, банки с консервами, сахар, жиры, вообще все, что можно было, сдавали в Чилингире доставленные продукты по системе лейтенанта Фуссо, то есть наличным количеством, не считаясь с количеством, обозначенным в накладных, и, возвращаясь в Хадем-Киой, забирали обратно сброшенные продукты, которые и обращали в свою пользу. Ни протесты сопровождавших продуктовые транспорты казаков, ни донесения нашего командования французским властям так же, как и в деле лейтенанта Фуссо, не привели ни к чему.

Выдаваемые продукты далеко не всегда бывали свежего качества. Сплошь да рядом случалось, что хлеб был цвелый, в галетах попадались черви и консервы были гнилые, в пробитых банках. Если приемщики вовремя замечали эти дефекты, французы обменивали порченые продукты на свежие или обещали додать впоследствии недостающие продукты, хотя, впрочем, обещания эти не всегда исполнялись. Бывало также, что порченых продуктов, цвело го хлеба или червивых галет выдавалось такое количество, что приемщикам предстояло одно из двух: или принимать продукты в том виде, в каком они выдавались, то есть порчеными, или же не принимать вовсе. Выдаваемая зелень почти всегда была наполовину порченой.

Через некоторое время паек был несколько изменен. Галеты заменили хлебом, которого выдавали по 445 граммов на человека в сутки, вместо мяса давали по 200 граммов консервов, вместо зелени и сушеных овощей начали выдавать по 80 граммов фасоли или чечевицы и по 25 граммов бульона в кубиках.

В дурную дождливую погоду, ввиду непроходимости дороги, доставка продуктов сильно затруднялась, так как на каждую лошадь клалось вдвое, даже втрое меньше того, что она везла в сухую погоду, да и с этой-то кладью транспорты нередко застревали в глинистой грязи. Часть непогруженных продуктов оставалась на станции, в распоряжении русского интендантства, и отправлялась в Чилингир при первом благоприятном случае. На просьбы же снарядить лишнюю подводу французы почти неизменно отвечали отказом. Плохо тогда приходилось чилингирцам. Случалось, что один хлеб в 1000 граммов делился на 12 человек; на столько же делилась и банка консервов.

Пищу готовили самостоятельно, группами по нескольку человек, в котелках, ведрах и консервных банках. Отпущенных французами полевых кухонь не хватало даже для кипячения воды. Готовили на кострах, в специально отведенном для этого месте, около бараков. Топливом служили колючки, хворост и дрова из ближайшего леса, расположенного в 4–5 километрах от лагеря. В лес ходили командами.

Рано утром собирались эти команды в указанное место, обыкновенно у барака Гундоровского полка, где назначался старший над всеми командами, после чего все, сопровождаемые конными французами, шли в лес. За неимением топоров, дрова приходилось рубить шашками. Из лесу обыкновенно возвращались около 4 часов дня, неся на себе вязанки хвороста и колючки.

Хождение за дровами считалось одним из самых тяжелых нарядов, так как большинство казаков имело рваную обувь, а ходить приходилось во всякую погоду, в снег и грязь, по проселочной тропинке, часто идущей через болота и горные потоки, вздувшиеся от дождей; помимо того, рубка и носка дров за несколько километров была тяжелым, почти непосильным бременем для истомленных недоеданием казаков. Много времени уходило на приготовление пищи. Сырые дрова горели слабо, пища варилась медленно. Ранним утром, днем и вечером, до темноты, плохо одетые, пронизываемые холодным ветром, часто под дождем, возились казаки у костров.

Воду брали из колодцев-фонтанов, расположенных в деревне Чилингир, а также из ручья одноименного названия, протекавшего внизу, у деревни. Но так как в этом ручье, который был единственным, мыли белье, то брать воду из него было строжайше воспрещено. Правда, запрещение это не исполнялось казаками, которые зачастую пили воду из ручья, да еще вдобавок сырую. Конечно, это вело к заболеваниям, которые и помимо того принимали массовый характер благодаря антисанитарному состоянию лагеря.

Действительно, санитарные условия жизни в Чилингире были ужасны во всех отношениях, начиная с помещений. Громадные холодные бараки – овчарни, полутемные, с сырым навозным полом, со сквозняками и худой кровлей, даже в отдаленной степени не напоминали жилья. Бараки не отапливались, печей почти не было. В дождь и непогоду казаки почти все время ходили мокрые, так как обсушиться было негде. Спали вповалку на земляном полу, тесно прижавшись друг к другу.

Вши буквально поедали казаков. Горячей воды не было, и белье приходилось стирать, как сказано выше, в протекавшем около деревни ручье. Вшей, конечно, такая стирка не уничтожала. Да и в ручье-то стирать доводилось редко, так как мыла купить было казакам не на что, а французы выдавали один килограмм на 25 человек в месяц.

В темном бараке искать вшей было нельзя, вне барака – не позволяла погода. Зато в те дни, когда переставали дождь и ветер и теплое южное солнце пригревало землю, большая часть населения лагеря выходили за ручей, на горку, где был разбит тутовый или шелковичный сад, раздевались и ожесточенно начинали истреблять вшей.

Оригинальную картину представляла тогда собою эта горка за лагерем. Розовели, голубели, синели, краснели, пестрели в ярких лучах южного солнца развешанные по деревьям тысячи казачьих рубашек и исподников, а обладатели их, голые, сидели под деревьями и сосредоточенно выискивали вшей, греясь на солнце. Но редко перепадали солнечные дни, а впоследствии турки совсем запретили ходить в сад, ссылаясь на то, что казаки портят деревья. Да и охота ненадолго избавляла от вшей. В первую же ночь они появлялись чуть ли не в большем количестве. «Вши у нас лавами ходят», – острили казаки, и это было близко к правде. В дождь крыши протекали и на полу образовывались лужи.

Первые несколько недель отхожих мест не было, и казаки испражнялись кому где заблагорассудится. Все закоулки, проходы, площадки около бараков – все это было обильно покрыто человеческими экскрементами. В лагере носилось зловоние. Позже вырыли особые отхожие места с канавами, но казаки, особенно по ночам, все еще продолжали ходить куда попало. Кроме того, местность, где был расположен лагерь, отличалась крайне нездоровым характером. Во время Великой войны в Чилингире были размещены военнопленные, занятые постройкой шоссе Андрианополь – Константинополь, и, как говорят, много их погибло от малярии и дизентерии.

Начались заболевания и среди казаков. К сожалению, нет точных сведений о ходе заболеваемости в Чилингире за ноябрь – декабрь месяцы, но она была очень велика. Оборудованный в одном из сараев лазарет был переполнен простудными и малярийными больными. Тяжелобольных отправляли в корпусной лазарет на станцию Хадем-Киой. Обыкновенно французский транспорт, привозивший продукты, забирал из Чилингира тяжелобольных и доставлял их на станцию. Это было изо дня в день.

В довершение всего пришла в Чилингир страшная гостья – холера. 8 декабря в числе больных, попавших за этот день в госпиталь, оказались шесть подозрительных по холере. 9-го, 10-го опять оказались подобные же заболевания.

Вот что доносил об этом дивизионный врач в рапорте от 10 декабря за № 145/с: «Доношу, что по сие время в лагере Чилингир было 18 случаев заболеваний, подозрительных по холере, из них 7 смертных. Для заразных больных отведен отдельный сарай, который приспособляется, и туда сегодня будут переведены все подозрительные. Ввиду скученности населения лагеря, нет возможности правильно вести надзор за заболевающими и вовремя их выделять. Нет дезинфекционных средств. Кухонь в лагере недостаточно, и совершенно нет кипятильников. Нет дров и угля, почему запретить пользование сырой водой невозможно. Нет печей, почему люди при настоящей сырой погоде не высыхают, что предрасполагает к заболеваниям. Недостаточно материала, чтобы заделать дыры в окнах и крышах. Если все это останется в прежнем виде, эпидемия примет массовый характер. Донврач статский советник А. Степанковский^160». Рапорт этот является ценным историческим документом, показывающим, в какой тяжелой обстановке находились казаки в Чилингире и при каких жизненных условиях появилась холера.

К сожалению, этим дело не окончилось. На 21 декабря было уже 87 заболеваний, из которых 41 окончилось смертью, на 25 декабря – 90 заболеваний, с 45 смертными случаями; к январю было 97 случаев заболеваний, из них 48 со смертным исходом. В январе уже новых заболеваний не наблюдалось.

С первых же дней появления в лагере холерных заболеваний к ликвидации эпидемии были приняты энергичные меры. В лагере были поставлены особые дневальные, наблюдавшие, чтобы казаки ходили только в отхожие места. Канавы отхожих мест чаще заливались известью и зарывались. Всем находящимся в лагере поголовно была сделана противохолерная прививка. Наконец, над лагерем французами был установлен строгий карантин. Весь лагерь был оцеплен двойным кольцом постов, никого не пропускавших ни в лагерь, ни из лагеря. Внутреннее кольцо составляли русские посты, внешнее – конные французы.

Это было самое тяжелое время в жизни Чилингира. Оторванные от всего мира, среди диких и унылых гор, в зараженном лагере, точно в тюрьме, охраняемые чуждыми и враждебно настроенными французами, голодные, казаки начали падать духом. Бывшая раньше крепкою уверенность в том, что весною снова вернемся на Родину, и не поодиночке, с поджатым хвостом, точно побитые собаки, а всеми, армией, с оружием в руках, уверенность эта поколебалась.

И казаки стали тосковать. Глубокая и жгучая тоска, тоска по родине, все больше и больше охватывала их. По тихому Дону, по привольным степям, по женам и детям тужили они. И сами себя обманывали, стараясь забыть и стушевать этими воспоминаниями стоявших за ними большевиков.

А из Совдепии приходили нерадостные вести. О голоде, о расстрелах, грабежах, о разных карательных отрядах и экспедициях и об усилении советской власти. Конечно, это не могло не отразиться на казачьей психологии, и казаки всячески реагировали на это. Самые фантастические слухи ходили по лагерю. Наиболее малодушные, наиболее упавшие духом казаки начинали понемногу мириться со своим положением. «Надо ехать в Россию, – говорили они, – всех большевики не перестреляют, а быть может, и никого расстреливать не будут. Тоже ведь люди. Да и мы-то по-мирному вернемся». Они говорили, что Германия опять хочет воевать, что для этого она заключила союз с большевиками, что союзники теперь безусловно будут разбиты и что «тогда нам все равно капут». Говорили, что «французы выпрашивают у большевиков для нас автономию».

Такому настроению немало способствовало следующее обстоятельство: как-то вечером, в декабре, комендант лагеря генерал-майор Курбатов^161 собрал казаков для беседы по текущему моменту и для объяснения волнующих их вопросов. Естественно, зашел разговор о Совдепии. И вот генерал Курбатов между прочим сказал, что весной, вероятно, будет возможность вернуться на родину тем, кому это можно, кто ничего особенного не сделал большевикам, и что уже ведутся переговоры в этом направлении. При этом вскользь намекалось на участие в этих переговорах Франции. Это выступление еще более подорвало бодрость духа и веру в будущее у многих казаков, и число примирившихся, желающих ехать на родину значительно возросло.

Но было и противоположное течение, непримиримое, казаков, решившихся до конца бороться с большевиками. И слухи среди них ходили другие – радостные. Говорили о том, что в Совдепии всюду восстания, что атаман Струк (бывший полковник) занял Киев, что генерал Секретев почти очистил Донскую область от большевиков и держит фронт по линии Аиски – Чертково – Миллерово, что нужно идти на поддержку и что скоро будет мобилизация. Опять говорили о той же Германии, которая тайно снаряжает оккупационную армию в Россию, в которую, кроме нашей армии, войдут еще 10 германских корпусов. Некоторые, наоборот, базировались на французов. Были сторонники и американцев, и японцев. Говорили, что советская власть трещит и скоро падет и что ждать этого осталось недолго.

Такие казаки решили до конца разделить судьбу армии и оставаться в ее рядах.

Третье, промежуточное, течение людей колеблющихся. Им и в Совдепию ехать не хотелось, и жить в лагере было тяжело, невыносимо. Эти бежали. Бежали часто без определенной цели, куда бы то ни было, лишь бы только вырваться из лагеря. Все равно здесь перемрем, как мухи, от голода, холеры и разных болезней, а то, быть может, живы как-нибудь останемся, – рассуждали такие беглецы. Многие бежали в Грецию на работы, в Болгарию, о которой ходили самые утешительные слухи, а некоторые хотели пробраться и дальше на север, в Румынию, с тайной мыслью попасть затем незаметно в Совдепию. Бежали и в одиночку, и партиями. Без знания местности и без какого-либо определенного плана. Иногда доставали себе и проводников.

Есть данные предполагать, что по окрестным деревням вблизи лагерей жили группы подозрительных лиц, возможно – большевистских агентов. Они под видом проводников являлись в лагеря, вели пропаганду, склоняли казаков к бегству из армии и тут же, называясь проводниками, уводили значительные группы казаков.

Судьба бежавших неизвестна. Безусловно, некоторые из них попали и в Грецию, и в Болгарию, но много, много рассеялось или погибло в пути от голода и разбойников, очень многочисленных в тех местах, многие, поскитавшись, истощенные и оборванные, ограбленные и зачастую избитые и даже раненые, возвращались обратно в лагерь.

Вот один из бесчисленных примеров такого бегства. 29 ноября в окрестностях Чилингира французами была подобрана группа казаков с офицерами, совершенно выбившихся из сил. Они объяснили, что хотели пробраться в Болгарию, но, не зная дороги, заблудились, не имея пищи, выбились из сил настолько, что не могли дальше двигаться; что бежать они решились вследствие тяжелых условий жизни в лагере и что бежать их окончательно уговорил какой-то проводник, скрывшийся от них в первые же дни пути. И все-таки, несмотря ни на что, случаи бегства все учащались и учащались. Особенно много стало бежать, когда перед казаками встала необходимость ехать на Лемнос, который представлялся им чем-то страшным, концом всего, могилой.

Но бежать решались сравнительно немногие. Только люди смелые, готовые ко всяким случайностям, решались на бегство. Большинство выжидало, и настроение их вылилось естественным путем при записях и отправках в Бразилию, Совдепию и французский Иностранный легион. Подробно об этих записях будет сказано в особой главе настоящего очерка, здесь же можно заметить, что количество уехавших в Совдепию, записавшихся в Иностранный легион или Бразилию стояло в прямой зависимости от условий жизни в лагере. Чем они тяжелее, тем больше уезжало и записывалось. Конечно, Чилингир здесь стоял на первом месте. Так, из 3300 казаков, уехавших 13 февраля в Совдепию, на долю Чилингира приходилось 1100 казаков, из Санджак-Тепе уехало 1357 человек и 24 человека из Хадем-Киоя. Когда открылась запись в Бразилию, то в Чилингире в первые же дни записалось 700 человек.

Монотонно и однообразно проходила жизнь в Чилингире. Вот распорядок лагерного дня. 6 часов утра. «Вставай!» – проносилось из края в край по темным баракам. Бараки оживали. Одно за другим открывались окна. Их от холода закрывали на ночь плетенными из прутьев щитами и соломой. В бараках становилось несколько светлее. В окна врывался слабый утренний полусвет, а с ним вместе сырой и холодный ветер.

Медленно вставали казаки. Шум увеличивался. Говор, крики, кашель, глубокий, затяжной, злой, чилингирский; здесь большинство кашляло. Свертывались жалкие подстилки из болотной травы; там, где спали, днем надо было ходить. «Раздатчики, за продуктами!»

Продукты выдавались из интендантского склада, находившегося на горе, у дороги, при въезде в деревню. Французский продуктовый транспорт приходил в Чилингир обыкновенно часа в 2–3 дня. Продукты сгружались в особый сарай и на следующее утро уже выдавались в части. С шести утра, а то и раньше, с жестянками и чувалами раздатчики уже толпились у склада. Продукты в части выдавались по очереди, по времени прибытия к складу раздатчиков. Поэтому вопросом самолюбия для каждого из них являлось прибыть как можно раньше.

В начале восьмого продукты попадали в части. Начиналась первая дележка по сотням. Для дележки продуктов в каждом полку было отведено особое место у барака, под навесом. Тут же сотенные раздатчики передавали продукты взводным раздатчикам. Эта дележка была уже сложнее, хлопотливее. То и дело слышалось сакраментальное «кому?». Дальнейшее уже происходило в бараке. Самая хлопотливая, самая сложная, самая трудная дележка. Продукты делили на два человека, на три, на пять, семь и так далее, по числу человек в группе.

Казаки для удобства приготовления пищи готовили группами по нескольку человек. Обыкновенно более семи человек в группе не бывало. Это объяснялось вместимостью ведра, по-казачьи – «как раз на семерых».

Раскладывали продукты по кучкам тщательно, чуть ли не до единого зернышка фасоли или чечевицы. И тут-то выступало знаменитое лагерное «кому?». Многоголосое, оно носилось по всем баракам, по всему лагерю, неизбежное, ибо без него казаку никак нельзя было обойтись.

Обычно давали два хлеба на пять человек. Понятно, трудно было делить их на равные части. К тому же бывали не одинаковой величины, попадались и цвелые и раскрошенные. И тут «кому?» решало все. Хлеб делили на равные доли. Один казак отвертывался к нему спиною, другой прикасался рукою к кускам и спрашивал: «Кому?» Отвернувшийся называл фамилии казаков своей группы, и хлеб разбирался. Без спора, полюбовно.

– Кому? кому? кому? – неслось со всех сторон по бараку.

– Мине, табе, Митрию, Ягору, взводному, ахвицерьям, – слышалось ответное.

Между тем с раннего утра уже дымились костры, кипятилась вода. Начиналось чаепитие. Медленное. Пили не спеша, стараясь как можно дольше продлить это удовольствие. Потом начиналась уборка бараков, площадок перед бараками, отхожих мест. В одиннадцать часов начинались занятия. Строевые – на воздухе, в хорошую погоду, словесные – в помещении, в дурную погоду.

Эти занятия благотворно влияли на казаков, и как гимнастика, и как средство, поддерживающее воинский дух и не дающее казакам опускаться. В первые дни введения занятий казаки отнеслись к ним недоброжелательно, ворчали и неохотно выходили из бараков по команде «Выходи на занятия», но потом стали заниматься с видимым удовольствием. Впрочем, надо заметить, что к словесным занятиям, поскольку они не являлись чтением газет или беседами по текущему моменту, все время относились холодно.

В двенадцать занятия кончались. Опять дымили костры, и казаки хлопотали с варкой обеда.

Любопытно меню казачьих обедов. Чтобы хоть как-нибудь скрасить опостылевшие фасоль, консервы и чечевицу, казаки придумывали всевозможнейшие блюда. Конечно, основным блюдом был суп из фасоли или чечевицы или лапша, галушки, размазня из муки, все это с консервами, но были и деликатесы, пирожки, котлеты, были и диковинные, специально чилингирские блюда. Так, например, в Гундоровском и седьмом казачьих полках был в большом ходу «соус». Приготовляли его таким образом: в кипящую воду засыпали кофе (французы выдавали кофе; пить его казаки не любили, по-видимому из-за недостатка сахара; поэтому командование ходатайствовало перед французами о замене кофе чаем, что и было впоследствии сделано, но пока что казаки нашли своеобразное применение кофе), потом туда клали консервы, сдабривали жиром, и соус готов. Некоторые, особенно уж тонкие гастрономы клали в этот соус еще и подболтку из муки.

Но ко всему этому надо добавить, что все-таки казаки не наедались. Недостачу эту нельзя было компенсировать и хлебом, так как его также выдавалось очень мало. После обеда происходило мытье белья, уборка площадок перед бараками, постройка землянок и другие хозяйственные работы. Варили чай, которого ввиду холодной погоды пили большое количество. Так продолжалось до семи часов. В семь – зоря и молитва. В дурную погоду – в бараках, в хорошую – на воздухе, перед бараками.

Звонко разносилась по окрестным горам «зоря», и широко, плавно и стройно лилась из тысячи казачьих грудей молитва и гимн «Всколыхнулся, взволновался православный тихий Дон». Быстро проходил короткий вечер. Кое-где по площадкам еще догорали костры. К девяти уже все кончалось. Лагерь засыпал. Так продолжалось изо дня в день.

Некоторое разнообразие в жизни лагеря вносила «толкучка». Сюда сходились со всех бараков и знакомых повидать, и «новости» узнать, и спустить что-либо. Девяносто девять сотых всех «новостей», безусловно, исходило от толкучки, большая часть вещей спускалась там же.

С раннего утра уже толпился народ на площади в деревне, немного пониже интендантских складов. С сапогами, штанами, бельем, часами и прочими вещами в руках, а некоторые и так, без всего. Тут же раскладывали рядами свои незатейливые товары – хлеб, табак, спички, бумагу и тому подобное – новоявленные торговцы, казаки, главным образом из беженцев. По толкучке шныряли скупщики – турки, греки и свои же, русские, беженцы-спекулянты, за бесценок скупавшие у казаков их вещи и сплавлявшие их в Константинополь. Сделки шли широким темпом. В руки скупщиков попадало много казачьего добра.

Тщетны были мероприятия начальства прекратить это ограбление казаков, голодный желудок настойчиво требовал свое, и казаки «загоняли» и «загоняли» все, что имели, чтобы на вырученные деньги купить хлеба, мамалыги или еще чего-либо съестного.

Вот выдержка из приказа Донскому корпусу от 3 декабря за № 5: «В районе лагерей и станции Хадем-Киой идет постыдная продажа казаками казенного обмундирования, белья и обуви. Продают или меняют шинели, фуфайки, ботинки – все то, в чем такая вопиющая нужда у честных благородных казаков, а через неделю негодяй, продавший вторую смену белья, заявляет мне, что ему не во что переодеться, что он раздет и обездолен. Я караю военно-полевым судом тех, кто пойман на месте продажи казенного имущества. Но я бессилен бороться с тайной продажей, которую могут прекратить сами казаки, понимающие, что при таком хищении казенного имущества мы всегда будем босы и голы. И продает в большинстве молокосос 1918–1922 года, обыкновенно окольными путями избежавший обязательной службы в постоянной армии и потому выросший без всякой школы и внутреннего духовного воспитания. К вам, отцы, славные честные казаки, обращаюсь я за помощью в борьбе с постыдной продажей казенного обмундирования и белья. Помогите своим отеческим внушением малому, свихнувшемуся с честной дороги казаку. Заставьте его быть таким же честным, как вы; а ежели не слушает слова, то карайте преданием суду. Я приказал всех шатающихся по рынку и улицам Хадем-Киоя казаков и солдат с предметами казенного обмундирования, белья и обуви в руках арестовывать, а казенные вещи отбирать для передачи действительно неимущим».

Начальство лагеря, в свою очередь, принимало меры – разгоняло толкучки, арестовывало продавцов и скупщиков, отбирало продаваемое казенное обмундирование, но это опять-таки не приводило к желательным результатам. Разогнанная в одном месте, толкучка собиралась в другом, или было еще хуже: скупщики ходили по баракам и скупали вещи. Тут вещи продавались буквально уже за бесценок. На толкучке все-таки устанавливалась известная рыночная цена, здесь же она всецело зависела от жадности скупщика и твердости казака, но в общем-то цена была крайне низкая. Так, например, дамские золотые часы продавали за 1–2 лиры, браслеты, серьги, золотые броши и обручальные кольца – по 40–50 пиастров.

Большую роль в жизни лагеря, в частности толкучки, как это было уже сказано, играли беженцы. Беженцы, надо правду сказать, являлись бичом строевых частей. Уйдя из армии, не связанные дисциплиной, они опустились. Грязные, неряшливо одетые, они всем видом своим показывали, что они теперь люди независимые. Обычную работу по наряду, по уборке лагеря и бараков они исполняли кое-как, нехотя, зачастую с ругательствами и всегда с длинными рассуждениями о том, что им это делать не полагается, что начальство строевое совершает над ними насилие и что они ему «теперь не подчинены». Безусловно, беженцы действовали деморализующе на строевые части, и, чтобы избежать этого, командование всячески старалось отделить их от строевых частей и сконцентрировать в особых лагерях.

Откуда же появились эти беженцы? Состав их был необычайно пестрый. Прежде всего здесь были гражданские беженцы. Как указано в начале этого очерка, в районе Константинополя было высажено 6515 человек гражданских беженцев-донцов. Часть их была отправлена в славянские страны, часть рассеяна в районе Константинополя, а часть – 1880 человек – попала в лагеря района Чаталджи, причем на Чилингир приходилось первоначально 1396 беженцев гражданских лиц, женщин, стариков, инвалидов и детей.

С первых же дней это число начало быстро увеличиваться. 30 ноября по Донскому корпусу был объявлен приказ Главнокомандующего от 21 ноября, за № 4185, по которому целый ряд воинских чинов, не получивших штатных назначений, а также все имевшие категории 3-го и 4-го разрядов переводились на беженское положение. При штабах дивизий и при сборных командах от управлений и учреждений, не входивших в состав дивизий, учреждены были особые комиссии по переводу на беженское положение. Эти же комиссии производили медицинское освидетельствование лиц, желающих по состоянию своего здоровья перейти на это положение.

В последующее время много воинских чинов переводилось на беженское положение по усмотрению начальства, за антидисциплинарное поведение и за проступки, не совместимые с воинским званием.

В отношении общего управления лагерем беженцы подчинялись военному начальству, для внутреннего же управления были образованы выборные комитеты в составе 3–5 человек. Но особенным авторитетом эти комитеты не пользовались, и все-таки единственным регулирующим и сдерживающим началом являлась военная власть.

Отделение беженцев от строевых частей началось с первых же дней расселения по лагерям. В частности, из Чилингира в Хадем-Киой уже с декабря начали переселять семейных беженцев. Этому переселению помешала вспыхнувшая в Чилингире холерная эпидемия и установление в связи с этим 15 декабря карантина, так что успело переселиться очень незначительное число беженцев. В середине января, числа 15 – 17-го, из лагеря Санджак-Тепе убыла на остров Лемнос часть находившихся там строевых частей и на остров Халки и в другие лагеря в районе Константинополя часть беженцев. К тому же времени карантин был снят. На место уехавших была переселена из Чилингира часть строевых частей и почти все беженцы, так что в Чилингире их осталось всего лишь несколько сот человек, а всего в лагере к тому времени осталось около 4000 человек.

Жизнь в лагере пошла несколько лучше. Не было уже той скученности, какая наблюдалась в первые дни. В бараках большинство казаков построило себе ложе из камней, хвороста и болотной травы, очень много казаков переселилось в землянки. Вообще казаки обжились, обстроились, пообзавелись хозяйством. Жизнь постепенно налаживалась. С отходом беженцев сократилась и толкучка. Но по-прежнему однообразно проходили дни, по-прежнему было нудно и тоскливо.

Лишь изредка нарушалось обычное течение лагерной жизни. В первых числах декабря в Чилингир приехал уполномоченный ВСГ Зеллер^162. Это было в самое тяжелое время жизни лагеря. Приезд Зеллера несколько приободрил казаков, показал им, что армия не брошена на произвол судьбы, не предоставлена самой себе, а что о ней заботятся и широкие общественные круги.

В январе в Чилингире пошли упорные слухи о близком приезде атамана. К этому начали готовиться. Начисто выскребались площадки перед бараками, убирались бараки, казаки приводили в порядок одежду, чинили, штопали, чистили шашки. Лица заметно повеселели. Как будто исчезла ленивая апатия ко всему, движения стали быстрыми, уверенными, вид бодрый. Приезд атамана оживил казаков. Опять проснулись, с новой силой заговорили надежды на возвращение на родину. Повеяло Доном.

3 января была репетиция парада. Все полки дивизии в новых однообразных белых погонах были выведены в поле, за деревню. Командовал генерал Гусельщиков. Не узнать было казаков. Это уже были не полуголодные беженцы, влачащие жалкое существование в грязных и темных бараках, это были воины, крепкие духом и сильные волей, воскресшие чудо-богатыри, готовые снова пойти на подвиг, в бой, по зову своего атамана. Вечером 4-го по лагерю разнеслась весть – атаман приехал. Немного позже по полкам было разослано приказание по дивизии о приезде атамана, о встрече его и о параде.

Около восьми утра 5 января полки шпалерами были выстроены на лугу, вдоль дороги в Хадем-Киой. Казаки подтянулись. Все в белых однообразных погонах, они производили хорошее впечатление. На левом фланге, в конном строю, с саблями наголо поместился эскадрон сенегальцев. Медленно тянулось время, томительно было ожидание. А вдруг не приедет? А что, если французы не пустят? – проносилось в голове у каждого. Об этом же были разговоры и накануне. Наконец высланный на бугорок казак дал сигнал: атаман едет.

– Сми-и-и-и-р-р-р-но-о!.. – пронеслось по полкам. Все застыло, замерло.

Вот из-за ближайшего перевала дороги показалась группа всадников. Ехали рысью. Ближе. Уже видны лица. Впереди атаман, с ним вместе – командир корпуса.

– Ура-а, ур-ра-а, ур-ра-а, – понеслось по рядам.

С неизменной приветливой улыбкой атаман, здороваясь, объезжал полки. Могучее «Ура!» неслось ему вслед, вспыхивая то там, то здесь с новой силой.

Дождались казаки своего атамана, увидели своего корпусного командира, которых, как ходили слухи, до сего времени к ним «французы не пускали», и вся радость их выливалась в несмолкаемом, бесконечном «Ура!». Даже французам что-то скомандовал их капрал (офицер сопровождал атамана), и они взяли сабли на караул.

Парада не было. Атаман приказал загнуть фланги, и казаки тесным кольцом обступили его. Атаман обратился к ним с речью. Он говорил о тяжелом положении армии, об отношении французов, о том, что главной заботой его, атамана, и высшего командования является переселение армии в родственные нам славянские страны, говорил о внутреннем положении России, призывал не терять духа и верить в будущее и доверять начальникам. Казаки и офицеры обратились к нему с многочисленными вопросами, и атаман просто и внятливо отвечал каждому.

Невольно зашла речь на волновавшую всех тогда тему – о Лемносе, или, как казаки называли его, – о «Ломоносе». Атаман сказал, что есть два выхода: или подчиниться французам и ехать на Лемнос, или отказаться от поездки. При первом решении ждет неведомая и, во всяком случае, не сладкая жизнь на острове, во втором – острый конфликт с французами. «Конечно, – говорил атаман, – силою вас французы не могут повезти на остров, особенно если мы будем крепки и сплочены; возможно, что с целью понудить вас подчиниться им они перестанут вас кормить; хотя я не допускаю возможности, что французы совсем перестанут кормить тысячи людей, думаю, что только несколько дней, вероятно, не будут выдавать продовольствия, но нужно выдержать это, и мы можем остаться на материке; главное, это в том, насколько мы будем крепки и сплоченны». В ответ казаки единогласно заявили, что они готовы на что угодно, даже на голодовку или поездку на Лемнос – как им укажут атаман и начальство. Вскоре атаман простился с казаками и уехал. Возбужденные, на тысячу ладов толкуя слова атамана, казаки разошлись по баракам и принялись за обыденные занятия.

К месту заметить, что приезд атамана в Чилингир был чуть ли не в первый день снятия карантина и что много было разговоров и трений с французами, прежде чем они разрешили атаману поездку в Чилингир.

21 января, вечером, когда уже большинство спало, Чилингир был разбужен криками: «Пожар, пожар!..» В те дни стояла холодная погода, выпал снег, был мороз, дул резкий северо-восточный ветер. Казаки усиленно топили самоделковые печи, около которых и грелись. И вот от одной из таких печей, от несовершенства дымовой трубы, сделанной из консервных банок, загорелась балка в бараке, занятом беженцами. На это вовремя не обратили внимания, и, раздуваемое ветром, пламя быстро охватило большую часть крыши.

Большинство беженцев в бараке, как сказано, уже спали. Полураздетые, выскакивали казаки на мороз, в окна выбрасывались вещи. Из соседних бараков также начали выбираться. Скоро к месту пожара собрался весь лагерь. Водохранилищ на случай пожара не было. Вода была далеко, ведер недостаточно, и заливать огонь было нечем. Единственно, что можно было сделать, – это разбирать горящую крышу. В каких-нибудь полчаса от барака остались только стены.

Большое оживление вносили в жизнь лагеря запись в Совдепию и Бразилию. Казаки в эти дни забывали свои обыденные хлопоты, собирались кучками и на все лады обсуждали – ехать или не ехать, записываться или не записываться.

По снятии карантина информационным отделением штаба Донского корпуса в полках были открыты библиотеки-читальни, куда постоянно доставлялись свежие газеты и журналы. Целыми днями толпились казаки в читальнях, тут же шумно делясь впечатлениями о прочитанных новостях. Устраивались лекции, доклады, но благодаря не совсем удачному подбору тем посещались они казаками слабо; посетителями их главным образом были офицеры.

В средних числах января в Чилингире открылась дивизионная лавка, что значительно сократило аппетиты местных спекулянтов. Товар для этой лавки, как и для всех вообще лавок в лагерях Донского корпуса, был выдан Отделом Снабжения армии, с тем чтобы вырученные за продажу деньги обращались на покупку нового товара и на обороты лавок. Продавцами были назначенные для этого офицеры – по одному от каждого полка. Лавка вызвала большое сочувствие у обитателей лагеря, и с раннего утра и до поздней ночи около нее стояла длинная очередь.

С весной в Чилингир пришло приказание ехать на Лемнос. 20 марта уже начались сборы. Весь день 21-го прошел в хлопотах. Разбирались землянки. Все деревянное из них извлекалось. Казаки, зная о недостатке топлива на Лемносе, забирали с собой все, что только могло служить топливом. Все, до самодельной посуды из консервных банок включительно, увязывалось, все это тащилось на Лемнос.

Вечером все тяжелые вещи, женщины и те, кто не мог пешком дойти до станции, были отправлены в Хадем-Киой. Беженцы еще заранее были переведены в лагерь Санджак-Тепе. Многие совсем не спали в ту ночь. Вскоре после полуночи по всему лагерю зажглись костры, казаки варили пищу – последний раз в Чилингире. Рано утром, еще до рассвета, все уже готово было к выступлению, и около пяти утра полки выступили на станцию. Чилингир опустел.

Санджак-Тепе

Лагерь Санджак-Тепе был расположен в полутора километрах от станции Хадем-Киой. Прежде здесь была турецкая деревенька, от которой теперь осталось только одно название. Она была совершенно уничтожена во время войны 1912 года. Эта местность входила в район знаменитых чаталджинских позиций. Все здесь носило следы войны. Бесконечные ряды проволочных заграждений, окопы, заброшенные узкоколейки со ржавыми рельсами, воронки от снарядов – все говорило о войне. Раньше здесь была, по-видимому, военная база. От станции Хадем-Киой до лагеря была проведена узкоколейная железная дорога. Сам лагерь представлял собою ряд дощатых бараков, размером 15 на 8 сажен, с железной кровлей. Бараков было тринадцать. Они легким полукругом были расположены в одну линию с севера на юг.

Эти бараки и были предоставлены под жилища воинских частей. На 13(26) ноября в Санджак-Тепе были размещены следующие части: штаб лагеря, штаб 1-й Донской дивизии с комендантской командой, командой связи и конвойной сотней, л.-гв. Казачий полк^163, л.-гв. Атаманский полк^164, 1-й Донской казачий полк, 2-й Донской казачий полк, 3-й Донской казачий атамана Каледина полк, 4-й Донской казачий атамана Назарова полк, 5-й Донской казачий атамана Платова полк, 6-й Донской казачий Ермаковский полк, управление интенданта 1-й дивизии, инженерная сотня 1-й Донской дивизии, управление артиллерийского броневого дивизиона, штаб 2-й Донской дивизии с командой связи, конвойной сотней и комендантской командой, управление 2-го и 3-го Донского артиллерийского дивизиона, 2-я, 3-я, 4-я и 5-я Донские батареи, 2-й Донской запасный дивизион, инженерная сотня 2-й Донской дивизии, интендантство, лазарет, военно-судные комиссии, штаб 2-й армии, Донская инженерная сотня, интендантская рабочая команда Донского корпуса, сборная команда, лагерный лазарет, всего в донских частях – 8106 человек; кроме того, в том же лагере были размещены штаб Терско-Астраханской бригады, Сводно-Астраханский полк со сводной артиллерийской сотней, Сводно-Терский полк, Сводно-Кубанский полк, Сводно-Осетинский дивизион, всего – 1478 человек, 739 воинских чинов 1-го армейского корпуса и 296 беженцев, а всего в лагере было 10 619 человек.

Как и в Чилингире, бараки не могли вместить всех находившихся в лагере, и казакам пришлось рыть землянки. Подсобным материалом служили рельсы и шпалы узкоколейки – «диковильки», доски от консервных и снарядных ящиков и листы гофрированного железа. Здесь не обошлось без несчастных случаев. Указанного строительного материала было недостаточно, и некоторые землянки, особенно небольшого размера, строились кое-как и иногда обваливались, придавливая своих обитателей, причем бывали и смертные случаи.

Зато некоторые землянки были великолепно построены. С застекленными окнами (казаки где-то раздобыли стекла), кирпичными чисто выбеленными печами, туго набитым полом, они производили впечатление настоящих хат. Особенно хорошо удавались большие землянки на 8 —10 человек в гвардейских полках и командах связи.

В бараках в первое время было очень тесно. Правда, в них были деревянные полы, но зато они были легкой постройки, из тонкого теса, со щелями, в которые отчаянно дуло. Поэтому с первых же дней началась усиленная тяга в землянки. Уже к 6 января в землянках официально числилось 2795 обитателей, причем целый ряд землянок был еще в периоде постройки.

В конце концов из тринадцати бараков населенными остались три или четыре, остальные, будучи пустыми после отъезда частей 1-й дивизии на Лемнос и никем не охраняемыми, начали было подвергаться расхищению на топливо и постройку землянок, но благодаря вовремя принятым энергичным мерам командира корпуса расхищение это было прекращено.

В отношении снабжения продовольствием Санджак-Тепе значительно выигрывал перед Чилингиром тем, что был соединен с Хадем-Киоем узкоколейкой. Дурная погода мало влияла на своевременность доставки в лагерь продовольствия, и он не испытывал голодных дней, как это бывало в Чилингире. С водой и топливом было хуже. Ближайший источник находился на расстоянии полукилометра от лагеря, а за дровами приходилось ходить за пять-шесть километров.

В санитарном отношении Санджак-Тепе также стоял выше Чилингира. Не было той скученности, не было навозной грязи. Да и внешний вид был значительно лучше. Благодаря всему этому и заболеваемость была ниже.

Настроение казаков также было иное. Здесь были почти исключительно строевые части, беженцев было самое незначительное количество, и они, понятно, не могли деморализующе влиять на строевых казаков. Части были конные, исключительно состоявшие из казаков, более дисциплинированные и более непримиримые к большевикам. Настроение их было более воинственное, вера в армию, в будущее сильнее, крепче, и дух тверже. Особенно первое время казаки только и жили слухами о волнениях и восстаниях в Совдепии и близкой возможностью, самое позднее – весной, снова идти на большевиков. Позже настроение это изменилось, что произошло под влиянием целого ряда внешних, чисто привходящих причин.

Самое положение лагеря, внешний вид его не производили такого гнетущего впечатления, как Чилингир. Близость железнодорожной станции, куда казаки часто ходили, поселка при станции с лавками и магазинами, проходившие поезда – все это в значительной степени не давало падать настроению казаков и не создавало впечатления оторванности от всего мира, как это было в Чилингире.

И побегов было значительно меньше. Тут уже бежали отчаянные головы, твердо решившие пробраться в Болгарию, Константинополь или еще куда-либо и обдумавшие свой побег. Безрассудного бегства не было. Только лишь тогда, когда перед запуганными заранее казаками неожиданно встала грозная необходимость ехать на Лемнос, только тогда в одну или две ночи сразу сбежало несколько сот человек. Примиренческое течение среди казаков если и было, то в таком незначительном количестве, что совершенно не замечалось

В остальном всем жизнь была подобна чилингирской. Та же дележка продуктов, то же многоголосное «кому?», та же толкучка, те же костры и варка пищи, то же дрожание на холоде и под дождем чуть ли не по целым дням, только обитатели землянок были избавлены от этого, так как готовили пищу на очагах в землянках.

Большое оживление в жизнь лагеря вносил театр. Он был оборудован в одном из пустых бараков. Занавес и декорации заменили только что выданные американцами одеяла. Сиденьями служили рельсы и шпалы узкоколейки. Откуда-то достали сборную, разбитую и оборванную, облезлую мебель. Освещение было убогое, в бараке холодно, в щели отчаянно дуло, но все эти недостатки сглаживались игрою артистов.

Собранная из любителей труппа так сыгралась, относилась к делу с таким вниманием, серьезностью, с такою любовью, так дружно разыгрывали незамысловатые пьески, что театр был всегда полон и артистов награждали аплодисментами. Из любителей же составился струнный оркестр. Плата за вход в театр была минимальная, по нескольку пиастров, лишь бы окупить расходы по постановке пьесы.

Информационным отделением штаба корпуса в Санджак-Тепе, как и в других лагерях, были открыты читальни, делались доклады, читались лекции. Были открыты школы грамоты для казаков и общеобразовательные курсы для офицеров.

Среди казаков и даже офицеров в значительной степени было развито занятие ремеслами, которым они попутно усиленно обучались. Главным образом было развито сапожное дело, но в то же время делали все, и ложки, и чемоданы, и посуду разную, и кружки.

Часть бараков вначале была занята снарядами, и казакам пришлось сносить их в одно место, около французской казармы. Много снарядов было взято себе казаками, много снарядов просто было разбросано по лагерю еще до их прихода. На этой почве возник своеобразный промысел: казаки разряжали снаряды. Гильзы шли на разные хозяйственные поделки, порох и шрапнель продавали или употребляли для охоты. Это, конечно, не проходило даром. От неумелого обращения снаряды иногда взрывались и убивали казаков. Таких случаев было несколько, но это не могло остановить промысла. И разряжали-то их притом самым варварским образом, без всяких инструментов, гвоздем, шилом и молотком. Зачастую можно было видеть казака, сбивающего молотком головку снаряда или обивающего гильзу, и вокруг него других казаков, с любопытством следивших за ним. О том, что снаряд может каждую секунду взорваться, конечно, не думалось. Видно, Господь хранил казаков, что за все время взорвалось только несколько снарядов.

Вот из этих-то гильз от снарядов и делались кружки, котелки, чайники, кофейники, письменные приборы и даже разные украшения и безделушки. В выделках этих казаки обнаруживали много искусства и художественного вкуса. Глазам не верилось, глядя на все эти поделки, что они сделаны не специалистами мастерами, а воинами-казаками, лишь временно выпустившими оружие из рук, и притом сделаны самыми примитивными инструментами.

В окрестностях лагеря, по болотам, водилось немало дичи, и некоторые казаки занимались охотой; порох и свинец добывали из снарядов, ружья покупались, но у многих были привезенные с собою из Крыма. Дичь охотно раскупалась местным населением и французами. Часто можно было видеть на станции Хадем-Киой казаков, продающих битую дичь. Большое количество дичи сплавлялось в Константинополь особо предприимчивыми казаками – посредниками. Некоторые занимались рыболовством на озере Деркос, находящемся в пяти-шести километрах от лагеря.

Жизнь в Санджак-Тепе, как и в других лагерях, текла, в общем, монотонно, лишь изредка нарушаясь каким-либо событием. 6 января лагерь посетил Донской атаман. Был парад войскам. После парада атаман обратился к казакам с речью такого же приблизительно содержания, как и в Чилингире. Так же восторженно встречали его казаки, то же громкое раскатистое «Ура!», те же разговоры о «Ломоносе».

И вот он наконец пододвинулся, страшный и таинственный «Ломонос», и встал перед казаками бытием завтрашнего дня. Приказом Донскому корпусу от 10 января предписывалось, согласно распоряжению французского командования, лагерь Донского корпуса и беженцев, перешедших на это положение по эвакуации армии из Крыма, переселить на остров Лемнос. Первым днем перевозки было назначено 11 января, причем с первым эшелоном должны были отправиться штаб корпуса и часть Санджакского лагеря, при погрузке указывалось брать с собою лопаты, топоры, пилы, кухни, котлы, бочки, печи, доски и перекрытия, выданные для оборудования землянок и бараков.

Обычное течение лагерной жизни было нарушено, выбито из своей колеи. На все лады обсуждали взволнованные казаки создавшееся положение. Лемнос, бывший все время темой бесконечных разговоров, страшной сказкой, сделался явью.

Еще в декабре, когда казаки впервые узнали о существовании на земле Лемноса и о возможности поездки туда, самые фантастические, нелепые слухи ходили об этом острове. Главной темой разговоров было отсутствие воды на острове. «А остров-то этот, братцы, – говорили казаки, – голый, каменистый, среди моря, и нет там ни деревца, ни травы. И воды питьевой нет. Воду на пароходах привозят, и каждому человеку полстакана в сутки выдается». Некоторые шли еще дальше: «А как непогода, то волны через остров перекатываются и людей в море смывают, а уж кубанцы почти перемерли все: даже закапывать некому, так покойники по острову и валяются, гниют. Французы говорят, вот приедут донцы – закопают». – «А потом, значит, и донцам помирать», – вставлялось чье-либо замечание. «А вот таких-то, – называли, обыкновенно, ряд фамилий станичников, – американцы в Константинополь в больницу свезли. Выздоровели, французы им говорят – опять на Лемнос, помирать, значит; но только они уперлись, стреляйте нас тут, говорят, все равно помирать, а на Лемнос не поедем. Подумали, подумали французы, нельзя же в Константинополе людей стрелять, махнули рукой, ну и повезли сюда; они теперь в Чилингире (Кабакдже) живут; они-то и рассказывали». – «Правильно, – заключали казаки, – лучше уж тут помереть, чем на Лемнос ехать, муку принимать». Говорили, что на острове водится много змей, скорпионов, пауков и гадов разных, которые насмерть жалят людей; что невиданные чудовища осьминоги вылезают из моря и нападают на людей. Вообще Лемнос представлялся всем страшной могилой. И это «лучше уж тут помирать, чем на Лемнос ехать, муку принимать», захватило все казачьи умы, сделалось доминирующим настроением. Кроме того, к тому времени казаки обжились в лагерях, поустроились, затратив на это массу труда и времени, и не имели уже никакого желания ехать на Лемнос, справедливо опасаясь полной беспомощности на острове, вдали от материка, где «ничего нет».

Начальство лагеря, со своей стороны, ровно ничего не предпринимало к успокоению казаков и к правильному освещению жизни на Лемносе. Жизнь на материке, близость Константинополя, куда много и часто они ездили, постоянно свежие газеты и разные известия, наконец – события в Совдепии и возможность нового открытия военных действий, как многим из них казалось, а с другой стороны, отсутствие даже самых общих сведений о Лемносе – все это заставляло начальников поддерживать создавшееся настроение казаков.

Были и другие причины. Здесь, на материке, будучи одним целым, казаки представляли собой известную силу, способную в крайности и на активные действия, с чем французы не могли не считаться. На Лемносе, в водяной темнице, французы могли голодом поработить казаков, простым сокращением пайка заставить казаков слепо повиноваться им и сделать с ними что угодно.

А некоторые начальники прямо-таки будировали казачью массу, подстрекая ее к прямому неподчинению не только распоряжениям французов, но и своего командования, обещали казакам «прорваться» куда-то, вывести их в Грецию, Болгарию или другие обетованные страны, обещали, наконец, идти с ними «в Россию», даже восстанавливали казаков против высшего командования и призывали их к вооруженному сопротивлению французам, что и привело к описанному ниже печальному событию. Об этом было произведено подробное расследование; в задачу настоящего очерка не входит описание данных этого расследования; можно сказать лишь, что виновные были установлены и наказаны.

Приказ по корпусу от 10 января, где указывалось брать с собою все, что только можно было, до строительных материалов включительно, как бы подтверждал опасения казаков, что на острове «ничего нет». В приказе по корпусу от 11 января говорилось: сего числа мною получена следующая телеграмма из Константинополя от начальника штаба Главнокомандующего генерала от кавалерии Шатилова от 1 часа 2 января: «Командиру Донского корпуса. Ввиду получения из Парижа уведомления, что французская палата вотировала закон о предоставлении французскому правительству ста миллионов франков на содержание крымских беженцев, Главнокомандующий приказал Вам начать перевозку, по соглашению с французским командованием, Донского корпуса на остров Лемнос. Приказываю начать погрузку эшелонов в порядке, указанном в приказе от 10 января № 8… Объявить казакам, что Главнокомандующий генерал Врангель отказался отдать приказ о перевозке корпуса на Лемнос, пока французское правительство не утвердит закон и не отпустит деньги на довольствие армии. С утверждением этого закона опасения о невозможности существования на Лемносе отпали, почему и отдан приказ о перевозке Донского корпуса на Лемнос».

Но и этот приказ не успокоил казаков, чему немало способствовало, как сказано выше, будирование некоторыми начальниками казачьей массы. Этим приказом как бы оправдывались опасения казаков, что французы на Лемносе бросят их кормить. И они волновались, собирались кучками, обсуждали, толковали, спорили. Наконец было решено – на Лемнос не поедут, что бы там ни было.

Вечером 11-го у командира корпуса было совещание, на котором присутствовали все начальники частей и член Войскового Круга Гнилорыбов^165. Обсуждался все тот же вопрос – о поездке на Лемнос. Между прочим, на совещании было уже известно о поведении некоторых начальников частей, решившихся отказаться от поездки и в этом направлении подготовлявших казаков. На совещании было решено на Лемнос ехать и было предложено начальникам частей повлиять на казаков и удержать их от необдуманных выступлений.

Утром 12-го началась погрузка. Без особый трений погрузился штаб 1-й дивизии. Началась погрузка частей. Настроение было в высшей степени нервное. Выбитое раньше из обычной колеи, течение лагерной жизни теперь оборвалось совсем. Забыты были обыденные занятия, варка пищи, доставка дров и тому подобное. Даже дележка продуктов прошла как-то незаметно, наспех. Казаки высыпали из землянок, бараков и собирались кучками, в отчаянной решимости готовые на все.

Тут же то там, то здесь во множестве были расставлены французские патрули чернокожих в полной боевой готовности. И казаки, и чернокожие, зараженные общим настроением, злобно и выжидательно смотрели друг на друга. Все ждали чего-то рокового, необычайного, пожалуй, даже чуда, которое сразу разрешит все. Пойдут или не пойдут казаки, подчинятся или не подчинятся требованиям французов, быть может, французы в последнюю минуту изменят свое решение везти казаков на Лемнос – вот что грозным вопросом носилось в воздухе. Напряжение достигло высшей точки и каждую секунду готово было вылиться во что угодно.

Но вот оно разрядилось. Согнувшись под тяжестью чувалов с разным скарбом, с опущенной головой, ни на кого не глядя, один за другим пошли казаки Терско-Астраханского полка. За ними потянулись и донцы, платовцы. «Изменники, изменники», – послышалось со всех сторон. Казаков провожали криками, бранью, ругательствами, угрозами. Впрочем, активных действий не было. Осыпаемые оскорблениями, погрузились лейб-казаки и атаманцы, погрузились назаровцы. В погрузке наступил перерыв.

Оставшиеся твердо решили на Лемнос не ехать, а если французы будут силой заставлять грузиться – защищаться с оружием в руках. А оружие у казаков было. Винтовки, пулеметы, были и патроны.

Еще раньше калединцы, соответствующе подготовленные командиром своего полка, заявили, что на Лемнос они не поедут, а «если французы попробуют оружием заставить грузиться, то из этого ничего не выйдет, потому что оружия и у нас достаточно!».

Часть казаков л.-гв. Сводно-казачьего полка отказалась подчиниться требованиям французов ехать на Лемнос. Вечером того же 12 января по настойчивой просьбе начальника Донской дивизии генерала Калинина^166 отряд французов окружил занимаемый ими барак с целью отделить и оградить молодых казаков Гвардейских полков от влияния и воздействия казаков других частей, не желавших грузиться. На крики лейб-казаков в каких-нибудь несколько минут сбежался весь лагерь и тесным враждебным кольцом окружил французов.

Первые несколько минут обе стороны молча как бы рассматривали друг друга, не решаясь сразу на активные действия. А нервное напряжение с обеих сторон все росло и росло и наконец достигло высшей точки и разрядилось. Толпа освирепевших казаков с криками и ругательствами стала теснить французов. В таких случаях, как говорят, «ружья сами стреляют». Не обошлось без этого и здесь. Французы стали стрелять. Казаки отвечали. Началась перестрелка. Чем бы она кончилась, один Бог знает, но в эту минуту выбежавшие на шум из своих землянок начальники частей и офицеры вмешались в толпу и уговорили казаков оставить французов. Неохотно, как говорится, с оскаленными еще зубами, казаки разошлись по землянкам. К счастью, перестрелка не принесла больших жертв. В результате только два француза и два казака были ранены.

Тем не менее этим дело не кончилось. Две сотни Калединского полка, в полном составе, с офицерами, ночью снялись и ушли в Болгарию.

Судьба ушедших неизвестна. Кроме того, много казаков в одиночку и группами ушло тогда из лагеря, предпочитая безызвестное бродяжничество, голод и лишения поездке на Лемнос.

Тревожную ночь провели тогда французы. Но настроение казаков уже спало, громадное нервное напряжение уже разрядилось, увещания вмешавшихся начальников возымели свое действие, и казаки относительно успокоились. На утро следующего дня погрузка продолжалась как ни в чем не бывало. Только казаки порою кидали злобные взгляды на французов да французы как-то поджимались, боязливо озираясь кругом и крепче сжимая свои винтовки.

В то время уехали на Лемнос часть штаба корпуса с учреждениями, штаб 1-й дивизии с управлениями и учреждениями, Сводно-гвардейский, 3-й Калединский, 4-й Назаровский, 5-й Платовский, 6-й Ермаковский и Терско-Астраханский полки и 1-й и 2-й артиллерийские дивизионы, всего 4300 человек.

В приказе по Всевеликому Войску Донскому от 14 января атаман говорил, что, объезжая лагеря Донского корпуса, он указывал казакам, какие последствия ожидают тех, кто не подчинится приказу о переходе на Лемнос, просил начальников разъяснить подробнее всем казакам настоящее положение и называл преступным легкомыслием сбивать казаков с толку обещанием вывести их куда-то подальше от острова Лемнос, если все же переезд на него будет решен бесповоротно.

«К глубокому сожалению, – говорилось в приказе, – только штабы и немногие части подчинились вчера приказу о переезде на Лемнос, когда он был все же отдан французским командованием, и в порядке сели в поезда. Значительная же часть казаков, поверив глупым басням об острове и поддавшись бесчестной агитации, не без участия, по-видимому, и агентов-большевиков, отказалась от посадки и даже оказала вооруженное сопротивление французским властям… Во избежание повторения того же и в других лагерях подтверждаю приказ французского командования и приказываю беспрекословно его исполнить». Однако дальнейшая перевозка казаков на Лемнос французами была приостановлена, жизнь в Санджак-Тепе постепенно начала входить в обычную колею и вскоре снова потекла прежним порядком.

На место уехавших из Чилингира были переселены почти все беженцы. Стремясь по возможности разгрузить Чилингир, командир корпуса отдал приказ о переселении в Санджак-Тепе некоторых строевых частей. Уже переселились Донская учебная пулеметная сотня и 1-й Донской запасный конский дивизион, когда французы прекратили дальнейшую разгрузку Чилингира.

С переселением беженцев и уходом многих строевых частей жизнь в лагере резко изменилась. Появились толпы неряшливо одетых людей, появилась толкучка, и даже в увеличенном, по сравнению с Чилингиром, размере, где продавалось все, до спиртных напитков включительно; впрочем, последнее было прекращено в самом начале энергичными мерами командира корпуса, сократившего заодно и толкучку до минимума.

Надо заметить, что Санджакский лагерь был в самом выгодном положении сравнительно с другими лагерями. Шоссе Хадем-Киой— Санджак-Тепе, связующее интендантский склад с лагерем, было местом ежедневных посещений командира корпуса, который как бы со стороны постоянно наблюдал жизнь лагеря, и если что-либо выходило из обычной колеи, распускалось, то это немедленно замечалось и неукоснительно подтягивалось. Не укрылась от зоркого взгляда комкора и толкучка.

Беженцы, представлявшие доселе беспорядочную толпу, никем не управляемую, так как комитеты никаким авторитетом не пользовались и не могли нормировать беженскую жизнь, беженцы эти были организованы наподобие воинских частей. Приказом по корпусу от 8 февраля за № 25 все беженцы лагеря были сведены в два полка, был назначен начальник беженского лагеря, подчиненный в порядке сношений и внутреннего быта начальнику Санджакского войскового лагеря, причем «установленному приказом Донского атамана лагерному комитету беженцев предоставляется круг деятельности, указанный означенным приказом, не касаясь общих правил внутреннего порядка в лагере».

Еще с первых дней декабря и в Чилингире, и в Санджак-Тепе на толкучке неизвестными лицами скупались русские бумажные деньги, на которые устанавливали различные цены; за романовские, донские и добровольческие, но в то время, когда цена на них в Константинополе доходила до 8 —10 турецких лир за миллион, в лагерях она никогда не поднималась выше полутора лир.

В феврале пошли слухи о Кронштадтском восстании, и в связи с этим оживилась торговля деньгами, причем средоточием этих денежных операций, естественно, являлся Санджак-Тепе, как один из крупнейших беженских лагерей района Константинополя.

Цены на деньги значительно поднялись, теперь уже миллион расценивался в ЗУ_2 – 5 лир, причем цены эти постоянно колебались не только каждый день, но даже по нескольку раз в день, и казаки, как заправские биржевики, вели настоящую биржевую игру. В лагере называли фамилии нескольких казаков-беженцев, «крупных биржевиков», «делавших день» и в значительной степени устанавливавших курс. С течением времени санджакская «биржа» приобрела такое значение, что где-нибудь в Чилингире, покупая или продавая деньги, прежде всего справлялись – а почем в Санджаке?

9 февраля лагерь был несколько взволнован приказом по корпусу № 24, которым предписывалось отправить на Лемнос все оставшиеся части; при этом предписывалось отправить только одних воинских чинов. Беженцы оставались в Санджак-Тепе, где должны были быть сконцентрированы и беженцы из других лагерей. Но приказу этому не суждено было осуществиться. Французы не смогли дать пароходов под погрузку частей, и казаки остались в лагерях на неопределенное время. Однако приказ этот породил антагонизм между беженцами и строевыми казаками. Беженцам завидовали.

Собственно говоря, эта зависть началась еще и раньше, когда американцы впервые начали раздавать свои подарки, делая явное предпочтение беженцам, теперь же эта зависть перешла почти в открытую вражду. «Мы в армии, – говорили казаки, – служим и опять воевать пойдем, а эти (беженцы) ничего не знают, и то их всячески ублажают, и подарки разные, и вот на Лемнос не везут». Но армии все-таки держались.

Тем временем в казачью массу стали проникать кое-какие сведения о Лемносе, и казаки увидели, что ничего ужасного в Лемносе нет, что «там также люди живут», и «даже получше». Пришло несколько писем от уехавших на Лемнос. Писали, что там и вода есть, и кормят так же; живут хотя и в палатках, но на острове совсем тепло, цветут миндальные деревья, и казаки ходят раздетые, и что некоторые пробовали уже купаться в море. Эти письма как раз совпали с периодом стужи. Стояли морозы, чуть ли не каждый день проносились метели с резким северо-восточным ветром, лагерь завалило сугробами снега. Снег был настолько глубок, что автомобиль представителя американского Красного Креста Бракгама застрял в сугробах по пути из Хадем-Киоя в Санджак-Тепе и самому Бракгаму пришлось пешком возвращаться домой.

Топлива у казаков было мало, одежонка ветхая, и не один казак, ежась от холода, вздыхал: «Хоть бы уж на Лемнос скорее». – «Хоть гирше, да иныпе», – добавляли другие. Большое оживление вызвала запись в Совдепию, но из оставшихся уехало очень незначительное количество, что объяснялось, как уже было сказано выше, сравнительно сносными условиями жизни в лагере. Главным образом, уехавшие были беженцы.

В марте лагерь посетил член Войскового Круга П.А. Скачков^167. Это как раз был период объявленной французами записи в Бразилию. В простых, понятных выражениях, со свойственной ему правдивостью, ничего не прибавляя, но ничего и не утаивая, Скачков рассказал казакам все о Бразилии, об условиях жизни и колонизации ее. Такие же сообщения о Бразилии были сделаны тогда Скачковым и в других лагерях. С напряженным вниманием слушали казаки рассказы о далекой, неведомой им стране, и многих, многих удержали бесхитростные слова Скачкова от поездки в Бразилию и, быть может, от гибели.

В марте в частях корпуса были объявлены выдержки из приказа Главнокомандующего от 21 февраля, за № 61, где уже официально сообщались данные об острове Лемнос и об условиях жизни на нем. Между тем казаки и без того уже привыкли к мысли о необходимости поездки на Лемнос, о неизбежности этой поездки, письма, собеседования с начальниками, бюллетени информационного отделения штаба корпуса, наконец, приказ Главнокомандующего самым точным и подробным образом обрисовали им картину жизни на Лемносе, окончательно убедили казаков, что на «Ломоносе жить можно».

В конце концов казаки уже настолько сжились с этой мыслью, что даже сами хотели скорее ехать на Лемнос, и, когда 20 марта приказом по корпусу было объявлено о поездке на Лемнос, это приподняло настроение, создав его, пожалуй, даже радостно-возбужденным. Во всяком случае, уныния, отчаяния и злобной решимости на что угодно, как это было в январе, теперь уже не было.

Согласно приказу по корпусу от 20 марта на Лемнос должны были ехать все части корпуса. Приказ от 21 марта изменил его в том отношении, что расположенная в лагере Кабакджа 3-я Донская казачья бригада оставалась на месте, а вместо нее должны были ехать беженцы из Санджак-Тепе.

Здесь любопытно проследить психологию казачьей массы, отметить перемену ее настроения. В январе, когда казаков насильно везли на Лемнос, они завидовали беженцам, которые оставались на месте. Взгляды на Лемнос изменились; с другой стороны, перед казаками встал мучительный вопрос – будут ли кормить французы дальше? Согласно последним французским заверениям, довольствие на Лемносе должно было продолжаться и впредь. Это было понято казаками таким образом, что беженцы, оставленные в лагерях района Константинополя, будут брошены на произвол судьбы и им останется или ехать в Бразилию, или в Совдепию (и тогда еще эта дилемма – или в Совдепию, или в Бразилию – была у многих на устах); о Константинополе никто не говорил, так как средств к самостоятельному существованию ни у кого не было. Конечно, не у многих было желание ехать в Бразилию или Совдепию, и теперь уже беженцы завидовали строевым казакам, и многие из них переходили в строевые части. Приказ по корпусу от 21 марта внес большую радость в беженскую среду, так как согласно этому приказу, как сказано выше, и беженцы также переезжали на Лемнос.

24 марта все, и беженцы, и строевые казаки, были вывезены из лагеря Санджак-Тепе.

Кабакджа

В имении Кабакча, принадлежавшем турку Дамад-Халид-Айши, были расположены части 3-й Донской казачьей бригады и часть Донского Технического полка. Официально лагерь назывался Кабакджа, по имени железнодорожной станции, находящейся в полутора километрах от лагеря.

Местность, где был лагерь, удивительно красивая, лесистая, с миражем далеких гор. Около самого лагеря протекал быстрый и чистый ручей. В десяти километрах от лагеря находился город Чаталджа, маленький захолустный турецкий городок, ставший известным лишь со времени войны 1912 года. И все здесь говорило о войне еще в большей степени, чем в Санджак-Тепе, – и длинные, бесконечные ряды проволочных заграждений, и обвалившиеся окопы, и полузасыпанные блиндажи.

В конце ноября 1920 года в имение Дамад-Халид-Айши пришли с далекого севера невиданные гости – казаки 18-го Донского Георгиевского полка и калмыки Донского Зюнгарского полка. Пришедшие разместились в овчарнях, а штаб бригады, штабы полков и лазарет – в двух домах турецкого типа, мало напоминающих жилые строения и представляющих скорее нечто среднее между домом и сараем.

Вначале эти части были расположены в Чилингире, но с приходом других частей там стало так тесно, что овчарни не могли вместить всех людей, и многим приходилось ночевать под открытым небом. Через несколько дней 18-й и Зюнгарский полки были переведены в Кабакджу, причем переход этот был совершен пешком, по раскисшей от осенних дождей дороге, по глинистой грязи, что страшно истомило голодных казаков.

В овчарнях было холодно, темно и сыро, казаки в первые дни спали на грязном навозном полу, в неимоверной тесноте. На 4 декабря в Кабакдже были расположены штаб бригады, 18-й полк, Зюнгарский полк, Технический полк, бригадный лазарет и 38 беженцев, а всего 3236 человек. На счастье казаков, вокруг лагеря было много леса, чем и воспользовались для постройки землянок. Вскоре в овчарнях не осталось ни одного казака, зато около имения, по направлению к станции, вырос целый городок землянок с прямыми, правильно расположенными улицами, переулками и даже бульваром.

Землянок было около 300. Они были расположены в шесть рядов, длиной около 300 саженей. В центре находились землянки 18-го полка, слева – Зюнгарского и справа – Технического. Землянки устраивались средней величины, на 5 —10 человек. В каждой была сделанная из камней и почти всегда чисто выбеленная печь, нары или топчаны из травы и древесных ветвей, двери делались из досок от консервных ящиков; почти во всех землянках были застекленные окна, и лишь в некоторых они заделывались промасленной бумагой. Попадались землянки до такой степени хорошо оборудованные, что производили впечатление настоящих хат.

С довольствием, как и всюду, особенно в первое время, обстояло очень неважно. Доставка продовольствия еще не была налажена, и казакам вначале давали по 1 ⁄5 хлеба (200 граммов) в день, по маленькой банке консервов и какого-либо приварка – фасоли, чечевицы или сушеной зелени – в самом незначительном количестве. Продовольствие доставлялось по железной дороге из Константинополя из базисного французского интендантства.

Как-то в средних числах февраля несколько дней не приходили вагоны с продовольствием, и казаки буквально голодали, получая в эти дни по ½ хлеба на человека. Как потом выяснилось, вагоны с продовольствием для лагеря были разгружены французским интендантом на станции Хадем-Киой и выданы для довольствия другим частям корпуса.

От голода казаки начали продавать, выражаясь на общелагерном языке – загонять свои вещи. Вскоре в ближайшей турецкой деревушке образовалась толкучка, куда стекались турки и греки из окрестных деревень. Благодаря, с одной стороны, немногочисленности лагеря, с другой – большому числу покупателей, когда, как говорится, спрос превышал предложение, цены на вещи стояли сравнительно высокие и казакам не было необходимости загонять все, до последней рубахи, как это иногда делалось в других лагерях.

В конце февраля казаки стали ходить на заработки в соседние деревни, кроме того, выдача пайка была доведена до нормы и голодовка потеряла прежнюю остроту. Под влиянием голода началось бегство казаков в Грецию и Болгарию. Уходили по ночам, целыми партиями по 30 и более человек. Близость границы делала особенно заманчивым это бегство. Изголодавшимся казакам казалось, что там, в каких-нибудь десяти километрах от них, за таинственной чертой, именуемой границей, они найдут и кров, и пищу, и работу. И казаки бежали.

Многие из них действительно переходили границу, но многие возвращались назад, будучи задержаны на границе и обобраны, а зачастую и избиты или, еще до границы, ограблены бродившими в этой местности шайками разбойников. Ходили слухи, что многие были даже убиты этими разбойниками. Но казаки все-таки бежали. Под влиянием голода, чуждой и суровой обстановки, оторванности от всего, чем раньше жили, настроение их было подавленное, и они готовы были решиться на что угодно, чтобы вырваться из лагеря.

По настроению казаков, так же как и в других лагерях, можно было делить на три категории. Непримиримые утешали себя мыслью о возвращении в Россию, о новой войне с большевиками. «Что же, что нас так мало, – говорили они, – мы к бою привыкли; опять наши дивизии ихние корпуса разбивать будут; только бы французы пустили да оружьишко кое-какое дали». Были и германская ориентация, и японская, и английская, и американская, была даже французская.

Благодаря особой тактичности начальства лагеря и личным качествам офицеров французского караула отношения с французами наладились очень хорошие, французы постоянно ходили в театр, в гости к русским, иногда французские солдаты выступали на сцене с пением, куплетами; пели, конечно, на французском языке, но тем не менее казаки награждали их дружными аплодисментами. (Такие отношения, впрочем, не помешали французам проводить их общую политику распыления армии.)

Говорили далее, что часть России уже освобождена от большевиков, что в Кронштадте восстание матросов, что Ленин убит, что в России анархия и что Антанта решила, наконец, покончить с остатками советской власти, что мы будем вооружены французами и вместе с ними пойдем в Россию.

Примиренцы, главным образом пожилые казаки, стосковавшиеся по семьям, по родным станицам и хуторам, уже решили ехать домой. «Что ж, – говорили они, – ежели принудительные работы, это еще ничего; поработаем, а потом и по станицам распустят; вот только бы смертоубийства (расстрела) не было». Третья категория находила спасение в бегстве, в поисках счастья в чужих странах.

С увеличением пайка и частными заработками бегство сократилось до минимума, и казаки начали оперяться. К Пасхе громадное большинство казаков имело хорошие сапоги, казачьи фуражки и шаровары с лампасами. Приоделись отчасти на заработанные деньги, отчасти на деньги, вырученные от продажи американских подарков.

Всероссийским Земским Союзом в лагере были открыты мастерские – сапожная, столярная, слесарная и портняжная, где казаки чинили и шили обувь и одежду. На питательном пункте, открытом Союзом, получали добавочное питание женщины, дети и те из казаков, которые нуждались в добавочном питании, что устанавливалось особой медицинской комиссией при штабе бригады. Со своей стороны, начальство делало все, чтобы хоть чем-либо скрасить тяжелую лагерную жизнь, дать казаку что-либо.

В конце февраля информационным отделением штаба корпуса в лагере была открыта читальня, куда высылались газеты, брошюры и бюллетени, сводки со сведениями о Советской России и другая информационная литература.

18-й полк устроил библиотеку и при ней организовал чайную. Правда, книг было небольшое количество, всего около шестидесяти, были они самого разнообразного содержания, но изголодавшиеся по книге казаки читали их, что называется, взахлеб, и поэтому все они постоянно находились на руках. В чайной за самую незначительную плату, 1–2 пиастра, можно было получить кружку чая с сахаром и кусок хлеба, почему чайная всегда была полна. Казаки сходились туда точно в клуб, где можно было за кружкой чая повидать друга, поговорить и обменяться новостями.

Наконец, в одной из освободившихся с переходом в землянки овчарен, по инициативе начальника лагеря, были открыты театр и… церковь. В одном конце овчарни была построена сцена, в другом – иконостас и аналой. Такое необычайное сочетание не совсем нравилось некоторым казакам, особенно пожилым, и они неодобрительно ворчали, но большинство не находило здесь чего-либо особенного, и как театр, так и церковь охотно посещались.

Занавес в театре был сделан по общему типу – из американских одеял, но декорации были настоящие, всамделишные, мастерски написанные проживавшим в лагере художником есаулом Богаевским. Мебель – сборная, частью обитая теми же американскими одеялами. Часть публики стояла, часть сидела, причем сиденьем служили табуреты и скамейки, сделанные из досок от консервных ящиков. В театре играл великолепный оркестр 18-го полка, любимое детище командира полка.

В театре играли и соперничали между собой две труппы – малороссийская и русская, казачья. Пьески ставили незатейливые, незамысловатые, причем были пьесы и местных, лагерных драматургов, написанные на местные, лагерные темы, на злобу дня, зачастую – с действующими лицами всем известными, с действием – в знакомой лагерной обстановке, что вызывало полный фурор среди нетребовательных зрителей и приводило их в восторг. Местные поэты и куплетисты читали со сцены свои произведения, и публика также награждала их шумными аплодисментами. Вход в театр был бесплатный. Спектакли ставились по воскресеньям и по всем праздничным дням.

Театр был единственным развлечением в лагере, и спектакли проходили при громадном стечении публики. В театр ходили не только французы, но даже и турки из окрестных деревень, быстро освоившиеся с этим новым для них культурным начинанием и заделавшиеся ярыми театроманами. К слову заметить, что не только турки, но и французы зачастую громко выражали свое настроение даже во время хода пьесы, что всегда вызывало шиканье и неодобрительные взгляды казаков. Несколько раз труппа и оркестр ходили на гастроли в Чаталджу и делали там хорошие сборы.

А в другом конце овчарни, как сказано, помещалась церковь. Аналоем служило насыпанное из земли и камней возвышение. Иконостас был сделан из тех же американских одеял и простыней, с большим вкусом скомбинированных и украшенных хвойными ветками. Написанные есаулом Богаевским на холсте масляными красками иконы были настолько хороши, что в простой станичной церкви таких и не сыскать было. Подсвечники и паникадила были искусно сделаны из консервных банок и украшены хвоей. В общем, церковь была очаровательна, уютна, казалась настоящей, особенно в сумеречной овчарне.

Благодаря театру, чайным и вообще установившемуся темпу жизни жизнь в Кабакдже не была так уныла, тягуча и однообразна, как в других лагерях. Кроме того, она часто нарушалась какими-либо событиями.

8 января лагерь посетил Донской атаман. Был парад войск. Атаман говорил о текущем моменте, о событиях в Совдепии и о Лемносе. Поездка на Лемнос и здесь волновала казаков, и из Кабакджи много бежало, опасаясь таинственного и страшного острова. И здесь было время, когда казаки решили на Лемнос не ехать, а бежать в Болгарию или Грецию, если французы вздумают силой везти туда. Атаман еще два раза приезжал в Кабакджу, в апреле и июле, в связи с вопросами о перевозке казаков в Сербию и Чехословакию.

В первых числах февраля французы открыли запись в Совдепию; при этом, не доверяя лояльности нашего командования, думая, что оно будет препятствовать записи, французы повесили в лагере ящик, куда и опускались заявления о желании ехать в Совдепию. Когда затем ящик был вскрыт, оказалось, что в нем находятся заявления от имени и начальника лагеря генерал-лейтенанта Фицхелаурова^168, и генерала Долгопятова^169, и прочих начальствующих лиц. Мало того, были заявления и от имени французов, и даже от имени начальника французского караула, лейтенанта Романа. Как оказалось, сами же казаки, желая хоть чем-либо противодействовать отправке французами людей в Совдепию, почти на верную гибель, написали эти заявления.

Запись была сорвана. Снова повесили французы ящики в лагере, но казаки уже не так охотно записывались, как под влиянием первого впечатления, многие уже успели передумать и вторично не записались. Всего тогда из лагеря уехало 280 человек, половина из которых были ранее уже перешедшие на беженское положение. Первая запись в Иностранный легион не прошла. Ушло только несколько офицеров из Технического полка. Запись в Бразилию совпала с приездом П.А. Скачкова. Как и всегда, в простых и понятных словах он рассказал казакам об этой далекой стране; сводки и бюллетени информационного отделения штаба корпуса и собеседования начальников дополнили картину, и в результате в Бразилию уехало со всего лагеря только 20 человек.

20 марта Кабакджу посетил командир Донского корпуса генерал Абрамов. Для встречи его полки были выстроены развернутым фронтом; здороваясь, комкор обходил полки. Радостно отвечали ему казаки, раскатистое «Ура!» гремело по всему фронту. Потом войска прошли церемониальным маршем под лихие звуки оркестра 18-го полка. Бойко отбивая шаг, точно заправские пехотинцы, бодро и весело казаки прошли перед командиром корпуса. Забыты были годы войны, кошмарные эвакуации, тоска изгнания, в эту минуту казаки точно переродились, это опять были воины, готовые снова идти в бой за старым любимым вождем, со славой водившим их по полям Таврии.

Потом комкор обходил расположение полков, заходил во многие землянки, интересовался казачьим бытом, разговаривал с казаками, спрашивая их о житье-бытье, и для каждого казака находилось у него доброе словцо. «Ура!» вспыхивало то там, то здесь по лагерю, это казаки встречали и провожали обходившего полки комкора.

В час дня в театральном бараке были собраны все офицеры лагеря на беседу с комкором. Вошел генерал Абрамов. Куда исчезла его веселость, того комкора, который несколько минут тому назад обходил казачьи землянки, не было улыбки, это уже был старый строгий вождь. В ясных, коротких, несколько отрывистых выражениях он рассказал собравшимся о том, что французами решено распылить армию, что для армии наступает, быть может, самая страдная пора. Он говорил, что долг каждого офицера теперь, как никогда, быть твердым, дисциплинированным, способным переносить всякие тяготы и лишения, готовым ко всяким неожиданностям; он говорил, что нужно более сплотиться, не терять воинского духа и веры в будущее, поддерживать падающих духом казаков, и что тогда никакие французские происки нам страшны не будут, что сильная армия еще нужна будет России и еще сделает свое великое дело; надо сохранить армию. «Это, – закончил он, – зависит от вас самих». Слова комкора произвели очень сильное впечатление на офицеров.

Вечером в театре был спектакль-кабаре. Малороссийская труппа с большим подъемом сыграла «Москаль-чаровник», а русская – пьесу лагерного произведения на тему о Масленице в Кабакдже. Пел хор, были и сольные выступления. Благодаря присутствию комкора театр был битком набит, а в задних рядах была прямо-таки давка.

На другой день, по отъезде комкора, Кабакджа была взволнована приказом по корпусу о переезде на Лемнос. Многие казаки и даже части, как, например, пулеметная команда одного из полков, – в полном составе решили бежать. Но на следующий день, как известно, приказ этот был отменен. Лагерь остался в Кабакдже.

Но несчастия уже посыпались одно за другим. В конце марта в Кабакджу приехал агент советской власти товарищ Серебровский. Он набирал среди казаков рабочих на нефтяные промыслы в Баку, обещая уезжающим с ним полную амнистию; по истечении шести месяцев обязательных работ на промыслах, по словам товарища Серебровского, казаки могли или вернуться в свои станицы, или остаться на работах. Французы, конечно, оказывали ему полное во всем содействие. Товарищ Серебровский лично ходил по лагерю и уговаривал казаков ехать в Баку. Из предосторожности что ли, но он ходил в сопровождении французских офицеров и сам был одет в форму французского офицера.

При обходе один из русских офицеров опознал в товарище Серебровском знакомого ему адвоката из Москвы – Моисеенко, а другой уличил его в том, что он был комиссаром в одном из южных городов России. На обращенные к нему вопросы о его личности товарищ Серебровский односложно и высокомерно отвечал: «Яс вами не разговариваю». Французам же задавали вопросы: «За сколько вы нас продали? Сколько вы за нас взяли?» Но вот раздались крики: «Повесить его», «Бей его, жида». Казаки стали напирать на товарища Серебровского. По-видимому, не совсем доверяя французской охране или по горькому опыту зная, что казаки народ серьезный и шутить не любят, товарищ Серебровский поспешно ретировался. Запись не дала желаемых результатов. Из лагеря уехало только 480 казаков.

В апреле в Кабакджу приезжал бывший министр финансов донского правительства Шапкин. Он говорил, что партией социалистов-революционеров в Совдепии будет произведен переворот, что предполагается он в конце августа. Призывал казаков порвать с Главным командованием и следовать казачьему союзу, Дудакову, Гнилорыбову и другим его вождям. Речь эта не произвела большого впечатления на казаков, а самому Шапкину было предложено немедленно выехать из лагеря.

Вскоре лагерь посетил генерал Шарпи. К его приезду казаки подтянулись, в той надежде, что, если они произведут хорошее впечатление на Шарпи, это еще далее отсрочит поездку на Лемнос. На станции Шарпи был встречен почетным караулом в сто человек, в казачьей форме, при холодном оружии и с оркестром духовой музыки. На лагерном плацу генерал сделал смотр бригаде, причем особенно внимательно осматривал казачье обмундирование.

При обходе 18-го полка он обратил внимание на большое количество Георгиевских крестов у казаков. Шарпи спрашивал казаков, за что получали кресты и, слыша ответы «За германскую войну», горячо пожимал им руки. Когда полк под звуки Марсельезы прошел перед ним церемониальным маршем, генерал Шарпи растрогался, порывисто бросился к генералу Фицхелаурову и, пожимая ему руки, благодарил за отличное состояние бригады, обещая принять все меры к тому, чтобы казаков не перевозили на Лемнос, обещая прислать одеял на обмундирование и муки на усиление пайка. Со свойственной всем галлам любовью к трескучим фразам, генерал Шарпи не выдержал и между прочим сказал казакам: «Терпите, казаки, скоро и над вашими головами засияет солнце». Слова эти по-разному истолковывались казаками, но все сеяли в них надежду на скорое избавление от лагерной неволи.

Через несколько дней в лагерь было прислано несколько мешков муки, но одеял, как говорят, Шарпи выхлопотать не удалось. После приезда Шарпи казаки повеселели, дышать в лагере сделалось как-то легче. Наступило успокоение. Многие ушли на сельскохозяйственные работы, многие открыли мастерские, выделывая из консервных банок ведра, кружки, сковородки и другую хозяйственную утварь и продавая свои изделия по деревням.

Открылись было курсы немецкого, французского и английского языков, но курсы эти мало привились, так как казаки стремились больше к работе и заработку. Техническим полком были открыты паровозные курсы, на которые записалось 20 человек офицеров и казаков. Курсистами была сделана модель паровоза, со всеми мельчайшими деталями. Модель эта была продемонстрирована в Константинополе на экзамене, причем все ездившие туда курсисты были признаны экзаменационной комиссией, собранной донским правительством из русских инженеров, способными исполнять обязанность машинистов на железных дорогах.

Но недолго сияло французское солнце над казачьими головами. Летом французами была произведена поверка едоков, после которой паек начали выдавать в размере только 1100 рационов. Между тем с окончанием полевых работ много казаков, не бывших на поверке и поэтому исключенных с довольствия, начали возвращаться в лагерь. Кроме того, благодаря появившимся тогда и все усиливавшимся слухам о переезде в Чехословакию, в Кабакджу стали прибывать казаки и из других лагерей. Благодаря этому наличие людей в лагере достигло 1870 человек, то есть на 770 человек более, нежели состояло на пайке. Увеличивать количество выдаваемых рационов французы не хотели, оставлять без пищи «лишних» также нельзя было, и поэтому начальство лагеря распределяло эти 1100 рационов между всеми. Паек уменьшился; теперь каждому выдавалось только по 1/6 хлеба в день. Под влиянием голодовки казаки начали распродавать все приобретенное было за бесценок, и большинство опять осталось раздетыми и босыми.

Начали партиями уходить в Константинополь, где поступали на службу к англичанам и французам. У англичан служили в обозе, за что получали квартиру, довольствие, обмундирование и до 30 лир в месяц, причем служба никаким сроком ограничена не была, так, по крайней мере, видно было из писем служивших там калмыков (русских на службу не принимали).

Калмыки, оставшиеся в лагере, имели тесную связь со служащими у англичан, получали от них деньги, благодаря чему две трети калмыков занимались торговлей съестными продуктами, а из Константинополя тюками возили английские френчи и брюки, которые и распродавали по лагерю и окрестным деревням по цене от одной до трех лир. (Как говорят, сами они покупали их по 40–80 пиастров за штуку, поэтому калмыки хорошо наживались.)

О службе у французов подробности неизвестны. Она была связана с условием трехгодичного срока, и поэтому уходили к ним больше от голода. Ушли также музыканты со всеми инструментами, которые они, по слухам, продали в Константинополе. Голодовка продолжалась до отправки казаков в Чехословакию.

В октябре была открыта запись казаков-землеробов, желающих ехать в Чехословакию. При записи казакам было предложено записаться в члены Казачьего Союза и внести задаток по одной лире, а у кого есть деньги, то и целый пай – в десять лир. Кем-то были распущены слухи, что поедет только тот, кто внесет деньги, полагая, что для поездки необходимо вносить деньги; казаки записывались в члены Союза и вносили лиры, часто продавая для этого последнюю рубашку. 14 октября в Чехословакию было отправлено 950 человек, то есть 18-й полк почти целиком, за исключением 130 человек.

После отправки паек увеличился до одной трети хлеба, но голод не прекратился, так как других продуктов выдавалось очень мало. Остатки полков были сведены в один полк, получивший название Сводно-казачьего. И без того нерадостное положение казаков усугублялось еще местными жителями. Все поля, леса, проезжие дороги были наполнены разбойниками, грабившими всех проходивших и проезжавших. Было несколько случаев ограбления и даже убийства казаков. Немало страдали казаки и от змей, которые буквально осаждали лагерь, забираясь нередко и в землянки, причем было несколько случаев смертельных змеиных укусов. 8 декабря остаток лагеря в количестве 476 человек, считая всех беженцев, женщин и детей, был перевезен в Галлиполи.

Хадем-Киой

Совершенно обособленной жизнью жил Хадем-Киой. Это был наилучший из всех лагерей Донкорпуса. Прежде всего, он был немногочисленный. На 3 декабря 1920 года в Хадем-Киое находились: штаб корпуса с некоторыми учреждениями и управлениями – дежурного штаб-офицера, инспектора артиллерии, корпусного интенданта с продовольственным и вещевым магазинами, управление корпусного врача, корпусного коменданта, конвойная сотня штакора, корпусный лазарет с 62 лицами персонала и 75 больными, 150 беженцев, а всего 825 человек.

Конвойная сотня была расположена в бараке, правда теплом, но очень скученно. Беженцы занимали дощатые пакгаузы, а лазарет находился в двухэтажном каменном амбаре, верхний этаж которого занимали больные, а нижний – персонал. И в лазарете, и в беженском пакгаузе было страшно холодно, ветер дул во все щели, а в лазарете было к тому же еще и сыро. Пол между этажами был в один слой досок, неладно пригнанных, и в помещение персонала постоянно сыпался сверху сор, лились помои и иногда даже человеческие экскременты. Учреждения штаба корпуса были расположены по частным турецким постройкам, которые и при самом пылком воображении никак нельзя назвать домами, даже под понятие хорошего сарая и то они не подходили.

В несколько лучших, казалось, условиях находилась оперативная часть штакора. Она помещалась в небольшой турецкой гостинице, в нескольких комнатках, тесных и холодных. Внизу была турецкая кофейня, как водится – с парикмахерской при ней; в кофейне, с утра и до позднего вечера, толпились и шумели турки, играли в карты, шашки и до бесконечности, с остервенением о чем-то спорили. Крутая и узенькая лесенка из кофейни вела в помещение штаба. Узенький и по-турецки вонючий коридор дополнял картину.

Конечно, с точки зрения чилингирской, санджакской и вообще лагерной помещение штаба было сносное, но если принять во внимание ту громадную и нервно напряженную работу, какую нес тогда штаб, тесные холодные каморки и кофейню внизу, с вечно галдящими турками, то помещение это оставляло желать еще многого и многого.

Довольствие в лагере Хадем-Киой было, разумеется, такое же, как и в других лагерях, но благодаря тому, что оно здесь непосредственно получалось из корпусного интендантства, оно выдавалось равномерно, без перерывов, без временных уменьшений и увеличений, независимо от погоды и других каких-либо привходящих условий, вроде недостатка перевозочных средств.

Но жизнь в Хадем-Киое все-таки не была похожа на лагерную. Станция с постоянно проходящими поездами, с экспрессами с разодетой европейской публикой, с поселком с ярко освещенными окнами магазинов, с постоянно свежими константинопольскими газетами и оживлением, далека была от какой-либо земляночной Кабакджи или унылого Чилингира, с его грязными навозными овчарнями.

Благодаря присутствию штаба корпуса лагерь являлся административным центром, средоточением лагерной жизни корпуса. Мало того, сюда ходили из других лагерей за разными покупками. Ежедневно здесь можно было видеть десятки казаков из Чилингира, Санджак-Тепе со свертками и чувалами, ходивших из магазина в магазин. Это или продавцы дивизионных лавок, забиравшие ходкий товар, или новоявленные купцы, беженцы-казаки, покупавшие на станции хлеб и табак и перепродававшие это затем в лагерях, на толкучке, или просто строевые казаки, отпущенные в поселок, на станцию и теперь ходившие по магазинам и с любопытством рассматривавшие давно невиданные ими редкости. (Собственно говоря, в магазинах больше приценялись, покупать-то было не на что.)

В кофейне бывало много русских. Это офицеры, приезжавшие из лагерей в штакор по делам службы. За неимением другого помещения эта кофейня и служила приемной. По узенькой скрипучей лесенке постоянное движение. То и дело сходит рослый казак-конвоец и просит кого-либо из ожидающих подняться наверх, в штаб. Спускаются уже бывшие там. Неумолчно скрипит лестница. Вот пробегает щеголеватый адъютант, вот с озабоченным лицом проходит начальник штаба, вот проходят французы, оживленно о чем-то разговаривающие с полковником, переводчиком при штабе.

– Комкор, комкор, – проносится среди присутствующих.

Русские вытягиваются «смирно». Замечательно, что даже много турок-посетителей вставало в это время и почтительно провожало глазами «русского командира». Приостанавливал работу парикмахер, вместе с русскими вытягивался буфетчик. Шум стихал. Приветливо улыбаясь, раскланиваясь направо и налево, комкор быстро проходил кофейню.

Каждый день, с раннего утра, на дебаркадере около интендантства собиралась шумевшая спорящая толпа. Это – приемщики продуктов от лагерей и раздатчики интендантства. Перекладывались ящики с консервами, считались отдельные банки, много раз пересыпалась мука, фасоль и чечевица. До хрипоты спорили о хлебе, не желая принимать поломанных ковриг, бережно, как величайшую драгоценность, делили сахар, жиры и чай. Около одиннадцати дележка кончалась. С грохотом подкатывали вагонетки узкоколейки в Санджак-Тепе, нагружали неуклюже двуколки французского транспорта продуктами для Чилингира, на руках разносили продукты конвойцы и беженцы. Дебаркадер пустел.

После полудня на перроне опять появлялась толпа. Но это были уже другие люди. Офицеры штаба, сестры милосердия и врачи из лазарета, французы, случайные посетители из Чилингира и, главным образом, из Санджак-Тепе, дамы – жены офицеров, некоторые беженцы и беженки, тут же толкались привлеченные многолюдством турки и греки из поселка. Это было место ежедневных свиданий и прогулок. Гуляли в ожидании константинопольского экспресса.

Вот на горе, по дороге из Чилингира, показывался возвращавшийся французский транспорт. Ближе и ближе. На двуколках, согнувшись, укутанные одеялами и всякой одеждой, сидели бледные, изнуренные люди. Это – подлинное лицо лагерной жизни, это – больные из Чилингира. Их переправляли на станцию, в корпусный лазарет.

Раз или два в неделю на запасные пути станции приходили вагоны с дощечками Красного Креста. Из госпиталя, с трудом волоча ноги, поддерживаемые санитарами, проходили и размещались в вагоны тени людей. Многих проносили на носилках. Это тяжелобольных эвакуировали в госпиталь Макри-Киой или еще какой-либо в окрестностях Константинополя.

Около пяти часов слышался отдаленный свисток локомотива. Вот вдали, между горами, показывался дымок, скользил и опять скрывался за поворотом ближайшей горы. В публике наступало оживление. Из станционного помещения выскакивал маленький черненький грек, похожий на жидка, начальник станции. С флагом в руке, в феске, проходил турок, станционный сторож Ибрагим, друг и приятель казаков, скупавший у них разную одежду и американские подарки. (К слову сказать, Ибрагим никогда не пользовался безвыходным положением казаков и всегда давал сходную цену.)

Из-за горы, громыхая, вылетал экспресс и, шипя тормозами, плавно подкатывал к станции. Из вагонов первого и второго классов, из вагона-ресторана глядели сытые и самодовольные лица разодетых пассажиров-европейцев, но внимание русских всегда было привлечено к скромным вагончикам третьего класса. Всегда кто-либо да приезжал из Константинополя или кто-либо проезжал в Кабакджу или дальше на север, в обетованные страны – Сербию и Болгарию (тем страшно завидовали). Вот тут-то от приезжавших из Константинополя и узнавали самые последние новости, зачастую самого невероятного характера. Приходила почта для корпуса. Целый тюк газет для информационного отделения, которые распределяли затем по лагерям. Тут же, на станции, из тюка вытаскивались свежие газеты и тут же читались самые последние сообщения. «Новости». Вообще все тогда жили «новостями», ждали чего-то, какого-то чуда, избавления. Привезенные из Константинополя «новости» немедленно, с быстротой электрической искры, облетали лагерь и вскоре делались общим достоянием.

Иногда по перрону гулял начальник штаба с офицерами. Ждали приезда комкора. Из вагона третьего класса (он всегда ездил в третьем классе), с объемистым портфелем в руках, а часто и с тючками и свертками (не обходилось без поручений и тут), выходил генерал Абрамов. Его тотчас же тесным кольцом окружали штабные и Другие офицеры, и, что-то рассказывая, комкор проходил в помещение штаба. Почти одновременно приходил экспресс из Европы. С ним уезжали в Константинополь. Напутственные разговоры у вагонов и поручения, поручения без конца.

Поезда уходили. Постепенно уходила и публика со станции, с тем чтобы завтра собраться снова. И так изо дня в день. Это было единственное развлечение. По субботам и накануне больших праздников в помещении штаба корпусным священником служились всенощные. Канцелярия превращалась в церковь. Стройно пел небольшой, но хорошо спевшийся хор из штабных офицеров и казаков, истово и внятно провозглашал священник. В церкви, даже в коридоре, было полно молящихся. Ко всенощной сходились со всего лагеря. Впереди всех неизменно стоял комкор.

Под влиянием ли тоски изгнания, тяжелых условий лагерной жизни, но среди казаков наблюдался большой подъем религиозного чувства. Молились истово, с усердием. И трогательны были эти всенощные, с их колеблющимся мерцанием восковых свечей, со стройными знакомыми напевами и молящимися казаками, далеко оторванными от станиц и семей, особенно были трогательны здесь, среди чужой дикой обстановки, в турецкой гостинице, с шумом горланящих в кофейне турок. Несколько раз, в кануны больших праздников, в Хадем-Киой приезжал великолепный казачий хор из Чилингира, из 2-й дивизии.

4 января в корпус приехал Донской атаман генерал Богаевский^170 и Терский – генерал Вдовенко^171. Приехавшие были встречены почетным караулом из сотни казаков 1-й дивизии при Штандарте и роты французов. На правом фланге находились начальники. Встречу играли французские горнисты. К встрече собрались не только все обитатели лагеря, но даже и турки из поселка, с удивлением смотревшие на невиданное ими зрелище.

В конце января на станцию приехал бритый господин в полувоенном костюме, назвавшийся представителем американского Красного Креста Бракгамом, а некоторое время спустя начали выгружать громадные ящики и тюки с незнакомой еще тогда надписью – «american red cross». Через несколько дней началась раздача «американских подарков». Женщинам, детям и беженцам раздавали теплое белье, носильное платье, одеяла, обувь, пищевые продукты – муку, сахар, рис, какао, сгущенное молоко, сушеную зелень, посуду и кухонную утварь, мыло и разные мелкие предметы домашнего обихода.

Строевым частям, вначале из нежелания чем-либо нарушить свой нейтралитет, американцы совсем отказались что-либо дать, и лишь после ходатайства командира корпуса в части было выдано сравнительно небольшое количество теплого белья, носков, перчаток и парусиновых пижам. Раздача американских подарков внесла большое оживление в лагерную жизнь. С утра и до вечера у складов с подарками стояла длинная очередь женщин и казаков, по улицам с радостным возбуждением несли груды посуды и одежды. На женщинах появились вязаные кофты, шарфы и новые юбки, на казаках – фланелевые блузы и шаровары. Приблизительно в то же время беженцы из лагеря были перевезены на остров Халки, а на их место поселена так называемая рабочая сотня, сформированная французами из воинских чинов 1-го армейского корпуса.

Открылась запись в Совдепию. В первое время записалось всего лишь несколько человек военнослужащих из учреждений штакора. Большинство казаков, находившихся в этом лагере сравнительно в хороших условиях, отнеслись к записи скептически. Рано утром 13 февраля станция представляла необычную картину. Перрон и часть пути были оцеплены французами, по станции и поселку ходили французские патрули. Внутри оцепления с сундучками, сумками и чувалами понуро стояли отъезжавшие в Советскую Россию чилингирцы. Некоторые из них пробовали улыбаться, но улыбки выходили деланые и насильственные, развязные движения как-то не выходили, разговор не клеился. С шумом подкатил поезд с санджакскими «совдепщиками», куда начали грузиться и чилингирцы. Тем временем за оцеплением собрались чуть ли не все казаки лагеря Хадем-Киой. Между ними и отъезжающими завязался оживленный разговор. По обе стороны были одностаничники, хуторцы, была и родня. Французская охрана никого не выпускала за оцепление, вероятно опасаясь, что кто-либо из казаков в последнюю минуту передумает и не поедет в Совдепию.

Разговоры велись на расстоянии. Передавались бесконечные поручения, пожелания, письма. Иногда можно было наблюдать, как какой-либо отъезжающий станичник передавал остававшемуся форменную казачью фуражку или заветные шаровары с лампасами, вероятно долго и бережно, как зеница ока, хранившиеся в сумке или чувале до лучших дней, до возвращения домой. Конечно, не такого возвращения чаяли казаки, по нужде поехали они, стосковавшись по семьям и родным станицам и отчаявшись в тяжелой лагерной жизни. Многие из них были уверены, что по приезде комиссары их ограбят, а потому и отдавали свои лучшие вещи. «На, пользуйся, – говорили они, – все равно пропадет».

Иногда звали с собой. «Чего же ты один остаешься? Смотри, весь хутор едет. Неужели же все пропадем? Чего же от своих отбиваешься, поедем вместе», – говорили они стоявшим за оцеплением хадем-киойцам. И вот казаки, с серьезными, почти страдальческими лицами, молча, ни на кого не глядя, срывались с места, бежали по домам, хватали наскоро собранные вещи и бегом спешили к вагонам. Туда французы пропускали всех.

И тут сказалась колоссальная сплоченность казаков, сплоченность, выработанная веками постоянных войн, непрерывной борьбы и опасностей, когда приходилось полагаться только на себя да своих соратников, на хутор, на станицу. И станица приобрела какое-то мистическое значение для казака. Если хуторы, станичники переходят, идут куда-либо, никакая сила земная не в состоянии заставить казака отстать от них, остаться. Что бы там ни было. Так было и здесь. Старые казаки, чуть ли не с первых дней Гражданской войны бившие большевиков и причинившие им немало зла, вчера еще и в мыслях не державшие ехать в Совдепию, теперь, когда станичники и хуторцы поехали, не могли уже остаться одни, зная, что едут почти на верную гибель. Всего таких уехало из лагеря около двадцати человек. Звонок, отрывистый свисток локомотива – и поезд тихо-тихо тронулся. Замелькали шапки, платки; последние пожелания; у многих на глазах слезы, которые и не стараются скрыть. Совдепщики уехали, и жизнь пошла по-прежнему.

Из Кабакджи в марте приезжала труппа. Под спектакль французы отвели помещение в своих казармах. Спектакль и кабаре были интересны, но особенно понравился французам казачок, приведший их в бурный восторг, а сенегальцы, так те пришли в экстаз и начали издавать какие-то дикие, нечленораздельные хриплые крики. Плясунов много раз вызывали на бис, и казакам пришлось тогда плясать чуть ли не до изнеможения. Проезжавшие на другой день с экспрессом европейцы с живым любопытством и удивлением смотрели на казаков – артистов и артисток, в полутеатральных малороссийских костюмах, садившихся под звуки духового оркестра в поезд. Нечего и говорить, что это необычайное зрелище привлекло не только всех турок со станции и поселка, но даже и французов. Перед самым отъездом на Лемнос санджакской труппой в лагере было дано несколько спектаклей. На этот раз под театр была приспособлена одна из лагерных палаток. Опять несмолкаемые аплодисменты, дикий восторг французских солдат и турок, которые теперь также присутствовали на спектакле. Особенный фурор произвели давно уже всем известные театральные трюки вроде «лубка» и «музыкальной шкатулки», явившиеся неожиданной, по-видимому, новостью для турок и французов.

29-го в лагере стало известно об отправлении на Лемнос. Теперь уже это известие не произвело такого ошеломляющего впечатления, как это бывало раньше. О Лемносе уже достаточно знали, к мысли о необходимости поездки туда – привыкли. Казаки начали деловито собираться, точно в обычный далекий поход. Послышались песни, тягучие, длинные-длинные, походные. Дедами еще сложенные испокон веков. Теперь и здесь их пели, собираясь. С собою забирали все, до строительных материалов включительно.

Уже несколько дней с французским транспортом, вместо больных, из Чилингира прибывали тяжелые вещи, разное полковое имущество и те из чилингирцев, кто не смог самостоятельно дойти до станции. Часть их размещалась по стоявшим на станции пустым товарным вагонам, часть в помещениях в поселке, а часть – прямо под открытым небом, бивуаком. С обеда 22-го из Чилингира, одна за другой, потянулись турецкие подводы с частным имуществом чилингирцев. Группами прибывали сопровождавшие их казаки. Вечером лагерь представлял необычайную картину. По всему лагерю, то там, то здесь, а больше всего у полотна железной дороги, появились десятки костров, а около них – группами казаки, готовившие пищу. Повеяло Чилингиром.

Полки пришли ранним утром 23-го. Быстро закончилась погрузка в вагоны. 24-го были погружены остатки лагеря Санджак-Тепе, штаб корпуса и все обитатели лагеря Хадем-Киой. По обычаю составы поездов были оцеплены французами, никого не выпускавшими за оцепление. Кроме того, французские патрули ходили по поселку и искали, нет ли где-либо русских, желавших уклониться от поездки на Лемнос и спрятавшихся. При этом были сняты с работ и почти насильно загнаны в вагоны казаки, служившие на мельнице и в булочных, действительно хотевшие было остаться на месте службы. Был оставлен только один казак-кузнец, служивший во французском обозе.

Нагруженные поезда незамедлительно отходили в Константинополь, где уже стояли приготовленные пароходы. Непосредственно с поездов перегружались на пароходы. Чилингирцы, то есть 2-я Донская дивизия, были погружены на «Решид-пашу», штаб корпуса, остальные части и беженцы – на транспорт «Дон». Первый период изгнания закончился. Начинался второй – Лемносский.

В заключение нельзя не упомянуть о детях, совместно со взрослыми переносивших все тяготы лагерной жизни. По лагерям Донского корпуса числился всего 101 ребенок, но на самом деле их было значительно больше. Если взрослым порою бывало настолько тяжело, что они уходили из лагерей, сами не зная куда и зачем, часто на верную гибель, то дети прямо-таки являлись страдальцами, лишенными всего, что является самым необходимым в детском возрасте. Голодая, дети заметно дичали. В январе 1921 года в корпус было прислано 30 вакансий в открытую в Константинополе гимназию, где дети обучались на полном иждивении русских общественных кругов. Но не

всеми этими вакансиями воспользовались казаки, боясь разлучиться с детьми и потерять их в сутолоке беженской жизни. Большую помощь детям оказали американцы, снабдив их одеждой, бельем и пищевыми продуктами, но, конечно, эта помощь лишь в очень слабой степени смягчала те тяжелые условия, в которых дети находились.

В кошмарной обстановке, когда в погоне за куском хлеба обнажались животные инстинкты голодных людей, дети, как наиболее впечатлительные, хрупкие, сами голодая, дичали, гибли, и много, много ни в чем не повинных детей вышло из лагерей с исковерканною душою, с надорванной психикой, много породили лагери, да и вообще Гражданская война, большевизм, маленьких духовных уродцев, отживших уже – не живши, видевших только изнанку жизни и никогда не видевших ее лица.

Лемнос до прибытия Донского корпуса

Вряд ли многие из казаков когда-либо знали о существовании на земле острова Лемнос, и уж никто, конечно, не предполагал, что на этом острове придется влачить скорбную долю изгнания.

Лемнос – один из самых больших островов Эгейского моря. Он лежит под 40 градусами северной широты и 43 градусами восточной долготы. Поверхность его равна 477 квадратным километрам. Очертаниями своими остров напоминает неправильной формы человеческое сердце. Характер острова гористый, но местами, главным образом внутри острова, среди голых, каменистых и унылых гор, лежат цветущие плодородные долины. Климат умеренно жаркий, с господствующими северо-восточными ветрами. В древности остров был посвящен Гефесту (Вулкану), который упал как раз сюда от могучего взмаха руки Громовержца. Остров вулканического происхождения. Древнее имя острова было Aethalia, что также указывало на его вулканические особенности. Лемнос – «седалище бога Вулкана». Теперь нет и следа этих особенностей, так как восточная часть острова, с вулканом Мозихлом, от сильного извержения опустилась в море.

Древнейшими жителями острова были фракийские сантии, разбойничье племя, промышлявшее пиратством и грабежом соседних островов. В историческую эпоху остров попал под власть персов, но был освобожден Мильтиадом и долго затем состоял в союзе с афинянами. Позднее он достался македонянам, затем – римлянам, впоследствии попал под власть Византии, с которой и делил дальнейшую судьбу.

Население острова смешанное. Оно состоит из греков и недавних господ, владетелей острова – турок. Занятия его составляют земледелие, садоводство, виноградарство, скотоводство (овцеводство), рыболовство и торговля. Последняя тесно связана с мореходством, которое здесь сильно развито, отчасти – благодаря общей склонности греков-островитян к этому занятию и необходимости его, а отчасти – благодаря положению острова, находящегося на важнейших морских путях.

В 1915 году Лемнос был избран морской базой союзников, оперировавших против Галлиполи. Этому немало способствовала, кроме географического положения Лемноса, его обширная гавань, могущая вместить сотни судов, с узким входом, дававшим возможность находиться этим судам в полной безопасности от нападения подводных лодок. Гавань эта со всех сторон защищена горами, и даже во время самых сильных бурь в ней бывает спокойно. С этого времени, собственно говоря, и начинается благосостояние острова.

Союзниками был построен ряд пристаней (около десяти) и проведены шоссейные, а в районе порта и узкоколейные железные дороги, построен большой дистиллятор, снабжавший пресной водой безводную часть острова – Калоераки и суда, наконец – поставлены маяки, не говоря уже о постройке аэродрома, ангаров и громадного количества бараков. Все это осталось на острове и, с окончанием войны, распродается грекам за бесценок. Численность союзных войск на Лемносе доходила до 100 000, и, конечно, греки немало тогда заработали на торговле.

Громадное количество различных военных сооружений и приспособлений, оказавшихся совершенно ненужными после войны, с другой стороны, близость Константинополя, как международного административного центра, и России, раздираемой тогда Гражданской войной, и натолкнули англичан на мысль поселить первых русских беженцев, еще одесской и новороссийской эвакуации, между прочим, и на острове Лемнос.

В то время на Лемносе было поселено очень незначительное количество беженцев, главным образом раненых, больных, увечных, женщин, детей и гражданских лиц. Об условиях жизни этих беженцев имеются самые неопределенные и разноречивые сведения, да и жизнь этих беженцев вряд ли представляла большое историческое или общественное значение. Несколько позже Лемносу суждено было стать убежищем части Русской армии.

Не все донцы были высажены в Константинополе в ноябре 1920 года. Часть их повезли дальше, на остров Лемнос, где 8—21 декабря было высажено 2945 воинских чинов различных частей Донского корпуса и 655 терцев и астраханцев.

Все донские части или, вернее, разрозненные остатки частей (при выгрузке с пароходов и распределении по лагерям французы не считались с военной организацией, расселяя по лагерям по числу душ, вследствие чего некоторые части разбивались на несколько отдельных отрядов, в зависимости от того, кто и на какой пароход погрузился, что вызвало потом немало затруднений по реорганизации армии) были сведены в два полка, а терцы и астраханцы – в один полк. Кроме того, отдельную единицу представляло атаманское военное училище^172, насчитывающее 65 офицеров и классных чинов, 535 юнкеров и 106 казаков.

Части эти были поселены на полуострове Калоераки, рядом с частями Кубанского корпуса. Только 2-й Донской конный артиллерийский дивизион, усиленный специалистами, находился на другой стороне залива, около города Мудроса, имея задачей производство подготовительных работ по устройству лагеря для остальных частей Донского корпуса.

Офицеры и казаки, находившиеся в лагере Калоераки, жили в палатках, которых было выдано такое ограниченное количество, что люди едва-едва помещались в них, а спать приходилось, так тесно прижавшись друг к другу, что, по казачьему выражению, «на другой бок не перевернешься». Так, в маленькой палатке – Марабу – помещалось около 12 человек, а в большой – Маркизе – 40 и более. Почти все, в том числе женщины и дети, спали на голой земле, иногда – на жиденькой подстилке из травы или еще чего-либо, что у кого имелось.

В то время донцы страшно завидовали кубанцам, прибывшим ранее их (Кубанский корпус, общей численностью около 16 000 человек, прибыл на Лемнос в конце ноября), которые имели значительное число кроватей, выданных французами, подстилочные принадлежности и одеяла. В районе Кубанского лагеря находились бараки и другие постоянные постройки, в которых разместились лечебные заведения, штабы дивизий и даже полков, тогда как у донцов не было ни одной такой постройки. Единственная баня всецело находилась в распоряжении кубанцев, которые изредка предоставляли ее в пользование донцам, да и то в самые неудобные часы. Даже водопровод вначале проходил лишь через расположение Кубанского корпуса, причем ближайшие резервуары с водой находились в версте от Донского лагеря, и только через несколько недель, почти перед самым отъездом донцов на другую сторону залива, к ним также была проведена вода.

На Лемносе тогда было еще сравнительно тепло и от холода донцы не страдали, но французский паек, и без того весьма ограниченный, выдавался не полностью, и казаки недоедали. Особенно плохо, неравномерно и в небольшом количестве, выдавался хлеб. Дров французы выдавали так мало, что их не хватало даже на кипячение воды, не говоря уже про варку пищи, а потому казакам приходилось с первых же дней заботиться о добыче топлива. На безлесном острове, со скудною растительностью, доставать горючий материал было делом не легким. Целыми днями надо было ходить казакам в поисках колючки, которой и греки пользовались как топливом, или собирать оставшуюся по жнивьям солому.

Жизнь была тяжелая, но еще тяжелее казалась казакам полная оторванность от всего мира; извне не приходило ни одного известия, ни одна русская газета не доставлялась тогда на Лемнос. На диком унылом острове, с голыми каменистыми горами, окруженные со всех сторон водой, точно в тюрьме чувствовали себя казаки. Как и в тюрьме надзиратели, всюду были расставлены французские часовые, лагерь был оцеплен, и даже по острову, внутри тюрьмы, не разрешалось свободно ходить. О корпусе, о тех, других казаках, что высадились в Константинополе, ничего не знали.

Французы, надо отдать им справедливость, тогда еще сносно относившиеся к русским, предлагали казакам свои газеты, но пользоваться ими, конечно, могли очень и очень немногие. Тогда у бывшего редактора хорошо известной донцам по Таврии газеты «Сполох» Куницына возникла счастливая мысль переводить французские газеты и более интересные сообщения печатать в особых бюллетенях. Начал выходить «Информационный листок Донского лагеря на острове Лемнос». В распоряжении Куницына был один лишь писарь, самое ограниченное количество бумаги, и поэтому листок выходил только в десяти экземплярах, которые и расклеивались по лагерю. Понятно, с каким восторгом встретили казаки этот листок. Целыми днями, с утра до вечера, толпился народ у досок, с наклеенными на них номерами листка, читали и тут же обменивались впечатлениями. Даже кубанцы, в корпусе которых не было ничего подобного, толпами приходили в Донской лагерь читать листок.

17 декабря на броненосце «Прованс» на Лемнос прибыл Главнокомандующий Русской Армией генерал Врангель, которым был произведен смотр находившимся на острове воинским частям и подробно осмотрены лагеря и лазареты. Осмотрев донские части, генерал Врангель обратился к ним со следующей речью: «Орлы донцы, в первый раз вижу я вас на чужой стороне, после того как Богу угодно было послать нам испытание и мы временно оставили родную землю. Хочу сказать вам, как ваш Главнокомандующий, который полгода продолжал дело, начатое генералом Корниловым. Не наша вина, что мы должны были отойти перед красной нечистью. Каждый из нас сделал все, что мог сделать честный солдат, но сила солому ломит, и напрасно ждали мы помощи от тех, за чье общее счастье мы боролись. Мы смело можем смотреть в глаза миру, говоря: мы сделали все, что могли. Дружественная нам Франция хотя и не успела нам помочь в борьбе с красной нечистью, но оказала нам гостеприимство. Что будет дальше, знает один Бог, но я твердо верю, что Россия воскреснет и вновь мы послужим нашей Родине. Я сам ничем не могу помочь вам, я такой же изгнанник, как и вы, и могу только ходатайствовать за вас перед французами, но вы должны дать мне право на это и нести свое знамя так же высоко, как несли его до сих пор. Дайте мне возможность говорить от вашего имени, как от имени честного русского солдата, потерявшего все, кроме чести». С аналогичными речами Главнокомандующий обращался и к другим частям.

Казаки восторженно приветствовали своего Главнокомандующего, выражая полную готовность идти по первому требованию, куда он прикажет, и при отъезде из лагеря провожали его долго не смолкавшими криками «Ура!». По осмотре войсковых частей Главнокомандующий с супругой и командиром Кубанского корпуса присутствовали на обеде в Офицерском собрании у генерала Бруссо. Вечером Главнокомандующий пересел на броненосец «Лорэн», с которым и отбыл в Константинополь.

В конце декабря началась переброска донских строевых частей на восточную сторону залива, к городу Мудросу. Беженцы оставлялись на месте. Большая часть людей, в том числе почти все Атаманское военное училище, пошли походным порядком по берегу залива, а другая часть, с тяжелыми вещами, была небольшими партиями перевезена по заливу на болиндерах.

Под лагерь было отведено место в двух верстах от города Мудроса, на скалистой горе с крутыми склонами, прорезанными несколькими оврагами. Один из этих оврагов, наиболее широкий, по дну которого протекал горный ручей, отделял то место горы, где предполагалось расположить лагерь частей 1-й и 2-й дивизий. За другим, более широким оврагом расположился лагерь Терско-Астраханского полка. Атаманское военное училище и госпиталь были расположены около самого города Мудроса, у моря.

Скалистый и неровный участок, отведенный под лагеря, требовал больших работ, чтобы привести его в должный вид. Много труда было затрачено казаками, чтобы разбить линейки, устроить площадки для палаток, лестницы, дорожки и тому подобное. Каменистый грунт с трудом поддавался усилиям казаков, уже обессиленных постоянным недоеданием. Для каждой палатки надо было выровнять горизонтальную площадку, снимая часть грунта с одной стороны и подсыпая с другой; то же делалось и при разбивке линеек.

Для защиты от дождевой воды, которая, хлынув потоками с горы, могла затопить и снести лагерь, пришлось рыть целую систему глубоких канав, кроме того, каждую палатку также пришлось обводить ровиком. И несмотря на все это, лагерь был разбит точно по указанному плану и даже имел щеголеватый вид. Прямыми рядами, со строгими интервалами, были поставлены палатки, по ниточке вытянулись линейки.

Особенно выделялся правильностью линий и симметрией расположения лагерь Терско-Астраханского полка^173. Практичные терцы, под лагерь которых, надо заметить, был отведен участок на самом крутом склоне горы, вначале расположились временным лагерем у подошвы горы, и только тогда, когда место под лагерь было окончательно разбито, проведены линейки, устроены лесенки, канавы и даже украшения, перешли туда.

Понемногу устроившись, обжившись, казаки начали украшать лагерь. Перед многими палатками были разбиты клумбы, сплошь и рядом украшенные Георгиевскими крестами, полковыми и училищными значками и вензелями, линейки были замощены, вдоль них, по краям, сооружены столбики, которым придавали подчас очень затейливый вид, а канавки обкладывались дерном.

Оторванные от домов, в тоскливом изгнании, казаки старались хоть внешне чем-либо скрасить свою жизнь. Иногда за несколько верст на себе приносили дерн, голодные бродили по берегу моря в поисках раковин и цветных камешков, из которых и делали всевозможные украшения; при этом много прирожденного, самобытного художественного вкуса, дарования и трогательной заботливости было проявлено казаками в украшении лагеря.

Внутри палаток также устраивались. Из камней, земли и болотной травы, из жестянок и консервных ящиков делали нары, топчаны, незамысловатые столы и табуреты, обзаводились самодельной посудой. В большой палатке соорудили церковь. Иконостас, светильники и вся церковная утварь были сделаны из подручного материала, из простыней, одеял, консервных ящиков, банок и жестянок. Из казаков и офицеров составлялись хоры, среди своих же нашлись регенты, не только любители, но и лица со специальным образованием, и правильным чередом пошли церковные службы. Под влиянием ли тоски изгнания, тяжелых условий жизни, неопределенности будущего, но религиозное чувство у казаков в это время сильно поднялось. Церковь всегда была полна усердно молящимися казаками; далеко за пределы лагерей, по окрестным горам, разносились стройные звуки церковных песнопений.

В остальном жизнь была подобна чилингирской или других лагерей, та же голодовка, холод, те же вши, многоголосное, надрывное «кому?», толчок с греками-скупщиками, только тоска, безысходная тоска по Родине, здесь была еще глубже, больше чувствовали казаки свою оторванность от мира здесь, на унылом острове, окруженном водой.

Настроение казаков было учтено французами, вероятно, и тогда уже решившими распылять армию. Была объявлена запись во французский Иностранный легион. Иностранцы, без различия национальностей, в возрасте от 18 до 40 лет. От них требовалась физическая годность, свидетельствуемая при поступлении, и рост не ниже 1 метра и 55 сантиметров. При поступлении заключался обязательный контракт на пять лет. Поступившие получали пособие в 500 франков, уплачиваемое в два срока; первая половина – при поступлении на службу, и вторая половина – четыре месяца спустя. Основное жалованье выдавалось на общем основании для солдат французской армии – около 100 франков в месяц. После пяти лет службы контракт мог быть возобновлен с пособием в 200 франков в год для солдата и 300 для унтер-офицера.

По условиям этой записи, из армии должны были уйти наиболее боеспособные солдаты и казаки, поэтому командование, в целях сохранения армии, со своей стороны рядом приказов установило условия выхода из армии для записи в легион. Было указано, что записываться в легион могут только невоеннообязанные, то есть перечисленные в разряд беженцев по возрасту, болезням или другим условиям или имеющие право на такое перечисление. Из военнообязанных только те могли записываться в легион, пребывание которых в частях армии по их нравственным качествам признавалось начальниками частей нежелательным.

Кроме того, начальникам было вменено в обязанность разъяснять казакам, что, связанные пятилетним контрактом, они не могут рассчитывать на возвращение домой ранее пяти лет, что, находясь на службе под иностранными знаменами, казак, естественно, лишается права на земельный паек в станице и что не исключена возможность того, что легионерам в конце концов придется принять французское подданство и что срок пребывания в легионе, наверное, будет более 5 лет, так как французы широко применяют систему штрафов, удлиняющих срок службы.

Итак, с другой стороны, по условиям командования в легион могли поступать только лица, не годные к военной службе или физически, или по своим нравственным качествам. Тогда французы, через голову начальников, стали непосредственно обращаться к казакам. Было объявлено, что записываться могут непосредственно во французском штабе, около которого во множестве развешивались условия приема в легион с соблазнительными описаниями службы, записываться можно было не только помимо начальников, но даже и вопреки их приказаниям и распоряжениям, причем казакам в самом безнадежном виде описывалось положение армии, сообщались извращенные сведения о Совдепии и внушалось, что от армии им больше ждать нечего, деваться некуда и что самый разумный выход – это запись в легион. (О Совдепии или Бразилии тогда еще речи не было.)

Желающие служить в легионе находились, причем, что было особенно печально, записывались люди молодые, полные сил, которые могли бы быть весьма полезны в дальнейшей борьбе с большевиками. Последнее обстоятельство заставило Главнокомандующего снестись с французами о временном приостановлении записи, хотя бы до окончания переформирования армии.

Как бы в ответ на это, генерал-губернатор Лемноса Бруссо в приказе от 20 декабря, за № 25, говорил: «По предложению французского правительства, по которому русским войскам было разрешено поступать в Иностранный легион, записалось около 200 человек. Эти лица, после медицинского освидетельствования, если они будут признаны годными, со следующим пароходом будут отправлены в Константинополь по 100 человек. Однако генерал Врангель просил меня принять соответствующие меры для прекращения записи до тех пор, пока не будет установлен окончательный состав русских формирований. С завтрашнего дня, 21 декабря, ни одна запись не будет больше принята до тех пор, пока я не прикажу возобновить ее. Пускай казаки и офицеры, желающие поступить в легион, потерпят; разрешение записи только отсрочено, тем более что события еще могут позволить возобновленной Русской армии снова начать борьбу за свободу своей Родины, что каждый должен желать». Но это были только слова. На самом деле запись продолжалась своим чередом. Если и прекращалась она, то на несколько лишь дней, не более, что прошло совершенно незаметно.

Записывались казаки, записывались юнкера, записывались даже офицеры. Думали, лишь бы только вырваться с острова, из лагеря, а там будь что будет. Сколько записалось в легион – не установлено. Точную цифру поступивших в легион может дать только разве французское командование, так как записывались и в Константинополе, и в других беженских лагерях, и даже еще на пароходе, прямо по прибытии на константинопольский рейд, на острове же и по лагерю Донского корпуса записавшихся было более тысячи человек, причем запись эта непрерывно продолжалась вплоть до последнего дня пребывания в лагерях.

При этом многие проделывали такую комбинацию. Заведомо зная свою негодность к военной службе, много раз раненные, искалеченные люди записывались в легион с целью вырваться с острова или из лагеря, ехали в Константинополь, где их свидетельствовали и, конечно, признавали негодными к поступлению на службу, после чего вновь отправляли в какой-либо лагерь, но уже лучший, в окрестности Константинополя (по вполне понятным причинам французы симпатизировали таким). В результате – лучший лагерь и некоторое разнообразие при переезде, в хороших относительно условиях при сносном питании. Но это удавалось лишь немногим.

Приблизительно в то же время пошли слухи о Кемаль-паше, о том, что он хорошо принимает казаков, дает им службу и деньги, что с большевиками он ничего общего не имеет и что один пароход (название постоянно менялось) с казаками и офицерами, во время переезда по Черному морю, бурей был прибит к малоазиатскому берегу, причем Кемаль оказал полное гостеприимство русским, принял к себе на службу тех, кто этого пожелал, а другим дал кров и пищу. Насколько правдоподобны были эти слухи – трудно сказать, но действительно, в газетных сообщениях того времени о победах Кемаля не раз мелькали заметки о том, что бегущих греков преследовали конные казаки с «пулеметами на тачанках».

Так или иначе, казаки этому верили, и у некоторых из них созрела решимость бежать к Кемалю, чему немало способствовала близость малоазиатского берега – около 50 километров. Бежали на парусниках и каюках греков и турок, причем была установлена даже такса за переезд – 20 драхм, некоторые бежали самостоятельно, в гребных лодках. Что сталось с ними – неизвестно. Многие из них, вероятно, погибли в море, ходили слухи, что некоторых с целью грабежа убили и сбросили в море лодочники, одна партия вернулась обратно. На полпути они встретили лодку с несколькими казаками, рассказавшими им, что при попытке высадиться на берег их встретили пулеметным огнем греческие посты, причем некоторые были убиты, некоторые ранены. После этого случая бегство почти прекратилось.

13 января на пароходе «Веха» на Лемнос прибыла часть штаба Донкорпуса с эшелоном в 500 человек воинских чинов Донского Технического полка, а 16 января прибыли части 1-й и 2-й дивизий на заранее отведенном им месте, между Пластунским и Терско-Астраханским полками.

Прибывшие частью были размещены в палатках, которых французами было выдано очень ограниченное количество, по одной на 12–14 человек, причем много палаток было рваных, полуистлевших, не дававших защиты ни от дождя, ни от ветра, а частью в блиндажных перекрытиях (аброметро), шириной 20 вершков каждое, выдававшихся по расчету – два перекрытия на трех человек. При соединении их получался сводчатый продолговатый барак, вышиной по средней линии 2½ – 3 аршина и шириной 4–5 аршинов; длина барака зависела от числа помещавшихся в нем людей. Открытые бока такого барака заделывались подручным материалом или банками из-под консервов с насыпанной в них землей. Ввиду отсутствия строительного материала и стекол, бараки эти были темны, зимой – холодны, летом же, несмотря на прикрытие аброметро землей, – душны от накаливания железа.

Снова закипела работа по устройству лагеря. Казакам, уже обжившимся в чаталджинских лагерях, уже затратившим массу труда и времени на устройство и оборудование прежних жилищ, снова пришлось работать на новом месте. А работа была тяжелая; как уже говорилось, лагерь был расположен по склону горы, и надо было выравнивать площадки и рыть канавы в каменистом грунте; канав пришлось рыть особенно много, так как они служили не только для отвода дождевой воды, но и для осушения почвы в лагере, где, несмотря на горную местность, близко от поверхности были подпочвенные воды.

Но хорошей питьевой воды было довольно ограниченное количество. За лагерями Терско-Астраханского полка и первой Донской дивизии было два больших источника, дававших в среднем около 40 ведер в минуту и пять малых (колодцев) – между лагерем и морем. Вода первых двух источников стекала в море двумя большими ручьями, на которых были устроены запруды для стирки белья, питьевую же воду брали из малых источников-колодцев, причем только в двух из них вода была годная для питья. Как на беду, источники эти были самые удаленные от лагеря, и воду приходилось носить чуть ли не за версту.

Много неудобств для казаков представляли отхожие места, которые, по условиям местности, пришлось устраивать впереди лагеря, под горой, иногда на значительном расстоянии. Они представляли собой узкие глубокие ровики, обнесенные со стороны лагеря невысокой стеной. Благодаря удаленности уборных, казаки, несмотря на все принимаемые начальством меры, ходили вверх, на гору, что и сказалось во время дождей.

Продукты выдавались из интендантства, расположенного на пристани, в двух километрах от лагеря Терско-Астраханского полка. Только теперь, с приездом новых частей, быстро пошли и окончились работы по устройству узкоколейки, а до этого времени продукты, в том числе и дрова, приходилось носить на себе. Люди за продуктами высылались командами, и командами же возвращались обратно. Вначале были попытки приемщиков уходить обратно самостоятельно, не дожидаясь других, прямо же по получении какого-либо продукта, но это повело к хищению продуктов и было прекращено.

Что касается пайка, то он в этот период времени был такой же, как и в лагерях района Чаталджи. Составные элементы в граммах и количество даваемых им калорий видны из следующей таблицы:

ПАЕК С 13 ЯНВАРЯ ПО 10 АПРЕЛЯ

Если принять во внимание, что нормальный человеческий организм расходует в сутки около 3000 калорий, то из таблицы можно увидеть, что расход этот только в двух третях покрывался выдаваемой пищей, а остальное, по-видимому, шло за счет организма.

Здесь, как и в Калоераки, французы также не разрешали свободного передвижения по острову. Лагерь был окружен двойным кольцом постов, за которые никого не выпускали. По близлежащим деревням были отправлены патрули, на обязанности которых лежало арестовывать всех бродивших по острову казаков, что с не меньшим рвением исполнялось и греческими жандармами.

Особенно тщательно охранялся город Мудрое, на всех дорогах к которому стояли французские посты. Входить в город можно было только по особым пропускам, выдаваемым французским командованием на каждый день особо, да и то в очень ограниченном количестве. В греческую церковь в городе разрешалось ходить только командами, причем французы внимательно следили за тем, чтобы люди не расходились по городу.

Дошло до того, что команды, наряжаемые для сбора бурьяна и колючек, были запрещены. «Команды теряют свой смысл, – писал генерал Бруссо в сношении за № 989 в 1921 году, – ввиду того что количество дров, выдаваемых интендантством в настоящее время, совершенно достаточно (650,0 в сутки на человека). Эти команды должны быть совершенно запрещены».

Впрочем, это запрещение осталось только на бумаге. Если и соблюдалось оно, то лишь несколько первых дней; несмотря на французские уверения, топлива было все-таки недостаточно, что видно хотя бы из санитарного отчета по лагерю за январь – февраль месяцы: «В частях почти везде заведены общие варки, и горячая пища готовится два раза в день, но не всегда, за отсутствием топлива»; «брюшной тиф имеет тенденцию на увеличение числа заболеваний. Объясняется это отчасти отсутствием в частях кипяченой воды, что, в свою очередь, зависит от недостачи топлива». Благодаря этому по необходимости сбор бурьяна продолжался по-прежнему. В остальном жизнь новоприбывших казаков, как и бывших ранее на острове, текла общелагерным темпом.

Между тем приближалась лемносская зима. «Лемнос – одно из тех мест на земле, где зимой сыро и холодно, дует постоянный сильный норд-ост, а летом очень жарко». Все чаще и чаще шли дожди, перепадал временами снег, все сильнее и порывистее, злее становился северо-восточный ветер. Временами он достигал такого напряжения, что срывал палатки и раздирал старые полуистлевшие полотнища. Не раз, бывало, в бурные ночи ветер срывал палатки, и казаки оказывались или под обрушившимся на них брезентом, или, еще хуже, – под дождем. Приходилось ночью вновь натягивать палатки, что в бурю было делом не легким. А это повторялось неоднократно, и не раз случалось казакам принимать ночные холодные души.

От постоянных дождей близкие от поверхности земли подпочвенные воды выступали наружу, сырость в палатках постепенно превращалась в постоянную грязь, от сырости не спасали и топчаны, сделанные из камней и земли, и жиденькая подстилка спавших на земле казаков промокала насквозь. В ливни целые потоки воды, устремляясь с гор, заливали лагерь, несмотря на многочисленные канавы. Температура в палатках и аброметро мало чем разнилась от температуры наружного воздуха. Казаки ходили постоянно одетыми, не раздевались и на ночь, причем намокшая одежда обыкновенно на них же и высыхала.

В большом количестве появились вши, бороться с которыми было почти невозможно. На весь лагерь имелись только три бани – в Терско-Астраханском полку, в Техническом и в 1-м Донском сводно-запасном госпитале, но «пользоваться ими регулярно не представлялось возможным, как вследствие малой выдачи отопительных материалов, так и в зависимости от погоды»; «имелось три дезинфекционные камеры, но они не могли правильно функционировать вследствие того, что у подавляющего большинства жителей лагеря был весьма скудный гардероб, состоящий из одного костюма и одной смены белья. В силу этого желающий отдать свои вещи для дезинфекции должен был ожидать получения их завернувшись только в одеяло (которые к тому же не у всех были), что не всегда позволяло состояние погоды и отсутствие при камерах теплых помещений» (там же). Если ко всему этому прибавить постоянное недоедание, угнетенное душевное состояние, то ясной станет картина неприглядной жизни на острове в то время.

Надо только удивляться, что заболеваемость была весьма незначительная. За январь и февраль месяцы больных в лечебных заведениях было всего 241, из коих: 19 сыпнотифозных, 99 возвратнотифозных, 15 брюшнотифозных, 7 остр. сует, ревматизма, 10 круп, воспал. легких, 16 венериков и 75 прочих – незаразных, по большей части простудных. Больший процент заболеваний падает на возвратный тиф, выразившийся в 40 процентах всех заболеваний. Амбулаторных больных в частях было 3200 посещений, из них лихорадочных – 13 процентов, страдающих упорными поносами – 12 процентов, цингой – 0,5 процента, глазными заболеваниями – 3 процента, наружными – 7 процентов, венерическими – 1,5 процента и прочими незаразными (простудными) – 6 процентов.

Для обслуживания чинов Донкорпуса и их семей были развернуты два лазарета – дивизионный лазарет 1-й дивизии, на 50 кроватей, и 1-й Донской св. полевой госпиталь – на 150 кроватей, с родильным приютом и зубоврачебным кабинетом. Кроме того, в полках были открыты полковые околотки на 10 кроватей каждый, а в Терско-Астраханском полку – полковой лазарет на 25 кроватей.

Несмотря на то что с каждым днем становилось все холоднее и холоднее, что наибольший процент больных были простудные и тифозные, что в палатках и аброметро люди были скученны донельзя (в палатке Марабу 12–14 человек), не все еще имели хоть какой-либо кров над головой. «Жилищный вопрос до настоящего времени в частях корпуса не улажен, – говорилось в приказе по лагерю от

28 января, за № 12, – и часть людей остается до сих пор под открытым небом. Вопрос этот еще более осложнится с прибытием из Чаталджи новых частей, которых можно ожидать каждый день. Надеяться на то, что все дадут французы, – нельзя, как вследствие крайней трудности и медленности доставки материалов, так, по-видимому, и вследствие ограниченности имеющихся у них запасов…»

Зарыться в землю, понастроить землянок, как это было в лагерях района Чаталджи, казаки здесь не могли ввиду близости подпочвенных вод и каменистого грунта, и поэтому пришлось строить хижины-мазанки, «а поэтому приказываю, – говорилось в том же приказе, – немедленно приступить в частях к постройке помещений из подручного материала – камней и глины, а также к изготовлению кирпичей для подобных построек. Материалы для стропил и крыш французское командование обещало отпустить». Но материал этот отпущен не был. Прошла зима, казаки переселились в другой лагерь, на ту сторону залива, в Калоераки, а хижины-мазанки, без крыш, с дырами окон и дверей, так и остались на пепелище лагерей, точно памятники казачьих невзгод.

Не лучше обстояло дело и с обмундированием. В беспрерывной войне, кошмарных эвакуациях истрепалась последняя казачья одежда и обувь, запасная редко у кого была, да и нельзя было, по условиям войны, иметь при себе лишние вещи, а новых французы, захватившие русские вещевые склады, не выдавали. В декабре казакам было выдано очень ограниченное количество белья и одеял, большая часть которых были сильно поношены и даже порваны. Выдача эта носила случайный характер, и далеко не все казаки, не исключая и сильно нуждающихся в белье и одежде, получили рубашки и одеяла.

29 января от французского интендантства было получено 1500 одеял, которые и были распределены по частям пропорционально с наличным числом чинов, еще не получивших таковых. Но и эта выдача не удовлетворила всех нуждающихся, вследствие чего русским командованием было возбуждено ходатайство о дополнительном отпуске одеял, чтобы возможно было удовлетворить всех нуждающихся, после чего, 28 февраля, французами было выдано еще 2070 одеял.

25 января приказом по лагерю была объявлена «заметка» командующего французскими войсками на острове Лемнос генерала Бруссо от 18 января, в коей говорилось, что «в общих интересах эвакуированных русских следует в самой широкой мере поддерживать эвакуацию, согласно принятому окончательному решению, как гражданских, так и военных беженцев, пожелающих возвратиться в родную страну или выехать в какую-либо другую страну», и предлагалось русскому командованию «предупредить» беженцев, что «французское правительство далеко от того, чтобы их задерживать, и старается водворить их в родную страну или направить согласно их просьбе» и «разрешить беженцам выразить по команде совершенно свободно свое желание по этому вопросу французскому командованию». «Произвести также, – говорилось далее в той же заметке, – опрос в каждом корпусе беженцев (гражданских и военных) чисто русских, которые выразили бы желание возвратиться в Россию. Сделаны шаги, чтобы добиться гарантий их личной безопасности. В случае надобности они будут отвезены в один из портов Советской России. Число русских, желающих возвратиться на родину, должно быть передано французскому командованию 1 февраля».

Со своей стороны, русское командование указало казакам, что советское правительство никем из великих держав не признано и что французское правительство ни в какие переговоры с Советской Россией не вступало и вступать не будет, а только обратилось с просьбой к обществу Красного Креста выяснить сношением с советским правительством, на каких условиях возможно было бы возвращение на родину беженцев, на что никакого ответа еще не получено; что французское правительство никаких гарантий безопасности для изъявивших желание ехать в Советскую Россию дать не может и уведомляет, что каждый желающий туда ехать действует исключительно на свой страх и риск; наконец, что борьба с большевиками еще не окончена и армия еще сделает свое дело.

Несмотря на тяжелые условия лагерной жизни, ехать в Совдепию пожелали очень немногие. Всего записалось к 1 февраля 200 человек, главным образом воинских чинов Сводно-пластунского полка; полк этот, как сказано выше, прибыл на Лемнос ранее всех и в первые дни прибытия находился в особо тяжелых условиях; полк этот, составившийся только на Лемносе из случайных элементов, чинов тыловых учреждений, гражданских лиц, впервые попавших в воинскую часть, и небольшого числа строевых казаков, не имел такой внутренней спайки, как это наблюдается в строевых частях, чем и можно объяснить сравнительно большое число записавшихся именно этого полка. Записавшиеся были выделены в особые рабочие сотни, назначавшиеся исключительно на работы, тогда как с остальными казаками было приступлено к производству строевых занятий.

Как раз в эти дни на Лемнос приехали все атаманы: Донской – генерал Богаевский, Терский – генерал Вдовенко и Кубанский – генерал Науменко^174. Для встречи приехавших на пристань было выведено по сотне от каждого полка и Атаманское военное училище в полном составе со знаменем и хором трубачей. После парада атаманы обходили лагеря полков и батарей. Затем весь казачий лагерь был собран в одном месте, где генерал Богаевский и другие атаманы беседовали с собравшимися, указывая им на полную безрассудность поездки в Совдепию и на необходимость полного единения между казаками. Два дня провели атаманы на Лемносе, знакомясь с лагерной жизнью казаков, и уехали, тепло и сердечно провожаемые чуть ли не всем лагерным населением.

С утра 13 февраля началась погрузка записавшихся в Совдепию на пароход «Решид-паша». Пристань была оцеплена усиленным караулом французов; у болиндера, перевозившего казаков на пароход, стоял французский офицер с переводчиком, считавший отправлявшихся и записывавший их фамилии. Тут повторилась обычная картина. С одной стороны, записавшиеся в последнюю минуту передумали и не пошли грузиться, с другой – многие станичники и хуторцы отъезжавших решили не отставать от своих и ехать в Совдепию, будь что будет. Таким образом, уехало тогда из Донского лагеря 550 человек. Возможно, что их погрузилось бы и более, но «Решид-паша» мог принять донцов с острова только это количество.

Через несколько дней, 19 февраля, на яхте «Лукулл» на остров прибыл Главнокомандующий, для встречи которого в Донском лагере был назначен почетный караул в составе сотни юнкеров со знаменем и хором трубачей. Был смотр и парад войскам. На смотр было выведено 8 полков, одно училище и два артиллерийских дивизиона, всего 314 генералов, штаб- и обер-офицеров и 2931 урядников и казаков, что составило около 35 процентов находившихся налицо чинов. Остальные не могли быть выведены за недостатком обмундирования и обуви. (Но и у выведенных в строй обувь была далеко не в порядке.) «Донцы представились хорошо. Чувствуется, что это сплоченные крепкие части, готовые к бою… Прекрасно прошли Атаманское военное училище, Лейб-Гвардейский Сводный казачий полк (в составе двух малых сотен), очень хорошо проходили и остальные полки».

Приблизительно в то же время при корпусе Земским Союзом был устроен питательный пункт для нуждающихся по состоянию здоровья в усиленном питании, которым отпускались обеды сверх получаемого рациона. Необходимость в назначении усиленного питания определялась особой комиссией под председательством дивизионного врача. За описываемый период питательным пунктом было отпущено 1926 обедов и 138 порций молока. Кроме отпускаемых обедов, на питательном пункте получали молоко все дети до 9-летнего возраста, а также женщины, нуждающиеся в таковом по определению указанной дивизионной комиссии врачей.

Следующим светлым событием в жизни острова, после приезда Главнокомандующего, было производство юнкеров Атаманского военного училища в офицеры. Утром 9 марта все училище было выстроено за лагерем, на плацу у города Мудроса. После торжественного молебна начальствующие лица поздравляли юнкеров с производством, отмечая в речах, что им, юнкерам, пришлось пройти тяжелую школу, не только изучая в теории основы военного дела, но и применяя их на практике – на кровавых полях Северной Таврии.

Дружным, громким, раскатистым «Ура!» отвечали молодые офицеры на эти приветствия. Было холодно, дул резкий норд-ост, временами начинал моросить дождь, и тем не менее молебен и речи затянулись на несколько часов, так велико было радостное возбуждение и у юнкеров, и у начальников. После молебна юнкера и вновь произведенные офицеры прошли церемониальным маршем с развернутым знаменем и хором трубачей. На устроенном затем общем обеде присутствовали все вновь произведенные офицеры, офицеры училища и гости, в том числе и французский комендант лагеря майор Бренн, в свою очередь во время речей и тостов сказавший несколько теплых слов о Русской армии.

С некоторых пор стало замечаться, что в частях фактически менее людей, нежели их указывается при получении довольствия. Была произведена поверка численного состава частей. Для поверки были назначены особые смешанные комиссии: 3 – для поверки частей 1-й дивизии и по одной – для частей 2-й дивизии, Донского технического полка, штаба лагеря и Атаманского военного училища.

К 14 часам 25 марта все части в полном составе были выстроены на передних площадках перед своим расположением. Одновременно во всех частях началась поверка людей. Поверка производилась по спискам, поданным на получение последних лир. Отпуска, всякие командировки, за исключением наряда на внешнее охранение и караулы, на это время были отменены, и все люди фактически проверялись; позже были также проверены и люди, находившиеся в нарядах.

Результаты поверки (см. ведомость) наличного состава штабов, частей, управлений, учреждений и заведений Донского лагеря к 14 часам 20 марта 1921 года были положены в основание для дальнейшего исчисления людей по удовлетворению французским рационом.

Поверкой этой было установлено, что во всех частях, кроме Атаманского военного училища, штаба лагеря, 2-го артиллерийского дивизиона, Управления дивизионного интенданта 1-й дивизии, офицерской сотни 1-й дивизии и дивизионного лазарета 1-й дивизии, были так называемые «мертвые души» по 2, по 3, 5 по 12, даже до 3 процентов наличного состава в каждой части, причем некоторые команды частей сразу же вполне откровенно и заявили об этом председателям комиссий, объяснив это желанием хоть немного увеличить получаемый казаками паек, а главным образом заменять немедленно испорченные продукты (потертый хлеб, испорченные консервы), благодаря чему паек если и не увеличивался значительно, то и не уменьшался. При этом, как установлено расследованием, излишний процент людей в большинстве частей показывался только при требованиях на продукты. Тем же приказом по лагерю 22 марта были открыты при Атаманском военном училище офицерские курсы.

В героической борьбе с большевиками, еще ранее – во время Великой войны, из рядов казаков выделялись наиболее храбрые, сметливые и энергичные люди, показывающие примеры беззаветной любви и преданности Родине. Их награждали почетной и высшей тогда наградой – Георгиевским крестом, а некоторых, за боевые отличия, производили в офицеры. Во время Гражданской войны награждение Георгиевскими крестами в Донском корпусе сократилось до минимума, зато широко стало применяться производство в офицеры, что отчасти объяснялось недостатком офицеров на Дону, особенно в первые дни борьбы с большевиками, отчасти целым рядом блестящих военных подвигов, совершаемых казаками. Одним из приказов по Всевеликому Войску Донскому все подхорунжие, имеющие Георгиевский крест 4-й степени, были произведены в хорунжие.

Офицеры эти и в дальнейшем показали, что они вполне достойны были производства. Однако по прекращении войны и переходе армии на мирное положение они, будучи великолепными боевыми офицерами, но не имея теоретической подготовки, могли не удовлетворить требованиям, предъявляемым при обучении и воспитании войск. Предвидя это, Донской атаман, приказом по Всевеликому Войску Донскому от 4 февраля, за № 14, «для поднятия уровня образования гг. офицеров Всевеликого Войска Донского, произведенных в первый офицерский чин за боевые отличия», учредил при Атаманском военном училище шестимесячные офицерские курсы.

На курсы командировались офицеры до чина войскового старшины включительно, по выбору начальников частей и по наряду штаба корпуса. Они должны были «обладать крепким здоровьем и устойчивыми нравственными качествами». Офицеры, успешно окончившие курсы, должны были приобрести права кадровых офицеров, причем за время нахождения на курсах несли обязанности юнкеров училища. (При окончании курсов выяснилось, что программу военного училища на курсах полностью не прошли, а поэтому права кадровых офицеров, окончивших полный курс военного училища, им не дано.) Всего на курсы было командировано 200 офицеров, сведенных в две сотни, по 100 офицеров в каждой.

Тем временем как наше командование, несмотря на тяжелые условия жизненной обстановки, неустанно занималось организацией и укреплением армии, французы, действуя «согласно принятому окончательному решению» (заметка генерала Бруссо), задумали нанести ей удар, способный, по их мнению, окончательно ее распылить. 26 марта был объявлен по частям и расклеен по лагерю приказ командующего французскими войсками генерала Бруссо от 25 марта, в котором говорилось, что «Верховный комиссар Французской республики на Востоке сообщил генералу Врангелю, что правительство решило прекратить в кратчайший срок всякий кредит на содержание русских беженцев». Мало того, «французское правительство не намерено содействовать, ни даже допустить новые действия генерала Врангеля против советской власти». «При этих условиях, – говорилось далее, – беженцам предстоит выбрать одно из трех следующих положений: 1. Возвратиться в Советскую Россию. 2. Выехать в Бразилию. 3. Самим обеспечить свое содержание».

Даже надежда на скорое падение власти большевиков у казаков отнималась – «из полученных до сего времени французским правительством сведений установлено, что нынешние восстания в России накануне их подавления, по крайней мере со стороны Кронштадта», и как бы косвенно казакам указывался лучший выход из положения – «с другой стороны, люди, уже отправленные в Новороссийск, якобы хорошо были приняты и им не причинено никакого зла». Бразилия, по словам приказа, «согласна принять 20 000 беженцев, условия существования там, по-видимому, хороши и благоприятны, и эмигранты сохраняют русскую национальность».

Русскому командованию предлагалось сообщить число людей, желающих ехать в Советскую Россию и Бразилию, причем указывалось, что в последнюю могут быть приняты только земледельцы. Собственно говоря, приказ этот сделался известным в частях еще вечером 25 марта. Из уст в уста, от казака к казаку, стоустой молвой разнеслось по лагерю – кормить бросают и роковое «Совдепия, Бразилия или собственное иждивение в Константинополе». Тяжелое, гнетущее впечатление произвел на казаков этот приказ.

Еще ранее, при первых записях в Бразилию, казакам не раз и подробно рассказывалось об этой далекой стране, с ее громадными, девственными еще степями и лесами, убийственным для европейца климатом и лихорадками. Ехать туда, за океан, значило обречь себя на долю белого раба, без сколько-нибудь реальной надежды возвращения на Родину, причем, что особенно пугало казаков, французы оговаривались, что возвращение на Родину может быть «только за собственный счет эмигранта».

Перейти на собственное иждивение также никто не мог за отсутствием каких-либо средств, и, естественно, оставался последний выход – Советская Россия, но ехать туда – значило для многих ехать на верную смерть в застенках чрезвычайки или от голода и тяжелых принудительных работ в концентрационных лагерях.

Что же касается офицеров, то для них ехать в Совдепию на смерть было единственным возможным выходом, так как в приказе прямо оговаривалось, что желающие ехать в Бразилию «должны быть обязательно земледельцами». Конечно, очень небольшой процент офицеров мог удовлетворить последнему условию, причем много и много офицеров были не раз раненные, искалеченные люди, всю жизнь свою проведшие на военной службе, отдавшие Родине и силы, и здоровье и конечно уж не способные ни к какому физическому труду. Им согласно приказу французов оставалось или нищенство и затем голодная смерть в Константинополе, или более близкая смерть – от руки большевиков. Иного выхода не было.

Да и среди казаков, прошедших горнило семилетней непрерывной войны, также немало было людей израненных, искалеченных и к труду не способных. «Воевали, воевали, – говорили они, – переранены, перекалечены все, кровь свою проливали, ихними же (французов) союзниками были, с Самсоновым ходили, – вставляли некоторые, – а теперь, значит, нас на зарез, к большевикам… За что же? Что жидам не подчинились?..» И много горьких слов говорили тогда казаки.

Всю ночь тогда не спали… Точно встревоженный муравейник, шевелился лагерь. Из палатки в палатку, к родным, знакомым, станичникам и хуторцам ходили казаки поговорить, поделиться горем и сообща обдумать, как быть дальше. Только под утро, перед рассветом, лагерь, казалось, затих.

Рано утром 26-го проснувшиеся казаки увидели в тумане залива стройные колоссы «Решид-паши» и русского транспорта «Дон». Это казаки чаталджинских лагерей прибыли на остров. Пароходы бросили якорь сравнительно недалеко от берега, и, когда с восходом солнца рассеялся туман, видны были усеявшие палубу люди, глядевшие на остров.

К 8 часам все части лагеря были выстроены в своем расположении. Понуро, с угрюмыми лицами, стояли казаки. Был прочитан приказ французов, к которому русское командование добавляло, что никаких разъяснений по этому вопросу, кроме того, что все едущие в Советскую Россию будут высажены в Одессе, оно дать не может.

Некоторое время в частях, да и во всем лагере, стояла полная тишина. Очень немногие из казаков, решивших еще в феврале ехать в Советскую Россию, неуверенно, точно стыдясь своего поступка, выразили желание ехать туда. Таких в то время на весь лагерь вряд ли нашлось более сотни. Казаки в нерешительности переминались с ноги на ногу и смотрели на пароходы, где, они знали, находился командир корпуса, который наверняка разъяснит им все и выведет из тяжелого положения. И действительно, с парохода «Дон» генерал Абрамов тотчас же съехал на берег, в лагерь Донского корпуса. На пристани он был встречен почетным караулом в составе сотни юнкеров Атаманского военного училища, со знаменем и хором трубачей, и прямо же с пристани направился к выстроенным полкам.

Точно электрическая искра пробежала по рядам казаков. Уже одно то, что комкор с ними, что они не брошены на Лемносе на произвол французов, ободрило их. Как и всегда бывает в таких случаях, тяжелая атмосфера разрядилась бурными взрывами. Дружным, несмолкаемым, громким и радостным «Ура!» встретили казаки своего любимого вождя, и уже в этом «Ура!» можно было видеть ответ французам.

Обходя полки, генерал Абрамов всюду передавал слова привета Главнокомандующего и заверения его, что войска во всяком случае будут получать довольствие и после 1 апреля. Как на единственный выход из создавшегося положения, генерал Абрамов указывал на запись по третьему пункту французских требований (переход на собственное иждивение), при этом еще раз подтверждая, что к словам Главнокомандующего надлежит относиться с тем же доверием, как относились мы и доныне. Эти бодрые слова были встречены казаками бурными криками «Ура, да здравствует Главнокомандующий!».

Командиром корпуса были обойдены все части лагеря в местах их расположения, и всюду обращение к ним со словами привета и заверение Главнокомандующего встречались частями с искренней радостью, как выход для нежелающих ехать ни в Совдепию, ни в Бразилию. «Ура!» перекидывалось из полка в полк, и скоро по всему лагерю, из края в край, гремело неумолчное, могучее «Ура!». Послышались звуки музыки. Это трубачи Атаманского военного училища играли Донской гимн и Преображенский марш. «Ура!» перекинулось и на пароходы. Далеким отзвуком послышалось у кубанцев. Так, неожиданно для французов, криками верности Главнокомандующему, армии и Родине ответили казаки на приказ о распылении.

Обход полков и слова комкора рассеяли все сомнения, страхи и тревогу. Казаки теперь знали, куда им идти, что делать, и выражали это криком «Ура!», могучим и единодушным. И здесь, на берегу, и на пароходах, и в далеком Кубанском лагере.

Отношения с французами

Французы, так великодушно оказавшие приют покинувшей родные пределы Русской Армии, с течением времени стали тяготиться своим гостеприимством и омрачили его рядом мер, клонившихся к распылению армии, и поступков, дискредитирующих авторитет ее командного состава. Если постепенно, шаг за шагом, проследить отношения французов к русским, то видно будет, что отношения все ухудшались и ухудшались и наконец перешли в явно враждебные.

Можно ли это объяснить тяжестью производимых ими расходов на содержание армии, влиянием левых парламентских групп, происками ли коммунистов или требованиями международной политики, покажет будущее, так как только вполне объективное историческое исследование может правильно осветить этот вопрос. В задачу же настоящего очерка входит лишь указание некоторых фактов, свидетелями которых были чины Русской Армии, и документов, имеющихся в руках командования.

С другой стороны, некоторые трения и инциденты между русским командованием и отдельными представителями французского командования можно объяснить только нетактичностью и иногда преступным поведением последних, что, конечно, нельзя ставить в связь с общей политикой французов, точно так же, как нельзя ставить в связь отдельные случаи особенно благожелательного отношения.

В общих вопросах по управлению войск, охране лагерей и вообще поддержанию порядка французы, желая использовать авторитет русских властей, требовали от войск безусловного подчинения начальству и строгой воинской организации. В то же время для достижения поставленных себе задач по записям в Иностранный легион, Совдепию и по распылению армии они не останавливались перед открытым дискредитированием русских начальников, отдавая распоряжения, идущие вразрез распоряжениям последних, и минуя русских начальников. Как на яркий пример этого можно указать хотя бы на запись в Совдепию и Иностранный легион. Русское командование, не желая давать лишнего оружия в руки большевиков, согласилось допустить запись только стариков, инвалидов и вообще лиц к военной службе не годных – французы широко открыли двери в Совдепию всем желающим, в результате чего туда уехало много молодых, здоровых и вполне боеспособных казаков. То же наблюдалось и в отношении Иностранного легиона.

В частности, можно указать на вопросы с обмундированием и довольствием русских войск. В вопросе обмундирования было ненормально то явление, что все русское обмундирование, поступавшее на Лемнос из отделов снабжения Русской Армии, попадало сначала во французские склады, откуда поступало в части лишь по настойчивым ходатайствам русского командования. Часть обмундирования передавалась различным командам и учреждениям по личным симпатиям к ним французских властей, причем никакого отчета в распределении обмундирования французское командование никому не давало, а одевало кого хотело, до своих солдат включительно. Позже часть обмундирования раздавалась отъезжавшим в Совдепию, Бразилию и Грецию, как приманка для распыления.

На станции Хадем-Киой комендант лагеря все получаемое из Отдела снабжения Русской армии обмундирование передавал в распоряжение командира Донского корпуса для распределения между частями, и только часть обмундирования была выдана помимо его частям 1-го армейского корпуса (рабочей сотне на станции). Впрочем, и сюда не все обмундирование доходило в должном количестве. Было и похищено не оказавшееся при распаковке обмундирование в пути, «взято» ли оно французами, не выяснено. Наиболее благоприятные отношения были проявлены французами к так называемой «рабочей роте», получившей одеял и обмундирования чуть ли не в четыре раза более, нежели Донские части, сообразно их численному составу. Объяснить это можно тем, что рота эта обслуживала главным образом французов.

В вопросе довольствия, к тому, что уже говорилось, нелишне добавить, что французские интендантские чины, ведавшие довольствием, часто оказывались склонными не выдавать полностью всего причитающегося и вместе с тем были нередко несговорчивыми, заносчивыми, крайне грубыми и обидчивыми, когда им предлагалось выдавать точно по весу и, в случае недодачи, составлять акты.

На этой почве возникло несколько инцидентов, не говоря уже о почти ежедневных недоразумениях. «При обследовании вопроса об ежедневной недостаче при получении продуктов из французского склада приемщиками Санджакского и других лагерей и фактической поверки приема продуктов, – доносил корпусный контролер Донского корпуса рапортом от 1 февраля, за № 14, – выяснилось следующее: 1) ежедневно выдается лейтенантом Фуссо приемщикам продуктов почти на ⅓ меньше положенного, обозначенного в накладных; в особенности недостача наблюдается при выдаче сахара, риса, фасоли, чечевицы и консервов; 2) накладные совершенно не соответствуют фактической выдаче; 3) представители французского интендантства не разрешают делать оговорки в накладных».

По приказанию командира корпуса была назначена постоянная комиссия для определения недополученных продуктов, которая выяснила, что лейтенант Фуссо действительно выдавал консервы, «считая ящик в 50 килограммов, тогда как фабричная и действительная дата на ящике 30 килограммов». Сахар, соль, чечевица, бульон также выдавались в меньшем количестве. Лейтенант Фуссо отказывался участвовать в комиссии так же, как отказывал он приемщикам делать оговорки о недополучении продуктов в накладных. О действиях лейтенанта Фуссо было доведено до сведения высших французских властей, и только после этого продукты начали выдаваться полностью.

В различного рода столкновениях между русскими и французскими воинскими чинами, в оскорблениях отдельных лиц, женщин, даже целых частей и команд (на Лемносе) французское командование всегда старалось найти оправдательную причину и никогда не наказывало своих чинов за различного рода проступки, стремясь в таких случаях замять дело или отделаться молчанием, в чем можно усмотреть если не поощрение, то, во всяком случае, полное безразличие к бесправному положению русских.

С целью ли безопасности окрестного населения, как карантинная мера или с какой-либо другой целью лагеря были оцеплены французскими постами, никого не выпускавшими за оцепление, кроме команд, идущих за дровами, и лиц, имеющих специальные пропуска. Всех пойманных за оцеплением возвращали в лагерь, нередко при этом грабя и избивая. Как общее явление, французские солдаты, состоявшие по большей части из марокканцев, были крайне грубы в обращении с русскими, не исключая ни военных, ни даже женщин, причем зачастую склонны были пускать в дело оружие.

Так, 15 декабря в лагере Санджак-Тепе французским патрулем были убиты два и тяжело ранен один казак 6-го Ермаковского полка. Дознанием и медицинским осмотром трупов убитых и раненого с несомненностью установлено, что выстрелы были произведены с очень близкого расстояния, почти в упор, что явствовало как из характера ранений, так и из того, что в нескольких шагах от трупов убитых были найдены патронные гильзы, оставшиеся после стрельбы патруля, причем установлено, что один выстрел был произведен в спину при лежачем положении пострадавшего. Никакого оружия у убитых и раненого, кроме поломанного клинка шашки, употреблявшегося обыкновенно для рубки дров, не было.

По словам раненого казака, он ходил со своими товарищами на поиски дров. Ничего не найдя, они возвращались в барак, когда около того места, где сложены снаряды, вблизи землянок л.-гв. Казачьего полка, были обстреляны на близком расстоянии французским патрулем, открывшим огонь без всякого предупреждения. Казаки бросились бежать и, наткнувшись на яму, упали в нее, укрываясь от выстрелов. Вслед за этим к яме подошли французские солдаты, начавшие в упор расстреливать лежавших в ней казаков. Вскоре после этого группа русских, среди которых находилась сестра милосердия, пытавшихся оказать помощь раненым, были также обстреляны французским патрулем и лишь случайно избежали смертельной опасности.

11 декабря на станции Хадем-Киой французским офицером и солдатами были избиты сотник Пономарев и казак Захаров. Били прикладами, кулаками и ногами. Дознанием выяснено, что казак Захаров был задержан с пустыми ящиками от снарядов, взятыми им, по-видимому, для растапливания. Что же касается сотника Пономарева, то показаниями многочисленных свидетелей установлено, что пострадал он совершенно невинно, исключительно благодаря незнанию французского языка и нежеланию французских властей разобраться в происшедшем.

Были и другие случаи насилия, оставшиеся совершенно безнаказанными: 1) нападение конного марокканца на женщин, жен офицеров, с попыткой изнасилования, причем нападавший угрожал оружием прибежавшим на помощь офицерам; 2) нападение марокканца на казака и ограбление его под видом обыска оружия; 3) изнасилование калмычонка; 4) нападение конного марокканца на сестру милосердия с попыткой ее изнасилования; отбиваясь, сестра поранила марокканца в щеку и нос выхваченным ею у него же из-за пояса штыком. Все эти насилия были совершены на границе лагерной черты, охраняемой французскими постами. О них было своевременно доведено до сведения командующего французским Оккупационным корпусом, но к каким-либо реальным результатам в смысле наказания виновных это, по-видимому, не повело.

Были случаи и самозащиты, не лишенные находчивости и чисто казачьей сметки. Чилингирцы рассказывали, что за лагерем на казака напал конный марокканец и, угрожая винтовкой, потребовал отдать ему кошелек, часы и наиболее ценные вещи. Почему-то ему понравились сапоги, которые он также потребовал отдать ему. Казак знаками показал, что самостоятельно он не может снять сапог, и просил марокканца помочь ему. Ничего не подозревая, уверенный в своей силе и неприкосновенности, последний сошел с лошади и положил винтовку на землю с целью помочь казаку снять сапоги. Как только марокканец выпустил из рук винтовку, казак бросился на него и ударами кулаков сбил с ног. Затем завладел его винтовкой и, угрозами стрелять, принудил марокканца идти в лагерь, где он и был передан французскому коменданту. Был ли наказан тот марокканец – неизвестно, но чилингирцы его с тех пор в лагере не видели.

После известного прискорбного случая в лагере Санджак-Тепе при отправлении на Лемнос частей 1-й дивизии со стороны французов посыпался ряд репрессивных мер и, как одна из них, запрещение русским на станции и в поселке Хадем-Киой выходить из дому позже семи часов вечера. Лица, выходившие из дому позже этого часа, должны были быть снабженными особыми пропусками, выдаваемыми французами. Но и это не гарантировало их от столкновений с французскими патрулями и избиения. Так, около семи часов вечера 20 января французским патрулем был избит посланный по делам службы казак, несмотря на то что он имел выданный французским комендантом пропуск. В ночь на 22 января вновь повторился аналогичный случай насилия чинов французского патруля над тремя казаками, высланными на посты для смены дневальных у интендантских складов, хотя старший из этих казаков-дневальных имел выданный французским комендантом пропуск. Об этом было сообщено французским властям, но никакого ответа на переписку не последовало.

Это – отношения с солдатами и, косвенно, с французским командованием, покрывавшим проступки своих солдат. С офицерами, как в случаях официальных сношений, так и в частных, отношения были вполне корректные, выдержанные и наружно приличные. Если и были какие-либо инциденты, то исключительно лишь на почве выдачи продовольствия, когда известный уже лейтенант Фуссо позволял себе грубые выходки в отношении русских интендантских чинов, не исключая при этом и офицеров.

Интересно указать на те трудности, с какими давались пропуска в Константинополь. Естественно, в интересах французов, уже получивших инструкции из центра о распылении армии, было бы возможно шире снабжать русских пропусками в Константинополь и, таким образом, снимать со своего иждивения в лагерях; и в том, что именно пропуска эти выдавались с неимоверными затруднениями, можно усмотреть как бы невидимую руку, удерживавшую армию от распыления.

Однако в то же время секретным приказом генерала Шарпи от 14 января, за № 3070/3, намечены мероприятия к сокращению числа довольствующихся на французском пайке, к распылению армии, подрыву авторитета командного состава и к беспрепятственному выезду отдельных колеблющихся чинов в Советскую Россию. «Одной из главнейших задач наших в настоящее время, – говорилось в этом приказе, – является возможно скорейшая эвакуация на постоянное жительство русских беженцев, как гражданских, так и военных, которые пожелали бы вернуться на родину или на какое-либо постоянное место жительства.

Для осуществления этой цели комендантам лагерей предлагалось прежде всего известить русских беженцев, что французское правительство не только не старается их задерживать, но усматривает даже выгоды в водворении на родину или на постоянное место жительства возможно большего количества беженцев».

Дальнейшие положения приказа известны из приведенной выше «заметки» генерала Бруссо на острове Лемнос. «Существует опасение, – заканчивался приказ, – что при применении вышеупомянутых мер придется встретиться с тем положением, что русское командование могло бы до сих пор, несмотря на все, все же желать не производить демобилизации армии, каковая мысль могла бы побудить русское командование задержать в рядах армии путем убеждений, интриг или даже путем насилия лиц чисто русского происхождения или других национальностей, желающих покинуть армию в целях направления на постоянное местожительство. С этой точкой зрения надлежит считаться лишь в такой мере, чтобы не слишком резко ей противиться. Действительно необходимо, чтобы русское командование сохранило известный авторитет для того, чтобы помочь нам поддерживать порядок и дисциплину, но при условии, конечно, чтобы этот авторитет не препятствовал бы нам в деле эвакуации беженцев». Этими словами дается исчерпывающая характеристика русско-французских отношений того времени.

В заключение остается сказать несколько слов о переброске Донского корпуса на остров Лемнос. Лагеря Чаталджинского района вначале совершенно не были приспособлены к жизни людей, и некоторые из них, как Чилингир, отличались антисанитарными условиями, вызывавшими большую заболеваемость и смертность. Поэтому со стороны командования стали поступать заявления с просьбой перевести лагеря в другое место. Французское командование первоначально ходатайства отклоняло, но в конце декабря стало энергично настаивать на этом.

Между тем казаки уже обжились в лагерях, поустроились, затратив на это массу труда и времени, и не имели уже никакого желания ехать на Лемнос, опасаясь полной беспомощности на острове, вдали от материка. Атаман неоднократно посещал Верховного комиссара Франции и командира французского Оккупационного корпуса генерала Шарпи и ходатайствовал об оставлении Донского корпуса в Чаталдже; телеграммой в Париж просил о том же и французское правительство. Главнокомандующий энергично поддерживал ходатайства атамана, но все было безуспешно, и французы продолжали настаивать на перевозке корпуса на Лемнос, угрожая лишением продовольствия.

С другой стороны, и казаки, и командование опасались, что именно на Лемносе французы прекратят выдачу довольствия, чем поставят их в безвыходное положение. Основания к такому опасению были в официальном заявлении председателя Совета министров г-на Аейга о том, что правительство Франции будет давать довольствие войскам генерала Врангеля только до 1 февраля. «…Без утверждения, что части Донского корпуса будут довольствоваться Оккупационным корпусом и после 1 февраля, – телеграфировал командир Донского корпуса генерал Абрамов генералу Шарпи, – я не могу отдать приказа Донскому корпусу отправиться на необитаемый остров». «…Прошу Вашего содействия, – телеграфировал он же генералу Шатилову, – отложить начало перевозки до первых чисел февраля, чтобы избавить людей от новых ничем не вызываемых испытаний, связанных с переездом и устройством жилища в самое дурное время года».

В ответ на это генерал Шатилов сообщал, что «ввиду получения из Парижа уведомления, что французская палата вотировала закон о предоставлении французскому правительству 100 000 000 франков на содержание крымских беженцев, Главнокомандующий приказал Вам начать перевозку по сношению с французскими военными властями Донского корпуса на остров Лемнос», после чего и был отдан соответствующий приказ по корпусу. Дальнейшее уже было обрисовано в предыдущем изложении (лагерь Санджак-Тепе).

Предстояла последняя отправка оставшихся частей на Лемнос, когда почти накануне отправки среди казаков вновь разнесся тревожный слух, что с 1 апреля французы прекращают довольствие казаков на острове Лемнос. Между прочим генерал Абрамов говорил: «Я не могу отдать приказа об отправке казаков на Лемнос, где им не будет обеспечено продовольствие». Особо командированный офицер штаба корпуса посетил коменданта лагеря Хадем-Киой майора Тесьера, и последний заверил его, что слухи эти не имеют под собой никакого основания. Тем не менее тот же офицер был командирован в штаб Главнокомандующего. Из переговоров с французским командованием выяснилось, что французы действительно прекращают довольствие русских войск, но что «на Лемносе довольствие будет еще продолжаться». Тревожные слухи рассеялись, и под свежим впечатлением, что «кормить будут», казаки поехали на Лемнос.

Лемнос. Второй период

Перевозка по железной дороге была закончена в два дня. 23-го были отправлены три поезда: один со строевыми частями из лагеря Санджак-Тепе, в общем количестве 1234 человека, и два с чилингирцами, в количестве 2318 человек. 24-го было отправлено два поезда с беженцами из Санджак-Тепе – 1138 человек и второй – со всеми обитателями лагеря Хадем-Киой, включая и штаб корпуса с управлениями и учреждениями, госпиталь, интендантство со складами, рабочую сотню – всего 700 человек. С поездов непосредственно перегружались на пароходы, стоявшие уже у пристани Серкеджи. На «Решид-пашу» было погружено 3552 человека и на «Дон» – 1527 человек. Так называемая «рабочая рота», в количестве 311 воинских чинов 1-го армейского корпуса, была оставлена французами на станции Макри-Киой.

С французами чаталджинского района расстались вполне дружелюбно. Начальник французской дивизии генерал Приу лично приезжал на пристань Серкеджи проводить командира корпуса, с выражением своего расположения и пожеланиями скорого возвращения на Родину. Переезд по морю совершился без особых происшествий. День выдался на редкость погожий, весенний, теплый и солнечный, море было совершенно спокойно, и почти все казаки повылезали на палубу, любуясь видами Мраморных островов и Дарданелл.

Утром 26-го проснулись уже на Лемносе. В нерассеявшемся еще тумане вырисовывался голый скалистый берег с разбросанными местами стройными рядами белых палаток. Толпясь на палубе, казаки с любопытством и некоторым страхом разглядывали таинственный и все еще страшный «Ломонос».

Насколько страшным казался Лемнос, можно видеть хотя бы из такого факта: несмотря на то что о Лемносе много раз сообщали казакам самые подробные и правдивые сведения, которые, казалось, должны были бы рассеять все страхи и ужасы, многие казаки, особенно старших возрастов, все еще находились под гипнозом, навеянным фантастическими рассказами об острове, и не особенно поверили успокоительным заверениям начальства. «Уговаривают», – решили они и начали собираться на Лемнос «по-своему». Деды-беженцы, отправляясь на остров, прежде всего запаслись водой, наполнив ею всю имеющуюся у них посуду и множество бутылок. Молодежь, конечно, подтрунивала над стариками, возившимися с тяжелым и громоздким грузом. Каково же было смущение дедов, когда некоторых из них, прямо же по высадке на берег, нагруженных привезенной с собою водой, подвели к ближайшему колодцу и предложили набирать воды сколько им вздумается, а там, дальше, и ручей с пресной водой показали…

Вид острова был унылый. Невысокие горы, почти лишенные растительности, неопределенного, серовато-желтого оттенка, окаймляли громадную бухту, как-то нелепо громоздились друг на друга и сливались вдали с туманом моря. Вот и все. Ни леса, ни высокой выдающейся горы, ничего, что могло бы остановить на себе взгляд. Только местами, едва приметными оазисами, разбросаны деревеньки да город Мудрое, несмотря на его выдавшийся собор, также казавшийся небольшой деревней.

Еще на рассвете казаки уже увязались и теперь сидели на вещах в томительном ожидании выгрузки, которая, по предположению, должна была начаться в шесть часов утра. Время текло. К пароходам подходили и увозили одиночных пассажиров катера, но ожидаемых болиндеров для выгрузки все не было и не было. Около восьми утра по группам пробежало – всем собраться по своим частям, и немного позже начальники огласили приказ французов о том, что они прекращают довольствие и предлагают казакам три выхода: Совдепия, Бразилия и собственное иждивение. По прочтении приказа начальники по возможности разъяснили казакам, что это только угрозы французов, средство снять малодушных с пайка, и что, конечно, французы фактически не перестанут кормить.

Приказ этот произвел впечатление грома в ясном небе. Вначале казаки его просто не поняли, так неожиданно это было для них. Еще бы! Только что два дня тому назад им говорили, что именно на Лемносе-то и будут кормить, что на это отпущено французским правительством много-много миллионов франков, а теперь, когда привезли на остров, – вдруг объявили, что кормить не будут и предлагают расходиться кто куда хочет и в первую очередь, конечно, в Совдепию… Когда первое оцепенение прошло, казаки оживленно задвигались, заговорили и, точно громадные встревоженные ульи, загудели пароходы. Больше всего, разумеется, было ругательств. Если бы французы, конвоировавшие пароходы, понимали по-русски, много нелестных эпитетов услышали бы они по адресу Великой Нации.

Все-таки надо было решаться на что-либо, так как вместе с тем было объявлено, что выгрузка начнется только тогда, когда точно определится число желающих ехать в Советскую Россию, которые выгружаться не будут, а на тех же пароходах поедут обратно в Константинополь. Еще раз собрали казаков, и командир корпуса лично, с капитанского мостика, в коротких словах указал им создавшуюся обстановку и призывал их не особенно поддаваться французским страхам.

Как и на берегу, командир корпуса указал казакам выход из создавшегося положения – запись по третьему пункту французских требований, передал слова привета Главнокомандующего и заверения его, что и после 1 апреля казаки с пайка исключены не будут, и указал, что к словам Главнокомандующего надлежит относиться с тем же доверием, как относились и до настоящего времени. Как раз в то время, когда командир корпуса говорил с казаками на транспорте «Дон», на берегу слышалось раскатистое «Ура!». Крики росли, ширились, играла музыка, и, когда командир корпуса кончил говорить, ответом ему было также громкое «Ура!». Кричали и на «Решид-паше».

После произведенного опроса и выяснения желающих ехать в Совдепию началась выгрузка на берег. Благодаря мелкому дну пароходы не могли непосредственно подходить к пристани, и выгрузка производилась на баржах, медленно и нудно.

Из казаков, находившихся на «Решид-паше», изъявило желание ехать в Совдепию и осталось на пароходе 19 офицеров, 5 чиновников и 749 казаков; на «Дону» желающих ехать не оказалось.

К семи часам вечера выгрузка была приостановлена. Оставшиеся на «Дону» беженцы и лазарет были перевезены на берег Калоераки, где и выгружены на следующий день. Все же строевые части были размещены на Мудросском берегу. Начинался второй период «Лемносского сидения» донских казаков.

С прибытием генерал-лейтенанта Абрамова начальствование над группой из Донского и Кубанского корпусов, находившихся на Лемносе, было объединено в его руках, и все последующие сношения с французским командованием на острове производились уже непосредственно через него.

Штаб корпуса по-прежнему оставался на Мудросском берегу, а штаб группы, в числе девяти человек, разместился на полуострове Калоераки. Начальником штаба группы был назначен Генерального штаба полковник Ясевич^175, а штаб-офицером для поручений Генерального штаба полковник Зайцов^176, через которого и происходили все непосредственные сношения с чинами французского командования на Лемносе.

Ежедневно в десять часов утра у французского генерал-губернатора острова Лемнос, генерала Бруссо, назначался «рапорт» начальников различных отделов французского управления; к этому «рапорту» являлся и полковник Зайцов, который докладывал генералу Бруссо все текущие дела по штабу русской группы и тут же получал те или иные указания для доклада генералу Абрамову.

Нужно отметить хорошую постановку и налаженность работы во французском штабе – все ответы и распоряжения обыкновенно давались немедленно и притом, в большинстве, во вполне определенной форме, но только в присутственные часы (9 —12 и 14–17 часов); в другое время обращаться во французский штаб было бесполезно, ибо никто никого по делам службы не принимал. Все чины французского штаба, включая и генерала Бруссо, свободно говорили по-русски, чем и объясняется та легкость и непосредственность сношений французского штаба с русскими в лагерях (минуя русские власти), которые установились французами для более широкого распространения в русской массе французских требований и информаций в желательном для французского штаба направлении.

«Второй период» начался отчаянной атакой французов на казачьи позиции. Французы, обескураженные тем, что никто из казаков не пожелал отправиться ни в Совдепию, ни в Бразилию, ни перейти на собственное иждивение, и приписывая это всецело давлению со стороны русского командного состава, пошли на крайнее средство. «Как следствие моего приказа за № 1515, – говорил генерал Бруссо в приказе от 26 марта, за № 50, – будет произведен опрос всех казаков с целью выяснения желающих из них отправиться куда-либо. Чтобы обеспечить полную искренность, соответственно взгляду французского правительства, этот опрос должен быть произведен французскими офицерами, которые, в сопровождении небольших отрядов, посетят различные полки и соединения, спросят у людей, известен ли им приказ № 1515 и рассеют ложные слухи, которые уже распространены».

Очевидно опасаясь, что при опросе и «рассеивании ложных слухов» о Советской России французские офицеры могут подвергнуться различным неприятностям со стороны казаков, быть оскорбленными или даже избитыми, генерал Бруссо назначил для охраны каждого офицера отряд из 15 стрелков и четырех конных жандармов. Кроме того, порядок в лагере должен был поддерживаться особым отрядом из 20 матросов с французского стационера «Ова», под командой офицера. «Всякие крики или угрожающие жесты, – заканчивался приказ, – должны быть немедленно подавлены. Я укажу час, когда это запрещение будет снято». Однородные распоряжения были отданы и в Кубанском лагере.

Настало 28 марта, день опроса. Снова были выстроены полки, только теперь казаки и офицеры отдельно. Французские офицеры, майор Бренн, капитан Пере и капитан Мишле, обходили части, еще раз перечитывали известный уже приказ о распылении, о том, что они прекращают довольствие, и предлагали тем, кто желал бы поехать в Совдепию, выйти вперед. При этом в некоторых частях указывалось, что «люди, уехавшие в феврале, приняты советской властью и им не причинено никакого зла». О Бразилии говорилось как-то вскользь, а главное внимание было обращено на Советскую Россию. Говорилось также, что советская власть укрепилась, что восстания в большинстве подавлены или находятся накануне подавления, что слухи о голоде сильно преувеличены, что дальнейшая вооруженная борьба с большевиками ни в каком случае не будет допущена, что казакам скоро придется самим заботиться о своем пропитании и что тем из них, «кто не чувствует за собой особой вины перед большевиками», лучше всего вернуться на родину. Все это говорилось на французском языке и тотчас же переводилось на русский сопровождавшими французов переводчиками. Кое-кто из казаков обращался к французам с вопросами, прося разъяснений по некоторым пунктам приказа.

Перед этим начальники, разъясняя казакам приказ, говорили, что все «перешедшие на собственное иждивение», но не вышедшие из армии, то есть не уехавшие куда-либо и не переведенные на беженское положение, будут довольствоваться на средства Главнокомандующего, что в будущем явится возможность помощи со стороны американского Красного Креста, а затем и переезд в Балканские страны. В своих ответах французы говорили, что «в Балканские государства вас не пустят, кормить будет некому, а все заявления вашего начальства не соответствуют действительности и являются ложью».

Такие ответы и процедура опроса, носившего характер агитации, сильно понизили бывшее до того бодрым настроение казаков, упавших духом при виде кажущейся безвыходности своего положения, и среди них оказались желающие отправиться в Совдепию. Прежде всего, конечно, те, кто попал на Лемнос случайно, не был связан с армией узами многолетней борьбы и давно уже наметил возвратиться домой, но за ними потянулись и старые бойцы, ненавистные враги большевиков, причинивших им немало зла, и сами, в свою очередь, наделавшие большевикам много неприятностей.

С опущенными головами, ни на кого не глядя, точно стыдясь своего поступка, избегая взглядов остающихся, выходили они из рядов и становились в группу желающих ехать. Некоторые из них шли нерешительной походкой, все еще раздумывая, не переменить ли в последнюю минуту своего решения, а некоторые быстро-быстро, почти бегом, решившись – будь что будет. «Точно в воду бросаются, жизни себя решают», – говорили про таких казаки. И это было похоже на истину. Это происходило во всех полках, причем, как общее правило, больше всего казаков убывало из различных нестроевых частей и команд. Только в 10-м полку желающих ехать не оказалось, что отчасти можно объяснить тем, что все, кто задумал уже уехать в Совдепию, остались на «Решид-паше».

Всех пожелавших ехать, с вещами, под охраной стрелков, немедленно отводили на пристань, которая с утра уже была оцеплена французами. Вещи из палаток собирались и укладывались также под надзором французских стрелков. Французы зорко стерегли свои жертвы и тех, кто уже попал к ним, обратно не выпускали. На пристани, где были собраны отъезжающие, группы казаков человек в 7–8, в последнюю минуту «передумавших», заявляли французам о своем желании возвратиться в части и просили выпустить их с пристани, но французы неизменно им отказывали. 29-го, уже на пароходе «Решид-паша», около ста человек казаков просили французов высадить их обратно на берег, но им также было отказано. В ночь на 30-е «Решид-паша» убыл с Лемноса, увозя новую пищу советским чрезвычайкам. Всего тогда с Лемноса убыло:

Офицеров 7, чиновников 7 и казаков 1968 человек. А всего, с оставшимися на пароходе «Решид-паша», убыло в Советскую Россию 26 офицеров и 2717 казаков, 12 чиновников, общим числом 2755 человек, из них 11 женщин и 5 детей.

Не то было в Кубанском корпусе, где процедура опроса происходила накануне, 27 марта, и где французы, в стремлении отправить в Совдепию возможно большее количество казаков, проявили максимум энергии и бесцеремонности. Производивший опрос капитан Мишле вел себя настолько беззастенчиво, настолько оскорбительно не только по отношению к русскому командованию, русскому офицерству, но и вообще, Русской Армии, русскому воинству, что сопровождавший его по приказанию командира Кубанского корпуса полковник Никольский вынужден был оставить капитана Мишле, будучи не в состоянии быть свидетелем всех его выпадов. «Красной нитью во время всего опроса, – доносил полковник Никольский, – проходило желание заставить возможно большее количество записаться в Совдепию, и исключительно туда, ибо при одном из опросов, кажется – в нестроевой команде училища, о поездке в Бразилию, капитан Мишле заявил, что это у них, то есть казаков, не спрашивают».

Всякое выражение доверия русскому командованию, крики «Ура!», подхватывание своих начальников на руки и тому подобное, капитан Мишле считал оскорбительным для себя, о чем тут же громогласно и заявлял полковнику Никольскому. В конвое командира Кубанского корпуса один из офицеров, есаул К., на вопрос о его желании возвратиться в Совдепию ответил капитану Мишле, что ему, как русскому офицеру, обидно слышать от офицера союзной армии предложение изменить и перейти на сторону врагов. За это капитан Мишле хотел было арестовать есаула К., и только энергичное вмешательство полковника Никольского и других сопровождавших его офицеров спасли есаула К.

«По приходе в Алексеевское военное училище, – говорит далее полковник Никольский, – по желанию капитана Мишле офицеры были построены впереди, на значительном расстоянии от юнкеров, и после их опроса капитан Мишле просил их оставаться на месте и даже не поворачивать голову в сторону юнкеров, «чтобы взглядами не повлиять». Конечно, среди юнкеров желающих ехать в Совдепию не оказалось. Тогда капитан Мишле обратился ко мне с просьбой передать им, что все сведения об американцах, Сербии и т. д. – ложны, на что я возразил, что этого я говорить не буду, так как у французов, быть может, есть одни сведения, а у нас другие, и последним я не имею данных не верить. Когда же он повторил мне это требование тоном приказания, то я ему заявил, что он забывает о моей роли здесь и что требовать от меня он этого не может. «Тогда я сам скажу, но я хуже выражусь по-русски». Подойдя к нестроевой команде училища, капитан Мишле предложил казакам те же вопросы, что и всюду: «Знаете ли вы о последнем приказе генерала Бруссо?» и «Кто желает ехать в Совдепию, выходи сюда». Кажется, желающих не оказалось, но один из казаков сказал, что хотим ехать в Совдепию с оружием в руках. Тогда капитан Мишле громко заявил: «Что же вы до сих пор бегали?» Услышав это, я взял под козырек и заявил ему, что это уже оскорбление и меня, и всей Русской Армии и что при таких условиях я сопровождать его отказываюсь, дежурный же офицер по училищу, который здесь присутствовал, сказал, что он об этом подаст рапорт, на что получил ответ: «Сколько угодно. В госпиталях инцидентов никаких не было, однако считаю долгом доложить, что обход был вплоть до тифозных и рожистых палат и вопросы предлагались даже больным с температурой в 39–40 градусов».

Всего тогда из Кубанского лагеря в Советскую Россию убыло 1662 человека, из них 24 женщины и 10 детей, сверх того 1452 человека беженцев, донцов и кубанцев.

При обходе на другой день, 28 марта, Донского лагеря капитан Мишле и другие французские офицеры не проявляли уже такой энергии и развязности, как это было у кубанцев, чем и можно объяснить здесь отсутствие каких-либо крупных инцидентов.

Мало-помалу жизнь начала входить в обычную колею, нудную, с мелкими заботами день за днем и постоянными, можно сказать, ежедневными ущемлениями французов, причем и жизнь кубанцев мало чем отличалась от жизни донцов, как и вообще от общелагерной жизни. Прибывшим из чаталджинского района частям французами не было отпущено ни одной палатки, вероятно, в том предположении, что в Советскую Россию едет более казаков, нежели их приехало, и что общее количество людей в лагере уменьшается.

Как уже видно из предыдущего, палаток на Лемносе было весьма ограниченное количество, и новоприбывшие казаки, прямо-таки не имея физической возможности разместиться в них хотя бы временно, вынуждены были ночь на 27 и 28 марта провести под открытым небом. Хорошо еще, что погода была теплая. Это также в значительной степени повлияло на настроение казаков и было одним из толчков в Советскую Россию. «Раз кормить бросают, вот и палаток не дают», – рассуждали казаки.

Но французы все-таки несколько ошиблись в своих расчетах. Население в лагерях не уменьшилось, а увеличилось на 2324 человека, считая, что 5147 прибыло и 2775 человек убыло в Советскую Россию. Тем не менее и после этого французами не было отпущено ни одной палатки. Мало того, французы потребовали «сдать в резерв освободившиеся палатки», каковых, конечно, не оказалось. Для равномерного размещения людей была назначена особая комиссия, которой предписывалось «сделать соответствующие размещения по расчету не менее 10 человек на малую палатку «Марабу». Кое-как, не без трений между частями, которым пришлось передавать «излишние» палатки в другие части и уплотнять население в своих, так как с отправкой в Совдепию разместились более свободно в палатках, в зависимости от числа уехавших и оставшихся, вопрос с палатками был улажен.

По установившемуся уже обычаю, как после всех больших отправок, 2 апреля была произведена фактическая поверка наличного состава в лагере, согласно которой налицо состояло:

Каковая цифра и была положена в основание дальнейшего довольствия казаков.

Между тем французы продолжали начатую работу по распылению армии. На неоднократные просьбы русского командования о подробном разъяснении положения лиц третьей категории генерал Бруссо сообщал, что «беженцы, могущие указать лицо, могущее их приютить в Константинополе и располагающие достаточными средствами, чтобы прожить там время, необходимое для получения паспорта или для подыскания должности, могут получить разрешение на выезд», и предлагал русскому командованию озаботиться о скорейшем выезде таких лиц в Константинополь, оговариваясь, однако, что «необходимо, чтобы ваши подчиненные не думали бы, что легко прожить в Константинополе и найти себе занятия, город перегружен; другими словами – не нужно рассчитывать поселиться там».

О тех, кто не имеет ни средств, ни близких в Константинополе, генерал Бруссо говорил, что им запрошен штаб Оккупационного корпуса, сознаваясь при этом, что «прожить на собственном иждивении русские беженцы, очевидно, не могут на Лемносе и что необходимо предоставить им возможность выезда». Как бы вскользь указывался и четвертый выход. «С другой стороны, – заканчивал генерал Бруссо, – хотя приказ Оккупационного корпуса и не упоминает об этом, я считаю должным напомнить вам, что молодые люди, желающие продолжать военную службу, еще могут определиться в Иностранный легион, где им может быть еще предоставлено около 2000 мест. Я прошу вас не отказать вышеупомянутое предложение сообщить всем русским беженцам».

Одновременно всеми способами, до подпольного включительно, велась агитация среди казаков в пользу записи в Бразилию и перехода на собственное иждивение в Константинополь. Казакам говорили: «В Балканские государства вас не пустят, кормить будет некому и все заявления вашего начальства не соответствуют действительности и являются ложью». Сами казаки уже поняли политику французов, истинные их намерения, и отношения их с французами все более и более становились враждебными. «Мы стали французам поперек горла, и они торгуют нами, в Совдепию везут казаков, а оттуда хлеб».

Однако широко открытая запись в Бразилию подвигалась медленно. Из казаков настоящих, природных земледельцев, мало кто записывался. Записывались главным образом офицеры, в большинстве своем с земледелием мало что имеющие.

Тогда французы, неуклонно следуя взятому уже курсу, решили ударить казаков по самому чувствительному месту, по желудку. С 11 апреля выдаваемый казакам паек был изменен, была уменьшена выдача хлеба, сахара и чая. Рассуждая теоретически, этот паек, благодаря выдаче фасоли, давал несколько даже большее количество калорий, но практически уменьшение выдачи хлеба и сахара заметно отразилось на настроении казаков, тем более что выдаваемая французами фасоль была старая, очень плохого качества, дурно разваривалась, да и топлива-то было мало, и казаки зачастую вовсе не ели этой фасоли.

ПАЕК С 11 АПРЕЛЯ ПО 19 ИЮЛЯ (в граммах)

Так как такое уменьшение пайка считалось уже угрожающим для здоровья людей, то генерал Абрамов приказал корпусному интенданту немедленно закупить муку и с 14 апреля выдавать во все части Лемносской группы сверх установленного французского пайка еще по 50 граммов муки на человека, исключительно на подболтку и приправку к горячим варкам. Кроме того, с июня месяца командиром корпуса была установлена выдача денег на покупку зелени (лук, помидоры, чеснок) во всех частях, имевших артельные варки. Эти дополнительные, из средств Главного командования, выдачи муки и зелени производились до последнего дня пребывания корпуса на Лемносе и значительно сдабривали как по качеству, так и по количеству скудный французский паек.

Всего на всю группу выдавалось в день 25–30 пудов муки. Но и это небольшое требование русских сразу создало большие затруднения. Французское интендантство отказало в выдаче добавочной муки даже за деньги. Пришлось покупать на стороне. В Греции продажа муки составляла монополию правительства и производилась по строгому учету нормальной потребности населения. Для покупки муки, 10 000 пудов, потребовалось усиленное ходатайство перед греческим губернатором острова Лемнос и даже непосредственное обращение командира корпуса к Ее Величеству Королеве Эллионов Ольге Константиновне, так как мука для жителей Лемноса привозилась из города Солоники и на вывоз такого количества, сверх общей потребности лемносского населения, требовалась санкция министра внутренних дел греческого правительства. Разрешение было дано только на 5000 пудов. Остальное количество муки было прислано Главнокомандующим из Константинополя и, кроме того, исключительно для Донских частей и беженцев 200 пудов от донского правительства. Из выдаваемой муки казаки варили лапшу, галушки, пекли лепешки. С августа дача добавочной муки была увеличена до 100 граммов в день на человека, так что в этом направлении французское давление не привело к желанным результатам.

Не довольствуясь уменьшением пайка, французы решили открыто повести агитацию и перенесли ее на заборы, в виде «литературных» произведений и различного рода объявлений. В ночь на 17 апреля по лагерю в громадном количестве экземпляров была расклеена следующая «декларация»: «После эвакуации Крыма русские беженцы без помощи Франции должны бы были погибнуть от голода и болезней. Из-за человеколюбия, не имея в виду никакой политической цели, Франция приняла на себя заботу о беженцах и содержит их почти уже пять месяцев. Это содержание обходится Франции в 40 миллионов франков в месяц. За пять месяцев ею истрачено 200 миллионов франков, тогда как гарантии, данные русским командованием и состоящие в судах, сырье и т. д., представляют собою едва 30 миллионов франков. Франция счастлива тем, что она смогла спасти около 100 000 русских, но, будучи сама сильно изнурена войной, она не может продолжать бесконечно приносить столь тяжелые жертвы. Для всех русских беженцев является вопросом достоинства и чести принятие предложенных им способов выйти из положения беженцев и честно добывать своим трудом средства для существования. Независимо от этого вопроса чести, для беженцев является также вопросом насущной необходимости обеспечить себе честное и достойное существование трудом, так как французское правительство вынуждено рано или поздно прекратить их содержание».

Каждое слово этой декларации говорило само за себя. Можно себе представить, какое возмущение и даже негодование вызвала эта декларация среди казаков. Большими группами собирались они у объявлений, кто-либо громко прочитывал декларацию, после чего все шумно разбирали и оценивали заявления французов. Каждое слово, особенно упоминание о «чести и достоинстве», возмущало казаков, но наиболее резкие реплики вызвало указание французов на то, что все русские суда, сырье и другое имущество едва оценивается ими в 30 миллионов франков.

Уже утром все объявления были сорваны; осталось только единственное объявление на специально для этого устроенной доске у поста по дороге в город Мудрое, под охраной французского часового. Около этой доски целый день толпилась группа казаков, не успевших утром прочитать декларации и тут же, изливая свои чувства, доказывавших бесстрастно наблюдавшему за ними чернокожему стрелку – сенегальцу, что Франция наша союзница, что «мы за вас кровь проливали», что русские суда стоят куда дороже, нежели «они» их оценивают, и что нехорошо так с союзниками поступать.

Долго еще не могли успокоиться казаки. Участники Великой войны, они знали о тех громадных и ей ненужных жертвах, которые принесла Русская Армия во имя общесоюзнических, в частности французских, интересов. Были среди казаков участники известного Самсоновского похода, и все знали о нем от братьев, станичников, хуторцев; много родных и близких им сложило головы в этом походе, много их самих было переранено и перекалечено. «А кровь они нашу во что ценят, – говорили казаки. – Сколько мы там жизней положили. Кабы не пошли тогда с Самсоновым, ни Парижу бы ихнему, да и Франции не дышать. Только нами и спаслись… а теперь еще о чести говорят…»

Русское командование, со своей стороны, как бы в ответ на декларацию, также подвело счеты с французами. В экстренном выпуске «Вестника Донского лагеря» было приведено сообщение «Российского Земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей» о том, что «по прибытии беженцев из Крыма в Константинополь французскими властями было взято на учет, а в дальнейшем погружено в склады, находящиеся под их контролем, разнообразное имущество, вывезенное с Юга России, как то: зерно разное, сахар, табак, обмундирование, белье, подошвенная кожа, мануфактура, сукно, шерсть, мешки, овчины, обувь, лом железный, цветные металлы, бензин, керосин, вино и мыло – всего на сумму 873 564 фунта стерлингов. Разного военного имущества, свинца, канифоли, шурупов, алюминия, латуни и прочего, всего на сумму 762 238 фунтов стерлингов; грузовиков, телефонных аппаратов, машинного масла, авиационного имущества, автомобилей, электромоторов на сумму 22 727 фунтов стерлингов – а всего на сумму 1 658 529 фунтов стерлингов. К началу февраля французами было выдано из Константинополя различного русского имущества на сумму 79 539 фунтов стерлингов. Снято с русских трех судов угля общей стоимостью 15 355 фунтов стерлингов. По общему подсчету имущество Русской Армии, вывезенное уже из Константинополя французами, оценивается 1 373 615 фунтов стерлингов, если же считать все имущество Русской Армии, уже вывезенное французами и находящееся на складах под контролем французских властей, вместе со стоимостью русских судов, эксплуатируемых ныне французами, равняется 2 952 585 фунтов стерлингов, что при переводе на франки равняется сумме около 280 миллионов франков». Разница с 30 миллионами, конечно, громадная.

Читая расклеенные по лагерю номера «Вестника», казаки буквально впивались глазами в цифры, перечитывали их, а многие и переписывали. Настроение поднялось – «значит, правду нам говорят, что армия будет содержаться на средства Главнокомандующего, значит, не нужно ехать ни в Бразилию, ни в Совдепию, не надо ломать себе голову на «собственном иждивении»… Все просто и ясно: оставаться в армии и готовиться к дальнейшей борьбе с большевиками. И в то время как поднималось и крепло настроение казаков и вера в командование, росла ненависть к французам.

А в то же самое время к генералу Абрамову вновь поступила целая груда объявлений и листовок – теперь уже о записи в Бразилию. В препроводительном сношении генерал Бруссо просил «принять все меры для избежания уничтожения и порчи объявлений» и оговаривался, что на этот раз он может предложить казакам только Бразилию и отчасти Перу, которая также согласна принять 1000 беженцев-землеробов. О Совдепии же, говорил он, в настоящее время не может сообщить никаких сведений, «ввиду того что Советы не изъявили желания принять новых русских беженцев, хотя есть указания, что намерения эти могут еще измениться».

В объявлениях этих говорилось, что бразильское правительство в штате Сан-Паоло готово дать убежище и работу 20 000 беженцев-земледельцев и что организуется уже для отправки туда первая партия в 10 000 человек. Там же говорилось о Перу, согласной принять 1000 земледельцев, о Мадагаскаре, куда требовались хорошие строительные рабочие-специалисты, и Франции, также согласной принять некоторое количество сельских рабочих. Об отправках и порядке записи в эти страны ничего не говорилось, а главное внимание было обращено на Бразилию. О Перу и Бразилии сообщалось, что «эти два государства – цивилизованные страны, законы которых защищают и уважают жизнь и достоинство каждого человека, живущего на их территории. Если бы эта гарантия не существовала, французское правительство не согласилось бы на отправку (а Совдепия?..) в Бразилию и Перу русских беженцев. Слухи, которые распространены о судьбе русских беженцев, что будто бы они превращаются в белых рабов – ложны и тенденциозны. Беженцы, которые едут в Бразилию и Перу, сохраняют русское подданство, и необязателен для них никакой срок жительства. Климат здоровый и особенно годный для всякого рода работ; земледельческие эксплуатации – огромны и очень процветают, и беженцы, по их прибытии, могут найти себе работу, которая позволит им существовать» и т. д.

Очевидно, объявления эти были составлены заранее, так как в них, хотя и вопреки оговорке генерала Бруссо, все же говорилось о Совдепии. Можно подумать, что это было конечным желанием и задачей французов, их idee fixe; о чем бы они ни говорили, в конце концов сводили на Совдепию… «А все-таки в Совдепию ехать нужно…» и можно…

«Самые фантастические и тенденциозные слухи распространяются относительно отправки в Россию. Правда заключается в следующем: беженцы добровольно заявили желание вернуться в Россию, французские власти вмешивались, чтобы отвергнуть всякое препятствие после добровольного желания, чтобы пароходы снабжены были необходимым продовольствием, так, например, пароход, который отправлен был в Новороссийск, имел для всех пассажиров продовольствие на 15 дней, тогда как нормальное расстояние только 3 дня. Пароходы, отправленные в Одессу, имели продовольствие на 10 дней, вместо двухдневного нормального рейса. Что же касается судьбы беженцев, отправленных в Россию, то радио, посланное 5 апреля из Москвы, сообщает, что не запрещено вернуться в Россию казакам, крестьянам и служащим, которые отказались бороться против советских властей, и никто из них не будет преследован. При организации новой отправки в Одессу будут приняты необходимые меры, чтобы все беженцы, желающие вернуться на свою родину, могли свободно выразить свое желание и не были притесняемы во время отхода».

Рядом с этими объявлениями, напечатанными на цветной бумаге и громадными буквами, издали бросающимися в глаза, было расклеено скромное и коротенькое объявление русского командования, где в сжатых выражениях сообщалось, что Главнокомандующим принимаются меры к снятию казаков с французского пайка и перевозу в славянские страны. И это-то скромное объявление и привлекало наибольшее внимание казаков. «Ныне новые тучи нависли над нами… – говорил в объявленном по частям приказе (№ 138) Главнокомандующий, – с неизменной непоколебимой верой, как год тому назад, я обещаю вам с честью выйти из новых испытаний. Все силы ума и воли я отдаю на службу армии, без различия чинов и частей. Офицер и солдат, армейский и казачьи корпуса мне одинаково дороги. Как в тяжелые дни оставления родной земли, никто не будет оставлен без помощи. В первую очередь она будет подана наиболее нуждающимся. Как год тому назад, я призываю вас крепко сплотиться вокруг меня, памятуя, что в нашем единении – наша сила».

Опять у объявлений группами собирались казаки, опять громко и на все лады обсуждались французские предложения, опять по адресу французов отпускались нелестные и подчас крепкие словечки. Надо еще заметить, что с 23 апреля паек был опять несколько изменен. Вместо 300 граммов, хотя и дурной фасоли, но дававшей значительное количество калорий, начали выдавать по 90 граммов в сутки на человека сушеной зелени, что едва ли давало 120–150 калорий, благодаря чему питательность пайка значительно понизилась. Временами сушеная зелень комбинировалась с фасолью или чечевицей, но в незначительных дозах, и весь паек теперь давал не более 2000 калорий. Это было одним из способов воздействия на казаков.

Но казаки, на которых-то главным образом и рассчитывали французы, не пошли на запись в Бразилию. Пришедший 29 апреля на Лемнос «Рион» забрал с собой 656 мужчин, 24 женщины и двух детей, всего 682 человека. Беженцев уехало 170 человек, из них двое детей и 24 женщины (кубанцев уехало 177 человек, из них 5 женщин). Уехали главным образом офицеры. Уехали глубоко уставшие люди, нервно разбитые, которым «куда бы то ни было, хоть на край света, хоть в черту на кулички» уехать, лишь бы не возвращаться в Совдепию.

В день отправки французами, по обыкновению, были приняты особые меры безопасности. Пристань охранялась отрядом моряков стационера «Сичен», эмигрантов собирал по лагерю известный уже капитан Мишле с отрядом в 15 стрелков и 4 конных жандарма. Кроме того, на пристани находился лейтенант Лулу, отбиравший подписки от эмигрантов в том, что они действительно земледельцы. По имеющимся сведениям, эмигранты эти не были приняты Бразилией, как не земледельцы, высажены в Аяччио и затем распылились по частным работам.

Приближалась Пасха. Веками сложившийся быт, обычаи и привычки брали свое, и внутренняя жизнь казаков лагеря шла сама собою, независимо ни от изгнания, голода, отправок, французов, текла по веками пробитому руслу. Готовились к праздникам. Выскребали палатки, чистили незатейливую утварь и посуду, многие даже справляли обновы из «подручного материала», то есть перекрашивали и перешивали старье. К праздникам готовились как-то особенно чинно и проникновенно. Здесь, на чужбине, казаки особенно остро чувствовали свое одиночество, оторванность от семей, теперь, в праздничные дни, и поэтому всеми силами старались выполнять обычаи Родины, чтобы тем создать себе хоть отдаленный мираж домашнего уюта, семьи. С особенной любовью и старанием украшали церкви. Клеили транспаранты, фонарики, рисовали новые иконы, в Мудросе закупали бенгальские огни. Еще недели за две до Пасхи в лагере все чаще и чаще слышалось церковное пение. Это любители-певчие разучивали пасхальные песнопения.

К празднику, сверх обычного рациона, казакам было выдано русским командованием 200 граммов муки и по 20 граммов сахару. Кроме того, были отпущены на улучшение питания особые денежные суммы по расчету полторы драхмы на человека. Сверх того, представителем американского Красного Креста капитаном Мак-Непом, который к тому времени начинал свою деятельность на Лемносе, казакам были выданы табак и папиросы. Греками была предоставлена в распоряжение русского духовенства старая церковь в городе Мудросе, где богослужения совершались по русскому обычаю, русским духовенством и с русским хором. По соглашению между русским и французским командованием, казаки в часы богослужения могли ходить в Мудрое без особых пропусков. Церковь, по-видимому давно уже оставленную, привели в порядок, вымыли, вычистили многолетнюю пыль; старинный, великолепной резной работы иконостас подновили, вставили на место в зиявшие впадины выпавшие или вынутые иконы, благодаря чему церковь приняла уютный вид.

Индифферентные вообще к церковным службам, греки в большом количестве посещали русскую, как они ее теперь называли, церковь, восторгаясь новым для них, не слышанным еще тоном русского богослужения, порядком и благочинием, и стройным пением русского хора. В праздничные дни, когда время богослужения совпадало, зачастую в «русской» церкви бывало куда больше греков, нежели в греческой, в Мудросском соборе. Особой торжественностью отличалась служба в четверг на Страстной неделе. Пел соединенный хор дивизий и штаба корпуса. Церковь не могла вместить всех молящихся русских и греков. Последние, интересуясь русскими обычаями, пришли на этот раз в особенно большом количестве. Когда после богослужения, возвращаясь в лагерь, русские, по обычаю, несли по городу зажженные свечи, греки выскакивали из домов, качали головами и кричали: «Русс, Христос нет воскрес», очевидно думая, что казаки уже празднуют Пасху.

Встретили Пасху хорошо. С большим подъемом, светло и радостно прошла пасхальная заутреня. К разговенью напекли куличей, были крашеные яйца, к обеду в котлах варилась баранина. Не обошлось и без спиртных напитков, которые сами казаки закупили на полученные к празднику драхмы. Целые дни в полковых церквах звонили в «колокола», представлявшие собой не что иное, как обрезки рельс, железные шпалы и куски старого железа, целые дни по лагерю из края в край неслись песни разговевшихся казаков.

В 12 часов 1 мая, на первый день праздника, все части корпуса были выведены на парад, и командир корпуса христосовался с казаками и поздравлял их с праздником. Бодро и весело прошли оживившиеся казаки, громко и радостно отвечали на приветствия командира корпуса. Все не принимавшие участия в параде чины корпуса, персонал госпиталей, даже греки из Мудроса – все это вышло посмотреть на парад. Теплая весенняя погода, солнечные дни, затишье, что на Лемносе, с постоянными ветрами, случается очень редко, – все это поддерживало праздничное настроение. Так, незаметно, в праздничном оживлении, прошли три дня.

Широкая казачья натура, не мирившаяся с теснотой лагерной жизни, в праздник нашла себе выход. Город Мудрое и все окрестные деревни в эти дни были переполнены казаками, пробиравшимися туда несмотря на все запреты, оцепления и патрули. Не обошлось, конечно, и без «международных» – греко-русских и русско-французских конфликтов и осложнений, происшедших главным образом на почве продажи и распития спиртных напитков. «В течение праздника Пасхи в соседних деревнях замечался наплыв самовольно отлучившихся из лагерей казаков и беженцев…» (Приказ Лемносской группы № 21). «Праздник Пасхи закончен, – напоминал генерал Абрамов. – Во всех частях продолжал прежним темпом строевые занятия и работы по приведению в порядок лагеря, палаток, обуви и обмундирования… В будние дни лагерь должен иметь деловой вид, общие песни, гуляния, музыку прекращать в 22 часа. Безотлагательно прекратить всякую торговлю спиртными напитками и вином в лагерных лавках». Праздник был закончен, к тому времени казаки поистратили припасенные драхмы, настроение улеглось, и снова потянулись бесконечные и нудные будни.

Ровно в семь утра в утренней прохладе звучал по лагерю и далеко разносился по окрестным горам «подъем». Много казаков вставало еще до этого времени и уже копошилось среди палаток, но после «подъема» лагерный муравейник все-таки заметно оживал. Мелькали цветные рубашки казаков, слышался шум, крик и разговоры, от лагеря к колодцам, туда и обратно, сновала беспрерывная цепь людей. Все это продолжалось пятнадцать минут, после чего части выстраивались на передних линейках. Лагерь замирал. Пели общую молитву.

Вслед за молитвой, в тех частях, где была налажена общая варка, раздавали чай, там, где общей варки не было, чай готовили самостоятельно. Дымили костры на особо отведенных для этого местах за лагерным расположением, суетились около них раздувавшие огонь казаки.

С девяти и до одиннадцати внизу у берега моря на песчаном плацу отмели, твердом как асфальт, производились строевые занятия. Занимались гимнастикой, одиночной выправкой, шереножным учением. Занятия были легкие, имевшие, главным образом, моральное значение. Занимались четыре часа в день, два – до обеда и два – после обеда, с четырех до шести часов. С наступлением жаркого времени занятия эти были перенесены на ранние утренние часы.

В Атаманском училище и на офицерских курсах занятия продолжались с прежней регулярностью. В жаркие часы дня эти занятия носили классный характер, а в утреннее и вечернее время сотни юнкеров и офицеров выводились на плац, и там производились сотенные и тактические учения. Из России училищем было вывезено четыре лошади. Аошади эти седлались, и юнкера производили на них «сменную езду», а в праздничные дни даже «загородные» проездки.

В те дни, когда выдавали продукты, а их выдавали сразу на 2–3 дня, по лагерю, из конца в конец, проносился знакомый уже крик: «Раздатчики, за продуктами!..» С мешками, чувалами и жестянками командами, так как одиночным порядком, во избежание хищения продуктов, ходить было запрещено, раздатчики отправлялись на пристань, где было расположено интендантство. Пристань находилась в полутора-двух километрах от лагеря и была соединена с последним дековилькой, по которой и перевозились продукты и другие тяжести. При этом наблюдалось своеобразное развлечение. Часть казаков, положив на вагонетки чувалы и жестянки, садились сами и катились вниз; под уклон, местами довольно значительный, вагонетки развивали большую скорость, причем не обходилось и без приключений. Случалось, что вагонетки сходили с рельс и разбивались. К счастью, такие крушения обходились без жертв.

Раздача и дележка продуктов производилась по установленному уже обычаю, точь-в-точь как это делалось в Чилингире, Санджак-Тепе или других лагерях, с таким же «кому?» и кропотливым, можно сказать, аптекарским делением «полагаемого». Да и весь порядок дня был общелагерный, твердо установившийся. Так же на кострах готовили обед, ужин, кипятили чай, так же стирали белье, искали насекомых, с таким же трудом добывали топливо, ходили за колючкой, бродили по пристаням и оставленным греками строениям в поисках какой-либо щепки, кола или доски.

В восемь вечера, по-лагерному в девять, так как часовая стрелка была переведена на час вперед, полки выстраивались на поверку. Звонко разносилась по затихшим лагерям и дальше, по горам и заливу, «зоря», стройно и величественно из тысячи грудей лилась молитва. «Всколыхнулся, взволновался…» – перекатывались затем по лагерю могучие волны Донского гимна, отбой и – лагерный муравейник снова копошился, снова слышались шум и крики.

Быстро кончались южные сумерки, по склонам гор зажигались костры, точно громадные звезды, висевшие в бархатном сумраке ночи. Слышались песни. То частые и веселые, с удалыми выкриками и подпевами, со свистом и гиканьем, то тягучие, грустные и тоскливые, как лемносская жизнь. О всем пели казаки. И о славе казачьей, боевых подвигах, походах и боях, о рассеянных по всему свету костях и могилах казачьих, о родном Доне, тихих привольных станицах и хуторах, пели о покинутых домах, детях и казачках, напрасно поджидающих своих мужей. Обо всем пели казаки. И о большевиках, выгнавших их из родного края, и об убитых и замученных ими товарищах. Слышалась в песнях то жалоба на горькую долю, то мрачная угроза далекому ненавистному врагу, и вся душа казачья, смятенная и придавленная, но не уничтоженная, изливалась в этих песнях.

Доваривался ужин, закипал последний чай, один за другим догорали и гасли костры. Стихали последние песни. Обвеянный прохладой лагерь засыпал. Только где-либо высокими переливами изнывал не уснувший еще станичник, и песня, ровная и бесконечная, как Донская степь, одиноко разносилась в ночной тишине. День кончался… «Завтра» было точь-в-точь такое же, и медленно и однообразно, день за днем, тянулось унылое время.

Иногда эти серые будни прерывались светлыми днями. Так было 9 мая (ст. ст.), в день Кавалерского праздника ордена Святого Николая Чудотворца. В этот день Лемнос чествовал своих героев, покрывших новой славой Русскую Армию на полях Северной Таврии, кавалеров ордена. Рано утром все части Донского корпуса, со знаменами и штандартами, при оружии, были выведены на твердую песчаную отмель у моря, где обыкновенно происходили занятия, и построены «покоем». Посредине был воздвигнут аналой, около которого собралось все корпусное духовенство с полковыми иконами и хоругвями и соединенный хор всех частей корпуса.

Была тихая солнечная погода, с безоблачным голубым небом и таким же спокойным морем. Эффектную картину представляли тогда казаки, все однообразно одетые, в белых гимнастерках и таких же фуражках, застывшие в безмолвном ожидании. Ярко блистали на солнце хоругви и облачение духовенства. Ожидали генерала Абрамова, который должен был прибыть сюда с берега Калоераки, где находился штаб Лемносской группы.

Около десяти часов ряды вздрогнули, зашевелились, спешно выравниваясь, послышались тихие короткие слова команды. Прибыл генерал Абрамов.

– Слуша-а-ай, на кра-улл!.. – громко и отчетливо пронеслись слова команды. Коротко блеснули в лучах солнца тысячи шашек, как один взвились и замерли штыки. Трубачи заиграли «встречу». Сопровождаемый начальником штаба полковником Ясевичем и старшими войсковыми начальниками, генерал Абрамов, старший кавалер ордена Святого Николая Чудотворца, обходил ряды, здороваясь с казаками, бодро и радостно отвечавшими ему. Начался молебен, который служил корпусной протоиерей, соборне с духовенством корпуса.

После молебна был парад. Полк за полком, сотня за сотней, стройными белыми рядами, резко отбивая такт по твердой, как асфальт, отмели, точно заправские пехотинцы, проходили казаки перед своим любимым вождем; отчетливо, как один, отвечали на приветствия. Тихо реяли в голубом воздухе старые боевые знамена. Трудно было поверить, глядя на проходившие стройные ряды казаков, что это изгнанники, влачащие полуголодное существование на унылом острове, под строгой опекой французов, недавно еще в тоске волновавшиеся над жгучим вопросом: «Совдепия, Бразилия или собственное иждивение», а теперь точно воскресшие чудо-богатыри, явившиеся по зову своего старого вождя. И невольно в сердце каждого росла и крепла уверенность, что жива армия и будет жить, что не страшны ей никакие происки и распыления, испытания и несчастия, что пройдет лихолетье, и с армией воскреснет Великая Россия… Этот парад надолго остался светлым воспоминанием у казаков.

Нечего и говорить, что не только все население города Мудроса, но и из ближайших деревень пришло посмотреть на невиданное зрелище. В тот же день на берегу Калоераки, в Кубанском корпусе также был молебен и парад, который принимал командир Кубанского корпуса.

С наступлением теплого времени большое оживление в монотонную лагерную жизнь внесли морские купания. Уже в середине апреля вода в Эгейском море сделалась настолько теплой, что отдельные наиболее смелые казаки начали купаться. Но большинство казаков купаться не решалось, боясь осьминогов. Слышанные еще в чаталджинских лагерях страшные рассказы об осьминогах здесь не только не рассеялись, но нашли себе подтверждение в «многочисленных» примерах. Правда, теперь уже не говорили, что осьминоги по ночам забираются в палатки и утягивают казаков в море, но из уст в уста передавали, что осьминоги утопили нескольких английских матросов и что беженцам первой эвакуации англичане вследствие этого запрещали купаться в море, что на Кубанском берегу (обязательно на Кубанском) осьминоги уже утопили нескольких казаков, женщин и детей и что там теперь также запрещено купаться. По слухам, у кубанцев тоже говорилось о Донском береге. Действительно, был случай, когда довольно крупный осьминог бросился на юнкера, но последнего тотчас же отбили купавшиеся рядом товарищи, убившие осьминога.

Становилось все жарче и жарче, южное солнце жгло немилосердно, камни накаливались, дышать становилось нечем, скрепя сердце, превозмогая страх, казаки полезли в море. Первые же дни купания убедили их, что осьминоги вовсе уж не так страшны, как о них рассказывали, и вскоре берега залива, там, где было возможно купаться по условиям местности, были усеяны купавшимися и валявшимися на песке казаками.

Но этим дело не ограничилось. Убедившись в своей безопасности, казаки сами перешли в наступление и начали охотиться за осьминогами. Охота состояла в том, что казаки, сняв шаровары и вооружившись шашкой или просто заостренной палкой, входили в воду, подкарауливали осьминогов и убивали их. Скоро узнали места, где осьминоги водились в большом количестве. Появились даже казаки специалисты-охотники, чуть ли не каждый день убивавшие по осьминогу и продававшие их грекам. Каждое утро на рассвете то там, то здесь, по колено в воде, десятками стояли казаки, поджидавшие добычу. Установилась даже рыночная цена – в среднем около пяти драхм за «октопода» (по-гречески – осьминог). «Раньше мы их боялись, – говорили казаки, – а теперь пусть они нас… Казаки приехали… Это не то что греки или англичане», – и все усерднее и усерднее охотились за осьминогами.

Время от времени устраивались прогулки по острову. Конечно, одиночным порядком казаки и без того постоянно бродили по острову в поисках хлеба, работы или без всякой цели, просто инстинктивно повинуясь своей вольной степной натуре, не мирившейся с однообразием и скученностью лагерей, но они постоянно подвергались риску быть пойманными и избитыми французами или избитыми и ограбленными греческими жандармами, что неоднократно и случалось.

Прогулки устраивались командами или даже целыми частями по особым разрешениям французских властей. Ходили в окрестные деревни и к северо-восточной оконечности острова, к тому месту, где когда-то находился город Гефестиада. В настоящее время, как уже сказано выше, от Гефестиады остались несколько обломков колонн и барельефов да черепки глиняной посуды и статуэтки, до настоящего времени попадающиеся на пашнях. Развалин города, как их представляли себе казаки, не находили, и не одна группа гуляющих возвращалась в лагерь разочарованной. Со временем прогулки к развалинам совсем прекратились. Более интересными были прогулки в деревни. Жители-греки, особенно в первое время, радушно встречали казаков, угощали их, в деревенских тавернах всегда можно было дешево достать хорошее местное вино, поэтому казаки особенно охотно ходили в деревни, и прогулки эти устраивались так часто, как только французы выдавали пропуска.

Во время поверок численного состава лагерей, а главным образом во время различных отправок в Совдепию и Бразилию, французы совершенно прекращали выдачу пропусков за черту лагерного расположения, что позже, на берегу Калоераки, применялось ими как мера психического воздействия на казаков, не поддававшихся распылению.

С первых же дней прибытия на Лемнос штаба Донского корпуса, то есть с конца марта, началась громадная культурно-просветительная работа в частях. Многие не успели почему-либо закончить образование, многие в беспрерывной войне забыли то, что знали, и теперь искали случая вспомнить забытое, а многие и вообще мало учились. И вот, идя навстречу нуждам казаков и в то же время стремясь как-либо использовать бесцельное время изгнания, наполнить бесконечный досуг казаков и удовлетворить их жажду к познаниям, к самообразованию, командование, в лице информационного отделения, организовало ряд лекций эпизодического характера и периодических по различным отраслям знания и науки.

Лекции читались в отдельных частях, при штабах бригад и дивизий и при штабе корпуса, как центре, в особо отведенном для этого месте с открытой сценой, служившей в то же время и кафедрой для лекторов. Лекторы нашлись среди своих же. В частях войск было немало лиц с высшим образованием, которые в популярной, общедоступной форме, путем лекций и бесед, делились с остальными своими познаниями. Устраивались лекции и на политические темы, в которых освещалась текущая обстановка, положение в Совдепии и политическая жизнь Европы. Вообще все лекции, даже и по астрономии и космографии (были и такие), охотно посещались казаками, засыпавшими лекторов бесчисленными вопросами.

Кроме того, были учреждены особые бригадные курсы для тех офицеров, которые не могли быть, за неимением места, зачислены на офицерские курсы при Атаманском военном училище. На этих курсах, кроме специально военных предметов, преподавались также предметы общеобразовательного характера, как история России и Дона, русская литература, экономическая география, законоведение и другие. Курсы составляли отдельную учебно-строевую часть, подчинявшуюся начальникам штабов дивизий – по учебной части и командирам бригад – по строевой. Зачисленные на курсы офицеры оставались жить в своих частях и только для занятий сводились в строевые единицы.

Еще в лагере Санджак-Тепе из беженцев-любителей и профессионалов-актеров организовался театр, вносивший большое оживление в монотонную беженскую жизнь. Труппа в составе частей переехала на Лемнос, здесь пополнилась новыми силами, и театр снова открыл свою деятельность.

Вначале спектакли давались на открытой сцене, служившей в то же время и эстрадой для концертов и кафедрой для лекторов, потом сцена была оборудована в одном из бараков на пристани, занавес был по-прежнему из одеял, но декорации были освежены работами своих же художников; из американских пижам и прочих подарков понаделали костюмы, казавшиеся довольно эффектными на сцене, появился хороший грим, зрительный зал теперь уже освещался новыми фонарями. Вообще театр значительно оперился, чему немало способствовала поддержка и заботы командования.

Благодаря любовному отношению к делу руководителей театра репертуар был подобран очень тщательно, с большой разборчивостью. Ставили чеховские вещи, ставили даже Островского, драматические отрывки из Пушкина («Скупой рыцарь» и др.) и другие классические пьесы. Правда, уступая настойчивым требованиям публики, желавшей хоть немного забыться от нудной лагерной жизни и посмеяться, ставили и фарсы, и веселые комедии, водевили и другие смешные пьесы, но в основе деятельности театра всегда лежал серьезный репертуар, имеющий воспитательное значение для казаков.

Большим успехом пользовались спектакли-кабаре и концерты. Среди донцов нашлось немало отличных певцов, рассказчиков, танцоров, были даже музыканты-виртуозы. Какими-то правдами и неправдами у греков достали пианино, чуть ли не единственное на острове. Собрали струнные инструменты, причем часть инструментов, не только балалайки, но и скрипки, были весьма недурно сделаны своими руками. Главное место в программах концертов отводилось хоровому пению. Составившиеся для церковных служб хоры здесь, на сцене, конкурировали между собою, доводя исполнение номеров до высшей степени совершенства. В кабаре ставились трюки и новинки столичных сцен, вызывавшие большой интерес у публики. Вход в театр был бесплатный, и билеты распределялись по частям пропорционально их численному составу, причем довольно значительное количество билетов уделялось и гостям-грекам. На спектакли приглашались иногда и англичане, имевшие какую-то базу на острове, и даже французы, пока отношения с ними не были обострены. Трудно описать, с каким интересом следили иностранные гости за представлениями, но в особый восторг их приводили лихие казачки и удалые лезгинки, мастерски исполнявшиеся казаками. Большое впечатление производило на них и хоровое пение, и новые для них мелодии русских песен.

Нечего и говорить, что спектакли привлекали громадное количество зрителей. У открытой сцены собирались обитатели чуть ли не всех лагерей, театр бывал битком набит зрителями, мало того, кругом театра у всех окон, дверей толпой стояли казаки. Тут же среди них постоянно толкались французские солдаты, чернокожие, греки, привлеченные звуками оркестра и стройным пением хора. Казаки забирались даже на крыши, и в таком большом количестве, что временами требовалось принятие особых мер к их удалению, так как крыша грозила обрушиться. Такой интерес к спектаклям, помимо их достоинства, проявлялся еще и потому, что это было единственное развлечение на острове. Спектакли устраивались по воскресным и праздничным дням и редко в будни.

Обыденный свой досуг казаки посвящали работам. Люди, не только воины, но и мирные работники, пахари, сроднившиеся с постоянным трудом, не могли выносить безделья и сами себе выискивали хоть какую-либо работу. Некоторые уходили на заработки к грекам в деревни, часть казаков – мастеров, ремесленников – пристроилась в оборудованных при дивизиях мастерских Всероссийского земского союза, а часть у себя, в палатках, занималась кто чем. Шили обувь, причем казачья работа оказывалась значительно выше местной, и греки заваливали казаков заказами; из случайных кусков дерева вырезали ложки, из консервных банок мастерили котелки, сковородки, мангалки и разную домашнюю утварь, делали массу мелких вещей, различные пряжки, подсвечники, письменные приборы и тому подобное. Целый ряд казаков занимался производством сундучков, чемоданов, походных кроватей и прочих дорожных вещей – употребляя для этого куски брезента от старых палаток и фанеру, которую нетрудно было доставать на острове.

Работы казаков были настолько интересны, так хороши по замыслу и художественны по исполнению, что командование решило продемонстрировать их на специально устроенной выставке, которая и была открыта 22 мая в читальне Донского корпуса. Выставлены были не только кустарные работы казаков, но и работы мастерских Всероссийского земского союза, и произведения лемносских художников, и даже литераторов и поэтов. Особый отдел выставки занимали экспонаты информационного отделения штаба корпуса с целым рядом статистических сведений о работах казаков, о положении хозяйства и различных отраслей промышленности в Совдепии, с оригинальными картограммами и диаграммами и целым отделом остроумных карикатур на злобы дня, на советских деятелей и французов, распыляющих армию. Выставка вызвала большой интерес у лемноссцев, и целую неделю, пока она была открыта, в помещении ее непрерывно толпились казаки.

Тогда же первое радостное известие за все время пребывания в изгнании взволновало казаков. В ночь на 23 мая на рейд прибыл пароход «Кюрасунд», предназначенный для перевозки казаков в Болгарию.

Уже давно, с первых же дней прибытия Русской Армии в Константинополь, Главное командование и донское правительство вели переговоры с родственными нам по вере, языку и крови славянскими странами Болгарией, Сербией и Чехословакией о переводе туда русских контингентов. Переговоры велись успешно, причем «Сербское и Болгарское правительства принципиально ничего не имели против принятия значительных частей армии с сохранением воинской организации» (Отчет о деятельности донского правительства за границей, 1921 год); принимаемые должны были содержаться собственным иждивением, для чего правительства названных стран выражали готовность предоставить им постоянную работу, и только в Сербии некоторые части Русской Армии поступали на пограничную стражу.

С первых же дней распыления армии командование поддерживало дух казаков возможностью переезда в славянские страны, противопоставляя ультимативным требованиям французов – Совдепия, Бразилия или собственное иждивение в Константинополе – работы и службу в Сербии, Болгарии и Чехословакии, и казаки верили этому и жили надеждами на скорое избавление от французского попечения.

Теперь, с приходом «Кюрасунда», надежды эти стали сбываться, превратились в событие сегодняшнего дня. К перевозке были назначены Донской Георгиевский полк, Донская техническая сотня, лазарет 2-й Донской дивизии и Кубанская школа детей. Надо было видеть, с какой радостью, с какой лихорадочной поспешностью и оживлением собирались казаки в дорогу и как завидовали им остававшиеся.

Погрузка была назначена в тот же день, в 14 часов, но уже через несколько часов по получении приказания о погрузке, к 11–12 часам, лагерь 2-й дивизии, где, собственно говоря, и располагался Гундоровский полк, опустел, зато вся пристань была запружена казаками и завалена вещами. Тут же толпились и провожающие – чуть ли не весь лагерь.

Эта погрузка не была похожа на отправки в Совдепию и Бразилию. Не было уныния решившихся на все людей, не было трогательных сцен прощания, не было, наконец, такой усиленной охраны французов. В конце пристани стояла небольшая группа русских начальников, французский офицер с переводчиком и несколькими стрелками – и только. По именному списку казаков впускали на стоявший уже у пристани болиндер.

Слышались песни, смех, шутки, громкие, веселые разговоры. Вот к болиндеру суетливо подбежал и причалил невзрачный катерок, немного спустя забурлила вода, и тихо-тихо громадный болиндер, доверху нагруженный вещами и казаками, начал отделяться от пристани. Громкое «Ура!», радостное, как крик избавления, огласило воздух. Махали шапками, что-то кричали друг другу отдельные люди на пристани и все дальше и дальше отходившем болиндере, а там казаки затянули песню, длинную и протяжную, походную…

Вечером «Кюрасунд» ушел. Всего тогда убыло с Лемноса 1152 человека, из них 1090 мужчин, 50 женщин и 12 детей (тогда же убыла в Болгарию Кубанская школа детей в составе 148 человек, из них 4 мужчины, 14 женщин и 180 детей). Две недели спустя, 4 июня, при той же приблизительно обстановке, на том же пароходе «Кюрасунд», уехали в Сербию л.-гв. Казачий и Атаманский дивизионы и Донской технический батальон, всего 640 человек, из которых 615 мужчин, 23 женщины и 2 ребенка.

А там, на киосках и заборах, была своя жизнь. Среди взволнованных отправками в Совдепию казаков из уст в уста передавались, ходили по лагерю рассказы о поведении французов, о том, что некоторые казаки были посажены на пароходы против их воли, что некоторые, на пароходах уже, заявили о своем нежелании ехать в Совдепию, но французы отказались сгрузить их на берег, что много казаков ввиду этого бросились в воду, предпочитая смерть отправке в Совдепию, и много тому подобных.

Часть этих слухов была напечатана в информационном бюллетене, часть попала даже в газету «Общее дело», расклеиваемую по лагерю. Эти слухи, естественно, не могли не дойти до французов. И вот 11 мая на киосках и заборах появилась «Декларация», подписанная генералом Бруссо. «Казаки. Мне известно, что в лагере расклеено объявление, лишний раз ложно утверждающее, что будто многие из вас были силой отправлены в Совдепию французским командованием. Я мог бы не опровергать эту ложь, как я делал это раньше с клеветой, направленной против меня газетой «Общее дело», которая расклеивается ежедневно в лагере. Вы были свидетелями всего, что происходило, и знаете правду. Но между вами есть много слабых духом и необразованных, которые легко могут поверить напечатанной клевете, если я ее не опровергну теперь. Пусть они тоже узнают истину».

Далее голословно указывалось, что французские власти «не заставляли ни одного казака ехать в Совдепию», а если ходят слухи, что некоторые бросались с пароходов в воду, «то это просто выдумка».

«Французские власти вам предложили средства выбраться с Лемноса и продолжают искать новые средства в этом направлении. И это, безусловно, не их вина, если большинство народов, даже те, которые ближе всего стоят к вам по крови и вере, отказываются принять вас в силу политических затруднений настоящего времени. Я вам всегда говорил правду… Вот где истина. Бруссо!»

В сношении к генералу Абрамову по поводу этой декларации генерал Бруссо говорил: «Это ответ на два бюллетеня, вывешенных, вероятно, без вашего ведома в Кубанском корпусе, повторяющие клевету, напечатанную в «Общем деле». Я не хочу нести полицейской службы в лагерях по вопросу о том, что говорится или пишется, но тем не менее я не могу оставить без опровержения эти ложные сведения».

«Лично я считаю нежелательным для общего успокоения выносить возникшую между начальниками клевету на общее обсуждение толпы путем расклейки деклараций на стенах и киосках лагеря», – отвечал генерал Абрамов, указывая, что заявление в декларации о том, что «французские власти в дни событий 27 марта объявляли казакам лишь о невозможности кормить их «бесконечно», разнится от тех заявлений, которые были сделаны французским командованием перед погрузкой на корабли «Дон» и «Решид-паша» 27 марта, когда казакам объявляли, что невозвращающиеся в Советскую Россию должны отправиться в Бразилию или сами обеспечить свое содержание, а также назывались ложными слухами заявления начальников» об обеспечении дальнейшего довольствия на Лемносе. Ответа на это сношение не последовало, и заборная литература французов не прекратилась.

Почти накануне отправки гундоровцев в Болгарию по лагерю было расклеено следующее «объявление французского командования к русским беженцам». «Тенденциозные слухи распространяются в лагерях с целью препятствовать беженцам пользоваться предложенными им местоотправлениями, уверяя их, что большее число из них, а быть может, все беженцы, будут приняты в Сербию и Болгарию. Истина следующая: пока Сербия согласна принять 3500 человек и, быть может, позже 500 других; все они будут работать по исправлению железнодорожной линии. Болгария согласна принять 1000 рабочих. Время отъезда еще неизвестно, и подробности отправки еще не установлены. Предположения, что Сербия и Болгария примут еще и других беженцев, – нет. Таким образом, отправка в Сербию и Болгарию интересует очень небольшое число беженцев, поэтому все остальные должны воспользоваться другими предложенными им местоотправлениями. Кроме того, ввиду настоящего положения рабочих рук, Франция, Корсика и Мадагаскар могут принять очень мало беженцев. Следовательно, советуем беженцам воспользоваться отправками, которые организованы для других направлений».

И рядом с этим объявлением было расклеено другое, где указывалось одно из «направлений», теперь уже новое – в Грецию: «Лемнос, 1 июня 1921 года, № 70. Греческий префект г. Кастро сообщил мне, что греческое правительство разрешает свободный въезд во все Королевство русским беженцам для подыскания работы. Недостаток рабочих рук сказывается во всей Греции, особенно ввиду приближения времени уборки хлебов и сбора фруктов и винограда. Нужны земледельцы и виноделы (рабочие на виноградниках) в Пелопоннесе, земледельцы в Аттику, Фессалию и Лариссу и т. д. и хлебопеки – в Пирей. Заработная плата в сутки для земледельческих рабочих от 15 до 20 драхм. Средства перевозки: еженедельно по воскресеньям уходит пароход из Кастро с заходом в Салоники, Велес, Халкис и Пирей. В скором времени будут два парохода (в воскресенье и четверг). Остановка в Салониках не рекомендуется, ввиду отсутствия там работы. Плата за переезд, независимо от места высадки, 20 драхм (без продовольствия); путешествие до Пирея длится 3 суток. Каждый эмигрант получит от меня продовольствие на 4 суток. Каждый пароход берет от 300 до 400 человек. Эмигранты будут сводиться в отряды и отправляться по субботам в Кастро (впоследствии дважды в неделю – по средам и субботам), для отправки их багажа будут предоставлены им повозки. Французские жандармы будут сопровождать каждый отряд. Все сношения и формальности с греческими властями являются излишними. При каждом отправлении греческий префект Кастро телеграфирует греческим властям места высадки, с тем чтобы они были предупреждены и эмигранты могли бы сразу по прибытии получить работу, убежище и продовольствие. Беженцы, желающие воспользоваться этим предложением, могут записаться во французском штабе, им будет сообщено, в какую партию они попадают. Бруссо».

Это предложение, после призывов в Совдепию и Бразилию, могло бы быть весьма приемлемым для казаков, если бы оно соответствовало действительности. Но на деле обстояло несколько иначе. Еще раньше начальник Лемносской группы войск, генерал Абрамов, желая устроить на земледельческие или какие-либо хозяйственные работы казаков и беженцев, обратился к греческому правительству с просьбой предоставить 2–3 тысячам человек на острове Лесбос (Митилена) обеспеченные и гарантированные правительством работы. Особый офицер был командирован в Афины для выяснения условий работ в Греции.

В ответ на это ходатайство губернатор острова Лесбос телеграфировал через префекта г. Кастро: «Прошу передать генералу Абрамову, что ни земледельческих и никаких других работ нет; сбор маслин уже закончен, а торговля остановлена; вывоз масла – невелик; здесь имеются такие же беженцы, которые не могут найти работы, а также ожидаем около 3000 беженцев из Батума, которые будут на казенном пайке. Русских сюда не принимаем. Лучше ехать в Грецию или Македонию; в случае приезда снимаем с себя всякую ответственность. Министр внутренних дел разрешает приезд русских офицеров и солдат отдельными единицами на различные греческие острова для приискания работ. Спилиотопулос».

«Греческое правительство не дает никаких гарантий, обеспечивающих приехавших на работы, – указывал генерал Абрамов, объявляя сношения генерала Бруссо об открывшихся работах и результаты своих переговоров по этому вопросу с греческим правительством, – равно и не предоставляет никаких организованных работ, а предлагает лишь въезд в Грецию для подыскания работы, предоставляя это каждому едущему – на его собственный риск и страх. Не беря, вследствие указанных причин, на себя нравственной ответственности в деле отправки в Грецию на приискание работ желающих, каковая отправка носит характер самостоятельной поездки в надежде найти работу, я объявляю настоящее сношение французского командования, дабы желающие, как беженских, так и строевых частей, могли бы записаться самостоятельно во французском штабе. Не могу взять на себя организацию рабочих партий для посылки их в Грецию, так как нет никаких гарантий, что приехавшие в Грецию с места будут обеспечены работой и не придется им сразу после высадки голодать».

А через несколько дней было указано и другое «направление». Все то же, старое, в Совдепию, но теперь уже под новым видом, на нефтяные работы в Баку, на условиях товарища Серебровского. В расклеенном по лагерю 6 июня «объявлении» говорилось, что «господин Серебровский, председатель нефтепромышленного комитета в Баку, сообщил французскому командованию следующее: «Нефтяная промышленность Баку нуждается в рабочих руках, и потому мы просим вас разрешить всем военным чинам Русской Армии, за исключением офицеров, отправиться в Баку, а также на Каспийское море, на нефтяные работы. Мы даем полную гарантию в том, что никаких репрессий против вновь прибывших производиться не будет и что к окончанию летнего сезона, который начинается с 20 мая, они смогут вернуться к себе домой. Их жалованье и содержание будут одинаковы с прочими рабочими Баку, согласно норме, установленной рабочим профессиональным союзом. Нам необходимо в настоящее время 6000 рабочих, из которых 4000 могут быть не специалисты, а 2000 рабочих-специалистов (бетонно-цементных, столярных, плотников, специалистов по постройке мостов, мастеров по железному делу и др.)».

Но ожидавшийся на следующий день «Решид-паша» сел на мель вблизи острова и только лишь через несколько дней был снят соединенными усилиями всех имеющихся на Лемносе греческих пароходов и катеров, в том числе и русским пароходом «В», и прибыл на рейд. В Галлиполи на «Решид-пашу» погрузилось 475 человек, и в пути уже – а от Галлиполи до Лемноса всего одна ночь езды – на пароходе образовался военно-революционный комитет со всеми его атрибутами.

Тайком от французов, так как французская декларация предлагала ехать в Баку только простым казакам, а не офицерам, в Галлиполи село на «Решид-пашу» семь офицеров. И вот когда русский пароход «В», по приказанию французских властей, подошел снимать «Решид-пашу» с мели, по адресу капитана парохода сверху раздались ругательства и крики «Долой погоны!», а позже офицеры умоляли капитана снять их с парохода и оставить на Лемносе, говоря, что они считают себя обреченными.

Несомненно, среди отправлявшихся в Баку были советские агенты, и этот маленький случай наглядно показал отношение советской власти к возвращающимся на Родину и атмосферу, царившую в пароходах. Был или нет сам товарищ Серебровский на «Решид-паше» – остается до сих пор тайной французского командования, среди казаков по этому поводу ходили самые разноречивые слухи, но только после настойчивых требований генерала Абрамова генерал Бруссо заверил его, что товарищ Серебровский на берег допущен не будет. Да и сам он после приема, оказанного ему казаками в Кабакдже, вряд ли рискнул бы повторить этот опыт в более широком масштабе – на острове Лемнос.

Два дня стоял «Решид-паша» на рейде, и два дня уговаривали французы казаков воспользоваться предложением товарища Серебровского, употребляя для этого знакомые уже приемы – запрещение пропусков за черту лагерного расположения, обход лагерей французскими офицерами, личные беседы с казаками – и широковещательными объявлениями и плакатами, и посредством особых агентов, различных темных личностей из среды беженцев и даже строевых казаков. Два дня порядок в лагере усиленно охранялся особыми нарядами французских солдат.

Но казаки, отчасти под впечатлением только что бывших отправок в Сербию и Болгарию, не пошли в указанном французами «направлении». Ушедший 14 июля «Решид-паша» увез с собой только 218 строевых казаков и 1689 беженцев, из коих 29 женщин и 11 детей. Настроение уехавших было крайне подавленное, «перед погрузкой на «Решид-пашу» многие исповедовались, причастились и служили молебны» (из отчета представителя ВЗС).

Вскоре и весь Мудросский лагерь по настоянию французов был переведен на берег Калоераки. 3 июня был переведен штаб корпуса с некоторыми учреждениями, 6-го – Терско-Астраханский полк в составе 773 человек, 11-го – Донской Платовский полк в составе 921 человека, 15-го – штаб Донской бригады, Корпусный суд и Каледино-Назаровский полк, всего 1067 человек, а 22 июня прибыло Атаманское военное училище с офицерскими курсами в составе 737 человек. В Мудросе временно лишь оставалась рабочая сотня для уборки аброметро, рельс узкоколейки и прочих лагерных сооружений.

Если на Мудросской стороне местность была уныло однообразная, то здесь, в Калоераки, были только голые каменистые горы, с желтыми пятнами выжженной солнцем травы на них и – ни одного источника пресной питьевой воды. Обитателей лагеря снабжал водой построенный еще во время Великой войны дистиллятор, на котором, к слову сказать, как и на всех французских хозяйственных службах, работали русские. Вода из дистиллятора по особым трубам наполняла железные баки, то там, то здесь разбросанные по лагерю, в местах расположения войсковых частей и беженцев.

В первые дни баки эти наполнялись водой в неограниченном количестве, но позже, день ото дня, дистиллятор давал все меньше и меньше воды. Происходило ли это от экономии топлива, или от недостатка рабочих рук, или же, наконец, было своеобразным и довольно чувствительным способом воздействия на казаков с целью их распыления, остается загадкой, но только на казаков недостача воды действовала удручающе. Рано утром, почти на рассвете, пускали воду в баки, и к тому времени около кранов уже стояла длинная очередь казаков. Тот, кто опоздал, вовсе не получал воды или должен был довольствоваться мутной жижицей, вычерпываемой ведрами со дна баков. Только в двух-трех баках на весь лагерь, в том числе и на лазареты, было сравнительно достаточное количество воды. К этим-то бакам, чуть ли не за две версты, и ходили за водой казаки других частей.

Загаженность лагеря была ужасающая. В Великую войну здесь был расположен английский лагерь, который, по данным санитарного инспектора Русской Армии, пришлось перенести в другое место ввиду свирепствовавшей среди обитателей дизентерии, вслед за этим – русские беженцы первых эвакуаций, потом кубанцы и беженцы, а потом уже, когда кубанцы уехали в Сербию, опять донцы. Все это, конечно, оставляло свои следы. Берег моря сплошь был усеян консервными банками, разными отбросами, в том числе и человеческими экскрементами, гниющими и издающими такой сильный запах, что к берегу моря в тихую погоду трудно было подойти. Да и сама почва была пропитана гниющими отбросами и полна миазмов.

Тяжелые климатические условия, крайне неудовлетворительное питание, антисанитарное состояние лагеря, общая истощенность организма, наконец, подавленное состояние духа – все это не могло не отразиться на здоровье казаков. Больных за это время (с апреля по сентябрь месяцы) в лечебных заведениях было 1494 человека, из них: с остро-желудочно-кишечными заболеваниями – 19,6 процента, с возвратным тифом – 13,7 процента, с туберкулезом – 8,6 процента, прочими инфекционными заболеваниями – 8,6 процента, брюшным тифом – 6,0 процентов, малярией – 5,8 процента, инфлюэнцией – 4,3 процента, прочими болезнями органов дыхания – 3,8 процента, сыпным тифом – 1,4 процента.

Как и следовало ожидать, наибольший процент выпал на долю остро-желудочных и кишечных заболеваний, что и явилось следствием дурной питьевой воды, портившейся в загрязненных баках, появившейся зеленью, которую казаки уничтожали в большом количестве и притом без всяких предосторожностей, и общей недостаточностью питания. Обильную жатву снимал туберкулез, дававший, благодаря тяжелым жизненным условиям, большую смертность.

Туберкулезные жили в общих палатках со здоровыми, в общей скученности и постоянном с ними общении, пользуясь общей посудой и постелью. Болезнь грозила принять широкие размеры среди подготовленных уже к ней длительной войной, голодом и жизненными невзгодами казаков. И вот, чтобы хоть чем-либо бороться с этим несчастьем, заботами командования, при материальной поддержке представителя американского Красного Креста Мак-Непа был открыт санаторий для туберкулезных больных.

Первоначально санаторий был открыт на Мудросской стороне, в полутора-двух километрах от города, на склоне горы, среди редкой заросли деревьев, у источника чистой хорошей воды. Больных в санатории было 98 человек, из которых 83 мужчин, 14 женщин и 1 ребенок, причем число мест в санатории было ограничено и далеко не все туберкулезные попали туда. Больные жили в сносных условиях, получали усиленное питание, за ними был уход и постоянный врачебный надзор, и бог знает, быть может, не одна человеческая жизнь была спасена в этом санатории. На берегу Калоераки санаторий был переведен в глубину острова, в цветущую долину Садды-Бакчи, в восьми километрах от лагеря, а в конце августа, с переходом корпуса в Болгарию, был закрыт, и больные откомандированы по частям.

Что касается питания, то в Калоераки произошло некоторое изменение. С 20 июля, два раза в неделю, вместо опостылевших уже консервов стали выдавать в том же количестве (200 грамм) свежее мясо. Правда, в отношении питательности оно несколько уступало консервам:

Но из мяса и костей получался хороший наваристый суп, что с большим удовлетворением принималось казаками.

Обыденная жизнь казаков здесь текла тем же порядком, как и на Мудросской стороне. Прекратилась только охота на осьминогов, которых на этом берегу совсем не попадалось, зато многие занялись рыболовством. Появилось новое развлечение – кинематограф. Кинематограф был оборудован отделением ВЗС; отлогий склон горы, вблизи дистиллятора, служил зрительным залом, вмещавшим тысячи зрителей. Каждый вечер перед заходом солнца к экрану стекались со всего лагеря сотни людей, сходившихся сюда не только затем, чтобы посмотреть картины, которые все уже много раз видели, но просто ради развлечения, чтобы встретиться и поговорить со знакомыми и обменяться последними новостями.

Сюда же приходили от скуки и французские солдаты, и часто можно было видеть среди казаков группы чернокожих сенегальцев, улыбающихся, сверкающих белыми зубами и оживленно разговаривающих с казаками при помощи жестов, мимики и обрывков всевозможных слов и выражений, на том особом международном языке, который возникает только среди солдат и на котором могут объясняться между собой только солдаты, к какой бы национальности они ни принадлежали.

Здесь ярко проявлялась общерусская незлобивость и понимание ближнего. Даже к чернокожим, когда они не держали в руках винтовок, не угрожали казакам штыком и не кричали на них ненавистное «алле», казаки не питали злобы и часто в таких случаях говорили: «Что ж! Не по своей он это охоте… тоже ведь приказывают… И ихнему брату на Лемносе-то не сладко… Небось дома-то и жена, и дети остались… Эх! Служба!..» Этим сказывалось все, и казак охотно закуривал с чернокожим и вступал в длинные беседы, рассказывая ему про Дон, про семью, про родных своих. Картин было всего-навсего пять или шесть, все они были давно уже наизусть выучены казаками, но тем не менее при демонстрировании их они всегда шумно выражали свои впечатления, восклицаниями в драматических и громким раскатистым смехом – в комических местах.

Другим развлечением были футбольные матчи. Среди юнкеров Атаманского и Алексеевского (Кубанского) военных училищ образовались футбольные команды, постоянно состязавшиеся между собой, а временами, и не без успеха, с бывшими на острове англичанами и французами. Интересные со спортивной стороны состязания эти, однако, не привлекали широких казачьих масс.

Больше оживления, по вполне понятным причинам, вносила в казачью массу раздача американских подарков. Американский Красный Крест оказывал колоссальную помощь казакам. Не говоря уже о том, что Донскому корпусу было передано на десятки тысяч долларов медикаментов и разного госпитального имущества, что при главной поддержке американского Красного Креста содержались санатории для туберкулезных больных и целый ряд питательных пунктов ВЗС, где получали добавочное питание женщины, дети и особо истощенные казаки, непосредственно в казачью и беженскую среду им было брошено громадное количество разных «подарков», в виде всевозможных фуфаек, белья, носков, полотенец, пижам, посуды, утвари и прочих предметов домашнего обихода.

Подарки раздавали часто. Еще накануне интендантство предупреждало части о радостном событии, и уже с раннего утра у американского склада с мешками в руках толпились казаки-приемщики. Настроение у всех при этом бывало радостное, возбужденное, слышался смех, шутки, тут же ходили слухи: «А что будут давать?» Вот показывался капитан Мак-Неп, представитель Красного Креста. Все суетилось, обступало его тесным кольцом, споря между собой из-за очереди. В пыли от разбиваемых ящиков, энергично покрикивая на помогавших ему рабочих, Мак-Неп всегда сам раздавал подарки, лично отсчитывая многочисленные носки, полотенца и пижамы. Раздачи продолжались целыми днями, и целыми днями неутомимый Мак-Неп принимал в них живейшее участие. С тяжело набитыми мешками возвращались казаки по частям, а некоторое время спустя то там, то здесь среди палаток можно было видеть станичников, с широко распяленными руками разглядывавших какую-либо фантастическую ярко-голубую или нестерпимо-розовую пижаму и такие же штаны. Часть казаков продавала (загоняла) эти подарки, покупая на вырученные деньги хлеб и табак, а большинство беженцев укладывало в сундучки и чувалы, заранее уже готовя подарки родным и близким при возвращении домой.

Личность самого капитана Мак-Непа, или, как его окрестили на казачий образец, – есаула Макнепова, была весьма популярна среди казаков. На всех смотрах, парадах, спектаклях, полковых и училищных праздниках можно было видеть его высокую, худощавую, слегка сутулую фигуру, в защитном френче, крагах, шляпе-панаме с резинкой под затылком и неизменным кодаком в руках. Мак-Непу всюду сопутствовал его постоянный спутник – переводчик Василь Иваныч – русский беженец, говорящий по-английски. Часто можно было видеть капитана Мак-Непа бродящим по лагерю среди палаток. Он интересовался мельчайшими подробностями жизни казаков и беженцев, заговаривал с ними, расспрашивая их о житье-бытье, о домах и семьях, разумеется – через переводчика. В ответ на его подарки казаки также отдаривали Мак-Непа чем могли: подарили ему оружие, коллекцию русских бумажных денег революционного периода и много разных собственноручных изделий, что каждый раз приводило его в большой восторг.

Но за этими внешними проявлениями казачьей жизни скрывалась обратная сторона ее – угрюмая и мрачная. Настроение казаков день ото дня становилось все более и более отчаянным. Высоко приподнятое, чуть ли не до бурных восторгов, в дни первых отправок в Сербию и Болгарию, оно так же резко и упало, когда вопрос с дальнейшими отправками в славянские страны осложнился и затянулся, казалось, на долгое время.

Обыкновенно «почта» приходила на Лемнос раз в неделю, и вот уже за несколько дней казаки жадно следили за морем – не покажется ли на горизонте дымок парохода. Много дымков показывалось и вновь скрывалось в тумане моря, пароходы проходили мимо Лемноса, напрасно лишь волнуя заключенных на нем казаков, но, когда пароход входил в бухту, казаки заметно оживали. Тогда уже взоры всех обращались на штаб группы и на штаб корпуса, откуда с нетерпением ждали «новостей». Казаки засыпали вопросами своих командиров, жадно ловили всякие слухи, идущие якобы из штаба.

Но новостей, конечно отрадных новостей, не было. Молчали штабы, ничего не могли передать казакам и их командиры. Растерзанная Россия продолжала страдать под игом большевиков, надежд на близкое освобождение не было, если вспыхивали восстания, то они с неслыханной жестокостью подавлялись большевиками, расстреливавшими тысячи людей и заливавшими кровью города, села и станицы.

Так из недели в неделю. И еще беспросветнее казалось казакам их изгнание и мрачнее лемносская тюрьма. Казаков волновали и смущали вопросы – ехать ли в Совдепию, в Грецию или еще куда-либо, оставаться на Лемносе, уходить ли из строевых частей в беженский лагерь, когда наступит следующий срок отправки, на каком пароходе, какие условия жизни в новых странах и т. д. Многие не хотели оставаться в строю. Военные лагеря таяли, в особенности у кубанцев, настроение которых передавалось и донцам. Беженский лагерь увеличивался за счет строевых частей, чему было немало причин. Велась темная агитация… Люди уходили в беженцы, как на очередной этап в Совдепию или Грецию.

И тут опять на сцену выступали французы. Не получая от своих командиров никаких новостей и слухов, казаки ходили за ними к генералу Бруссо, или, как его называли – генералу Брускову. Но и от него уходили разочарованными. Французы предлагали все то же – распыление.

Теперь все внимание их было сосредоточено на отправке казаков в Грецию. Как бы в дополнение к объявлению от 3 июня, 9 июня указывалось, что рабочие руки требуются на островах Хиос и Сире. Тут же сообщалось, что в ближайшее воскресенье из Кастро отойдет пароход в Салоники с заходом в Велес, Халкис, Пирей и другие важнейшие порты Греции, и предлагалось всем беженцам, желающим ехать в Грецию, в субботу явиться с вещами к французскому штабу для отправки в Кастро. Плату за проезд – 20 драхм – должны были вносить сами беженцы. В другом объявлении тогда же говорилось, что «французское командование сообщает о том, что никаких отправок во Францию и на Мадагаскар производиться не будет» и что «Бразилия также не считает сейчас возможным принять новых беженцев». Этим как бы предопределялся единственный путь казаков, если не считать Совдепии, только в Грецию.

Каждую неделю появлялись новые объявления об отправке пароходов, и почти каждую субботу у французского штаба собирались небольшие партии казаков, направлявшихся в Кастро для перевозки в Грецию. Но партии были маленькие. И вот в объявлении от 8 июля французы обещали всем отъезжающим выдать продовольствие на 8 дней и по 50 драхм, куда входила и стоимость билета на пароход. То же обещалось и через неделю – 15 июля. Это была уже приманка.

Появился новый вид заборной литературы – письма казаков, якобы уехавших в Грецию и нашедших там работу. В письмах этих в ярких и красочных выражениях описывалось полное благополучие находившихся в Греции казаков и неизменно следовали приглашения адресатам как можно скорее ехать к ним. Странно было только то, что письма эти адресовались лицам, которых никто не знал на Лемносе, или известному казаку-провокатору Чикову. (Чиков за деньги содействовал французам в распылении армии, ведя агитацию в частях.)

Автор письма Чикову, описывая, как они сгрузились с парохода «и через два часа нанялись к помещику по 250 драхм в месяц», хвастается, как сейчас же «по уговору подкатил автомобиль под нас»… Далее описывалось, что «харчи нам неплохие» и что «работа там такая: уборка хлеба, огороды, сады и т. д., одним словом – обыкновенное наше хозяйство». «Ехать не бойтесь», – заканчивалось письмо. А вот письмо какому-то мифическому «Ивану Растойке». Здесь уже описывается жизнь представителей легкого труда: «Наши люди все работают, кто на фабрике, кто у частного хозяина, а кто в лавке. Работают здесь поденно от 8 до 20 драхм в день». Сам автор случайно встретился с одним греком, который жил в Москве и который теперь нанял его «к себе в лавку за 90 драхм в месяц, с его квартирой и харчами». «Я теперь заделался шестеркой, – говорит автор письма, – и подаю кофе и чай. Ну, да это еще хорошо, бывает и хуже». «Если надумаешь ехать в Грецию, – заканчивается письмо, – то приезжай к нам, место всегда можно найти».

Однако казаки, по-видимому, не верили этим письмам, и массового отъезда в Грецию все-таки не было. Тогда ставка была увеличена. В объявлении от 18 июля говорилось, что «французское правительство каждого едущего снабжает 50 драхмами, билетом стоимостью в 25 драхм и продуктами на время поездки». В объявлении от 29 июля, сверх продуктов на 8 дней и 50 драхм, «из коих 5 драхм на проезд и 25 на руки», французы обещали уже «ботинки и белье каждому по одной паре». То же обещалось и в объявлениях от 6 и 17 августа. Это было максимум, что могли обещать французы. Партии отправлявшихся еще несколько увеличились, главным образом за счет беженцев, прельщенных выдачей денег, белья и ботинок. И это было в то время, когда многие из строевых казаков совершенно не имели ботинок, а обувь прочих была в самом плачевном состоянии. Французы, как говорилось выше, наложили руку на русское обмундирование и теперь решили пользоваться им для своих целей.

Такое поведение французов вынудило, наконец, генерала Абрамова обратиться к майору Бренну сношением следующего содержания, которое, как и ответ майора Бренна, крайне характерный, приводится полностью.

«Г. Майору Бренну. На мои двукратные просьбы о выдаче в мое распоряжение ботинок для нуждающихся в обуви частей Вы ответили отказом и продолжаете выдавать непосредственно из французского штаба только уезжающим в Грецию. Я имею основание указать на неправильность Ваших действий, так как находящиеся на французском складе ботинки присланы для всех контингентов на Лемносе, и это обязывает Вас выдавать ботинки всем на одинаковых основаниях и не использовать этот последний запас русского имущества исключительно для Ваших агитационных целей по распылению русских солдат. Исходя из этого права на получение ботинок всеми контингентами лагеря, я вновь прошу Вас выдать для частей хотя бы 300 пар для удовлетворения наиболее нуждающихся».

«Лемнос, военный губернатор. 14 августа 1921 года.

В ответ на Ваше письмо за № 1531, – отвечал майор Бренн, – я имею честь уведомить Вас, что я оставляю за собой распределение обуви, остающейся в магазине».

Все осталось по-прежнему. Строевые казаки, находившиеся в армии, ходили босиком, тогда как обувь выдавалась только уезжающим в Грецию. Всего, отдельными партиями, убыло тогда в Грецию 2450 человек.

Как особый инцидент стоит отправка казаков в Болгарию представителями общеказачьего сельскохозяйственного союза Фальчиковым и Белашевым. 20 июня у французского штаба было вывешено скромное малозаметное объявление о том, что названные Фальчиков и Белашев получили разрешение от болгарского правительства «на въезд в Варну 1000 беженцев казаков-земледельцев»; в объявлении говорилось, что все желающие ехать в Болгарию должны записываться непосредственно во французском штабе. 24 июня от французского командования было получено распоряжение отправить в Болгарию на работы 1000 казаков-земледельцев, а 25-го на лемносском рейде остановился пароход «Самара», предназначенный для перевозки этих казаков.

Ранее еще, совместными ходатайствами Главнокомандующего и атаманов, было получено согласие сербского и болгарского правительств на принятие с острова Лемнос казаков на работы: 5000 – в Сербию и 3000 – в Болгарию. На основании этого соглашения было решено в Сербию отправить кубанцев и в Болгарию донцов и терце – астраханцев, во исполнение чего к 5 июня уже было фактически отправлено в Сербию 4500 кубанцев и в Болгарию – 1000 донцов. Но французы нарушили этот план переброски казаков в славянские страны, и одновременно с отправкой в Болгарию первой тысячи донцов французским командованием, непосредственно за счет казаков, было отправлено и 1000 не казаков – из Галлиполи.

Теперь, с получением этого требования, за русским командованием оставалась возможность отправки в Болгарию еще третьей тысячи – казаков. Справедливость требовала назначения в эту очередь донцов и терцев. Генералом Абрамовым был назначен к отправке полностью 2-й Донской Платовский полк в числе 800 человек, причем партию отправляемых предполагалось дополнить двумястами терцами, но, в силу нежелания дробиться находящихся доселе в полном единении терцев (500 человек) и настояния французского командования назначить беженцев, – эти 200 человек были назначены из Донского беженского батальона. Таким образом, 25 июня на пароходе «Самара» было отправлено в Константинополь 1000 донцов. Путь продолжался без особых событий.

По приезде в Константинополь казаки увидели шестивесельную гребную лодку, на руле которой сидел генерал Врангель. Главнокомандующий поднялся на «Самару». В своей короткой речи он призывал казаков крепче держаться армии, верить в правоту и в конечное торжество Русского дела и считать за свое начальство только своих командиров, но не французов. Свое короткое пребывание на «Самаре» генерал Врангель объяснил тем, что французы не разрешают ему бывать среди русских воинских частей. Казаки встретили и проводили Главнокомандующего громкими криками «Ура!».

На другой день, тоже на гребной лодке, приехал атаман. Пробыл он на «Самаре» дольше, говорил казакам о Сербии и Болгарии, об условиях жизни в этих странах, о том, что болгарскому правительству, по его требованию, уже внесены средства для обеспечения чинов Русской Армии и что скоро все казаки будут перевезены в Болгарию; он сказал и о том, что разногласие, происшедшее между атаманами и Главнокомандующим, не должно смущать донцов, так как все это в конце концов будет улажено. Как и Главнокомандующего, казаки встретили и проводили атамана громким «Ура!». «Ура!» гремело и широко разносилось по Босфору до тех пор, пока лодка с атаманом не скрылась из виду.

А на следующий день, уже на французском паровом катере, в сопровождении французских офицеров, на «Самару» прибыли… члены Объединенного казачьего сельскохозяйственного союза во главе с П.Р. Дудаковым, одетым в казачьи брюки с лампасами «навыпуск», в желтые ботинки, со шляпою на голове. В своей речи Дудаков много говорил о Союзе, о пользе его для казаков, о его демократических началах и тому подобном. Потом он заявил, что платовцы в Болгарию не поедут, так как туда Союзом назначено перевезти кубанцев, и притом беженцев, а не организованную воинскую часть, и что платовцам придется возвратиться на Лемнос. Во всех казачьих невзгодах Дудаков винил только русское командование и атамана. «Вот и теперь, – говорил он, – только начальство ваше виновато, что вы не попадете в Болгарию, а вас отвезут обратно на Лемнос». При этом Дудаков предлагал казакам снять погоны, оставить начальство, выйти из армии и следовать только за ним, Дудаковым, и возглавляемым им Союзом, косвенно намекая, что при таких условиях платовцы еще могут рассчитывать попасть в Болгарию.

Речь Дудакова, собственно говоря, не была закончена. Еще в середине речи то и дело раздавались возгласы: «Почему кубанцы», «Болгарам нужны рабочие, а не донцы или кубанцы», «Что ж мы, хуже кубанцев, что ли?», «Ты-то или к кубанцам приписался, что за них стараешься?» и т. д. Подобные вопросы все громче и недружелюбнее предлагались Дудакову и в конце концов перешли в открытую брань по его адресу. «Знаем тебя давно, помним по восстаниям в Хоперском округе, по Хопру еще помним», «Скинь лампасы», – слышалось кругом. «Вам давно пора ехать в Россию комиссарить», – кричали казаки. Многие предлагали сбросить его в воду. Под общий шум, свист и шум казаков Дудаков как оплеванный ушел с «Самары». Однако на следующий день он вновь прибыл на «Самару» с подарками для женщин и детей. На этот раз он вел себя гораздо лучше, тем не менее это не изменило отношения к нему казаков. «Хочешь задобрить подарками? Убирайся вон, в воду его», – кричали казаки.

Вообще, надо заметить, что посещение «Самары» членами Союза до крайности раздражило казаков. По словам платовцев, Объединенный Союз напомнил им что-то большевистское, чужое, а не свое, казачье, родное. И только посещение их Главнокомандующим, Донским атаманом и, в конце, членом Донского Круга П.А. Скачковым, подтвердившим слова атамана о скорой отправке казаков с Лемноса в Болгарию, несколько успокоило платовцев и оставило среди них отрадное впечатление.

Тем временем Объединенный Союз, организация, не признающая ни власти атаманов, ни авторитета правительств отдельных казачьих войск, ни авторитета русского командования, во имя своих «демократических» принципов, стал всячески противодействовать отправке казаков в Болгарию и путем всевозможных интриг и происков добился того, что платовцы были возвращены на Лемнос. Этому, конечно, немало способствовало и настроение, проявленное платовцами, выгнавшими Дудакова с «Самары».

Все-таки не все находившиеся на «Самаре» донцы были возвращены на Лемнос. Все беженцы (200 человек) и около пятидесяти человек платовцев, вышедших из армии, были отправлены в Болгарию, остальные же, 750 казаков-платовцев, были перегружены на «Решид-пашу» и отправлены на Лемнос. С тем же пароходом поехали на Лемнос и господа Белашев и Фальчиков.

8 июля «Решид-паша» прибыл на Лемнос, и французами была открыта новая запись на работы в Болгарию. Из 800 вакансий – 500 предоставлялось кубанцам и 300 – донцам и терцам – поровну. «Решид-паша» возвратился на Лемнос с 725 казаками (донскими), не принятыми Болгарией, – писал по этому поводу майор Бренн генералу Абрамову. – Делегаты казачьего союза Белашев и Фальчиков, согласно приказанию командира Оккупационного корпуса, сами произведут выбор казаков для отправки. Французский офицер будет сопровождать их по лагерю. Все кубанцы должны быть собраны сегодня в 18 часов во французском штабе, где делегаты и произведут выбор людей. Для обеспечения порядка в 17 часов по лагерю будут ходить жандармские патрули. Разгрузка «Решид-паши» начнется лишь после сбора отъезжающих…»

Генерал Абрамов, желая во имя справедливости отправить в Болгарию платовцев, уже томившихся на судне к тому дню около двух недель, и учитывая, что разгрузка «Решид-паши» может невыгодным образом отразиться на настроении казаков и авторитете командования, решил отправить платовцев в Болгарию хотя бы в виде рабочей партии. «…Находящиеся на пароходе «Решид-паша» казаки, – писал он майору Бренну, – за исключением весьма ограниченного числа людей, изъявляют желание ехать на работы в Болгарию на объявленных Вами и гг. Белашевым и Фальчиковым условиях. Поэтому производить новую запись среди донцов и терцев, в общих интересах сохранения порядка в лагере, нахожу нежелательным. Безусловно, все заявят о своем желании ехать в Болгарию на предлагаемые работы, а производить выбор лиц по политическим или другим соображениям считаю недопустимым. В силу этого, из числа записавшихся кубанцев может быть посажено на «Решид-пашу» лишь то число, которое Вы признаете возможным, не выгружая никого с «Решид-паши» или свезя на берег лишь желающих. Выгружать же насильно и отдать для сего приказание начальнику эшелона генерал-майору Попову я не нахожу возможным. Полагаю, что для болгарского правительства решительно все равно, кто будет работать на его территории – кубанцы, донцы или терцы. Все это дело лишь известной политической партии, в угоду которой я не могу играть благополучием вверенных мне людей, не только Кубанского, но также Донского, Терского и Астраханского войск».

Но французы настаивали на своем. «…Имею честь сообщить Вам категорический приказ, – отвечал майор Бренн, – полученный мною из Константинополя: 1) Белашев и Фальчиков должны сами выбрать людей для отправки в Варну; 2) эти делегаты командированы командиром Оккупационного корпуса. Им будет предоставлена возможность произвести выбор рабочих исключительно по их усмотрению. Один из офицеров будет их сопровождать в лагерях, где находятся кубанцы; 3) высадка возвращаемых на Лемнос донских казаков последует лишь по окончании записи кубанцев и после того, как эти последние будут собраны вместе. Вопрос о донском и терско-астраханском списке не поднимался в Константинополе. Я лично совершенно лишен возможности решить, какого именно войска казаки должны быть отправлены: Кубанские, Донские или Терские. Это дело исключительно делегатов. Вследствие этого я могу лишь сообщить Ваше пожелание делегатам».

Настроение казаков в то время было крайне смятенное. Если они не были в курсе всех подробностей переговоров с французами, то знали, что переговоры эти ведутся и что комкор настаивает на отправке платовцев. Среди последних было уже такое течение – «пусть силой выбрасывают с парохода, а сами мы не пойдем». О том же говорили и на берегу. Говорили, что будто бы французы предъявили ультиматум платовцам, и, если они не сойдут с парохода, французская канонерка откроет по ним огонь. Широким массам не было известно решение французов держать платовцев на пароходе до 9 июля, то есть до тех пор, пока не будет произведена новая запись и записавшиеся не соберутся у французского штаба (очевидно, опасались, что путем записи ненавистные дудаковскому Союзу платовцы вновь просочатся в Болгарию), и пребывание платовцев на пароходе еще более взвинчивало казаков.

Генерал Абрамов, как уже видно из переписки с французами, отказался отдать приказ платовцам о выгрузке. «Во имя справедливости и для выполнения намеченного плана по вывозу всех казаков с острова Лемнос в Балканские государства, – говорил он в приказе по Лемносской группе войск Русской Армии, – в эту очередь на работы в Болгарию должны быть отправлены донцы, и Платовский полк уже находился для этого на пароходе. Заменять одних казаков другими в угоду желаний политических партий – считаю издевательством над казаком и сеянием вражды между братьями-казаками всех казачьих войск. Призываю всех казаков к спокойствию и к предоставлению выезда в Болгарию того эшелона, который уже погружен на пароход и 12 дней ждет своей отправки».

После полудня 9 июля платовцы были высажены французами на Лемнос. Тем временем в лагере происходили другие события. Около 7 часов вечера 8 июля Фальчиков, в коричневом комиссарском френче и шляпе, на французском автомобиле и в сопровождении двух французских офицеров, объезжал лагерь, объявлял казакам, главным образом беженцам, что он набирает рабочих в Болгарию, на постройку железнодорожной линии, и предлагал явиться для записи к нему во французский штаб, где будут составлены списки. В Донские строевые части Фальчиков не заезжал.

Отношение беженцев к Фальчикову было удовлетворительное, он, так или иначе, предоставлял им возможность выезда в Болгарию, но отношение строевых казаков как к самому Фальчикову, так и к другим деятелям Союза было резко недоброжелательное. Казаки видели в Союзе не кооперативное учреждение, устроенное в экономических целях, а партию определенного политического характера, стремящуюся всеми способами, при содействии французов, распылить Русскую Армию, удалить генерала Врангеля, Донского атамана и весь высший командный состав, и самим стать правителями над бывшими воинскими чинами Русской Армии. Случай с платовцами давал тому яркий пример. Тем не менее единичные казаки строевых частей все же шли записываться к Фальчикову, думая хоть как-либо вырваться с Лемноса.

До полуночи 9 июля у французского штаба находилась большая толпа беженцев и шла лихорадочная запись. При этом записывали не только на поездку в Болгарию, но и в Союз, что ставилось непременным условием выезда с Лемноса.

Утром 9-го все записавшиеся с вещами собрались у французского штаба. Собравшиеся представляли собой довольно разношерстную толпу. Главную массу, конечно, составляли беженцы, донцы и кубанцы, но были тут и офицеры, и чиновники, с земледелием никогда и ничего общего не имевшие, и гражданские беженцы интеллигентных профессий, и дамы в ярких платьях, были даже «сменившие вехи» юристы (почти все чины Кубанского корпусного суда и несколько человек из Донского корпусного суда). Вообще тут можно было встретить кого угодно, но настоящих земледельцев, простых казаков, едва ли набралась бы и половина.

Около двух часов дня все это двинулось к пристани. По обе стороны дороги, до самой пристани, были расставлены густые цепи французских стрелков, «порядок в лагере поддерживали», как и при всех отправках французами по первому разряду (в Совдепию, Бразилию), усиленные наряды патрулей. К этому времени у пристани собралась большая толпа строевых казаков, пришедших посмотреть на новоявленных земледельцев. «Вот нас на кого сменяли, с…чи», – ворчали платовцы. По адресу уезжавших из толпы слышались бранные выкрики, зачастую с добавлением крепких словечек. «Да разве же это земледельцы?» – удивлялись другие, глядя на уезжающих. Удивление это было тем более понятно, что среди отправленных было в Болгарию платовцев находилось 742 простых казака, настоящих, природных земледельцев. Вечером «Решид-паша» ушел с лемносского рейда, инцидент был исчерпан, и лагерная жизнь потекла по прежнему руслу.

Но, как это ни странно, фальчиковская и белашевская операция принесла несомненную пользу лемносцам. В данном случае она явилась как бы дезинфекцией лагеря. Она изъяла из строевых частей много всем и всеми недовольного, на все брюзжащего и вечно будирующего элемента, с Фальчиковым убыло много лиц неуравновешенных, колеблющихся и непостоянных, тех, коим не дорога идея сохранения армии и восстановления России, которым безразлично, за кем бы ни идти, лишь бы только это клонилось к их личному благополучию, наконец – с Фальчиковым убыло много беженцев.

Всегда и во всех лагерях, где беженцы жили совместно со строевыми частями, они являлись бичом последних. Особенно остро это ощущалось здесь, на Лемносе. Неряшливо одетые, даже видом своим показывавшие свою «независимость» от русского командования, не связанные не только никакими порядками и правилами внутренней жизни, но и внешнего приличия, они деморализующе влияли на строевых казаков. Хотя беженцы и были организованы наподобие воинских частей, но беженское начальство, начиная с командира беженской бригады и кончая командирами сотен, никаким авторитетом не пользовалось. На Лемносе в их глазах выросло другое начальство – французы, к которым они и обращались со всеми вопросами и которые охотно выступали в этой роли, всячески покровительствуя беженцам.

Как патентованные «беженцы», они получали больше подарков и от американцев, все еще осторожно относившихся к строевым частям из боязни нарушить свой нейтралитет, от французов, снабжавших их с целью пропаганды бельем и обмундированием даже в ущерб строевым частям. Однако, получая больше материальных благ, почти не неся никаких нарядов по лагерю, так как для этого главным образом назначались казаки строевых частей, в моральном отношении беженцы расценивались невысоко, и слово «беженец» вызывало ироническую улыбку не только у русских, но даже и у французов; а простые строевые казаки, завидовавшие беженцам, лучше их материально обставленным, зачастую прибавляли к этому слову и ругательства (хотя и завидовали, но в беженцы шли немногие). Теперь, с операцией Фальчикова, много сотен беженцев навсегда оставили Лемнос.

Прошла неделя с небольшим, и новое событие взволновало лагерь. Вечером 20 июля, при заходе солнца, когда уже спала дневная жара и казаки у палаток готовились к варке ужина, на рейд тихо вошел под турецким флагом пароход «Кюрасунд». Лагерь всколыхнулся. Это не была обычная недельная почта, только что перед этим с Лемноса ушел русский почтовый катер, и приход «Кюрасунда» предвещал какое-либо событие. Начались оживленные разговоры, за толками и предположениями многие забыли про ужин, а наиболее любознательные устремились на пристань узнать от служащих на французском катере русских – зачем прибыл «Кюрасунд».

Полчаса спустя по лагерю и на всех пристанях были выставлены усиленные французские патрули, а еще через полчаса в районе расположения полков французами стало вывешиваться объявление военного губернатора острова Лемнос: «Приказ № 93. Господин Серебровский, – говорилось в приказе, – представитель Бакинских нефтяных рудников, сообщает, что он в состоянии принять новый контингент беженцев от 1000 до 1200 человек (1200 показывает максимальное количество). Пароход прибыл на Лемнос для принятия беженцев, желающих принять условия, которые им предложены для отправки в Баку. Военный губернатор острова Лемнос напоминает, что каждый свободен в выражении своей воли и не может быть задержан ни под каким предлогом. Все сведения, полученные французским командованием, свидетельствуют, что русские беженцы, которые были выгружены в Батуме, были хорошо приняты и что все договоры, принятые г. Серебровским, были исполнены». Далее говорилось, что все желающие ехать должны собраться у французского штаба 21 июля в шесть часов вечера, причем им, кроме собственных вещей, разрешалось взять с собой и по одному одеялу.

Теперь уже было всем ясно, что готовилось очередное нападение со стороны французов. Опять на устах у всех появилось имя известного уже товарища Серебровского с его «амнистией» и работами в Баку. Опять перед казаками встал мучительный вопрос о поездке на родину, опять слабые духом заколебались, заволновались – не поехать ли?

Со стороны командования немедленно были приняты меры воздействия. В частях устраивались собеседования, на которых казакам указывалось, что скоро все части будут перевезены в славянские страны, где жить будет значительно легче, что условия работ в Баку крайне тяжелые и что «амнистия» применяется только на словах, так как, по имеющимся уже тогда сведениям, часть казаков из отправленной товарищем Серебровским первой партии была расстреляна, а часть попала на север, в концентрационные лагеря.

Одновременно с этим информационным отделением был выпущен срочный бюллетень, расклеенный почти на всех витринах и видных местах и распространенный в большом количестве среди воинских чинов лагеря. В бюллетене сообщалось о положении в России, о царившей там безработице, голоде и восстаниях. «Интересно знать, – замечалось в бюллетене на заверения французов в Приказе № 93 о «хорошем приеме в Баку казаков», – от кого получены эти сведения французским командованием? Уж не от станичников ли донцов или, может быть, от тов. Серебровского? Что сейчас делается в Советской России – всем известно: голод, холод и полная безработица, так как все фабрики и заводы постепенно останавливаются. А поэтому ясно, что тов. Серебровскому нужны не 1200 рабочих, которые вообще не нужны в безработной стране, а нужно лишь уменьшить на 1200 человек ряды Русской Армии, которая, даже будучи на Лемносе, все же является угрозой для благополучия Советской власти, особенно теперь, когда и Сибирь, и Юг России охвачены восстаниями».

«С другой стороны, – говорилось далее в бюллетене, – на том же пароходе «Кюрасунд» прибыло одно лицо, которое привезло официальные письменные заявления Главнокомандующего Русской Армии и Донского атамана о том, что вопрос о переезде в Болгарию 7000 донцов разрешен окончательно в благоприятном смысле, деньги на обеспечение указанного количества чинов армии у Главнокомандующего имеются и переведены в распоряжение болгарского правительства».

«Помните, станичники, что чем меньше мы будем эвакуироваться в Грецию и Советскую Россию, тем вернее, что хозяева настоящего положения, убедившись в бесплодности своих попыток распыления, постараются удовлетворить наше законное желание отправить нас туда, куда нам хочется, – в Болгарию. Станичники, очередь за стойкостью и выдержанностью ваших убеждений и нервов».

Этот бюллетень, особенно сообщение о благоприятном разрешении вопроса о переезде в Болгарию, успокоил казаков, окончательно убедив колеблющихся – не ехать в Советскую Россию, но французы, интересы которых могли пострадать, отнеслись к нему иначе. Опасаясь, что казаки не поедут в Советскую Россию, что затраты по фрахтованию такого большого парохода, как «Кюрасунд», пропадут даром, они пошли на крайние и не совсем корректные способы борьбы с русским командованием.

С шести часов утра 21 июля в расположении частей появился французский автомобиль, сопровождаемый сильным конвоем конных французских жандармов. В автомобиле, кроме французских офицеров (начштаба капитана Перре и других), находился небезызвестный в лагере провокатор – казак Чиков. Автомобиль этот часто останавливался, и на всех киосках, стенах, водоемах, всюду, где только можно было, Чиков расклеивал ответное «объявление» французов: «О. Лемнос. Военный губернатор, 21 июля 1921 года. Ложные сведения распространяются по лагерю. Единственная правда только в приказе № 93. Все остальное фантазия. Начальник штаба Перре».

С первых же минут появления в лагере автомобиля и после первого же расклеенного «объявления» отношение казаков к записи в Баку, а следовательно, и к французам, выявилось в резкой форме. Несмотря на присутствие усиленного конвоя французских жандармов, появление автомобиля в частях встречалось громким криком, свистом и улюлюканьем. По адресу французов кричали нецензурные слова. Особенно возмущал казаков Чиков. В расположении между Платовским и Терско-Астраханским полками была даже попытка вытащить его из автомобиля и расправиться с ним, и только лишь конные жандармы, подкрепленные находившимся вблизи пешим патрулем, спасли Чикова от самосуда.

В девять часов на пристань явилось для поездки в Баку всего три человека. Тогда в девять с половиной часов в расположении лагерей вновь появился в сопровождении конных жандармов французский автомобиль, в котором находился капитан Перре с двумя французскими офицерами и неизменным казаком Чиковым. Автомобиль останавливался в тех местах, где был расклеен информационный бюллетень, и капитан Перре перечеркивал красным карандашом каждый из таких бюллетеней и собственноручно делал по-русски надписи: «Это неправда», «Это ложь», «Врут, врут», подписываясь при этом – Н.Ш. Перре.

Тут же расклеивалось объявление военного губернатора острова Лемнос за № 2217: «Лемнос, 21 июля 1921 года. Вследствие того что порядок объявления приказа № 93 не обеспечивает осведомления, будут приняты следующие меры: французский офицер обойдет каждую часть и прочтет приказ перед собранной для этого частью (офицеры в каждой части на правом фланге). В 11 часов – батальон беженцев, училища и госпиталя. В 13 часов – Терский, Платовский и прочие полки, с востока на запад. Желающие ехать будут сейчас же отправлены. Бренн».

Еще большими криками, свистом, бранью и улюлюканьем встречали и провожали казаки автомобиль. Одна женщина из беженского лагеря обратилась к капитану Перре со словами: «Когда вы бросите нас мучить? У многих из нас казнены большевиками в России дети, мужья, отцы и матери, а вы принимаете все меры к тому, чтобы нас уехало возможно больше в Баку, на новые казни к большевикам». Но эти слова, по-видимому, мало смутили Перре, продолжавшего делать свое дело и в других частях, причем несколько бюллетеней были им сорваны с витрин.

С одиннадцати часов началось обещанное французами «осведомление» казаков с приказом № 93. В беженский лагерь, в автомобиле, с обычной охраной, опять прибыл капитан Перре. Он предложил собравшимся беженцам отправиться на работы в Баку, утверждая при этом, что ранее ехавшие туда беженцы были приняты хорошо, что в Болгарию русских больше пускать не будут и что все то, что сообщается по этому вопросу русским командованием, является ложью. Однако в результате этого опроса из всего беженского лагеря пожелал отправиться в Баку только один человек.

По пути в Атаманское военное училище капитан Перре заехал в расположение конной Кубанской сотни и обратился было к кубанцам с аналогичным предложением, но ему не дали говорить, так как сотня стала кричать громкое «Ура!» Главнокомандующему, после чего капитан Перре со словами, сказанными по-русски: «Если это не глупо, то кричите», немедленно уехал.

В Атаманском военном училище к приезду капитана Перре были выстроены все юнкера, нестроевая сотня училища и слушатели офицерских курсов, последние в своем расположении. С теми же словами, призывая верить только обещаниям товарища Серебровского и французским объявлениям, капитан Перре предложил юнкерам отправиться в Баку. Однако докончить своей речи ему также не пришлось. Со стороны юнкеров и казаков послышались слова: «Довольно, знаем вас хорошо», а одним из офицеров училища был предложен вопрос – кем перечеркивался наш бюллетень и делались на нем надписи «врут», «лгут» и тому подобные. Когда капитан Перре ответил «мною», то предложивший этот вопрос офицер после ответа капитана Перре сказал: «Я думал, что этот бюллетень перечеркивался и срывался мерзавцем Чиковым, но я не мог допустить, чтобы французский офицер, тем более начальник штаба, мог позволить себе делать это». Поднялся шум и свист по адресу французов, которые, не заезжая к выстроенным офицерам курсов и юнкерам Кубанского Алексеевского военного училища, уехали в свой штаб.

В четырнадцать с половиной часов капитан Перре отправился для опроса в расположение полков. В Каледино-Назаровском полку, как и в беженском лагере, он старался не только склонить казаков к поездке в Баку, но и поселить недоверие к русскому командному составу и подорвать веру казаков в переезд в Балканские государства. Молча выслушали калединоназовцы всю речь капитана Перре до конца, не прервав ее ни одним вопросом или криком, и молча же разошлись по палаткам. Ехать в Баку никто не пожелал.

Не то было в Платовском полку. Казаки, все еще озлобленные на французов, принявших сторону Белашева и Фальчикова и не пустивших их в Болгарию, а теперь снова предлагавших Совдепию, встретили капитана Перре с камнями в руках. Неминуемо разразилось бы несчастье, могущее повлечь за собой большие бедствия на голову казаков и усугубить и без того нерадостную жизнь их на острове, но командир и офицеры полка успокоили казаков, которые и разошлись по палаткам, не выслушав до конца речи капитана Перре и кидая злобные взгляды на сидевших в автомобиле французов. Среди платовцев, как и терцеастраханцев, которых затем посетил капитан Перре, также не нашлось ни одного желающего ехать в Баку.

В семнадцать часов на пристань прибыло еще два человека, желающих отправиться в Баку. Поздним вечером подошло еще три человека. Ночью громадный «Кюрасунд» ушел с Лемноса, увозя на борту всего лишь девять человек. Французская атака была отбита по всему фронту. Твердость духа и сплоченность казаков победили на этот раз происки французов, и вера в командование, в армию, в великое русское дело взяла верх над французскими наветами.

Из отдельных эпизодов «боя» своей яркостью выделился инцидент с юнкером Алексеевского училища (в чине хорунжего) Полянским, наглядно показывавший сплоченность казаков, желание их идти на выручку один другого и ярко обрисовавший повышенность и напряженность бывшего тогда настроения. В беженском лагере, когда многие беженцы, задавая капитану Перре вопросы, полемизировали с ним, юнкер Полянский назвал его пьяницей, ошибочно полагая, что он говорит не с капитаном Перре, а с переводчиком, за что тут же был арестован и отправлен во французский штаб. Весть об аресте французами юнкера с быстротой молнии облетела весь лагерь. Пошел слух, что он будет насильственно отправлен в Баку, нашлись люди, видевшие, как юнкера Полянского «повели на пристань № 3, где собирались отправляемые в Баку», и даже «посадили в катер и повезли на пароход».

Начальник Алексеевского военного училища, получив донесение, что «французские власти арестовали юнкера Полянского и повели его на пристань № 3 для отправки на пароход «Кюрасунд», идущий в город Батум», под впечатлением минуты, желая спасти своего юнкера, взял бывшую на строевом занятии сотню юнкеров с винтовками (как были на занятии, без затворов) и повел ее к пристани № 3, надо заметить – усиленно охраняемой французскими стрелками. К счастью, на пути ему встретился капитан Перре. Узнав от последнего, что юнкер Полянский находится не на пристани, а во французском штабе и что в Совдепию он отправлен не будет, начальник училища приказал полусотне возвратиться обратно в училище. На этом происшедший инцидент закончился. Юнкер в чине хорунжего Полянский был судим в Константинополе французским военным судом, приговорен к двумя неделям ареста и на Лемнос уже более не вернулся.

В приказе по лагерю Калоераки за № 43 генерал Абрамов, «считая факт оскорбления на словах офицера французской армии юнкером Полянским и неуместный вызов начальником Алексеевского военного училища вооруженной хотя бы и не действующим оружием (винтовки без затворов) команды явлениями крайне прискорбными в наших отношениях к доблестной французской армии и ее командованию», объявил начальнику Алексеевского военного училища замечание за «неуместный вызов вооруженной команды», юнкера Полянского, «в случае передачи его в руки русских властей», предал суду «за оскорбление на словах должностного лица при исполнении последним служебных обязанностей» и от лица всего русского лагеря принес извинение французскому губернатору острова Лемнос майору Бренну за совершенные означенными лицами поступки.

Французская атака была отбита. Снова потекли серые лемносские будни, только теперь казаки жили нетерпеливым ожиданием обещанной отправки в Болгарию. Но французы, обескураженные неудавшейся записью в Баку, озлобленные твердостью казаков, не пошедших на их уговаривания, инцидентами и вообще резким к ним отношением казаков при объезде лагерей, начали проявлять свое озлобление целым рядом грубых и обидных поступков с русскими и репрессивных мер, иногда очень чувствительных для обитателей лагеря.

Как и всегда бывало перед всякими отправками в Совдепию или Бразилию, французы применяли различного рода репрессии с целью создать для казаков лишний стимул к оставлению Лемноса и поездке в указываемом направлении. Обычными мерами были уменьшение пайка и запрещение пропусков за черту лагерного расположения. После отправок паек вновь не увеличивался, но пропуска или разрешались официально, или фактически ослабевала охрана лагерей, и казаки опять получали возможность более или менее свободно ходить по окрестным деревням.

Так было и теперь. За день до прибытия на Лемнос «Кюрасунда» у французского штаба было вывешено объявление военного губернатора острова Лемнос от 18 июля 1921 года – Приказ № 92 (следующим – Приказом № 93 – были объявлены условия товарища Серебровского для отправки в Баку; см. выше), которым объявлялось: «На острове началась эпидемия оспы, вход в зараженные деревни Кандию, Партьянос, Паспераго и вообще выход из лагеря запрещен. Французские и русский караулы из этих деревень будут выведены и заменены постами на дороге. Всякое лицо, задержанное в этих деревнях, будет заключено в карантин за проволокой. Бренн».

Сколь широкие размеры приняла эпидемия оспы в названных деревнях и как велика была опасность занесения ее в лагерь – не установлено, но на казаков запрещение выходить за лагерную черту произвело удручающее впечатление. Не говоря уже о том, что лагерь Калоераки, расположенный на голом, каменистом, выжженном солнцем скате горы, со слабыми признаками растительности, у загаженного берега моря, был очень непригляден, и прогулки в деревни являлись не только развлечением, но и гигиенической необходимостью для казаков, прогулки эти были необходимы и в материальном отношении. Дело в том, что никто из обитателей лагеря не удовлетворялся выдаваемым французами пайком и почти все что-либо да прикупали – хлеб, рис, макароны, разные приправы к еде, а главным образом – зелень, фрукты и овощи. Все это, конечно, можно было достать и в лагере, в различного рода лавках и ларьках, или у перекупщиков-спекулянтов – греков и русских беженцев, но втрое дороже. Поэтому казаки и ходили в окрестные деревни – как раз в Кандию, Партьянос и Паспераго, где покупали необходимые продукты из первых рук. Теперь, с установлением карантина, эта возможность отпала.

Два раза обращался генерал Абрамов к французам с просьбой «назначить смешанную франко-русскую врачебную комиссию при участии, если представится к тому возможность, греческих врачей – для срочного осмотра ближайших к лагерю греческих селений с целью определения степени распространения эпидемии и для принятия соответственных мер к усилению или ослаблению карантина» или хотя бы выдать разрешение русскому врачу на посещение деревни Кан-дии – «для выяснения размера эпидемии заболевания оспой среди местного греческого населения и уже принятых и принимаемых мер в настоящее время к ликвидации этой эпидемии», но никакого ответа не получил.

По сообщению же греческих властей, эпидемии оспы на Лемносе не было. Если и было несколько случаев заболевания оспой, то это было обычным явлением на острове, где население, особенно мусульманская его часть, неохотно производит противооспенные прививки, причем как административная, так и санитарные власти не считали нужным ограничивать посещение русскими греческих деревень (имеется даже отношение греческого губернатора). Естественно, что на такой карантин со стороны французов можно было смотреть не только как на очередную репрессивную меру, но и как на глумление над нашим бесправным положением «на законном основании» – под видом карантина. Казаки остались запертыми в загаженном каменистом лагере, у вонючего берега моря.

Примириться с этим было трудно, и казаки, вынужденные необходимостью, стали ходить в деревни на свой страх и риск, тайком, минуя французские посты. На этой почве возник целый ряд мелких инцидентов с французами, причем французские жандармы, в порыве ли особого служебного рвения, озлобления или действуя согласно преподанным им инструкциям, зачастую задерживали даже легальных лиц, отлучавшихся из лагеря по делам службы, а чернокожие дикари-стрелки сенегальцы, учитывая общее настроение, вновь начали нападать на русских женщин, как это бывало в Санджак-Тепе.

Как на особенно яркий случай такого рода, можно указать на случай с чиновником Васильевым и женой чиновника Б.

Около пяти часов вечера 11 августа помощник заведующего довольствием Атаманского военного училища чиновник Васильев, совместно с артельщиком вахмистром Монастырским, поехал к греку-булочнику, жившему в полукилометре расстояния от деревни Партьянос и выпекавшему училищу хлеб из отпускаемой для юнкеров муки. Такие поездки совершались регулярно, были делом обычным, и французы о них, конечно, знали, тем более что совершались они на казенных лошадях. Когда чиновник Васильев и вахмистр Монастырский, сдав греку привезенную муку, взвешивали выпеченный хлеб, к помещению подъехали два французских жандарма, которые, потребовав у чиновника Васильева пропуск и услышав от него, что такового у него нет, арестовали чиновника Васильева и вахмистра Монастырского и повели в свой штаб, несмотря на то что чиновник Васильев объяснил им по-французски, что он приехал сюда по служебным делам.

Во французском штабе арестованных встретил лейтенант Лелю, направивший их к майору Бренну, но так как последний объясняться с ними не пожелал, то лейтенант Лелю отправил чиновника Васильева и вахмистра Монастырского на гауптвахту, предварительно записав их имя, фамилию, название части и сказав, что сегодня уже поздно заниматься их делом, а это он сделает рано утром. Лошади были сданы на русскую конюшню. «Наутро, по сигналу трубы, часов в пять утра, нас подняли, – доносил титулярный советник Васильев, – и явившийся капрал приказал выходить на работу, причем принес лопату, которую вручил Монастырскому, а мне кинул кирку и сказал, чтобы я шел на работу. На это я ответил, что болен и работать не могу. Капрал озлился, кинулся было на меня, но я ему сказал по-французски, чтобы он до меня не касался и что я болен, не могу работать, прошу доктора и офицера, после чего один из капралов пошел и явился в сопровождении офицера, кажется в чине лейтенанта (маленького роста, с остриженными усиками, в пенсне), который, ничего со мной не говоря, сразу стал крикливым голосом приказывать, чтобы я взял кирку и шел на работу, но я и офицеру стал объяснять, что я болен, прошу доктора и не могу работать.

Лейтенант рассвирепел, выхватил браунинг, вставил обойму и, наставив револьвер в упор, стал считать до трех, и, видя, что я не боюсь его угроз, приказал капралу вызвать из караульного помещения двух чернокожих, и когда те явились, то скомандовал им «на-руку» и приказал им колоть меня, что негры и стали исполнять, причем никакие мои доводы к лейтенанту не помогли. Наступая на меня, негры прокололи мне брюки и заставили попятиться назад, но, видимо, этой травли лейтенанту было мало и он приказал меня толкать в спину прикладом. Один негр, усердствуя в исполнении приказания, и особенно свирепый, вырвал мне штыком из рукава большой лоскут, но, к счастью, не поранил руку. Видя бесполезность и полное мое бессилие бороться с вооруженными людьми, я принужден был взяться за кирку и, подталкиваемый неграми, пошел на работу, которая состояла в том, что нас заставили делать проволочные заграждения – гауптвахту с двумя рядами колючей проволоки. Во время работы надо мною стоял вооруженный негр, который не давал мне отдыха ни на минуту, грозя размозжить прикладом голову, и часто заносил надо мною приклад. Проработав через силу до 11 часов утра, я растер до кровавых мозолей и пузырей руки; наконец нам дали отдых до 2 часов, а затем опять погнали на работу и заставляли делать проволочные заграждения, но уже больше к насилиям не прибегали, так как и негры видели, что я работал выше сил, да и негры были, видимо, человечнее лейтенанта. По окончании работы, в шесть часов вечера, нас больше не беспокоили и перевели за устроенное нами же проволочное заграждение. В восемь часов вечера явился капрал, человек очень интеллигентный, сказал мне по-французски, что губернатор сделал мне подарок и приказал освободить из-под ареста, а то бы сидеть пришлось долго». Все это было подтверждено и вахмистром Монастырским.

А через десять дней после описанного французские солдаты совершили гнусное нападение на русских женщин. 21 августа жена поручика Н. вместе с женою чиновника Б. гуляли в черте лагерного расположения, по шоссе в деревню Паспераго. Было около восьми часов вечера, они уже возвращались домой, когда их остановили два чернокожих стрелка-сенегальца, спросившие, говорят ли они по-французски. Жена поручика Н. ответила утвердительно, после чего один из них вступил в разговор. В это время другой, высокого роста, схватил жену чиновника Б. и, угрожая ей обнаженным штыком, потащил в сторону. Видя это, жена поручика Н. хотела было бежать в лагерь, дабы вызвать кого-либо из мужчин, но говоривший с нею солдат стал ее удерживать, и только лишь благодаря его нетрезвому состоянию (оба они были пьяны) жене поручика Н. удалось оттолкнуть его и прибежать в лагерь, где она тотчас же сообщила о случившемся. Наутро жены поручика Н. и чиновника Б. заявили об этом во французском штабе, где, записав их показания, объявили им, что они будут вызваны опознать виновников. Вызваны они, конечно, не были. Дело это заглохло, по-видимому, было замято, как и дело об издевательствах над чиновником Васильевым, как и много-много других дел насилия французов над русскими.

Иногда озлобление французов выливалось в грубом и унизительном обращении с русскими и в оскорбительных поступках. Так, например, 24 августа, «на французской» пристани № 3, во время погрузки командой от 3-го Донского Каледино-Назаровского полка различного интендантского имущества, в частности больших палаток со столбиками, связанных в тюки по нескольку штук, французский сержант, наблюдавший за работами, увидев, что один из таких тюков несли три казака, с криками и бранью набросился на них и нанес удар по лицу казаку Чернову. Очевидно, французу показалось ненормальным, что трое, а не двое казаков несли легкий, по его мнению, тюк. Случай этот до такой степени возмутил казаков, что они готовы были броситься на этого сержанта, несмотря на присутствие на пристани вооруженного французского караула, и только энергичное вмешательство в дело начальствовавшего в команде хорунжего не дало разыграться инциденту, который мог бы привести к очень печальным последствиям. «Принимая во внимание слабое физическое сложение казаков, несших эту пачку, – доносил названный хорунжий своему сотенному командиру, – я считаю это явление нормальным для казаков, да и не дело французов вмешиваться в такие мелочи, как переноска пачки двумя или тремя казаками. Прошу засвидетельствовать такое варварское обращение с рабочими со стороны французов и предупредить их на будущее время, что таким обращением они вызовут казаков жестоко расправляться с ними, вплоть до убийства виновника на месте».

И это не были только слова. Если французы, озлобленные на казаков, не поддававшихся распылению, как они того добивались, проявляли свое озлобление рядом репрессивных мер и грубых выходок, то и казаки, обманутые французами, в которых они видели вчерашних союзников, а сегодняшних врагов (по казачьим понятиям, всякий, кто так или иначе содействует большевикам, является их непримиримым врагом), накапливали в себе скрытую, глухую, но громадную злобу против французов. Пропасть между бывшими союзниками ширилась, росла все более и более, все непримиримее и резче становились отношения между ними. У французов эта злоба постоянно выливалась, сквозила всюду, от распоряжений военного губернатора острова до окрика последнего солдата-чернокожего. У казаков пока была скрыта. И много потребовалось русскому командованию проявить энергии, такта и выдержки, чтобы эта злоба казачья не вылилась наружу и не привела бы к самым печальным и неожиданным для французов последствиям. «Прошу привлечь к ответственности сержанта, – писал генерал Абрамов майору Бренну, – позволившего себе издеваться над безоружными людьми, пользуясь тем, что всякое возражение против даже произвола признается французскими властями оскорблением французского командования». Ответа на это не последовало, и, надо полагать, сержант, ударивший казака Чернова, остался безнаказанным. Это было в порядке вещей.

Следуя по пути репрессий и различного рода ущемлений, французы не обошли и русские госпитали. Островные греки, пользуясь тем, что на Лемносе случайно оказались вполне оборудованные лечебные заведения с целым штатом опытных врачей-специалистов, длинной вереницей потянулись в русские госпитали и лазареты, неся с собой многолетние болезни и страдания. Не только следуя принципам общеврачебной этики, но и ради человечности, русские врачи оказывали помощь всем приходившим к ним островитянам. При этом многим грекам были произведены сложные хирургические операции. Разумеется, при операциях или в тех случаях, где требовалось клиническое наблюдение, больных помещали в госпитали на свободные места, конечно, на собственное их иждивение. В первые же месяцы русские врачи сделались настолько популярными среди местного населения, что к ним стекались за помощью со всех концов острова. Бедные лечились бесплатно, богатые платили – кто сколько мог. Этот побочный заработок служил большим подспорьем русским врачам.

Такое лечение греков производилось с ведома и французского командования на острове Лемнос, и французских врачей. «С основания Кубанского госпиталя № 2, – доносил главный врач Донского № 1 сводно-полевого запасного госпиталя, – лечение греков в госпитале производилось русскими врачами с ведома французских властей. Часто русские врачи на французских автомобилях французскими властями возились в селения греков к больным (хирург Сидоренко). Иногда греки принимались в госпитали, но всегда с ведома французского врача. В последнее время Апостолиди лежал при участии в консилиуме врачей французского врача Камю. О прибытии грека Николаи был уведомлен военный губернатор Бренн. Что касается амбулаторного лечения греков, то со стороны французских врачей не только не встречалось препятствий, но и французские врачи присылали к специалистам госпиталя своих больных греков».

И только теперь, когда пошла полоса репрессий, этому был положен неожиданный конец. 6 сентября французским губернатором острова Лемнос был издан Приказ № 96, которым «для всех иностранцев воспрещалось: 1) Посещение помещения госпиталя без разрешения французского врача. 2) Получать советы и лечение в госпитале № 2. 3) Все греки, находящиеся на лечении в госпитале, должны быть изгнаны. 4) Как дисциплинарная мера – воспрещается отпуск медикаментов в госпиталь впредь до разрешения французского врача Хюга». Все греки, даже тяжелобольные или только что оперированные, были выброшены из госпиталя. Из «иностранцев» остались только французские солдаты, которых их врачи предпочитали помещать в русские госпитали, не желая лечить у себя. Это была последняя крупная репрессия французов, но мелкие ущемления производились чуть ли не ежедневно, вплоть до самого отъезда в Болгарию.

Остается сказать несколько слов об отношениях с греками. Выше уже говорилось, что греки, будучи православными христианами, очень тепло относились к своим единоверцам-казакам, заводили с ними дружеские отношения и всячески старались показать им свое расположение. В первые дни по прибытии казаков на остров в деревнях, куда немедленно же устремились казаки, греки давали им хлеб, работу, приглашали в гости и вообще проявляли в них свое участие. И только лишь тогда, когда казаки буквально наводнили деревни, небогатые островитяне, которым и самим-то едва хватало на жизнь, несколько изменили свое отношение, но только лишь в том смысле, что не так уже охотно подкармливали казаков.

Характерно, что греки, торговцы по натуре, хорошо относясь к русским и стараясь постоянно проявить это, тем не менее, где только можно было, пользовались случаем поживиться от них всеми способами, до обмана и обвешивания включительно. Были и крупные покушения. Еще осенью и зимой, мучимые голодом и холодом, казаки зарезали несколько греческих баранов и разобрали на топливо крыши ближайших необитаемых и полуразвалившихся уже построек. Потерпевшие подали заявления с просьбой о возмещении убытков мэру города Мудроса, а последний передал их французам. Проведав о том, что французы очень благосклонно отнеслись к претензиям и обещали удовлетворить их удержанием из отпускаемого казакам рациона, греки массами стали подавать заявления мэру о причиненных им якобы казаками убытках, причем заявления эти мэр направлял французам.

И вот в первых числах апреля французы передали все эти заявления генералу Абрамову, указав, что если требования греков не будут удовлетворены из средств русского командования, то они вынуждены будут удовлетворить их за счет отпускаемого казакам довольствия. Общая сумма всех претензий превышала 30 000 греческих драхм. Так как большинство этих претензий, уже при первом взгляде на них, казалось не только сильно преувеличенными, но и дутыми, то по приказанию генерала Абрамова была образована особая комиссия, которой и надлежало определить точную сумму причиненных грекам убытков. В комиссию, кроме русских, вошли представители от французов и от местного населения.

10 апреля комиссия приступила к работам. Заседания происходили в городе Мудросе, в здании мэрии. Уже с первого же заседания обнаружилась фиктивность чуть ли не половины всех претензий. Так, например, некая госпожа Петропулос, проживающая в деревне Дрепаниды, почти в пятнадцати километрах от лагеря, искала с казаков убытки за похищенные у нее тридцать повозок тесаных камней. При разборе этой претензии даже заседавшие в комиссии греки усомнились в справедливости требований госпожи Петропулос, причем тут же и оказалось, что она уже судилась за эти камни с одним из своих соседей, проиграла дело и, как в последнюю, наивысшую, по ее мнению, инстанцию, обратилась к французам, ища убытки… с казаков. По словам госпожи Петропулос, ей посоветовали это сделать греческие же власти, полагая, что французы не будут разбираться в справедливости всех требований и заплатят. Некоторые искали убытки за павших овец, утверждая, что их съели казаки. Цены при этом за овец назначались самые высокие, никогда не слыханные на Лемносе, такие, какие могла только допустить греческая фантазия. Если и было действительно зарезано казаками несколько штук овец, то претензий было предъявлено за несколько сотен, причем оказалось, что казаки истребляли овец чуть ли не во всех деревнях острова.

Согласно приказу комиссия должна была закончить рассмотрение всех претензий в три дня, но на деле работа ее затянулась на несколько недель. Греки-жалобщики доказывали справедливость своих претензий длиннейшими многочисленными объяснениями, по восточному обычаю приводя с собою в комиссию, как в суд, не только свидетелей, но и родственников, и даже хороших знакомых (очевидно, полагая, что чем больше будет народу, тем лучше, убедительнее), которые также пытались давать длиннейшие объяснения. Члены комиссии зачастую бывали в критическом положении, не будучи в состоянии разобраться, кто из этих греков жалобщик, кто свидетель, кто родственник, кто просто любопытный, тем более что переводчики-греки выступали временами не только в качестве таковых, но и в качестве свидетелей и даже заинтересованной стороны, будучи родственниками или знакомыми жалобщиков, и сообразно с этим и переводили.

Затяжка работы комиссии грозила привести к печальным результатам, так как французский представитель, будучи недоволен этой затяжкой, неоднократно высказывал, что французы удовлетворят все претензии греков полностью, а это значило уплатить грекам 30 000 драхм или перейти на более сокращенный паек. Немало затруднял работу комиссии разбор действительных претензий от фиктивных, причем неоднократно приходилось делать выезды на места. В претензиях за разобранные постройки или вытоптанные пашни указывались места, так далеко лежащие от лагеря, что трудно было предположить, что казаки смогли принести оттуда в лагерь бревна или доски или прийти туда в таком количестве, чтобы вытоптать поле. Конечно, были казаками и разобраны ближайшие постройки и вытоптана часть прилегающих к лагерю пашен, но все это далеко не в столь громадных размерах, как указывалось в претензиях.

Но самое пикантное обнаружилось в конце заседаний комиссии, когда оказалось, что истцы – Димитриадис и Захариадис – в то же время являются и членами комиссии. Оба они – местные купцы, довольно состоятельные. Захариадис искал за похищенные у него со строящегося у пристани дома строительные материалы, причем совершенно не было никаких доказательств, что похищены они были казаками, наоборот, некоторые греки-свидетели утверждали, что это случилось еще до прихода казаков на Лемнос, а Димитриадис искал за расхищенные у него пустые бидоны из-под керосина и старые корзины из ивовых прутьев для рыбы. Бидоны были старые, ржавые, худые и уже никуда не годные, валялись они на пристани никем не охраняемые, как хлам. Там же, в общем мусоре, валялись и старые полусгнившие корзины. Никто не знал хозяина этого хлама, и его разбирали на разные хозяйственные поделки – печи, двери, топчаны, изгороди для полей и усадеб. Часть была взята казаками, а большая часть была разобрана и разбиралась еще греками на их домашние поделки. И вот теперь нашелся этому хламу хозяин, искавший за них как за новые, по наивысшей цене, член комиссии – купец Димитриадис. Наконец, через несколько недель комиссия закончила свою работу, исчислив все причиненные грекам убытки в 4450 драхм.

Из отдельных инцидентов с греками, если не считать нескольких ограблений греческими жандармами бродивших по деревням казаков, обращает на себя внимание случай избиения подхорунжего Плешакова. Дело было так: около восьми часов вечера 17 апреля, по дороге от пристани Мудрое в санитарный городок, на проходивших русских священника Р. и доктора Ф. напали двое пьяных греков и начали их избивать. Вступившегося за избиваемых подхорунжего Плешакова в свою очередь стали избивать, при содействии пьяных греков, чины греческой полиции города Мудроса Петр Конотас и Христос Корвелос, которые были также пьяны. Избив, полицейские привели Плешакова в мэрию города Мудроса, связали и несколько раз принимались избивать рукояткою штыка, палашом, кулаками и ногами, в передышках попивая коньяк. Только после настойчивых требований русских властей подхорунжего Плешакова освободили и доставили в лазарет, где он и был положен на излечение. В официальном сношении генерал Абрамов просил привлечь к ответственности истязавших подхорунжего Плешакова чинов полиции, и префект полиции города Мудроса заверил его, что к наказанию их принимаются меры. Тем инцидент и был исчерпан.

Подводя итоги отношений с греками, можно сказать, что в общем-то даже с указанными мелкими инцидентами, которые неизбежны всюду и везде, отношения эти были дружественные и благожелательные. Русские принимали участие во всех устраивавшихся греками празднествах и народных гуляньях, греков неизменно приглашали на русские праздники, на спектакли и концерты в театре. Эти отношения приняли бы еще более близкий характер, если бы не ревнивые взгляды французов, в последнее время запрещавших даже русскому оркестру играть в греческих деревнях на празднествах.

А с французами отношения становились все более и более натянутыми. Мстя казакам за неудавшуюся отправку в Баку с товарищем Серебровским, французы одновременно усиленно старались отправлять их в Грецию. Чуть ли не каждый день у французского штаба появлялись все новые и новые объявления, одно заманчивее другого, где казакам предлагалось отправиться в Грецию, причем отъезжающим с каждым днем давалось все более и более всяких благ земных (белье, обмундирование, ботинки и т. д., см. выше). «Ишь, отыграться хотят, – иронизировали казаки. – Вот когда будут все обмундирование и по тысяче драхм давать, тогда и поедем». И действительно, несмотря на все приманки, не шли в Грецию, веря обещаниям командования отправить их в Болгарию. Всего с 24 июля по 20 августа уехало тогда в Грецию 108 человек, тогда как в предыдущий месяц, с 1-го по 24 июля, уехало туда 620 человек.

Тем не менее настроение казаков в августе было самое отчаянное, пожалуй, за все время пребывания на Лемносе. Как говорят, последние дни и особенно последние часы пребывания в тюрьме самые тяжелые для заключенного, и это положение вполне применимо было и здесь, к казакам, на Лемносе. Длинными-длинными казались дни, томительными годами тянулись недели, а обещанной отправки все не было и не было. Переговоры с болгарами затягивались на неопределенное время, в переговоры вмешивались французы, настаивавшие на отправке галлиполийцев, и казаки нервничали, не будучи в курсе переговоров и не видя их близкого конца.

Французы злорадствовали. «Из словесных сведений, – говорилось в объявлении военного губернатора острова Лемнос от 2 августа, – полученных 1 августа от отдельных из приехавших представителей французского командования в городе Константинополе, выяснилось, что никакой отправки с острова Лемнос в Балканские государства – Сербию и Болгарию – не предвидится. Из Галлиполи отправятся 3500 человек. Из Галлиполи ведутся переговоры с Болгарией по поводу остальных 7000 человек».

Приближалась зима, и перспектива опять зимовать на Лемносе особенно удручала казаков. «Это хуже каторги, – говорили они. – Хоть куда-нибудь, хоть на край света, только бы на Лемносе не оставаться», – и еще с большим нетерпением ждали желанной отправки. А тут еще из Болгарии стали приходить письма от уехавших туда казаков, где они в соблазнительных красках рисовали тамошнюю привольную, сравнительно с лемносской, жизнь. Это еще более нервировало казаков. Напряжение росло. Оно уже граничило с отчаянием, когда 26 августа у французского штаба, чуть ли не в единственном экземпляре, появилось объявление об отправке в Болгарию.

Не раз уже отмечалось, что насколько радостно сведения об отправках в славянские страны встречались казаками, настолько холодно и сухо передавались они французами, и уже в одном этом даже сказывалась затаенная вражда из-за неудавшихся попыток поставить на своем и заставить всех выехать если не в Совдепию, то в Грецию. Так случилось и на этот раз. Не было широковещательных плакатов, не пестрели объявления с описанием заманчивых предложений, по лагерю не разъезжали в автомобиле французские офицеры и не опрашивали казаков об их желании, пристаней и всех перекрестков лагеря не украшали величественные патрули чернокожих, только единственный небольшой клочок бумажки извещал казаков о радостном событии:

«Военный губернатор. Лемнос. 26 августа 1921 года. Копия телеграммы, полученной от Главного французского командования 15 августа 1921 года:

1 – Русские беженцы, находящиеся на Лемносе, будут направлены в Болгарию эшелонами по 1000 человек, всего 4000 человек.

2 – Распределение по эшелонам будет установлено русским командованием.

3 – Первый и второй эшелоны, отправляющиеся в Бургас, будут погружены на пароходы «410» и «412», отходящие из Константинополя, «410» – 25 августа и «412» – 26 августа.

4 – Материал, который русские беженцы могут взять с собой, предусмотрен приказом № 3188/4с от 17 июня.

5 – Инструкции высылаются пароходом «410».

При всех отправлениях в Балканские страны русские беженцы будут снабжаться следующим имуществом. 1 кухня на 225 человек. 1 палатка «Марабу» на 10 человек. Добавок в У будет дан для палаток. Маркиз брать не разрешается. Не разрешено брать матрацев и кроватей санитарной части, как французской, так и купленной у англичан. Французское командование не будет касаться всего имущества, выданного Красным Крестом, которое ему не принадлежит.

Полковник Дейре».

Но это радостное известие с быстротой электрической искры облетело казаков и скоро стало достоянием всего лагеря. Наконец-то отправка в Болгарию, то, что было заветным желанием, давно и бережно лелеянной мечтой, стало событием завтрашнего дня. Теперь уже нечего бояться кошмарной зимовки на Лемносе, скоро кончится недоедание, и происки и репрессии французов отойдут в прошлое. «Едем в Болгарию, собирайся, едем в Болгарию», – ликовали казаки.

И характерно, как только предстала возможность выйти из-под французской опеки, начала сглаживаться злоба к французам. «Ну, брат, прощай, до свиданья, – обращались казаки к чернокожим, – поели ваших консервов, и довольно. Теперь едем в Болгарию! Не поминай лихом! Теперь и вас отсюда увезут! Тоже небось надоело!» Чернокожие, конечно, ничего не понимали из того, что говорили им казаки, но догадывались, что говорят они хорошее, и, видя их улыбающиеся и весело возбужденные лица, широко улыбались и в свою очередь. Было радостно и весело. «А что да если французы набрехали», – проскальзывало временами кое у кого сомнение. Казаки так исстрадались на острове, видя больше горя, нежели радости, что не могли целиком отдаться охватившему их радостному чувству. «Этим обманывать не будут», – успокаивали другие.

И вот, на другой день, приказ по лагерю Калоераки (№ 78) подтвердил радостное известие.

«Во исполнение приказания Главнокомандующего части Лемносской группы подлежат перевозке в Болгарию эшелонами по 1000 человек каждый.

1 – 1-й и 2-й эшелоны, с назначением в Бургас, отправятся на пароходах «410» и «412», которые выходят на Лемнос из Константинополя 25 и 26 августа. Последующие эшелоны будут отправлены по возвращении пароходов.

2 – Назначенный состав эшелонов и частей не может быть изменен в большую сторону иначе, как по приказанию начальника группы или его заместителя.

3 – Беженцы перевозке не подлежат впредь до получения на то приказания Главнокомандующего. Принятие кого бы то ни было в состав части без приказа начальника группы воспрещается. За точное исполнение сего отвечают начальники частей и начальники эшелонов.

4 – К погрузке допускаются только здоровые, за этим следят и отвечают врачи по назначению начальника эшелона. Обнаружение на борту острозаразного больного влечет за собой задержку на пароходе и карантин всего гарнизона.

5 – Из госпиталя и санатория будут выписаны в свои части все выздоравливающие и легко больные незаразного характера. Командирам частей будет прислан список острозаразных больных, находящихся в госпитале. Командиры частей обязаны проследить, чтобы никто из помещенных в этом списке не явился бы самовольно в части для погрузки.

6 – Французским интендантом будет выдан запас продовольствия по расчету французского командования.

Независимо от сего бригадному интенданту 1-й Донской бригады выдать в части 1-го и 2-го эшелона по 800 граммов муки на все время переезда, из которой начальникам частей произвести выпечку хлеба и выдать таковой добавочно к французскому пайку при посадке на пароходы. Остальной запас муки передать Кубинту для выдачи остающимся частям и беженцам по расчету на человека по 100 граммов в сутки и 800 граммов на время переезда в Болгарию.

7 – С собою взять: а) походные кухни по расчету 1 кухня на 225 человек и всю кухонную посуду; б) палатки «Марабу» по расчету 1 палатка на 10 человек с добавкой одной палатки на каждых 200 человек, то есть на 1000 человек 105 палаток. Большие палатки брать не разрешается. Начальникам частей принять меры, чтобы большие палатки не разрушались и оставлялись в лагере в исправности на своих местах; в) кровати, матрацы французского и английского происхождения брать с собой не разрешается.

8 – Ввиду неприспособленности «410» и «412» для перевозки большого гарнизона, всем запастись на дорогу чистой пресной водой.

9 – Взять с собой топливо для варки в походных кухнях в пути».

Теперь уже сомнений не было. Отправка в Болгарию – дело решенное. И казаки начали оживленно и весело, но вместе с тем и деловито собираться в далекий путь.

По лагерю то там, то здесь стучали молотки, скрипело дерево, это упаковывали в ящики казенное имущество, разные громоздкие вещи, а кое-кто из людей предусмотрительных и свои вещи для дороги заколачивали в ящики. Стирали белье, весь берег моря был усеян казаками, ожесточенно начищавшими песком котелки, сковородки и прочую незатейливую, по большей части – самоделковую кухонную посуду и утварь. «К Великому дню так не готовились, как теперь», – говорили казаки. А кухни были так старательно выскоблены и вычищены, как, вероятно, никогда за все время их существования. Слышался смех, казаки перебрасывались шутками, а временами дружно затягивали песни, длинные, походные. Глядя на этих веселых, оживленно бегающих, смеющихся и поющих людей, трудно было в то время сказать, что это изгнанники, оставившие Родину, дома и родных, несколько лет терзаемые ожесточенной войной и только что пережившие голод и холод, тоску и уныние Лемноса. Так всколыхнула, переродила казаков радостная весть.

С некоторой завистью смотрели на уезжавших остающиеся. Но и эти потихоньку начали собираться, утешая себя мыслью: «Все равно все там будем. Год жили, можно каких-нибудь две недельки и лишних на Лемносе посидеть». Хуже всех, сравнительно, чувствовали себя казаки, находящиеся в разных хозяйственных учреждениях лагеря. Приказ по лагерю (№ 78) ясно и определенно говорил о них: «Находящиеся в командах опреснителя, хлебопекарни, транспорта, бригадного интенданта, кубанских интенданта и инженера, а также команды госпиталей и лазаретов – назначены к погрузке в 4-й эшелон, вместе со своими управлениями и заведениями. За самовольное оставление команд – переводить немедленно в беженцы и после этого совсем не допускать к погрузке для отправки в Болгарию». И им ничего не оставалось делать, как скрепя сердце ждать своей очереди.

Вышедшим на следующий день приказом по лагерю уже назначался срок погрузки и определялся состав эшелонов.

«Главнокомандующий приказал – в числе 7000 человек, назначенных к перевозке в Болгарию, перевезти: 3500 человек с острова Лемнос и 3500 человек – с Галлиполи из состава 1-го армейского корпуса.

1 – Жены и дети, для перевозки, идут в счет указанного числа мест; вопрос о дальнейшем порядке их довольствия окончательно еще не решен.

2 – Погрузка 1-го эшелона – 12 часов 27-го сего августа на пристани № 1.

3 – Погрузка 2-го эшелона – с пристани № 4; начало погрузки будет указано по прибытии транспорта «412».

4 – Никакого оружия (винтовки и пулеметы) не брать. Холодное оружие и револьверы разрешается иметь только офицерам.

5 – Состав 1-го и 2-го эшелонов при сем объявляется. Остальные части и учреждения будут перевезены третьим эшелоном.

6 – Я и штаб группы отправятся с третьим эшелоном.

Генерального штаба генерал-лейтенант Абрамов».

Проснувшиеся с зарею 27 августа казаки увидели в тумане залива характерный контур «410»-го. Начались лихорадочные сборы. Спешно доделывалось, чего не успели еще сделать, пекли, жарили, варили. Мыли бутылки, фляжки и прочую посуду для воды. Наученные горьким опытом нескольких эвакуаций, казаки теперь основательно собирались в путь. Жарили пирожки, пекли лепешки, запасались всякой снедью на дорогу. С самого рассвета у корпусной лавки стояла длинная очередь казаков, покупавших сахар, чай, рис, лимоны и другие необходимые продукты для дороги. А у пристани тем временем уже выросла и все увеличивалась гора вещей, заблаговременно сносимых туда для погрузки.

Ко времени погрузки на пристань прибыли французские офицеры и усиленный наряд стрелков. Все бывшие на пристани казаки были удалены, и пристань оцеплена. У пристани уже стоял причаленный болиндер, громадный, неуклюжий и грязный, около которого пыхтел насквозь прокопченный катерок.

Вот при входе на пристань, среди стоявшей там группы французских офицеров и русских начальников, произошло движение, и один из русских офицеров, среди всеобщей тишины, начал по списку выкликать фамилии казаков. «Подхорунжий Петров Иван!.. Вахмистр Сетраков Козьма!.. Урядник Брехов Семен!..» – разносилось отчетливо по пристани. «Я!.. Я!.. Я!..» – слышалось радостное в ответ, и казаки, один за другим, согнувшись под тяжестью вещей, но бодро и весело проходили на пристань, за оцепление, и скорым шагом спешили к болиндеру. Некоторые попутно забирали принесенные еще ранее на пристань вещи. Погрузили кухни и тяжелые вещи, усиленно запыхтел катер, и тихо-тихо, облепленный казаками точно роем пчел, болиндер начал отделяться от пристани. Смех, шум, радостные крики. Могучим хором затянули песню, длинную, широкую, как степь Донская, как море.

Больше всех ликовали платовцы, которым была назначена погрузка в первую очередь. «Вот и мы дождались, – говорили они. – Пришла и наша очередь, и на нашей улице праздник! Теперь, брат, дело верное… Не с Фальчиковым едем, а по приказу Главнокомандующего… Да, теперь уж не вернут…» – соглашались другие. 28 августа пароход «410» ушел с Лемноса. Отбыл в Болгарию 1-й эшелон частей Лемносской группы в составе:

Начальником эшелона был назначен генерал-лейтенант Татаркин^177. А через день, 30 августа, под начальством генерал-майора Максимова^178 отбыл 2-й эшелон в составе:

Фантастическую картину представлял тогда пароход «412». Оба училища, почти одинаковые по численному составу, поделили пароход на две равные части, вдоль, от носа до кормы. Левый борт занимали атаманцы, правый – алексеевцы. И весь муравейник помещавшихся на пароходе людей резко делился на две половины – алую, от алых бескозырок и погон алексеевцев, и голубую, от голубых бескозырок и погон атаманцев. «Маки и васильки», – вырвалось у кого-то из офицеров. «Да, будущая Россия, молодая, пока еще цветущая…» «И не опоганенная, не заплеванная, не искалеченная большевиками… здоровая!..» – восторженно добавил кто-то.

Уехали в Болгарию первые эшелоны, и снова тихо и еще более уныло потекла жизнь на Лемносе. День за днем проходили в томительном ожидании возвращения пароходов, в сборах и в перекладывании вещей, уже собранных для дороги под впечатлением первой отправки в Болгарию. Целыми днями смотрели казаки в море, не покажется ли на горизонте дымок возвращающегося на Лемнос за ними «410» или «412», целыми днями только и разговоров было, что о предстоящей поездке.

А французы теперь занялись беженцами, чуть ли не каждый день предлагая им отправки в Грецию в различных направлениях, в Константинополь и, разумеется, в Совдепию. «1 – Лемносский лагерь не будет больше получать продуктов из Константинополя, – говорилось в объявлении военного губернатора острова Лемнос от 30 августа. – 2 – 3500 беженцев уехало или уедут в Болгарию. 3 – Остающиеся беженцы в числе 500–600 человек могут выбрать следующие направления: а) Греция, Б) Батум, если они принимают предложение т. Серебровского, с) Константинополь, если у беженцев есть средства для существования или если они могут получить заграничный паспорт. Беженцы, не выбравшие ни одного из этих направлений, будут переведены в Галлиполи. Не выздоровевшие больные будут переведены в один из константинопольских госпиталей. 4 – Запись в Грецию, Батум и Константинополь производится ежедневно во французском штабе с 10 до 12 и с 3 до 5 часов».

Из оставшихся на Лемносе строевых казаков, ожидавших отправки в Болгарию, конечно, никто не поехал ни в Грецию, ни в Константинополь, ни тем более в Совдепию, но из беженцев, которым французы угрожали лишением продовольствия и которым предстояло одну тюрьму – лемносскую променять на другую – галлиполийскую, уехало в Грецию и Константинополь около 300 человек. Остальные беженцы в количестве 350 человек 7 сентября были отправлены в Галлиполи.

Наконец, 8 сентября возвратился на Лемнос долгожданный «410-й», и на следующий день, 9 сентября, убыли в Болгарию последние остававшиеся на Лемносе строевые части – штаб группы, штаб Донского корпуса с учреждениями и Донским госпиталем, Терско-Астраханский полк и 245 кубанцев разных сборных Кубанских частей, а всего 1185 человек, из них 1098 мужчин, 71 женщина и 16 детей.

Уезжая с Лемноса, генерал Абрамов от имени казаков благодарил местное население в лице греческого губернатора г. Кастро за радушие, гостеприимство и добрые отношения, которые встретили казаки на острове, и просил греческое духовенство и властей принять под свою охрану останки навсегда оставшихся на острове – умерших казаков. Духовенству были переданы планы кладбищ, и оно обещало заботиться о них. Было также послано благодарственное письмо командиру Французского Оккупационного корпуса генералу Шарпи, в котором генерал Абрамов благодарил от имени казаков благородную французскую нацию, в тяжелую минуту оказавшую приют Русской Армии и русским людям, вынужденным временно покинуть родные пределы. «Лемносское сидение» казаков было закончено.

Всего за время пребывания там казаков с Лемноса убыло:[2]

С 23 мая, со времени первой отправки в Грецию, мелкими партиями туда убыло около 2400 человек. Наиболее крупные партии были отправлены: 25 июня – 310 человек (кубанские беженцы;

15 – 20 донцов); 2 июля – 146 человек; 9 июля – 270 человек и

16 июля – 134 человека. В Константинополь за все время убыло около 900 человек и в Галлиполи – с 1 апреля по 7 сентября – 50 и 7 сентября – 320, а всего – 400 человек. Суммируя эти цифры, приходим к выводу, что с Лемноса убыло:

1. В Советскую Россию – 8582 (из них 69 женщин и 28 детей).

2. В Бразилию – 1029 (из них 52 женщины и 4 детей).

3. В Сербию – 4807 (из них 191 женщина и 39 детей).

4. В Болгарию – 6089 (из них 305 женщин и 210 детей).

5. В Грецию – около 2450.

6. В Константинополь – около 900 (из них около 140 женщин и детей).

7. В Галлиполи – около 400.

Всего около 24 257 человек, к каковому числу надлежит еще прибавить несколько сотен записавшихся во французский Иностранный легион.

Лемнос опустел. Перевернулась еще одна страница истории. Еще один шаг сделан армией в ее крестном пути. Длинный, мучительный шаг… Еще внесена в историю одна блестящая страница о Русской Армии, и вплетен новый терний в ее венец.

Бесконечно славен, но тернист и скорбен путь армии, не признавшей власти насильников и убийц, в неравных силах, один против ста, боровшейся за освобождение Родины и, наконец, обессиленной и изможденной, не поддержанной теми, за счастье кого она боролась, вынужденной оставить родную землю и идти на чужбину, на новые испытания, скорбь и лишения.

И только лишь вехи, страшные и молчаливые, остались сзади, на пройденном пути. Это – могилы. Могилы воинов, скромно и безропотно положивших живот свой за веру и Родину. Могилы умученных большевиками, могилы просто умерших в кошмарах Гражданской войны. Тысячи, десятки, сотни тысяч могил… Безвестные, никому не ведомые, почти все без крестов и надписей, рассеяны они всюду. И по полям Центральной России, и в цветущей Украине, много-много их в Донских степях, в болотах Маныча, солончаках Сивашей, и на Кубани, и в горах и ущельях Кавказа. Остались они и в загаженных лагерях Чаталджи, и на унылом каменистом Лемносе. Два кладбища приютили тех, кому не суждено было вновь увидеть Родину, в книге судеб которых было написано умереть на чужбине в тоскливом изгнании, вдали от родных станиц и хуторов, семьи и близких, навеки остаться на острове…

Лемнос отошел в область легенд и преданий, стал сказкой, мрачной легендой вчерашнего дня. И только черные железные кресты с надписью «Лемнос» на груди тех, кто остался до конца верен армии, говорят о тех лишениях, скорби и обидах, которые пришлось испытать на острове и которые черным осадком легли в груди каждого.

С черными железными крестами на груди и с Крестом в сердце новые крестоносцы продолжают свой славный и тернистый путь… С непреклонной волей и железной решимостью довести до конца свое правое дело освобождения Родины и с горячим, молитвенным желанием вновь видеть Россию счастливой, великой и могучей.

Парад в Галлиполи

Парад в Галлиполи

Гимнастические занятия

«Сборная» футбольная команда

Устная газета

Театр Дроздовского полка

Перенесение плащаницы

Гимназия им. барона Врангеля

Праздник в детском саду

Занятия гимнастикой в детском саду

Передача Николаевских труб Корниловскому военному училищу

Награждение юнкеров Георгиевскими крестами

Генерал Кутепов награждает орденами Св. Николая Чудотворца

Зачитывание приказа о производстве юнкеров в офицеры

Речь генерала Кутепова при производстве юнкеров в офицеры

Тактические занятия в Марковском полку

Лекция в Офицерской артиллерийской школе

Артиллерийский дивизион на занятиях

Генерал Кутепов и профессор А.В. Карташов на молебне по случаю отбытия войск в Сербию

Парад в день посещения Галлиполи профессором А.В. Карташовым

Погрузка Корниловского полка для отбытия в Болгарию

Генерал Кутепов обходит фронт войск, убывающих в Сербию

Генерал Кутепов обходит фронт войск, убывающих в Болгарию

Перед отправлением в Болгарию

Сооружение памятника

Открытие памятника

Вынос полковых знамен перед памятником

Братский памятник в Галлиполи и русское кладбище при нем

Памятник 1-й пехотной дивизии

Кладбище кавалерийской дивизии

И. Сагацкий^179

Лейб-казаки на Лемносе^180

8 (21-го по новому стилю) ноября 1920 года пароход «Харакс» с эвакуированной на нем из Керчи 1-й Донской казачьей дивизией (около 3000 человек) вошел в Босфор и стал на якорь на Константинопольском рейде.

23 ноября л.-гв. Казачий полк, входивший в состав этой дивизии, был перегружен с «Харакса» в вагоны на пристани Серкеджи и отправлен на станцию Хадем-Киой, а оттуда в лагерь Санджак-Тепе (район Чаталджи). Лагерь состоял из деревянных сильно обветшавших бараков без окон и дверей. Во время войны 1914 года в нем был склад снарядов турецкой артиллерии.

Русская Армия, прибыв в Константинополь, сразу попала там в очень тяжелые условия: всюду было очень тесно, питьевой воды и продуктов выдавалось очень мало, санитарных удобств в общем не существовало.

В лагерях тоже было трудно. Большинству приходилось жить в землянках, построенных собственными руками. Часть офицеров полка устроилась жить в Константинополе и его окрестностях.

Оружие было сдано по требованию союзного начальства, и лагерь оцеплен эскадроном французских чернокожих. В этой полуголодной и безрадостной обстановке началась пропаганда разложения армии. Казаки начали расходиться в поисках более сносной жизни.

Казачья Гвардейская бригада была сведена в 1-й Донской лейб-гвардии сводно-казачий полк. Командиром его стал генерал Хрипунов^181. Лейб-казаки вошли туда в составе трех сотен, как л.-гв. Казачий дивизион. С ними, до переезда на Лемнос, оставались в лагере: есаул Евфимиев^182, есаул Потапов^183, подъесаул Какурин^184, хорунжий Ярцев^185 и хорунжий Харламов^186.

Французы, начавшие вершить судьбами Русской Армии, приказали всем казачьим частям очистить 12 января (н. ст.) 1921 года занимаемые ими лагеря и ехать на остров Лемнос. Но многие распропагандированные казаки, которые поверили ужасам, что рассказывали о Лемносе агитаторы Гнилорыбова (которые вели агитацию против генерала Врангеля), наотрез отказались грузиться. Лейб-казачьего дивизиона с этим эшелоном уехало лишь трое офицеров и около 30 казаков. На транспорте «Дон» дивизион прибыл на Лемнос 2(15) января. Там они нашли уже группу казаков, прибывших туда раньше с есаулом Кундрюковым^187 прямо из Константинополя.

Генерал Калинин, начальник 1-й дивизии, видя сопротивление казаков, мешавших погрузке, попросил помощи у французов. Французы оцепили лагерь и пытались заставить силой идти казаков на погрузку, но из соседних лагерей сбежались другие казаки, окружили, в свою очередь, французов и между ними начались схватки. Было ранено два француза и один казак. Уклонившиеся от погрузки казаки бежали и прибились к другим частям, остававшимся в Санджак-Тепе. Они старались зачислиться в Конвойную сотню при штабе Донского корпуса, в которой уже был Лейб-казачий взвод. Он был выделен из полка еще до прибытия его в лагерь. Таким образом, на станции Хадем-Киой образовался большой взвод лейб-казаков, но пока без офицеров. Тогда командир полка генерал-майор Поздеев^188 выслал туда есаула Гринева^189 и подъесаула Моргунова^190. Первый принял командование сводной полусотней, а второй – ее Лейб-казачьим взводом (около 60 казаков).

На следующий день, 13 января, все остававшиеся в Санджак-Тепе казаки с частью штаба корпуса и с другими полками погрузились на пароход, на этот раз без затруднений. Ночью 15-го пароход снялся с якоря и в 11 часов вечера того же дня прибыл в Мудросскую бухту на Лемносе. 16 января, сейчас же после выгрузки, казаки принялись за устройство своих лагерей. Помимо этого они принимали участие и в других работах, подчас тяжелых, как постройка бани, бассейна для воды, собирание сухой травы в окрестностях лагеря, заменявшей топливо, разгрузка парохода. Сверх этого они несли наряды для получения продуктов и по охранению лагеря.

Приехавшие лейб-казаки разместились в палатках типа «Марабу» по 12–14 человек в обычной и по 40 человек в большой. Спали все на голой земле.

Французы, так великодушно принявшие Русскую Армию и давшие ей в первое время убежище, начали теперь предпринимать ряд мер, подрывающих авторитет русского начальства. Возможно, что французскому командованию становились не под силу расходы на пропитание армии, а может быть, это происходило под влиянием международной политики, становящейся благорасположенной к большевикам. Со временем отношения французов к казакам стали портиться и перешли в открыто враждебные. Казаки, видевшие во французах самых верных и благородных союзников, стали чувствовать себя оскорбленными. Их возмущение постепенно нарастало.

Продовольственный паек на Лемносе был тот же, что и в турецких лагерях: 400 граммов хлеба, 200 граммов консервов, 20 граммов муки, 180 граммов картофеля или фасоли, 30 граммов жиров, 29 граммов сахару. Одеял не было. Спали на земле в шинелях, плотно прижавшись друг к другу. А погода стояла дождливая, иногда и с морозами, с ветрами и бурями, порой срывавшими палатки.

2 февраля приезжал на Лемнос Донской атаман генерал Богаевский. С ним прибыл командир л.-гв. Казачьего полка генерал-майор Поздеев.

Оставшиеся у казаков вещи продавались ими за бесценок местным жителям. Мысли большинства сводились в это время к тому, чтобы не заболеть от голода. И неожиданно настоящими друзьями оказались американцы. Помощь их Красного Креста Белой армии на Лемносе приходила ощутительно, быстро и без шумихи.

В эту пору, когда русское командование в такой, казалось бы, безнадежной обстановке прилагало все усилия, чтобы сохранять спайку и дух в войсках, французы старались ускорить распыление русских войск. Позже выяснилось, что оно было уже подготовлено приказом № 3070/3 генерала Шарпи, командующего французскими оккупационными войсками на Ближнем Востоке, с целью сокращения числа чинов, состоявших на французском продовольственном пайке. Поэтому уже с первых чисел февраля в казачьих лагерях Лемноса стали расклеиваться обращения французского штаба, призывающие казаков к неповиновению своим начальникам, уговаривающие их возвратиться в Советскую Россию, записываться в Иностранный легион или на работы в Бразилию. Пропаганда эта шла из беженского лагеря и велась на французские деньги. Когда же русское начальство начало противодействовать уходу казаков из воинских частей, французы стали обращаться прямо к казакам, минуя их начальников,

6 февраля на яхте «Лукулл» прибыл генерал Врангель. После парада, где перед ним прекрасно прошел в двухсотенном составе 1-й Донской л.-гв. Сводно-Казачий полк, Главнокомандующий осмотрел лагерь корпуса и советовал казакам никуда не записываться, а слушать только его приказы.

Но все же агитация французов давала свои результаты: к 13 февраля началась погрузка на пароход «Решид-паша», уходивший в Советскую Россию. Записавшихся тогда из Донского корпуса было 550 человек.

9 марта состоялось производство в офицеры юнкеров старшего курса Атаманского военного училища. На следующий день в л.-гв. Казачий дивизион прибыли выпущенные в него 12 молодых офицеров: Воронин Сергей, Ефремов Григорий, Какурин Николай, Кострюков Александр, Кутырев Георгий, Моргунов Василий, Назаров Александр, Номикосов Борис, Полковников Борис, Сагацкий Иван, Самсонов Евгений и Шелякин Борис.

Лагерь обоих дивизионов л.-гв. Сводно-Казачьего полка находился в версте с половиной от города Мудроса, на склоне скалистого холма. Жили в палатках и землянках. Л.-гв. Казачьим дивизионом временно командовал полковник Краснов^191, так как генерал Поздеев уехал 9 марта в отпуск по болезни в Константинополь. Состав дивизиона был следующий: 2-я сотня – есаул Евфимьев, хорунжие Сагацкий, Полковников, Кутырев, Моргунов, вахмистр Бодрухин; 2-я сотня – есаул Кундрюков, сотник Воронин^192, хорунжий Самсонов, Номикосов, Шелякин, Какурин, вахмистр подхорунжий Елисеев; 3-я сотня – есаул Потапов (прикомандированный), хорунжий Назаров, Ефремов, Кострюков, вахмистр Малахов, пулеметная команда – подъесаул Семилетов^193, вахмистр Колбасин и 4 чиновника. Число казаков было непостоянно, минимально человек около 80.

По приказу полковника Оприца^194, принявшего командование дивизионом от больного генерала Поздеева, офицеры полка, жившие в Константинополе и его окрестностях, были обязаны немедленно выехать на Лемнос или подать в отставку. 14 марта на пароходе «Самара» они прибыли на Лемнос. С этим же пароходом уехал в Константинополь полковник Краснов, который был назначен командовать Донской сотней конвоя Главнокомандующего.

21 марта, по приказанию французов, есаул Гринев и подъесаул Моргунов с казаками, несшими службу при штабе Донского корпуса в Хадем-Киое, должны были быть отправлены на Лемнос. Но генерал Абрамов заявил, что не отдаст на это своего приказания, пока не получит надлежащих указаний от Главнокомандующего или обещания французского командования, что довольствие частей на Лемносе будет продолжаться и после 1 апреля. Чтобы оповестить об этом высшее начальство, он послал в Ставку подъесаула Моргунова, а подъесаула Гринева в штаб французской дивизии генерала Приу. В его отсутствие есаул Гринев был принят его начальником штаба, который, прочитав заявление генерала Абрамова, пришел в негодование и решил, что генерал Абрамов будет немедленно отрешен от командования. Когда же есаул Гринев пояснил ему что лейб-казаки ждут для переезда приказа генерала Врангеля, начальник штаба заявил, что он не знает никакого Главнокомандующего, но что здесь есть генерал Приу, который и приказывает. На это есаул Гринев ответил, что он не знает генерала Приу и что у нас есть Главнокомандующий. Назревавший инцидент был, к счастью, исчерпан: от генерала Врангеля был получен приказ о погрузке. Полусотня эта на пароходе «Дон» присоединилась к дивизиону 27 марта. С ней же прибыл генерал Абрамов со своим штабом.

Группа лейб-казаков, прибывшая с полковником Оприцем, очень пополнила ряды дивизиона. После его переформирования старшим офицером стал полковник Воронин^195, 1-ю сотню временно принял войсковой старшина Рыковский^196, сдавший ее вскоре есаулу Агафонову^197, а сам принявший заведование хозяйственной частью всего дивизиона. Подъесаул Моргунов заменил временно адъютанта подъесаула Ротова^198. Во 2-ю сотню был назначен подъесаул Могилянский, 3-ю сотню от есаула Потапова принял есаул Евфимов, в нее же попал подъесаул Прокофьев^199 и хорунжий Реми^200 и т. д.

Полковник Оприц приехал вовремя: агитация французов на распыление Русской Армии увеличивалась. Полковник Оприц с помощью своих офицеров и нескольких старослуживых, оказавшихся в рядах дивизиона, энергично принялись за поднятие духа и дисциплины казаков. Одновременно благодаря деятельности войскового старшины. Рыковского дивизионный цейхгауз стал наполнятся обмундированием, а питание заметно улучшилось. С 24 марта в л.-гв. Казачьем дивизионе начались серьезные строевые занятия. Вечерами спевались песенники.

25 марта состоялась проверка численного состава Донского корпуса. В обоих дивизионах 1-го Донского л.-гв. Сводно-казачьего полка оказалось 356 казаков и офицеров, с 5 семьями, из них лейб-казаков около 160 человек.

В тот же день в Мудросскую бухту в сопровождении французского миноносца вошел знакомый всем пароход «Решид-паша». Вечером же повсюду был расклеен приказ генерала Бруссо, французского коменданта острова Лемнос, в котором сообщалось, что Франция не признала Русской Армии и генерала Врангеля и поэтому французское командование решило кормить русских только до 1 апреля, так как оно не в силах содержать такую большую армию. Французское правительство прекращает кредиты и содействие генералу Врангелю в его действиях против советской власти. Русским военным чинам предлагалось или 1) возвратиться в Советскую Россию, или 2) ехать на работы в Бразилию, или 3) самим обеспечить свое существование.

26 марта с утра начала производиться запись желающих вернуться в Совдепию. Но только что приехавший генерал Абрамов стал обходить выстроенных для записи ехать в СССР части. Он уверял, что и после 1 апреля все будут получать довольствие. Поэтому он советовал принять пункт 3-й приказа генерала Бруссо: у генерала Врангеля есть средства, и он уже ведет переговоры об устройстве частей Русской Армии на Балканах.

Штаб генерала Бруссо, не удовлетворенный неопределенными результатами опроса, решил повторить запись, но на этот раз генерал Бруссо придал на помощь каждому своему офицеру по 15 черных стрелков и по 4 конных жандарма.

Новый опрос был 29 марта. У самого берега теперь покачивался миноносец с наведенными на лагерь орудиями. Теперь по требованию генерала Бруссо офицерам пришлось выйти из строя, чтобы французы могли непосредственно обратиться к казакам минуя их начальников. Французские офицеры, повторяя то, что было уже объявлено в приказе генерала Бруссо, добавляли, что на Балканы казаков не пустят; возможность же питания армии на средства генерала Врангеля и помощь американского Красного Креста является фантазией. Желающие уехать нашлись. Из л.-гв. Казачьего дивизиона ушло тогда около 30 человек.

Несмотря на создавшуюся обстановку, дисциплина в нем поддерживалась, и, как наиболее подтянутая часть, дивизион начал выставлять заставы на некоторые дороги острова для контроля проходящих казаков. После ухода «Решид-паши» в Советскую Россию с казаками-возвращенцами стало известно, что многие уже бывшие на пароходе раздумали ехать и бросались в море, стараясь вплавь добраться до берега, но французы их вылавливали и силой возвращали на пароход.

По новой переписи в л.-гв. Сводно-казачьем полку оказалось 82 офицера, 256 казаков и 5 жен офицеров. Строевые занятия в дивизионе продолжались тем же темпом, несмотря на натянутые отношения с французами. Днем же в собранской палатке происходили офицерские занятия.

С 11 апреля продовольственный паек был уменьшен. Тогда генерал Абрамов приказал корпусному интенданту закупить муку у греков и с 14 апреля выдавать всем казакам добавочное довольствие.

15 апреля л.-гв. Казачий дивизион был выделен из состава л.-гв. Сводно-казачьего полка и переведен на полуостров Калоераки в непосредственное подчинение командиру корпуса. В день переезда дивизион был встречен на пристани Кубанским Гвардейским дивизионом со всеми офицерами и хором трубачей. На новом месте дивизион устроился значительно лучше, чем прежде: на ровном месте, невдалеке от штаба корпуса и интендантства. Продукты и вода теперь получались аккуратно и быстро. В большой палатке была устроена походная церковь, вторая служила Офицерским собранием. Лагерь был приведен в образцовый нарядный вид со строго выровненными палатками, дорожками с линиями побеленных камней. На передней линейке под грибом сидел дневальный. Перед большими палатками были выложены из разноцветных прибережных камней большие двуглавые орлы андреевской звезды, полкового знака. В собрании были развешаны рисунки С. Ефремова^201, казначея дивизиона. Вечером там горело электричество и офицеры коротали свое время. Вскоре заработали свои портняжная и сапожная мастерские, свои околодок и лавочка. Доход с последней шел на улучшение питания казаков. Каждый месяц офицеры стали получать по две, а казаки – по одной турецкой лире. При полном безденежье эта помощь была ценной.

Жизнь дивизиона стала оживленнее: днем строевые занятия, гимнастика, иногда на футбольном поле перед самым лагерем происходили состязания, в другие вечера и дни – лекции, концерты и спектакли. На них охотно ходили и офицеры и казаки. И в собранской палатке тоже бывало шумно и весело.

В это время к дивизиону была прикомандирована 6-я л.-гв. Донская батарея, под командой генерала Упорникова^202, – 12 офицеров и около 25 казаков. Прибыл также доктор Линзе.

23 апреля французы еще больше уменьшили паек (меньше 2000 калорий в день), но русское командование выдало добавочный рацион, а американский Красный Крест табак и папиросы. Вскоре французский штаб объявил новую запись в Бразилию и на Корсику. У лейб-казаков она не имела никакого успеха.

В связи со слухами о перевозке Русской Армии в Балканские страны из беженского лагеря потянулись казаки обратно в строевые части. Дивизион быстро и заметно увеличился.

30 апреля, часов в пять дня, дивизион по тревоге выстроился на передней линейке лагеря. Перед фронтом, рядом с полковником Оприцем, стоял французский офицер из штаба генерала Бруссо. Он попросил командира дивизиона удалить офицеров из строя и потом прочитал казакам новый приказ о записи на работы в Бразилию. Полковник Оприц объявил ему, что будет считать до десяти, ожидая желающих, но ни один казак не вышел из строя. «Спасибо, братцы!..» – бросил дивизиону полковник Оприц. Казаки ответили ему таким громовым дружным «Ура!», что французский офицер смутился, вскочил на свою лошадь и ускакал. Пронзительный свист провожал его, пока он не скрылся из виду.

На Пасху лейб-казаки отстояли заутреню в своей походной церкви, украшенной к празднику зеленью. У всех – радостное настроение. Потом шло общее христосование. Батюшка освятил пасхи – сдобные греческие хлеба. Казаки получили по стакану вина и чарке коньяку и по четыре яйца. Потом была выдана рисовая каша и баранина. Розговены у казаков и офицеров продолжались до утра.

1 мая, на первый день Пасхи, был парад всего корпуса, 2-го же лейб-казаки устроили у себя обед, на который были приглашены генерал Абрамов со своим начальником штаба полковником Ясевичем и все офицеры Кубанского Гвардейского дивизиона.

После Пасхи жизнь дивизиона пошла еще более интенсивно: в 7 часов – подъем, общая молитва, чай, различные наряды – за продуктами, водой и пр., с 9 до 11 часов – строевые занятия, гимнастика, обед, от 4 до 6 часов – снова различные занятия, в 8 часов – ужин и заря.

Генерал Бруссо заметил выправку лейб-казаков и безукоризненный порядок в их лагере. Генерал Абрамов получил от него предложение высылать от них постоянные заставы в окрестные села для контроля русских. С 7 мая л.-гв. Казачий дивизион стал регулярно нести эту службу. Казаки шли на заставы охотно, так как там служба не была слишком тяжелой и им за нее увеличивали паек. Для несения этой службы дивизион получил от французов 50 винтовок.

13 мая, в приказе по Лемносской группе, генерал Абрамов сообщил войскам, что французским командованием отмечена безупречная служба л.-гв. Казачьего дивизиона. В виде поощрения за это генерал Бруссо снова разрешил поездки в города Мудрое и Кастро, которые недавно были запрещены из-за того, что казаки Кубанского лагеря «своими песнями и разговорами ночью мешают ему спать».

27 мая первые воинские части уехали в Болгарию, согласившуюся, как и Сербия, принять Белую армию.

В эти дни из дивизиона был на глазах у всех выгнан приказный Кружилин за то, что открыто призывал казаков не верить офицерам и переходить в беженский лагерь. С него были снята фуражка, срезаны погоны и отпороты гвардейские канты.

30 мая в Мудросской бухте снова появился «Решид-паша». На нем конвой Главнокомандующего ехал в Сербию. По пути он должен был захватить группу кубанцев. С этим пароходом к дивизиону присоединились полковник Номикосов и сотник Упорников. Лейб-казаки с полковым значком отправились к морю. Как только на «Решид-паше» их заметили, на пароходе быстро выстроился конвой Главнокомандующего со штандартами и трубачами. Оттуда стали доноситься звуки полкового марша и крики «Ура!». Таким же «Ура!» отвечали лейб-казаки с берега. Подъезжать к пароходу французами было запрещено. Пришлось остаться на берегу, слушая музыку конвоя. Но все же несколько человек отправились к пароходу вплавь и побывали на его борту.

Вечером 1 июня подъесаул Ротов, будучи начальником поста в одной из деревень, арестовал трех агитаторов из беженского лагеря, которые собирались начать пропаганду среди казаков поста. Один из них уже появлялся в дивизионе и уговаривал казаков бросить офицеров, обманывавших их на каждом шагу, и переходить в беженский лагерь. У него был отобран маузер и подложные документы. Во время ареста он держал себя вызывающе, заявив: «Я вас не боюсь, вы не имеете права меня арестовывать, так как я состою на службе у французов». Арестованные под конвоем были отправлены в штаб группы, а оттуда хорунжему Полковникову было приказано сдать их на гауптвахту при Алексеевском военном училище. Но в темноте Полковников сбился с пути и повел арестованных мимо французского штаба. Поравнявшись с ним, арестованные принялись кричать: «Этьеван! Этьеван! Нас ведут расстреливать!..» Из штаба выскочили вооруженные стрелки во главе с майором Этьеваном с револьвером в руке. Окружив казаков, майор потребовал передачи ему арестованных. Подчиняясь силе, хорунжему Полковникову пришлось выдать агитаторов майору под его расписку. Этот случай иллюстрирует, каким образом велась работа по распылению Русской Армии.

3 июня пришла радиотелеграмма о том, что лейб-казаки уезжают в Сербию. И действительно около 5 часов пополудни на горизонте показался пароход. А в час ночи полковник Оприц, вернувшись из штаба корпуса, сообщил, что в это же утро, то есть 4 июня, лейб Казачий, Атаманский и Кубанский Гвардейские дивизионы с Донским Техническим полком будут грузиться на только что пришедший «Кюрасунд». Весь остаток ночи шли лихорадочные сборы к отъезду. В 4 часа утра дивизион в походной амуниции выстроился. Был отслужен напутственный молебен в присутствии командира корпуса. После него генерал Абрамов благодарил всех лейб-казаков за их стойкость, прекрасное поведение и несение службы. В ответ на его пожелание счастливого пути и прочего грянуло «Ура!». В нем вылились горечь наболевшего русского сердца, радость освобождения с Лемноса и благодарность Главнокомандующему за сдержанное им слово. Офицерам, окружавшим командира корпуса, генерал Абрамов при прощании добавил: «Помните, господа офицеры, что историю полка творят офицеры!..» У него самого и у многих стояли слезы на глазах.

В 2 часа дня погрузка была закончена. На «Кюрасунде» в Сербию уезжало 250 человек подтянутого и бодрого духом л.-гв. Казачьего дивизиона.

В 7 часов вечера командир корпуса, осмотрев размещение всех отъезжающих частей, под звуки хора трубачей Кубанского Гвардейского дивизиона и несмолкаемого «Ура!», на катере отбыл обратно. В 7 часов 43 минуты заработал пароходный винт и «Кюрасунд» стал удаляться от Лемноса.

И. Сагацкий

На Лемносе^203

В эмиграции у меня, как и у многих соотечественников, пропало по разным причинам немало вещей, и дорогих, и недорогих. К потере одних я совершенно равнодушен. Других мне жаль, и в особенности моих старых дневников. К счастью, я вспомнил об архивах моего полка: почти сорок лет тому назад я передал туда записки, вернее, выдержки из моего дневника за Лемносский период. Генерал И.Н. Оприц отыскал ее и доверил мне.

О Лемносе знают сравнительно мало. Лемнос же – короткая, но захватывающая дух, особая глава нашей истории. Ее следует вспоминать и пополнять деталями. И я беру сейчас на себя смелость дополнить ее тем, что я видел и пережил на Лемносе в строю моего дорогого полка. Несмотря на обстановку усталости, порой отчаяния, на беспрестанные попытки разложения воинских частей, полк стоял твердо, блестяще справился с Лемносской эпопеей, и этим он обязан, главным образом, своим старшим офицерам и вахмистрам. Честь им!

10 марта 1921 года. Сегодня наша группа молодых офицеров, выпущенных недавно из Атаманского военного училища, прибыла в лейб-гвардии Казачий дивизион. Он вместе с лейб-гвардии Атаманским дивизионом сведен в 1-й Донской лейб-гвардии Сводно-казачий полк, которым командует генерал-майор Хрипунов.

Лагерь полка расположен в глубине бухты, вдалеке от берега и в полутора верстах от греческого городка Мудроса. Он занимает часть ската скалистого холма, скудно поросшего невысокой колючей и сухой травой. Внизу у пересохшего ручья разбиты большие палатки Офицерского собрания, семейных офицеров и командира полка. Дальше, по склону холма, стоят палатки офицеров, казаков и несколько землянок.

Казаки размещены по 9 —12 человек в палатке и по 20–25 в землянках. Эти последние построены самими казаками из крупных камней и гнутых листов французского железа. Офицеры устроены гораздо свободнее: по 3–4 человека в палатке.

Жизнь чрезвычайно тяжела. Из французского интендантства, нередко с большим опозданием, отпускается паек, ровно столько, сколько надо, чтобы не заболеть слишком быстро или просто не умереть от голода. Занятые весь день мыслью о том, как наполнить пустой желудок, казаки всячески изыскивают всевозможные способы, чтобы раздобыть денег и сейчас же снести их в полковою лавочку за лишний кусок хлеба или пачку табаку.

Все лишние вещи, уцелевшие из России, продаются за бесценок или обмениваются на продукты в Мудросе у сильно разбогатевших на спекуляциях греков. Отношение их к русским далеко не гостеприимное. То же отношение к нам, но еще более заметное и грубо высказываемое со стороны французского командования, хотя при штабе генерала Бруссо, коменданта острова, есть офицеры, хорошо знавшие Россию, и среди них даже и, увы, лейтенант Шмидт, бывший преподаватель французского языка в Донском Императора Александра III кадетском корпусе.

Из французского штаба, в целях распыления остатков Русской Армии, все время приходят и расклеиваются в лагерях резкие приказы, призывы к казакам не повиноваться своему начальству или записываться в Иностранный легион, на работы в Бразилию, Канаду и пр. Из беженского лагеря, на чьи-то нехорошие деньги, тоже тянется в строевые части агитация. Истинными друзьями оказываются лишь американцы, вернее, их американский Красный Крест. Он действительно деятельно, заботливо и бескорыстно помогает русским. Только благодаря американцам казаки, донашивавшие свое ветхое обмундирование еще из Крыма, страдавшие по ночам от холода и сырости, смогли немного привести в порядок свою одежду и не дрожать на земле под одной лишь английской шинелью.

День проходит в мелких заботах. Утром от дивизиона высылается наряд казаков в интендантство и доставляет оттуда вручную по узкоколейке продукты в лагерь. Другие команды казаков отправляются в глубь острова для сбора травы для топки. Оставшиеся работают по приведению лагеря в порядок: выбивают ступеньки на дорожках, выравнивают и укрепляют дерном переднюю линейку, где полк выстраивается для зори, выкладывают из камней разные эмблемы перед палатками.

Все голодны, озлоблены и молчаливы. Злоба направлена только в одну сторону – к штабу французского командования. Так тянутся дни. Дожди сменяются морозами или ураганными ветрами, нередко срывающими среди ночи палатки.

Дисциплина тем не менее поддерживается строгой. Несмотря на общее, казалось бы, безвыходное положение, алый полковой значок с Мальтийским крестом стоит прочно на фоне серых скал, свидетельствуя о том, что душа лейб-гвардии Казачьего полка еще жива. Полк переживает очень трудные дни, на стороне поговаривают о возможности возвращения в Совдепию, и эти разговоры пошли и в нашем полку.

16 марта. Из Константинополя на пароходе «Самара» прибыл офицер лейб-гвардии Казачьего полка с полковником Оприцем во главе. С офицерами приехали и наши казаки, бывшие до сих пор в конвое генерала Абрамова. Это очень кстати: агитация по распылению армии усиливается, и настроение строевых частей заметно ухудшается.

Полковник Оприц принял дивизион от временно командовавшего им полковника С.Н. Краснова и сразу же принялся за работу по поднятию духа и дисциплины. Из наличного состава окончательно сформированы 1-я, 2-я, 3-я сотни и пулеметная команда. Начальник хозяйственной части войсковой старшина Ф.Ф. Рыковский старается быстро пополнить цейхгауз предметами обмундирования. Настроение казаков поднялось. Увидев своих старых командиров, казаки, видимо, поняли и почувствовали, что они приехали делить с ними все испытания и до конца останутся с ними. В обстановке как будто стал замечаться неясный просвет.

18 марта. Началась неделя говения 1-го Донского лейб-гвардии Сводно-казачьего полка. Казаки строем с офицерами отправляются в походную дивизионную церковь. Она до крайности проста и скромна и, наверно, поэтому особенно располагает к молитве. Причащаться будем в старинной греческой церкви города Мудроса.

19 марта. Около 11 часов ночи из штаба Донского корпуса приносят телефонограмму. В ней стоит: «Орел, Киев и другие города совершенно очищены от большевиков. В Царицыне большое восстание, убито сто пятьдесят комиссаров» и пр. Из соседних лагерей доносится несмолкаемое «Ура!» и пение «Спаси, Господи, люди Твоя».

20 марта. В лагерях обсуждаются полученные вчера новости. У казаков на устах – «домой, домой». Изможденные нравственно и физически люди радостно и лихорадочно возбуждены. Они, кажется, поверили, что с получением этого клочка бумаги уже кончены все испытания.

24 марта. В нашем дивизионе начались строевые занятия. Вечером у палаток собираются песенники. Поют охотно. Молодые казаки разучивают прежние песни лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка под руководством старых казаков. Прежде служившие казаки верны воинскому долгу и убеждены в правоте нашего дела. Живя в одной палатке с людьми, старые казаки беседами, личным авторитетом и ревностным поддержанием дисциплины очень много помогают офицерам в деле приведения в полный порядок лейб-гвардии Казачьего дивизиона.

25 марта. В Мудросскую бухту в сопровождении французского миноносца вошел «Решид-паша». На его борту генерал Ф.Ф. Абрамов, назначенный начальником Лемносской группы. Мы все ждем его с интересом и нетерпением. Большинство убеждено, что с приездом командира корпуса многое в нашей жизни на Лемносе переменится к лучшему, и в частности у нас, лейб-казаков. С генералом Абрамовым прибыли также Донские части из Чаталджинского лагеря. Командир корпуса был встречен казаками на пристани восторженно.

26 марта. Около 2 часов дня генерал Абрамов прибыл в расположение нашего лагеря. Для встречи его 1-й Донской лейб-гвардии Сводно-казачий полк выстроился на передней линейке. Поздоровавшись с полком, генерал Абрамов объявил, что вскоре на острове Лемнос будет опубликован приказ французского командования, оповещающий о том, что Франция больше не в силах кормить такую многочисленную армию, как наша. Поэтому французское командование, в целях сокращения государственных расходов, приказывает всем немедленно высказаться по трем пунктам: 1) согласиться уезжать в Бразилию, или 2) возвращаться в Совдепию, или же 3) оставаться на Лемносе, но на иждивении своего собственного Главнокомандующего.

Генерал Абрамов советовал казакам остановиться на третьем предложении французов и продолжать лагерную жизнь на средства генерала Врангеля. Последний уже ведет энергичные переговоры о переброске всех частей армии в Балканские государства.

Приказ французского командования чрезвычайно взволновал всех. Возвращаться на расстрел или каторгу в Советскую Россию, конечно, было полной нелепостью, бросать армию и ехать на неизвестность на какие-то работы в Бразилию тоже казалось крайней глупостью. Оставалось влачить полуголодное существование на Лемносе. Но каковы возможности у генерала Врангеля? В силах ли он справиться с такой ответственной задачей, как прокормить огромное количество людей в течение неизвестного еще времени? Об этом думал каждый офицер и казак. Сердце говорило – «оставаться на Лемносе и, если нужно, помирать вместе», а пустой желудок подсказывал другое. И малодушные, конечно, нашлись.

Настроение тяжелое и тревожное. Ясно было, что ввиду создавшегося нового политического положения наши бывшие союзники решили добить и без того уже обескровленную Русскую Армию. На рейде стоят под парами готовые к отплытию «Дон» с записавшимися в Южную Америку и «Решид-паша», который повезет желающих в Советскую Россию. У самого же берега, с наведенными на лагерь орудиями, покачивается французский миноносец. Почему его пушки наведены именно на лагерь, никто не спрашивает, так как это понятно: «Если вздумают, град свинца и стали сметет их палатки».

Сообщения с пароходами нет. Подъезжавших французы грубо отгоняли прочь, угрожая оружием. Не позволили даже попрощаться с родными и друзьями, уезжавшими, наверно, навсегда в полную неизвестность.

28 марта. Жаркий солнечный день. На противоположном склоне холма, где расположен 1-й Пластунский полк, заметно оживление. Сегодня французы производят запись в Южную Америку и в Совдепию. Мы напряженно смотрим туда, где среди выстроившихся пластунов французский офицер, сидящий на лошади, читает приказ. Офицеры-пластуны стоят в стороне.

Француз кончил, и к нему выходит один казак, другой, еще и еще. В это время к фронту нашего полка приближается бравый вахмистр 5-го Донского Платовского полка и, с разрешения генерала Хрипунова, обращается к казакам от имени своего полка. Молодец вахмистр просит наших казаков «поддержаться» и не слушать предложений французского офицера.

Полк быстро выстраивается. Группа французов идет к нам. Худенький офицер с небольшого возвышения, отчаянно коверкая слова, читает приказ: «В то время как генерал Врангель благородно старается «пристроить свою армию…» – и далее следуют обидные слова, а за ними предложение уезжать в Бразилию или возвращаться в Совдепию.

Долгая пауза и молчание. Внимание сосредоточивается на том месте, где стоит этот щеголевато одетый офицер, только что предложивший желающим выйти из строя. «Спасибо, бра…» – начинает генерал Хрипунов и отворачивается в сторону. Из передних рядов лейб-гвардии Атаманского дивизиона быстро и пугливо выбегает казак, за ним еще несколько других… И вот мелькнул и алый погон. Не оборачиваясь, все они спешат под защиту французского офицера. Гробовая тишина. У многих в глазах слезы.

11 с половиною часов дня. По дороге, ведущей к пристани, группами и в одиночку, со скарбом за спиной, идут люди. А вот и целая толпа. Впереди все тот же французский офицер на лошади. Он сопровождает уезжающих. С другой стороны, вдоль берега, тянется еще одна колонна. Люди торопятся и не отдают себе отчета, куда и зачем. Оставшиеся презирают их, но все же больше жалеют.

29 марта. Пережитые волнения улеглись. Наш дивизион начал выставлять заставы в глубь острова и на дороге, ведущей к Мудросу, для контроля проходящих казаков.

3 апреля. Строевые занятия с казаками ведутся интенсивным темпом. Дивизион на глазах принимает отличный воинский вид. Днем в палатке собрания – офицерские занятия.

8 апреля. Все же главные заботы дня, как утолить голод. Из интендантства довольно часто приходит совсем заплесневевший хлеб и гнилой картофель. Люди отощали и ослабели от дурного питания. Офицеры дивизиона развлекаются игрой в шахматы и в футбол. Изредка в Донском лагере устраиваются спектакли и вечера. Их охотно посещают и офицеры, и казаки.

18 апреля. Лейб-гвардии Казачий дивизион выделен из состава 1-го Донского лейб-гвардии Сводно-казачьего полка и переехал на «Кубанскую» сторону бухты для несения службы при штабе начальника Лемносской группы. Дивизион устраивается на полуострове Калоераки, рядом со штабными постройками. Здесь гораздо лучше и свободнее, чем на Мудросской стороне. Место, на котором разбит лагерь, защищенное от сильных ветров. Продукты и вода, благодаря близости французского интендантства и опреснительных баков, получаются аккуратно, быстро и в первые руки. В собрании появились книги, журналы и газеты. Работы по приведению лагеря в блестящий вид, строевые занятия, организация хозяйственной жизни сразу повелись с полной энергией.

18 апреля. На футбольной площадке, отделяющей наш лагерь от штаба генерала Абрамова, нередко под вечер происходят состязания. Великолепно сыгранная команда юнкеров Кубанского Алексеевского военного училища производит большой эффект своей дисциплиной и однообразной белой спортивной одеждой с черными двуглавыми орлами на груди. Юнкера играют безупречно, линия их атаки стройна и подвижна. Мяч у них свободно, как завороженный, переходит от одного к другому и если прорывается назад, то там перехватывается вахмистром Полянским, одним из беков, или угрожающего вида голкипером, которые одним ударом отсылают мяч обратно, под самые ворота противника.

На матч юнкеров против отборной команды французского броненосца, зашедшего на Лемнос, собралась масса казаков, офицеров и высшее наше начальство. Самым опасным противником юнкеров оказался рыжеватый французский офицер с фамилией вроде Камло, игравший центром. Грузный, но проворный и сильный, он сразу повел игру довольно грубо. Заметив это, казаки начали криками и ругательствами вступаться за юнкеров и после нескольких их падений буквально пришли в неистовство и заревели: «Бей его, юнкер… Дай ему подножку… Не щади Хамло». Азарт был полный. В результате одна из самых лучших команд французского флота была совершенно разгромлена. Юнкера забили ей весьма корректно около десятка голов.

В собрание изредка заходит генерал Абрамов. В большой палатке наша походная церковь. Поют офицеры дивизиона. Начали работать портняжная и сапожная мастерские, открылся околоток.

Лагерь, правда, в образцовом порядке: строго выровненные палатки, прямые дорожки, обложенные камнями одного размера, выбеленными известью. Под грибом на передней линейке дневальный. Площадка перед собранием украшена двумя большими эмблемами: двуглавым орлом и андреевской звездой, выложенными из разноцветных голышей С.Ф. Ефремовым, нашим «дядей Степой». Каждая из них ограждена кругом из выбеленных тоже камней.

Недавно прибыла и прикомандирована к дивизиону 6-я лейб-гвардии Донская казачья Его Величества батарея.

30 апреля. Появились слухи о намечающейся переброске в Балканские государства. В первую очередь будто бы уедут туда строевые части. В связи с этой новостью началась обратная тяга казаков из беженского лагеря в полк. Лейб-гвардии Казачий дивизион заметно увеличился в составе. Идут спешные приготовления к приближающемуся празднику Светлого Христова Воскресения. Мастерские перегружены работой. Казакам шьются новые белые рубахи, алые погоны, бескозырки и пр.

А в бухте в это время дымит черными трубами «Рион». Французское командование опять объявило запись желающих ехать в Южную Америку и на Корсику. На лейб-казаков новый приказ не произвел никакого впечатления: «В Россию не поехали, а тут еще поедем к обезьянам… страдали, терпели, потерпим еще». Однако в некоторых частях Кубанского корпуса и в беженском лагере все же нашлись желающие. На наших глазах французские офицеры под охраной чернокожих сенегальских стрелков грузят соблазненных казаков на пароход.

5 часов дня. Перед выстроившимся дивизионом, рядом с полковником Оприцем, стоит французский офицер, держащий в поводу свою лошадь. Он просит командира дивизиона огласить приказ казакам. Мы, офицеры, выходим из строя и становимся позади. «Кто хочет наняться на работу к американцам – на левый фланг! Гарантий на возвращение никаких, – громко и сухо отчеканивает слова полковник Оприц. – Буду считать до десяти… Раз… два… три… пять… восемь… десять». Ни один казак не выходит из строя. «Спасибо, братцы», – бодро, с улыбкой благодарит командир дивизиона. В ответ на это раздается громовое «Ура!». Французский офицер очень смущен, торопится сесть в седло, сразу берет в галоп. Вдогонку ему несется несмолкающее «Ура!» и резкий свист казаков. Все веселые и довольные шумно расходились по палаткам.

1 апреля. Первый день Пасхи. Великий праздник встречаем полковой семьей в нашей церкви. Певчие, за недостатком места, стоят в маленьком алтаре. За палаткой, убранной зеленью, звенит примитивный колокол – кусок рельсы, подвязанный к столбу. Короткая заутреня кончается. Батюшка освящает куличи – сдобные греческие хлебы. Серьезные лица казаков озаряются добродушной улыбкой. Полковник Оприц на дворе поздравляет каждого.

В собрании шумно и весело, слышатся приветствия и поцелуи. Аппетитно выглядят крашеные яйца, паштет, бутерброды. Вкусно пахнет только что разрезанный кулич. Мы радуемся, как дети, что «по-человечески» можем встретить Великий праздник. До самого рассвета в палатках виден свет и слышатся разговоры. Жаль, что быстро проходят такие редкие в нашей жизни минуты.

2 апреля. Открытая дивизионная лавка торгует очень бойко. Весь доход идет на улучшение стола казаков.

3 апреля. В собрании состоялся большой обед. Мы принимаем генерал-лейтенанта Ф.Ф. Абрамова, его начальника штаба полковника Ясевича и всех офицеров Кубанского Гвардейского дивизиона. Это образцовая воинская часть, и кубанцы вправе гордиться ею. Мы подружились с офицерами, пели чарочки, песни и гуляли всю ночь.

4 апреля. Опять заговорили о нашем скором отъезде в Сербию. Эти слухи поддерживают и укрепляют бодрый дух дивизиона. Все убеждены, что худшее уже пережито.

7 мая. Лейб-гвардии Казачий дивизион несет теперь караульную службу в окрестных греческих деревнях. Казаки стоят там постами и контролируют всех приходящих из русских лагерей. Свободные казаки вечерами играют до изнеможения в футбол.

8 мая. В связи с предполагаемым отъездом дивизиона, к нам просятся в строй все новые и новые казаки. Среди них есть и несколько старослуживых. В то время как некоторые полки, под влиянием агитации, идущей из французского штаба и беженского лагеря, продолжают таять, наш дивизион крепнет и растет.

13 мая. Генерал Абрамов в приказе по Лемносской группе сообщает, что французским командованием отмечена образцовая служба лейб-гвардии Казачьего дивизиона. Французский штаб в виде поощрения вновь разрешает поездки в города Мудрое и Кастро, что не так давно было запрещено из-за того, что казаки Кубанского лагеря своими песнями и разговорами ночью якобы «мешали спать генералу Бруссо».

17 мая. Ожидаем с нетерпением Главнокомандующего, который собирается навестить войска на Лемносе. Французские власти все время стараются не допускать его к армии, видя отношение генерала Врангеля после попыток растлить оставшиеся верными долгу воинские части. Вчера наш лагерь посетили представители Белого Креста в сопровождении одного из старейших офицеров Русской Армии генерала от кавалерии Каульбарса. Он был восхищен видом дивизиона.

21 мая. Началась подготовка к предстоящему параду. Дивизион в хорошо пригнанных белых рубашках. У казаков новые алые погоны, малиновые патронташи, винтовки, молодцеватые лица. Идут хорошо и уверенно.

27 мая. Ушел первый пароход с казаками в Болгарию. Настроение русских на всем острове приподнятое. Три дня тому назад, то есть 24 мая, в дивизионе произошел печальный случай: был выгнан приказный Кружилин, уличенный в агитации среди казаков. К четырем часам дня дивизион выстроился на одной из задних линеек лагеря. Полковник Оприц приказал казакам образовать круг, а сам остался в середине его. «Не могу поздороваться с вами, – сказал он, – потому что среди вас есть такие, с кем я не желаю и не могу здороваться». Указав на теперешнее жалкое положение беженцев, к коим Кружилин сманивал переходить казаков, как «стадо баранов, которое французы одним взводом сенегальцев могут отправить куда угодно», и на продолжающуюся пропаганду с целью развала Русской Армии, командир дивизиона вызвал Кружилина. «Посмотрите, кто это? – обратился полковник Оприц к казакам. – Это лейб-казак?.. Долой фуражку, погоны, канты… Вон из полка, подлая тварь, которую я спас от приговора военно-полевого суда». Моментально появился вещевой мешок, погоны и канты срезаны вахмистром, и Кружилин среди гробового молчания удалился в сторону беженского лагеря. Тогда только полковник Оприц поздоровался с дивизионом. Казаки ответили громко и отчетливо. Чувствовалось и по лицам их было видно, что в этот момент они были на стороне правды и чести.

30 мая. Снова появился в бухте «Решид-паша». В этот раз на его борту конвой Главнокомандующего, уходящий с партией кубанцев в Сербию. Моментально из беженского лагеря потянулись в строевые части люди, но им было отвечено: «Поздно».

31 мая. В дивизион прибыли с «Решид-паши» только что приехавшие полковник Н.В. Номикосов и сотник Л.А. Упорников. Утром занятий не было. По тревоге выстроились и с полковым значком отправились к морю, где стоит пароход «Решид-паша», саженях в двухстах от нашего берега. Нас заметили. На носу парохода быстро выстраивается конвой и трубачи, потом выносятся штандарты. Ярко алеют на голубом фоне залива фуражки лейб-казаков. Полковник Оприц провозглашает здравицу конвою. Наше «Ура!» отдается перекатным эхом в горах и замирает вдали. Полковник В.В. Упорников, командир конвоя Главнокомандующего, кричит с парохода в рупор: «Конвой шлет привет и искренние пожелания лейб-гвардии Казачьему дивизиону». Затем до нас доносится ответное «Ура!» и наш полковой марш. Мы долго потом сидим на скалистом берегу, слушая игру трубачей, обмениваясь издали приветствиями с конвоем. Французское командование запретило ехать к пароходу, чтобы поздороваться с однополчанами, но несколько казаков и офицеров добираются до «Решид-паши» вплавь и встречаются там с лейб-казаками конвоя.

1 июня. Сегодня вечером в одной из греческих деревень подъесаулом Ротовым было арестовано три казака из беженского лагеря. Они собирались агитировать среди нашего караула.

3 июня. Получена радиотелеграмма: сегодня приходит пароход, на котором мы уезжаем в Сербию, кажется на работы. В 5 часов 30 минут пополудни на горизонте показался действительно пароход. Всюду сияющие лица. 1 час ночи. Вернулся из штаба группы полковник Оприц. Илья Николаевич сообщил нам, что мы грузимся с лейб-гвардии Атаманским, Кубанским Гвардейским дивизионами и Донским Техническим полком на пришедший «Кюрасунд» и уезжаем в Сербию через Салоники.

4 июня. Всю ночь дивизион готовился к погрузке. В 4 часа утра сборы были закончены. Казаки в приподнятом настроении. Из их палаток всю ночь неслись песни, шутки и смех. Отъезд для нас был неожиданностью, это только усилило общее радостное состояние. Солнце еще не взошло, но на дворе уже светло и тепло. От лагеря, такого красивого и опрятного несколько часов тому назад, остается груда камней и мусора. И грустно оставлять все это, созданное терпением, охотой и, главное, руками своих казаков.

В походной амуниции дивизион выстраивается последний раз на передней линейке лагеря. Из штаба идет к нам генерал Абрамов. В эту ночь он много думал, именно о нас. Один внутренний голос говорил ему, что такие части, как лейб-гвардии Казачий, Атаманский и Кубанский дивизионы, должны оставаться на Лемносе и могут грузиться лишь тогда, как все остальные полки будут вывезены с острова. Ведь этими дивизионами сохранялась и поддерживалась дисциплина и бодрый дух среди прочих строевых частей. Но другой голос подсказывал генералу Абрамову, что именно эти еще здоровые осколки Русской Армии надо вывозить в первую очередь, чтобы сохранить их и больше не подвергать различным случайностям и соблазнам. У генерала Абрамова очень утомленный вид: ночью он решил отправить в Сербию нас.

Тут же служили напутственный молебен. После него генерал обратился к казакам. Он благодарил их всех за службу и воинский дух, сохраненный в необыкновенно тяжелых материальных и моральных условиях жизни на Лемносе. Генерал желал казакам счастливого пути и завещал им хранить в далекой Сербии и нести еще выше и выше имя лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка. Казаки с большим вниманием слушали своего командира корпуса, а когда генерал Абрамов кончил, в ответ ему грянуло «Ура!». В нем вылились вся горечь наболевшего русского сердца, радость большой моральной победы и признательность Главнокомандующему.

Нам – офицерам, окружившим его, генерал Абрамов не мог сказать ничего особенного и только добавил: «Помните, господа, что историю полка творят его офицеры». Командир корпуса, обычно столь сухой и молчаливый, был заметно растроган, и мы все тоже. Нам, правда, тяжело было оставить на Лемносе генерала Абрамова, ему после нашего отъезда становилось почти невозможно опереться с уверенностью на кого-либо, кроме Атаманского и Кубанского военных училищ.

К двум часам дня погрузка дивизиона была закончена. Лейб-гвардии Казачий и Атаманский дивизионы размещены на корме парохода. Оттуда хорошо видна на выступе скалы фигура одиноко сидящего генерала Абрамова. Он наблюдает за пристанью, где бегают, суетятся отъезжающие казаки и непринужденно разгуливают французские офицеры перед цепью своих чернокожих стрелков. Генерал Абрамов здесь с раннего утра. Он лично руководит погрузкой наших частей. И вот командир корпуса садится в автомобиль и отъезжает. Он долго смотрит назад и машет нам рукой, пока автомобиль не скрывается за скалой в облаке пыли.

В 7 часов вечера генерал Абрамов прибывает на пароход. Он осматривает размещение частей и потом, под звуки хора трубачей Кубанского Гвардейского дивизиона и всеобщее несмолкающее «Ура!», отбывает к берегу на катере. Смотрю на часы: 7 часов 43 минуты вечера. Начинает работать винт парохода… Прощай, Лемнос!

Э. Гиацинтов^204

Крымская эвакуация и остров Лемнос^205

Когда было объявлено, что мы должны садиться на суда, чтоб ехать неизвестно куда, мы грузились в Феодосии – это наша Кубанская запасная батарея. Нужно отдать должное, что при генерале Врангеле эвакуация, много более сложная, чем была из Новороссийска, прошла в безупречном порядке. Правда, все суда были ужасно переполнены, и наш, например, «Владимир» (это торговое судно, на которое я погрузился) был настолько неустойчив (груза никакого не было – одни только люди), что его, несмотря на тихую погоду, перекашивало справа налево. И чтобы не перевернуться совершенно, капитан этого парохода кричал: «Все на левый борт» или «Все на правый борт». Какой-то старый полковник при мне закричал ему: «Да что он у вас, картонный, что ли?!»

Так или иначе, 1 ноября 1920 года мы тронулись в полной неизвестности в открытое море, не зная, куда идти и кто и где нас примет. Итак, 1 ноября в последний раз в своей жизни я видел берега России.

* * *

После восьми дней нашего плавания в направлении Константинополя, уже подняв французские флаги на судах, мы прибыли в Константинополь. Пароходы наши все были тотчас же окружены шлюпками, в которых находились спекулянты всех наций. Опускали по веревке, например, обручальное золотое кольцо, и взамен этого лодочник поднимал на пароход простую булку. Это шел совершенно откровенный и ничем не прикрытый грабеж изголодавшихся людей, измученных отступлением и плаванием по морю.

В Константинополе наш пароход (я думаю, и другие тоже) сгрузил гражданских беженцев и желающих военнослужащих, которые уходили из армии для того, чтобы соединиться со своими семьями, уже находившимися за границей. Таких было довольно много, и на пароходе «Владимир», на котором я был, стало просторно. И немножко стало сытнее. Нам доставляли продукты французы.

Простояв в Константинополе около восьми дней, мы двинулись дальше и вышли в Средиземное море. Кутеповский корпус был высажен на полуострове Галлиполи, а нас, так как я в это время был в Кубанской казачьей батарее, повезли на остров Лемнос. Это каменный остров, весьма малонаселенный: голые скалы, берег моря – и это все, что можно было там видеть.

Высадили нас вечером, дали свернутые палатки, и мы кое-как на камнях расставили эти палатки и провели первую ночь. Дальше мы жили там и питались необычайно скудным пайком, который нам выдавали французы. Выдавали на палатку (восемь человек офицеров или солдат) одну банку сгущенного сладкого молока (так что приходилось приблизительно по одной ложке на брата), очень незначительное количество мясных консервов, фасоль, чечевицу или что-нибудь в этом роде и немного хлеба. Приходилось заниматься распределением этих скудных продуктов так, чтобы никого не обидеть. Обычно один из нас раскладывал по кучкам мясо, фасоль или чечевицу, кусок хлеба и так далее и потом, накладывая руки по очереди, спрашивал: «Кому?» (значит – кому эта порция будет принадлежать). Сидящий спиной к этому говорил: «Такому-то, такому-то…» – и прочее, и таким образом распределялись эти скудные продукты.

Ужасный ветер на скалистых берегах Лемноса – это было сущее наказание. Ничем не защищенные, жилья почти никакого не было даже в окрестностях. Для того чтобы попасть в жилую часть Лемноса, надо было переходить вброд по мелкому заливу моря на другой берег. Охраняли нас французские войска – главным образом негры-сенегальцы. Это очень добродушный и, по-моему, хороший народ, они никаких препятствий нам не чинили. Но ходить в жилые места не имело смысла, потому что у нас не было никаких денег и нечего было обменивать – вещей никаких не было. Но все-таки обменяли (у кого сохранились!) часы, некоторые обменяли золотые ордена и все, что осталось.

Скука невыразимая! Читать было нечего.

В скором времени я заболел воспалением легких и попал в палаточный госпиталь. Довольно быстро я стал поправляться – лечили хорошо. Помню приезд в лазарет генерала Врангеля. Он, как всегда, был одет в черкеску и старался внушить нам бодрость и спокойствие. Но я и мои офицеры, бывшие марковцы, решили, что это – совершенно бесполезное препровождение времени, и постановили записаться в Иностранный легион. Я, как владеющий французским языком, вступил в переговоры с одним французским офицером, и в конце концов мы записались в этот легион на пять лет…

Комментарии

1 Впервые опубликовано отдельной брошюрой: Русская армия в изгнании. 1920–1923 годы. Б. м., б. г.

2 Кутепов Александр Павлович, р. 16 сентября 1882 г. в Череповце. Сын лесничего. Архангельская гимназия, Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище (1904). Полковник, командующий л.-гв. Преображенским полком. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР с ноября 1917 г.; командир 3-й офицерской (гвардейской) роты, с декабря 1917 г. командующий войсками Таганрогского направления. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, командир 3-й роты 1-го Офицерского полка, Корниловского полка, с начала апреля 1918 г. командир Корниловского ударного полка, затем командир бригады, начальник 1-й пехотной дивизии, с 12 ноября 1918 г. генерал-майор, с декабря 1918 г. Черноморский военный губернатор, с 13 января 1919 г. командир 1-го армейского корпуса, с 23 июня 1919 г. генерал-лейтенант, с декабря 1919 г. – Добровольческого корпуса. В Русской Армии командир 1-го армейского корпуса, с августа 1920 г. командующий 1-й армией. Генерал от инфантерии (3 декабря 1920 г.). В Галлиполи командир 1-го армейского корпуса. В эмиграции во Франции. С 1928 г. начальник РОВС. Убит 26 января 1930 г. при попытке похищения в Париже.

3 Абрамов Федор Федорович, р. 23 декабря 1870 г. Из дворян Области Войска Донского (казак ст. Митякинской). Полтавский кадетский корпус, Александровское военное училище (не окончил), Николаевское инженерное училище (1891), академия Генштаба (1898). Офицер л.-гв. 6-й Донской казачьей батареи. Генерал-майор, командующий 2-й Туркестанской казачьей дивизией. На Дону с января 1918 г., до 11 февраля 1918 г. командующий Северной группой партизанских отрядов. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. В Донской армии с 4 мая 1918 г., с 10 мая 1918 г. начальник 1-й Донской конной дивизии, с 28 октября 1919-го по 24 марта 1920 г. инспектор кавалерии Донской армии, с 25 марта 1920 г. в резерве офицеров Генштаба при штабе Донского корпуса, с 5 мая 1920 г. командир Донского корпуса, с 10 октября 1920 г. командующий 2-й армией Русской Армии. Генерал-лейтенант (с 26 августа 1918 г.). Орд. Св. Николая Чудотворца. Был на о. Лемнос. С 12 декабря 1920 г. командир Донского корпуса и помощник Главнокомандующего. В эмиграции с 8 сентября 1921 г. в Болгарии (с 11 октября 1922-го по 1924 г. в Югославии), с 1 сентября 1924-го по 22 сентября 1937 г. начальник 3-го отдела РОВС, с января 1930 г. помощник председателя РОВС, с 22 сентября 1937-го по 23 марта 1938 г. начальник РОВС. Участник формирования казачьих частей во время Второй мировой войны, КОНР и РОА. С 1944 г. в Германии, с 1948 г. в США. На ноябрь 1951 г. почетный председатель объединения л.-гв. Атаманского полка. Умер 8 марта 1963 г. в Лейквуде (США).

4 Фостиков Михаил Архипович, р. в 1886 г. Из казаков ст. Баталпашинской Кубанской обл., сын вахмистра, внук офицера. Ставропольская гимназия, Александровское военное училище (1907), академия Генштаба (1917). Войсковой старшина Ставропольского казачьего полка (1-го Лабинского). В Добровольческой армии; в июле 1918 г. в Ставрополе при отряде Шкуро сформировал и возглавил 1-й Кубанский полк во 2-й Кубанской казачьей дивизии, с 1918 г. полковник. Летом 1919 г. командир бригады 2-го Кубанского корпуса у Царицына, в сентябре – декабре 1919 г. командир 1-го Кубанского полка, с 10 декабря 1919-го по 9 марта 1920 г. начальник 2-й Кубанской казачьей дивизии; с 1919 г. генерал-майор. 10 раз ранен. В марте 1920 г. командующий повстанческой «Армией Возрождения России» на Кубани, с которой летом отошел в Грузию. В Русской Армии начальник Черноморско-Кубанского отряда до эвакуации Крыма. Орд. Св. Николая Чудотворца. Генерал-лейтенант. Был на о. Лемнос, командир Кубанского корпуса. В эмиграции в Югославии. Умер 29 июля 1966 г. в Белграде.

5 Морской кадетский корпус в Севастополе. Открыт 17 октября 1919 г. по инициативе капитана 1-го ранга Н.Н. Машукова (первоначально – на 260 человек; в это время в армии служило более 50 морских кадет и гардемарин). Эвакуирован с флотом в Бизерту (Тунис), где просуществовал до 25 мая 1925 г. При эвакуации он имел 235 гардемарин, ПО кадет, 17 офицеров-экстернов (получили аттестаты летом 1921 г.), 60 офицеров и преподавателей. За время его существования через корпус прошло 394 человека, 300 из которых получили аттестаты (в т. ч. 179 человек специальное и 121 общее образование). В Тунисе первый выпуск произведен 2 марта 1922 г. (34 человека), второй – 5 июля 1922 г. (65 человек), третий – 19 ноября 1922 г. (63 человека). Последний выпуск был сделан в июне 1925 г. Директоры: контр-адмирал С.Н. Ворожейкин (17 октября 1919-го – 1921 г.), вице-адмирал А.М. Герасимов (с начала 1921 г.).

6 1-й армейский корпус. Сформирован после эвакуации Русской Армии в Галлиполи. В него были сведены все части армии, кроме донских и кубанских казачьих частей. Насчитывал 26 596 человек. Состоял в Галлиполи из 1-й пехотной (4 именных полка, в один из них, Алексеевский, были сведены все прочие пехотные части), Кавалерийской дивизии (1—4-й полки, Гвардейский дивизион, Офицерский учебный кавалерийский полк и Запасный ремонтный эскадрон), 1-й артиллерийской бригады (4 именных, 5-й Тяжелый и 6-й Бронепоездной и Конно-артиллерийский дивизионы), Технического полка и Железнодорожного батальона. Действовали 6 военных училищ и 3 офицерские школы (артиллерийская, инженерная и фехтовально-гимнастическая). После преобразования армии в РОВС продолжал существовать до 30-х гг. как основное его соединение, объединяющее кадры и штабы всех входящих в него частей. Состав: Корниловский, Марковский, Дроздовский и Алексеевский полки, Гвардейский отряд, Корниловский, Марковский, Дроздовский, Алексеевский, 5-й и 6-й артиллерийские дивизионы, Технический и Железнодорожный батальоны, Константиновское, Александровское, Корниловское военные, Сергиевское артиллерийское и Николаевское инженерное училища и Офицерская артиллерийская школа. На осень 1925 г. включал также 1-ю Галлиполийскую роту и Госпиталь (начальник – старший советник Ф.Ф. Трейман). В рассеянии подразделялся на полковые (каждой из частей корпуса) группы (во Франции) и группы в каждой из стран. Командиры: генерал от инфантерии А.П. Кутепов (ноябрь 1920-го – 1925 г.), генерал-лейтенант В.К. Витковский (1925–1931 гг.). Начальник штаба – полковник А.В. Алатырцев (1925–1931 гг.). Инспектор артиллерии и начальник группы во Франции – генерал-лейтенант М.И. Репьев. Корпусной инженер – генерал-майор В.Ф. фон Баумгартен. Корпусной врач – старший советник Ф.Ф. Трейман. Командир артиллерийской бригады и начальник группы в Париже – генерал-майор А.В. Фок. Начальник группы в Болгарии – генерал-майор М.М. Зинкевич, в Югославии – генерал-лейтенант И.Г. Барбович, в Бельгии – полковник А.Н. Левашев (в Льеже – полковник А.Ф. Манулевич, в Шарлеруа – полковник Поздняков, в Ла-Лувьере – подполковник Старжинский, в Лувене – подпоручик Жевагин), в Люксембурге – полковник Н.П. Керманов (в Вассербиллинге – полковник Эбен).

7 Донской корпус. Сформирован в Русской Армии 1 мая 1920 г. Включал 2-ю и 3-ю Донские дивизии и Гвардейскую бригаду. С 4 сентября 1920 г. включен в 1-ю армию. Состав: 1-я и 2-я Донские конные и 3-я Донская дивизии. Эвакуирован из Крыма в составе 22 тысяч человек. Располагался в лагерях в районе Чаталджи, а к весне 1921 г. перебазирован на о. Лемнос. В него сведены все донские части. Насчитывал 14 630 человек. Был переформирован к 15 декабря 1920 г. в две Донские казачьи дивизии по 3 бригады двухполкового состава каждая. 1-я (начальник – генерал-лейтенант Н.П. Калинин, к 20 апреля 1921 г. – генерал-лейтенант Г.В. Татаркин; начштаба – генерал-майор П.А. Кусонский, к 20 апреля 1921 г. – полковник В.А. Зимин; командиры бригад: 1-й – генерал-майор В.А. Дьяков, 2-й – генерал-майор В.И. Морозов, 3-й – генерал-майор А.П. Попов) включала 1-й л.-гв. Сводно-казачий полк (генерал-майор МТ. Хрипунов), 2-й (полковник Дронов), 3-й атамана Каледина (полковник Г.И. Чапчиков, к 20 апреля 1921 г. – полковник А.Н. Лащенов, врид), 4-й атамана Назарова (генерал-майор АТ. Рубашкин, к 20 апреля 1921 г. – полковник Леонов, врид), 5-й атамана Платова (полковник А.И. Шмелев), 6-й атамана Ермака (полковник Ф.Н. Мартынов, врид), Донские казачьи и Терско-Астраханский казачий (генерал-майор К.К. Агоев; входил в 3-ю бригаду) полки и 1-й Донской казачий конно-артиллерийский дивизион (генерал-майор Н.Н. Упорников). 2-я (начальник – генерал-лейтенант А. К. Гусельщиков; начштаба – генерал-майор Г.С. Рытиков, к 20 апреля 1921 г. – генерал-майор С. К. Бородин; командиры бригад: 1-й – генерал-майор А.А. Курбатов, 2-й – генерал-майор И.Н. Коноводов, 3-й – генерал-лейтенант А.П. Фицхелауров) включала 7-й (полковник

Д.И. Игумнов), 8-й (полковник Духопельников), 9-й Гундоровский Георгиевский (полковник А.Н. Усачев), 10-й (полковник Ф.С. Аврамов), 18-й Георгиевский (генерал-майор Г.И. Долгопятов) Донские казачьи и Зюнгарский калмыцкий (полковник С.В. Захаревский) полки и 2-й Донской казачий конно-артиллерийский дивизион (генерал-майор Д.Г. Баранов). В состав корпуса входил также Донской технический полк (полковник А.М. Михеев) и Атаманское военное училище. К 20 апреля 1921 г. 3-я бригада 2-й дивизии была расформирована (18-й полк почти целиком убыл в Чехословакию).

После преобразования армии в РОВС сохранился как одно из 4 его кадрированных соединений. Все части его с 1922 г. находились в Болгарии. К 1925 г. состоял из 3-го и 5-го Донских казачьих, Гундоровского Георгиевского и Терско-Астраханского полков, Донской офицерской батареи, Донской инженерной сотни, Донского офицерского резерва и Донского госпиталя (начальник – надворный советник Г. Яковлев), а также Атаманского военного училища. К 1931 г. в его составе находилась также Донская отдельная сводно-казачья сотня в Будапеште (есаул Зрянин). На Лемносе издавались: «Информационный листок Донского лагеря на острове Лемнос» (декабрь 1920-го – февраль 1922 г., всего 56 номеров, редактор – Куницын), «Вестник Донского лагеря на острове Лемнос» (март – декабрь 1921 г., всего 52 номера) и «Дон» (рукописный, бригады полковника Араканцева, всего 9 номеров), в лагере Кабакджа – «Донской Маяк» (декабрь 1920-го – январь 1922 г., 14 номеров, редактор – Рязанский). Командир – генерал-лейтенант Ф.Ф. Абрамов. Начштаба – генерал-лейтенант А.В. Говоров (1920 г.), полковник П.К. Ясевич (1921–1925 гг.).

8 Кубанский корпус. Сформирован в Русской Армии в конце октября

1920 г. из 1-й Кубанской казачьей дивизии и переданной из расформированного 3-го армейского корпуса 7-й пехотной дивизии. После эвакуации Крыма был размещен на о. Лемнос. В него сведены все кубанские части. К 20 апреля 1921 г. переформирован в две дивизии. Насчитывал 16 050 человек. 1-я Кубанская конная дивизия (начальник – генерал-майор Дейнега, начштаба – полковник Гришин) включала 1-й (полковник Н.М. Посевин), 2-й (полковник В.И. Рудько), 3-й (полковник Х.Е. Головко) Кубанские конные полки, Горский (полковник Щербаков) и 1-й (полковник Белый) конно-артиллерийские дивизионы. 2-я Кубанская стрелковая дивизия (начальник – генерал-майор С.Ф. Цыганок, начштаба – полковник Е.М. Гарабурда) включала Гвардейский дивизион (полковник В.Э. Зборовский), 4-й (полковник Серафимович), 5-й (полковник Погодин), 6-й (полковник Семенихин) Кубанские стрелковые полки и 2-й артиллерийский дивизион (полковник Расторгуев). В состав корпуса входил также Кубанский технический полк (полковник Гусев) и Кубанское генерала Алексеева военное училище. Командир – генерал-лейтенант М.А. Фостиков. Начштаба – полковник Туган-Барановский.

9 Воспоминания П.Н. Шатилова публикуются тоже.

10 Николаевское кавалерийское училище. Существовало в Императорской армии. Возрождено в Русской Армии в Галлиполи в середине февраля

1921 г. (из существовавшего в Крыму Учебного дивизиона) и находилось в Белой Церкви (Югославия) до 1923 г. Оно произвело 4 выпуска (5 ноября 1922 г., 12 июля и 2 сентября 1923 г. и перед закрытием – выпуск эстандарт-юнкеров, произведенных в корнеты 7 марта 1924 г.) – всего 357 человек. Начальник – генерал-лейтенант А.В. Говоров, инспектор классов – генерал-майор А.И. Линицкий.

11 Кедров Михаил Александрович, р. 13 сентября 1878 г. в Епифани. 4-й Московский кадетский корпус, Морской корпус (1899). Контр-адмирал, командующий морскими силами Рижского залива, помощник военного министра и управляющий Морским министерством. С 1918 г. в Лондоне – заведующий транспортом за границей по снабжению белых армий, с 12 октября 1920 г. командующий Черноморским флотом и начальник Морского управления. Вице-адмирал (с 3 ноября 1920 г.). На 25 марта 1921 г. командующий Русской эскадрой в Бизерте, с 1921 г. в Париже. В эмиграции во Франции, председатель Военно-морского союза, заместитель председателя РОВС; на 31 января 1944 г. почетный член Общества бывших русских морских офицеров в Америке. Умер 29 октября 1945 г. в Париже.

12 Даватц Владимир Христианович, р. в 1883 г. Профессор математики Харьковского университета. В Вооруженных силах Юга России с лета 1919 г.; доброволец-рядовой на бронепоезде «На Москву». В Русской Армии в бронепоездных частях до эвакуации Крыма. Подпоручик. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе 6-го артдивизиона в Югославии. В эмиграции там же, секретарь Общества Галлиполийцев в Белграде. Служил в Русском корпусе. Убит в ноябре 1944 г. под Сиеницей (Югославия).

13 Львов Николай Николаевич, р. в 1867 г. в Москве. Из дворян Саратовской губ. Гимназия, Московский университет (1881). Товарищ председателя Государственной думы, член Св. Владимирского православного братства. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в армейском лазарете. В Вооруженных силах Юга России. С 1918 г. издатель газеты «Великая Россия». Эвакуирован в январе— марте 1920 г. из Новороссийска на корабле «Русь». На май 1920 г. в Югославии. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Эвакуирован в Катарро (Югославия) на корабле «Истерн-Виктор». В эмиграции во Франции, в 1921 г. член Русского Совета, с марта 1922 г. член ЦК Русского Народно-Монархического Союза. Умер в 1944 г. в Ницце (Франция).

14 Впервые опубликовано: Русская Армия на чужбине. Белград, 1923.

15 Кривошеин Александр Васильевич, р. 19 июля 1857 г. Сын подполковника. Гимназия в Варшаве, Санкт-Петербургский университет. Тайный советник, статс-секретарь, главноуправляющий землеустройством и земледелием. В 1917–1918 гг. председатель «Союза земельных собственников», один из руководителей Правого центра. В Русской Армии помощник Главнокомандующего по гражданской части, возглавлял правительство при Главнокомандующем бароне П.Н. Врангеле. В эмиграции в Германии. Умер 15 октября 1921 г. в Берлине.

16 Тверской Сергей Дмитриевич. Училище правоведения (1896). Действительный статский советник, саратовский губернатор. В Вооруженных силах Юга России; воронежский губернатор, начальник гражданского

управления в правительстве Юга России, в начале 1920 г. помощник Главнокомандующего ВСЮР по гражданской части и и. д. губернатора Черноморской губ., начальник эвакуации портов Черного моря. Эвакуирован в марте 1920 г. из Новороссийска. На май 1920 г. в Югославии. В Русской Армии и. о. начальника гражданского управления. В эмиграции во Франции. Умер 23 июля 1942 г. в Париже.

17 Бернацкий Михаил Владимирович, р. в 1876 г. Профессор Петроградского политехнического института, управляющий отделом труда Министерства торговли и промышленности, министр финансов Временного правительства. В Вооруженных силах Юга России; весной 1919 г. министр финансов правительства генерала Шварца в Одессе, затем начальник управления финансов, член Особого Совещания, с марта 1920 г. министр финансов Южно-Русского правительства. Эвакуирован из Новороссийска. Летом 1920 г. в Константинополе, затем начальник гражданского управления, с 29 марта 1920 г. начальник Финансового управления правительства генерала Врангеля. В эмиграции в Бриндизи, руководитель Российского центрального объединения, затем во Франции, в 1931 г. член учебного комитета Высших военно-научных курсов в Париже. Умер в 1943 г. в Париже.

18 Савич Никанор Васильевич, р. в 1869 г. В Вооруженных силах Юга России; в июне 1919 г. представитель Главнокомандующего ВСЮР в конфедерации казачьих войск; член Особого Совещания. Эвакуирован в 1920 г. из Новороссийска в Константинополь на корабле «Константин». В Русской Армии до эвакуации Крыма; министр госконтроля правительства генерала Врангеля. В эмиграции в 1920–1921 гг. член «Делового Комитета» по помощи Русской Армии. Умер в 1942 г.

19 Юренев Петр Петрович, р. 4 февраля 1874 г. в Санкт-Петербурге. Сын чиновника. Санкт-Петербургский институт путей сообщения (1897). Министр путей сообщения Временного правительства. В Вооруженных силах Юга России; министр продовольствия. Эвакуирован в декабре 1919-го – марте 1920 г. На май, летом 1920 г. в Югославии. В эмиграции член бюро политического объединения русских эмигрантов в Константинополе, в 1920–1921 гг. член Земгора (Российского Земско-городского комитета помощи беженцам), затем во Франции. Умер в 1943 г. под Парижем.

20 Булак-Булахович Станислав-Мария Никодимович-Михайлович, р. 10 февраля 1883 г. Из крестьян Ковенской губ. Произведен в офицеры за боевое отличие (1915). Штабс-ротмистр 2-го уланского полка. В Северо-Западной армии с 2 ноября 1918 г. (перешел с отрядом от красных), произведен в ротмистры, с ноября 1918 г. подполковник, организатор и начальник пехотной дивизии, с 1919 г. начальник южного участка Северного корпуса, с мая 1919 г. полковник. Генерал-майор (с июня 1919 г.). 24 августа 1919 г. исключен из армии и бежал в Эстонию. С 1920 г. командующий Русской Народной Армией в Польше. Остался в Польше, директор лесных разработок. Убит 10 мая 1940 г. в Варшаве.

21 Слащев Яков Александрович, р. 29 декабря 1885 г. в Санкт-Петербурге. Из дворян, сын офицера. Реальное училище в Санкт-Петербурге (1903), Павловское военное училище (1905), академия Генштаба (1911). Полковник, командир л.-гв. Московского полка. В Добровольческой армии с 18 января 1918 г., в июне 1918 г. начальник штаба отряда Шкуро, с июля 1918 г. командир Кубанской пластунской бригады, с 15 ноября 1918 г. начальник 1-й Кубанской пластунской отдельной бригады, затем начальник штаба 2-й Кубанской казачьей дивизии, с апреля 1919 г. генерал-майор, начальник 5-й пехотной дивизии, с 2 августа 1919 г. начальник 4-й пехотной дивизии, с ноября 1919 г. командир 3-го армейского корпуса, с марта 1920 г. командир 2-го армейского корпуса, с 19 августа 1920 г. в распоряжении Главнокомандующего Генерал-лейтенант (с марта 1920 г.). В эмиграции, с 21 декабря 1920 г. в отставке. 3 ноября 1921 г. вернулся в СССР и служил в РККА. Убит 11 января 1929 г. в Москве.

22 Секретев Александр Степанович, р. 8 августа 1881 г. в ст. Чернышевской. Из дворян, сын офицера ВВД, казак ст. Нижне-Чирской Области Войска Донского. Донской кадетский корпус (1899), Николаевское кавалерийское училище (1901). Офицер л.-гв. Атаманского полка. Полковник, командир 24-го Донского казачьего полка. В Донской армии; в апреле – мае 1918 г. командир 1-го конного полка под Новочеркасском, в 1919 г. генерал-майор, командир бригады, командир 2-го Донского отдельного корпуса, в мае 1919 г. командир конной группы из двух дивизий, затем начальник 9-й Донской конной дивизии, в начале 1920 г. командир 4-го Донского корпуса, с марта 1920 г. командир конной группы (бывшей генерала А.А. Павлова) до эвакуации Новороссийска. В Русской Армии без должности. Генерал-лейтенант. В эмиграции с ноября 1920 г., с 1921 г. в Болгарии, в конце 1922 г. возвратился в СССР. Арестован 14 августа 1930 г. Расстрелян по делу «Казачьего блока» 8 мая 1931 г. в Москве.

23 Струве Петр Бернгардович, р. 26 января 1870 г. в Перми. Из дворян, сын Пермского губернатора. Санкт-Петербургский университет (1885). Профессор Санкт-Петербургского политехнического института. В 1917–1918 гг. член «Совета общественных деятелей», Правого центра в Москве, в 1918–1919 гг. член «Национального центра». Во ВСЮР и Русской Армии; в 1919 г. редактор газеты «Великая Россия», член Особого Совещания, с 29 марта 1920 г. начальник управления внешних сношений правительства генерала Врангеля. В эмиграции в Югославии, преподаватель экономики Высших военно-научных курсов в Белграде, затем во Франции. Умер 22 февраля 1944 г. в Париже.

24 Астров Николай Иванович, р. в 1868 г. в Москве. Московский городской голова, председатель Главного комитета Союза городов. В 1917—

1918 гг. член Совета общественных деятелей, член Правого центра, в 1918 —

1919 гг. член Союза возрождения. Летом 1918 г. член Национального центра в Москве, затем член Уфимской директории, член Особого Совещания при Главнокомандующем ВСЮР. Эвакуирован в 1920 г. из Новороссийска на корабле «Св. Николай». В 1920–1921 гг. член Земгора (Российского Земско-городского комитета помощи беженцам). В эмиграции в Чехословакии. Умер 12 августа 1934 г. в Праге.

25 Степанов Василий Александрович, р. в 1872 г. Из дворян. 1-я Тифлисская гимназия, Санкт-Петербургский горный институт (1897).

Член Государственной думы (кадет), управляющий Министерством торговли и промышленности Временного правительства. В 1917–1918 гг. член Правого центра, в марте 1918 г. осуществлял связь центра с военными организациями в Москве, летом 1918 г. член Правого центра и Национального центра в Москве. В Вооруженных силах Юга России; член Особого Совещания при Главнокомандующем ВСЮР. В эмиграции во Франции. Умер в 1920 г. в Париже.

26 Федоров Михаил Михайлович, р. в 1858 г. Один из лидеров партии кадетов, товарищ министра торговли и промышленностим. В 1917–1918 гг. член Торгово-промышленного комитета, член Правого центра, в 1918 —

1919 гг. член Национального центра. С ноября 1917 г. оказывал помощь Добровольческой армии, с осени 1918 г. член Особого Совещания при Главнокомандующем ВСЮР, с 11 декабря 1918 г. председатель Особого (агитационного) комитета при армии, член Донского Гражданского совета, с апреля 1919 г. председатель Национального центра, с июня 1919 г. представитель Главнокомандующего ВСЮР в конфедерации казачьих войск. С начала

1920 г. в эмиграции во Франции. Умер в 1946 г.

27 Князь Долгоруков Павел Дмитриевич, р. 9 мая 1866 г. в Москве. 1-я Московская гимназия, Московский университет (1890). Статский советник. Член Государственной думы. С 1918 г. член и товарищ председателя Национального центра. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 10 октября 1918 г. в Осваге. Эвакуирован до августа 1920 г. из Новороссийска. В эмиграции с 1920 г. в Константинополе, Белграде, Париже, Варшаве. С 1921 г. член Русского Совета. Арестован в 1926 г. после перехода границы СССР. Расстрелян большевиками 10 июня 1927 г. в Москве или Харькове.

28 Бурцев Владимир Львович, р. 17 ноября 1862 г. в форте Перовском. Сын офицера. Гимназия в Казани, Казанский университет (не окончил). В прошлом один из видных участников революционного движения. В эмиграции во Франции. Издатель газеты «Общее Дело». Умер 21 августа 1942 г. в Париже.

29 Климович Евгений Константинович, р. в 1871 г. Полоцкий кадетский корпус (1889), Павловское военное училище (1891). Генерал-лейтенант, директор департамента полиции, сенатор. В Добровольческой армии и ВСЮР по ведомству Министерства внутренних дел. Эвакуирован в январе – марте 1920 г. из Новороссийска. На май, летом 1920 г. в Югославии. В Русской Армии начальник особого отдела штаба Главнокомандующего и помощник начальника гражданского управления до эвакуации Крыма. В эмиграции в Югославии. Умер 8 июня 1930 г. в Панчеве (Югославия).

30 Пильц Александр Иванович, р. в 1869 г. Училище правоведения (1893). Действительный статский советник, иркутский генерал-губернатор. Участник Ясского совещания. В Добровольческой армии и ВСЮР по ведомству Министерства внутренних дел; в 1918 г. гражданский губернатор Одессы, в начале 1919 г. помощник генерал-губернатора Одессы по гражданской части, начальник гражданского управления Одесского района. Эвакуирован из Одессы в начале 1920 г. Летом 1920 г. в Константинополе, на о. Лемнос и в Сербии. 14 июня 1920 г. возвратился в Русскую Армию в Крым (Севастополь) на корабле «Константин». Эвакуирован до осени 1920 г. из Ялты. В эмиграции в Болгарии. Умер 25 октября 1944 г. в Софии.

31 Бахметев Борис Александрович, р. в 1880 г. в Тифлисе. Санкт-Петербургский институт путей сообщения. Профессор Санкт-Петербургского политехнического института, посол в США. В эмиграции там же, профессор Колумбийского университета. Умер 21 июля 1951 г. в Нью-Йорке.

32 Гире Михаил Николаевич, р. в 1856 г. Из дворян, сын министра иностранных дел. Российский посол в Риме, глава русского дипломатического корпуса за границей, с 1920 г. глава Совещания послов. Умер в 1932 г. в Париже.

33 Маклаков Василий Алексеевич, р. 10 мая 1869 г. в Москве. Из дворян, сын профессора. Московский университет (1894). Присяжный поверенный, один из лидеров партии кадетов. Российский посол во Франции. В эмиграции там же (Париж). Умер 15 июля 1957 г. в Бадене (Германия).

34 Князь Львов Георгий Евгеньевич, р. 18 ноября 1861 г. Бывший председатель Временного правительства. В эмиграции во Франции, в 1920–1921 гг. председатель Земгора. Умер 7 марта 1925 г. в Париже.

35 Хрипунов Алексей Степанович. Александровский лицей (1904). Чиновник МВД, главноуполномоченный Всероссийского Земского союза. В эмиграции в Париже. В 1920–1921 гг. член Земгора. Председатель Всероссийского Земского союза, член Торгово-промышленного союза. Казначей лицейского объединения во Франции. Умер в 1975 г. в Каннах (Франция).

36 Махров Петр Семенович, р. 1 сентября 1876 г. в Тамбове. Из дворян. Минская гимназия, Виленское пехотное юнкерское училище (1897), академия Генштаба (1907). Генерал-майор, генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного фронта. С 1918 г. в гетманской армии; служащий Полтавского кадетского корпуса, 30 октября 1918 г. назначен членом Военно-исторической комиссии по сбору документов Великой войны по Юго-Западному и Румынскому фронтам. В Вооруженных силах Юга России; с 21 февраля 1919 г. начальник военных сообщений Крымско-Азовской армии, с 3 апреля 1919 г. в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, с 18 августа по октябрь 1919 г. начальник военных сообщений Кавказской армии, затем генерал-квартирмейстер штаба Главнокомандующего ВСЮР, представитель в Северо-Западной армии, 24 марта – 11 мая 1920 г. начальник штаба Главнокомандующего ВСЮР и Русской Армии, с 16 июня 1920 г. представитель Главнокомандующего при польском правительстве. Генерал-лейтенант (10 июня 1920 г.). В эмиграции в Польше и во Франции. Умер 29 февраля 1964 г. в Каннах.

37 Пермикин Борис Сергеевич, р. 4 апреля 1890 г. Санкт-Петербургский университет (не окончил). Произведен в офицеры из вольноопределяющихся (1914). Штабс-ротмистр 9-го уланского полка. Георгиевский кавалер. В 1918 г. был на Юге, затем в Петрограде. В Северо-Западной армии; с октября 1918 г. в Отдельном Псковском добровольческом корпусе в полку Булаховича (перешел от красных вместе с ним); в октябре 1918 г. ротмистр, командир офицерского отряда, в начале 1919 г. командир Талабского отряда (полка), с 30 мая 1919 г. полковник, с 18 октября 1919 г. генерал-майор, с 26 октября командир ударной группы, в ноябре 1919 г. начальник 5-й дивизии. С августа 1920 г. командующий 3-й Русской армией в Польше. Генерал-лейтенант (1920). В эмиграции в Польше, в 1944–1945 гг. в резерве РОА. Умер 11 марта 1971 г. в Зальцбурге (Австрия).

38 Воспоминания В.К. Витковского публикуются ниже.

39 Барбович Иван Гаврилович, р. 27 января 1874 г. в Полтавской губ. Из дворян, сын офицера. Полтавская гимназия, Елисаветградское кавалерийское училище (1896). Полковник, командир 10-го гусарского полка. Георгиевский кавалер. Летом – осенью 1918 г. сформировал отряд в Чугуеве и 19 января 1919 г. присоединился с ним к Добровольческой армии; с 19 января 1919 г. в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, с 1 марта 1919 г. командир 2-го конного полка, с 5 июня по 7 июля 1919 г. врид начальника конной дивизии в Крыму, с 5 июня 1919 г. командир Отдельной кавалерийской бригады 3-го армейского корпуса, с 3 июля 1919 г. командир 1-й бригады 1-й кавалерийской дивизии, с 19 ноября 1920 г. командир конной дивизии, с 11 декабря 1919 г. генерал-майор, с 18 декабря

1919 г. командир 5-го кавалерийского корпуса. В Русской Армии с 28 апреля 1920 г. командир Сводного (с 7 июля Конного) корпуса. Генерал-лейтенант (19 июля 1920 г.). Орд. Св. Николая Чудотворца. В Галлиполи начальник 1-й кавалерийской дивизии. В эмиграции почетный председатель Общества бывших юнкеров Елисаветградского кавалерийского училища в Белграде. С сентября 1924 г. помощник начальника, с 21 января 1933 г. начальник 4-го отдела РОВС, председатель объединения кавалерии и конной артиллерии. С октября 1944 г. в Германии. Умер 21 марта 1947 г. в Мюнхене.

40 Туркул Антон Васильевич, р. в 1892 г. в Тирасполе. Из дворян Бессарабской губ. Тираспольское реальное училище. Прапорщик запаса. Штабс-капитан 75-го пехотного полка. Участник похода Яссы – Дон, с апреля 1918 г. командир офицерской роты. В Добровольческой армии и ВСЮР; с января 1919 г. командир офицерского батальона 2-го Офицерского (Дроздовского) стрелкового полка, с октября 1919 г. командир 1-го Дроздовского полка. В Русской Армии с 6 августа 1920 г. начальник Дроздовской дивизии. Генерал-майор (с апреля 1920 г.). Галлиполиец. В эмиграции издатель и редактор журнала «Доброволец», с 1935 г. организатор и глава Русского Национального Союза участников войны, в 1945 г. начальник управления формирования частей РОА и командир добровольческой бригады в Австрии. После 1945 г. в Германии, председатель Комитета русских невозвращенцев. Умер 20 августа (14 сентября) 1957 г. в Мюнхене.

41 Скоблин Николай Владимирович, р. в 1894 г. Сын коллежского асессора. Штабс-капитан 1-го Ударного отряда и Корниловского ударного полка. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. с полком. Капитан. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: помощник командира полка, капитан. С 1 ноября 1918 г. командир Корниловского полка, с 12 ноября 1918 г. полковник, с 26 марта 1920 г. начальник Корниловской дивизии до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с 26 марта 1920 г.). На 18 декабря

1920 г. в штабе Корниловского полка в Галлиполи. В эмиграции во Франции, с 1930 г. завербован ГПУ и участвовал в похищении генерала Миллера; в 1937 г. бежал в Испанию. Умер в 1938 г.

42 Бабиев Николай Гаврилович, р. 30 марта 1887 г. в ст. Михайловской Кубанской обл. Николаевское кавалерийское училище (1909). Войсковой старшина, командир 1-го Черноморского полка Кубанского казачьего войска. В Добровольческой армии; с 10 января 1918 г. в боях на Кубани. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в дивизионе полковника Кузнецова, в марте 1918 г. взят в плен, но освобожден. Затем в 1-м Лабинском полку, с 18 октября 1918 г. командир Корниловского конного полка, с 14 января 1919 г. (25 сентября 1918 г.) полковник, с 26 января 1919 г. генерал-майор. С 26 января, на 5 октября 1919 г. начальник

3-й Кубанской казачьей дивизии. В Русской Армии начальник 1-й Кубанской казачьей дивизии и конной группы. Генерал-лейтенант (18 июня 1919 г.). Убит 30 сентября 1920 г. у с. Шолохова.

43 Манштейн Владимир Владимирович, р. в 1894 г. Штабс-капитан 7-го пехотного полка. В отряде полковника Дроздовского с 4 марта 1918 г. Участник похода Яссы – Дон. В Добровольческой армии и ВСЮР во 2-м офицерском (Дроздовском) стрелковом полку, с 4 апреля 1918 г. командир

4-й роты, с осени 1918 г. командир батальона того же полка, с 15 мая 1919 г. полковник. В октябре 1919 г. – летом 1920 г. командир 3-го Дроздовского полка. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с 22 июня 1920 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в прикомандировании к Марковскому полку в Болгарии. Покончил самоубийством 19 сентября 1928 г. в Софии.

44 Константиновское военное училище. Киевское Константиновское военное училище. Принимало участие в боях с большевиками в Киеве 25 октября – 1 ноября 1917 г. (убито 2 офицера и 40 юнкеров, ранено 2 и 60). Прибыло в Екатеринодар 13 ноября 1917 г. в составе 25 офицеров и 131 юнкера во главе с генералом Калачевым. Большинство их (около 100 офицеров и юнкеров) погибло в Кубанских походах. Участвовало в боях на Кубани с 21 января 1918 г., в 1-ми 2-м Кубанских походах (с 2 марта 1918 г. полусотня 3-й сотни 1-го Кубанского стрелкового полка). К 3 августа 1918 г. в нем осталось 11 офицеров и 14 юнкеров. Прием по полному курсу был открыт в Симферополе 1 января 1919 г. (67-й выпуск), а 3 сентября 1919 г. – еще один (68-й выпуск). 6 августа 1919 г. переведено в Феодосию. 26 декабря 1919 г. – 28 апреля 1920 г. обороняло Перекопский перешеек, 30 июля—28 августа 1920 г. участвовало в Кубанском десанте. В училище был 21 офицер. При выступлении на фронт 27 декабря 1919 г. в батальоне училища было 16 офицеров, 336 юнкеров и 27 солдат, на 30 июля 1920 г., к началу десанта на Кубань, – 2 генерала, 5 штаб- и 20 обер-офицеров,

2 врача, 377 юнкеров и 44 солдата, на момент эвакуации – 4 генерала, 15 штаб- и 16 обер-офицеров, 2 чиновника, 342 юнкера и 3 солдата. 15 января 1920 г. в бою на Перекопе училище потеряло 87 человек (в т. ч.

3 офицера и 29 юнкеров убито), в Кубанском десанте в августе 1920 г. было убито 2 офицера и 25 (или 38) юнкеров, ранено – 9 и 101 и без вести пропали 4 юнкера и 5 солдат. Всего с января 1919 г. училище потеряло убитыми 4 офицеров и 64 юнкера и ранеными – 9 и 142 соответственно. Награждено серебряными трубами с лентами орд. Св. Николая Чудотворца, 187 юнкеров – Георгиевскими крестами и медалями. За 5 лет сделало

3 полных (двухлетних) и 2 ускоренных выпуска – всего 343 офицера. В Галлиполи 5 декабря 1920 г. были произведены в офицеры 114 юнкеров его 67-го выпуска (первого набора в Белой армии), 4 июня 1922 г. – 109 человек 68-го выпуска, в 1923 г. – юнкера 69-го выпуска. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представляло собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть в составе 1-го армейского корпуса (III) (офицеры последних выпусков были оставлены в прикомандировании к училищу). Осенью 1925 г. насчитывало 148 человек, в т. ч. 133 офицера. Начальники: генерал-майор Н.Х. Калачев (1 января 1919 г. —

4 апреля 1920 г.), генерал-майор М.П. Чеглов, генерал-майор Е.К. Российский (середина 1922-го – конец 1923 г.), полковник В.И. Соколовский (1925–1931). Инспектор классов – полковник Попов (с 1 января 1919 г.). Командир батальона – полковник Сребницкий (с 1 января 1919 г.). Адъютант – капитан В.Г. Шпаковский. Начальник группы в Болгарии – генерал-майор П.Д. Черноглазов. В 1926 г. в Париже основано «Объединение Киевлян-Константиновцев» и «Общества взаимопомощи Киевлян-Констан-тиновцев» во Франции и Югославии, существовавшие до Второй мировой войны. Общество взаимопомощи Киевского Константиновского училища насчитывало к 1930 г. более 200 человек.

45 Резниченко Сергей Васильевич, р. 28 декабря 1872 г. в Одессе. Подпоручик л.-гв. Павловского полка. Действительный статский советник, чиновник Министерства земледелия. Во ВСЮР и Русской Армии; представитель Союза городов. На 14 февраля 1921 г. в лагере Канробер (ст. Мак-рикей) в Румынии. В эмиграции во Франции. Умер 12 января 1940 г. в Сэ (Франция). Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

46 Сергиевское артиллерийское училище. Действовало в Одессе с 1913 г., закрыто большевиками в январе 1918 г. (12-й выпуск не закончил курса). Восстановлено во ВСЮР в октябре 1919 г. (в него была влита также Армавирская артиллерийская школа) во главе с прежним начальником, приступило к занятиям в ноябре 1919 г. Половина курсовых офицеров и преподавателей была из старого состава училища. В начале 1920 г. училище в составе двух батальонов (50 офицеров и 400 юнкеров) прикрывало эвакуацию Одессы, а осенью – Севастополя. Сделало первый (13-й по общему счету) выпуск (127 человек) 29 июня 1921 г. в Галлиполи (несколько юнкеров, принадлежавших к 12-му выпуску, разогнанному большевиками в 1918 г., были произведены в офицеры еще зимой 1920/21 г.), и был произведен новый набор. Еще три выпуска сделаны в Тырнове (Болгария), причем последние два (15-й и 16-й выпуски) – весной и летом 1923 г. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представляло собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть в составе 1-го армейского корпуса (III) (офицеры последних выпусков были оставлены в прикомандировании к училищу). Осенью 1925 г. насчитывало 164 человека, в т. ч. 148 офицеров. Начальники: генерал-майор А.А. Нилус (до начала 1920 г.), полковник (генерал-майор) Н.А. Казьмин (начало 1920-го – 1931 г.), полковник Н.А. Безак (вряд, 1925 г.). Инспектор классов – полковник Н.А. Безак. Командир дивизиона – полковник Р.И. Грибовский, командиры батарей: 1-й – полковник Красовский, 2-й – полковник В.Н. Мамушин. Начальник 1-й группы (Болгария, Югославия, Чехия, Румыния, Германия, Польша, Греция) – полковник Н.А. Безак, 2-й группы (Франция, Люксембург, Бельгия, Тунис, Алжир, Куба) – полковник В.Н. Мамушин, в Болгарии – полковник В.П. Краевский.

47 Корниловское военное училище. Создано во ВСЮР 31 января 1919 г., когда в Екатеринодаре был сформирован кадр военно-училищных курсов. В июле 1919 г. военно-училищные курсы развернулись в Ставрополе и впоследствии преобразованы в Корниловское военное училище. В училище служило, не считая начальников, 59 офицеров (5 командиров батальона, 9 командиров рот, 3 адъютанта, 19 курсовых офицеров, 4 хозчасти и 19 преподавателей, в т. ч. 4 генерала). Оно имело в числе преподавателей 11 генералов и полковников Генштаба, 4 офицеров, закончивших другие академии, и 4 с университетским образованием. Сделало первый выпуск (69 человек) 29 июня 1921 г. в Галлиполи. Всего дало 5 выпусков офицеров с чином подпоручика (считая и ускоренный 29 января 1920 г.). После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представляло собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть в составе 1-го армейского корпуса (Ш) (офицеры последних выпусков были оставлены в прикомандировании к училищу). Осенью 1925 г. насчитывало 67 человек, в т. ч. 59 офицеров. Начальники: генерал-майор Т.М. Протозанов, генерал-лейтенант А.И. Жнов, генерал-майор М.М. Зинкевич, генерал-майор М.М. Георгиевич (1925), полковник Н.П. Керманов (1931). Начальник группы во Франции – полковник Л.Н. Боклевский.

48 Николаевское (Николаевско-Алексеевское) инженерное училище. Создано в Русской Армии в Галлиполи в виде курсов, в середине февраля 1921 г. преобразованных в училище, 11 июля осуществило новый прием. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представляло собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть в составе 1-го армейского корпуса (III) (офицеры последних выпусков были оставлены в прикомандировании к училищу). Осенью 1925 г. насчитывало 161 человека, в т. ч. 142 офицера. Начальник – генерал-майор А.Д. Болтунов. Начальник группы во Франции – полковник П.П. Подгорецкий, в Париже – полковник Н.В. Плотников, в Болгарии – генерал-майор А.Д. Болтунов.

49 Шевляков Сергей Михайлович, р. в 1891 г. в Санкт-Петербурге. Гимназия в Санкт-Петербурге. Произведен в офицеры из вольноопределяющихся (1917). Основатель антибольшевистской газеты «Вечерние огни». Во ВСЮР и Русской Армии с 1919 г. до эвакуации Крыма. Поручик. Эвакуирован из Севастополя на корабле «Херсонес» и на о. Проти на корабле «Кизил Ермак». Галлиполиец. Летом 1922 г. журналист «Русского Дела», в контрразведывательной сети в Болгарии, осенью 1925 г. в составе 1-й Галлиполийской роты там же. В эмиграции там же, с 1926 г. редактор газеты «Русь». Умер 12 марта 1927 г. в Софии.

50 Сумской Петр Павлович. Во ВСЮР и Русской Армии в авиационных частях до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в 1-й роте Авиационного батальона Технического полка в Галлиполи. Младший унтер-офицер, затем юнкер Николаевского инженерного училища.

51 Акатьев Николай Николаевич, р. в 1892 г. Псковский кадетский корпус, 3-я Петергофская школа прапорщиков (1916). Подпоручик. В Донской армии; с весны 1920 г. в Донском офицерском резерве и Донском офицерском полку. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец (архитектор, автор галлиполийского памятника), 26 октября 1921 г. выехал в Прагу. В эмиграции в Чехословакии, член Общества Галлиполийцев в Праге, к 1933–1934 гг. место пребывания неизвестно.

52 Миляновский Федор. Священник, настоятель храма-памятника в Севастополе. Во ВСЮР и Русской Армии с октября 1919 г. до эвакуации Крыма. Галлиполиец; до 1922 г. священник Сергиевского артиллерийского училища, затем благочинный 1-го армейского корпуса и Общества Галлиполийцев. В эмиграции в Болгарии. Умер 26–28 ноября 1932 г. в Велико-Тырнове (Болгария).

53 Кузьмин-Караваев Владимир Дмитриевич, р. в 1859 г. В службе с 1876 г., офицером с 1878 г. Офицер л.-гв. Конной артиллерии. Генерал-лейтенант, профессор Военно-юридической академии. В Северо-Западной армии; с июля 1919 г. ведал вопросами агитации и печати в Политическом совещании при генерале Юдениче, редактор газеты «Русская жизнь». В эмиграции во Франции (в Париже). Член Национального комитета. В 1921 г. посетил Галлиполи, после чего сделал доклад в Константинополе «Правда о Галлиполи». В эмиграции во Франции. Умер 17 февраля 1927 г. в Париже.

54 Мартынов Захар Александрович, р. в 1861 г. на Кавказе. Лазаревский институт восточных языков (1877), Тифлисское пехотное юнкерское училище (1881). Генерал-лейтенант. Георгиевский кавалер. Во ВСЮР и Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. В эмиграции к 1931 г. начальник группы 1-го армейского корпуса в Югославии, председатель Общества Галлиполийцев в Югославии, председатель объединения Тифлисского военного училища в Белграде.

55 Иванне Василий Николаевич. Подпоручик. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: в феврале – марте 1918 г. в 4-й батарее, затем в 1-й батарее. Весной 1920 г. председатель Кубанского правительства. В эмиграции.

56 Кубанское генерала Алексеева военное училище. Создано в 1917 г. из школы прапорщиков казачьих войск в Екатерине даре. Участвовало в 1-м Кубанском походе (в него был влит взвод Николаевского кавалерийского училища). Возродилось в Добровольческой армии после 2-го Кубанского похода. Занятия возобновились 15 мая 1919 г. 8 ноября 1919 г. присвоено имя генерала Алексеева. Летом 1920 г. в нем числилось 23 офицера, 3 чиновника, 2 врача, 307 юнкеров и 47 казаков. Училище потеряло убитыми в Кубанском десанте 2 офицеров, врача и 27 юнкеров, ранеными – 4 офицеров и 52 юнкера. Награждено серебряными трубами с лентами орд. Св. Николая Чудотворца, 113 юнкеров – Георгиевскими крестами и медалями. Эвакуировано на о. Лемнос, где при нем существовала (до 1922 г.) офицерская школа для офицеров, произведенных за боевые отличия (полковник Зерщиков). Училище сделало последний выпуск 1 сентября 1922 г. в Болгарии. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представляло собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть в составе Кубанской казачьей дивизии (офицеры последних выпусков были оставлены в прикомандировании к училищу). С Лемноса убыло в числе 618 человек (177 офицеров, 263 юнкера, 178 казаков), осенью 1925 г. насчитывало 632 человека, в т. ч. 412 офицеров. Начальники: полковник Ермоленко (1917 г. – 26 января 1919 г.), генерал-майор Ф.И. Корольков (27 января 1919 г. – 7 мая 1920 г.), генерал-майор А.Д. Болтунов (8 мая 1920 г. – 20 февраля 1921 г.), генерал-майор О.И. Лебедев (с 21 февраля 1921 г., 1925 г.). Инспектор классов – генерал-лейтенант Л.М. Болховитинов, помощник начальника – полковник Р.К. фон Дрейлинг, адъютанты – полковник Б.Г. Милашевич, войсковой старшина К.К. Зродловский, священник – отец Д. Трухманов. Командир дивизиона – полковник В.К. Зродловский, конной сотни – полковник В.А. Деревлев, полубатареи – полковник Л.И. Пруденский. Начальники групп: полковник Н.Г. Пастернаков (Лион), полковник Н.С. Кириченко (Тараскон), полковник Б.Г. Милашевич (Болгария), хорунжий К.В. Романовский (Чехословакия), сотник К.К. Абрамов (Германия). При училище к 1931 г. существовала Екатеринодарская сотня (кадр полка). Командир – полковник К.И. Корсун, помощник командира – полковник Е.В. Кравченко, командир офицерской резервной сотни – войсковой старшина А.Б. Дубина. На Лемносе юнкерами издавались рукописные журналы «Барабан» (1920–1921 гг.) и «Кубанец» (1921 г., вышло 12 номеров).

57 Дудаков Павел Романович, р. в 1893 г. Из казаков ст. Зотовской Области Войска Донского. Донское сельскохозяйственное училище. Агроном. Хорунжий. В Донской армии; с 31 марта 1918 г. организатор и начальник партизанского отряда в Хоперском округе, с 1918 г. член Войскового круга. Есаул. Эвакуирован 25 марта 1920 г. из Новороссийска на корабле «Бюргермейстер Шредер» на о. Лемнос. 16 октября 1920 г. выехал в Русскую Армию в Крым на корабле «Херсон». В Русской Армии до эвакуации Крыма. Войсковой старшина. Был на о. Лемнос в 3-й Донской конной бригаде. Разжалован 12 августа 1921 г. В 1923 г. вернулся в СССР и пропал без вести.

58 Беренс Михаил Андреевич, р. 16 января 1879 г. Морской корпус (1898). Капитан 1-го ранга, и. д. начальника Морского Генерального штаба. Георгиевский кавалер. В белых войсках Восточного фронта; с января 1920 г. командующий морскими силами на Дальнем Востоке. Эвакуирован. 28 августа 1920 г. выехал в Крым (Севастополь) на корабле «Константин». В сентябре 1920 г. комендант крепости Керчь, с октября по декабрь 1920 г. начальник 2-го (Азовского) отряда Черноморского флота, с декабря 1920 г. начальник 4-й группы судов Русской эскадры (при переходе из Константинополя до Бизерты держал свой флаг на миноносце «Беспокойный»). Контр-адмирал (8 июля 1919 г.). С декабря 1920 г. по октябрь 1924 г. врид командующего Русской эскадрой. На 25 марта 1921 г. в составе Русской эскадры в Бизерте. В эмиграции в Тунисе, служил в сельскохозяйственной дирекции. Умер 20 января 1943 г. в Мегрине (Тунис).

59 Сапунов Петр Петрович, р. в Николаеве. Из дворян, сын генерал-майора. Отдельные гардемаринские классы (1917). Мичман линейного корабля «Императрица Екатерина Великая». В Добровольческой армии командир корабля на Каспийской флотилии, затем на эсминцах Черноморского флота «Цериго» и «Живой» до эвакуации Крыма. Эвакуирован на эсминце «Цериго». Вахтенный начальник яхты «Лукулл». Погиб на ней 15 октября 1921 г. в Босфоре.

60 Гримм Эрвин Давидович, р. в 1869 г. Профессор, ректор Петроградского университета. В Вооруженных силах Юга России; с марта 1919 г. заместитель начальника Освага. Эвакуирован в начале 1920 г. из Новороссийска на корабле «Афон».

61 Витковский Владимир Константинович, р. 21 апреля 1885 г. в Пскове. Из дворян Санкт-Петербургской губ. 1-й кадетский корпус (1903), Павловское военное училище (1905). Полковник л.-гв. Кексгольмского полка, командир 199-го пехотного полка. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии; с весны 1918 г. в отряде полковника Дроздовского, летом 1918 г. командир Солдатского батальона (затем Самурского полка), с 24 июня 1918 г. командир 2-го офицерского (Дроздовского) стрелкового полка, с 24 ноября 1918 г. командир бригады 3-й дивизии, с 18 декабря 1918 г. генерал-майор, с февраля 1919 г. начальник 3-й (затем Дроздовской) дивизии. В Русской Армии с 2 августа 1920 г. командир 2-го армейского корпуса, с 2 октября 1920 г. командующий 2-й армией. Генерал-лейтенант (с апреля 1920 г.). На 28 декабря 1920 г. начальник 1-й пехотной дивизии и заместитель генерала Кутепова в Галлиполи. В эмиграции на 1 июля 1925 г. в Софии, на декабрь 1924 г. председатель объединения л.-гв. Кексгольмского полка, к 1931 г. председатель объединения 1-го армейского корпуса и Общества галлиполийцев в Ницце (Франция), на 1 мая 1938 г., 12 августа 1940 г., 1958–1960 гг. в Париже, председатель полкового объединения, на ноябрь 1951 г. представитель объединения л.-гв. Кексгольмского полка в США, к 1960 г. член правления ПРЭ. Умер 18 января 1978 г. в Пало-Альто (США).

62 Впервые опубликовано: Витковский В.К. В борьбе за Россию. Воспоминания. Сан-Франциско, 1963.

63 Штейфон Борис Александрович, р. в 1881 г. в Харькове. Из мещан. Харьковское реальное училище, Чугуевское военное училище (1902), академия Генштаба (1911). Георгиевский кавалер. Полковник, штаб-офицер для поручений штаба Кавказского фронта. С 5 апреля 1918 г. в Харьковском центре Добровольческой армии (утвержден 2 февраля 1919 г.), летом

1918 г. начальник штаба Южной армии. Осенью 1918 г. начальник штаба 3-й пехотной дивизии, затем в начале 1919 г. командир Белозерского и Архангелогородского полков, начальник штаба Полтавского отряда, с декабря

1919 г. начальник штаба 7-й пехотной дивизии. Участник Бредовского похода. Эвакуирован. 30 мая 1920 г. возвратился в Русскую Армию в Крым (Севастополь) на корабле «Поти». В Русской Армии в штабе 3-й армии и в отделе генерал-квартирмейстера штаба Гавнокомандующего до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с 1920 г.). Эвакуирован на корабле «Сцегед». Галлиполиец, комендант города и лагеря Русской Армии. Генерал-лейтенант. В эмиграции в Югославии, начальник штаба и командир Русского корпуса. Умер 30 апреля 1945 г. в Загребе (Югославия).

64 Александровское военное училище. Сыграло выдающуюся роль в октябрьских боях в Москве. Возродилось во ВСЮР 31 января 1919 г., когда в Екатеринодаре был сформирован кадр военно-училищных курсов. В июле 1919 г. военно-училищные курсы развернулись в Ейске и были преобразованы в «военное генерала Алексеева училище военного времени», с 1 марта 1921 г. – Александровское генерала Алексеева военное училище. Сделало первый выпуск (107 человек) 29 июня 1921 г. в Галлиполи. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представляло собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть в составе 1-го армейского корпуса (III) (офицеры последних выпусков были оставлены в прикомандировании к училищу). Осенью 1925 г. насчитывало 157 человек, в т. ч. 143 офицера. В января 1928-го – июле 1932 г. издавало в Варне (Болгария) ежемесячный листок «Александровец» (всего вышло 55 номеров, редактор – генерал А.А. Курбатов), в 1950 г. в Париже полковник Свистун-Жданович выпустил под тем же названием большую иллюстрированную газету (1 номер). Начальники: генерал-майор А.А. Курбатов (1919–1921 гг.), полковник А.Н. Хамин (1921 г.), генерал-майор П.Н. Буров (1925–1931 гг.). Начальник группы во Франции – полковник В.А. Петров, в Болгарии – генерал-майор В.Я. Любимов.

65 Карцов Владимир Александрович, р. 15 июля 1860 г. Из дворян. Пажеский корпус (1879), академия Генштаба (1885). Офицер л.-гв. Конно-гренадерского полка. Генерал-лейтенант, командир 1-й бригады Кубанской казачьей дивизии (с 1915 г. в отставке). Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Кубанской дружине, начальник обоза Кубанского отряда. С 11 мая 1918 г., с 15 ноября 1918 г. и на 22 января 1919 г. до 4 августа 1919 г. в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, затем в белых войсках Восточного фронта. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец, председатель офицерского суда чести. Летом 1921 г. ближайший помощник и переводчик Кутепова. В эмиграции в Югославии, председатель объединения 5-го гусарского полка. Умер 15 октября 1938 г. в Белой Церкви (Югославия).

66 Казьмин Николай Андреевич, р. 19 января 1880 г. Из дворян ВВД. Донской кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище (1901), Михайловская артиллерийская академия (1910). Полковник, командир 2-й батареи Сергиевского артиллерийского училища. С 1918 г. в гетманской армии; 29 ноября 1918 г. назначен командиром батареи Одесской артиллерийской школы (с 1 ноября 1918 г.). Во ВСЮР и Русской Армии с 1919 г. на той же должности, с 2 ноября 1919 г. командир дивизиона и помощник начальника, с января 1920 г. начальник училища до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с июля 1920 г.). Эвакуирован в Катар-ро (Югославия) на корабле «Истерн-Виктор». Галлиполиец. На 1931 г. начальник Сергиевского артиллерийского училища. С 1921 г. в Болгарии, откуда выслан в апреле 1922 г., с 1924 г., осенью 1925 г. в составе училища во Франции. Умер 2–3 июля 1965 г. в Шелль (Франция).

67 Павлов Василий Ефимович. Алексеевское военное училище (1914). Капитан. В Добровольческой армии. Во время 2-го Кубанского похода в 7-й роте 1-го Офицерского (Марковского) полка, с июня 1918 г. помощник командира, с июля 1918 г. командир 7-й роты. Ранен 18 ноября 1918 г. под д. Кононовкой. В октябре 1919 г. командир 3-го батальона в 3-м Марковском полку. В Русской Армии на той же должности до эвакуации Крыма. Подполковник (к октябрю 1919 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Корниловского полка во Франции. В эмиграции во Франции, с 1932 г. в Гренобле. Умер после 1964 г.

68 Впервые опубликовано: Павлов В.Е. Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1918–1920 годов. Париж, 1964. Т. 2.

69 Корниловский ударный полк. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Галлиполи в составе 1-го армейского корпуса из полков и конного дивизиона Корниловской дивизии. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 1135 человек, в т. ч. 738 офицеров. Командир – генерал-майор Н.В. Скоблин. Начальник группы во Франции – подполковник Г.З. Трошин.

70 Марковский пехотный полк. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Галлиполи в составе 1-го армейского корпуса из полков и конного дивизиона Марковской дивизии. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 515 человек (все офицеры). Командир – генерал-майор М.А. Пешня. Начальник группы во Франции – полковник Б.А. Фриде, в Болгарии – генерал-майор И.П. Докукин.

71 Дроздовский стрелковый полк. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Галлиполи в составе 1-го армейского корпуса из полков и конного дивизиона Дроздовской дивизии как Сводно-стрелковый генерала Дроздовского полк, затем 2-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 1092 человека, в т. ч. 753 офицера. Командир – генерал-майор А.В. Туркул. Начальник группы во Франции – полковник Д.Н. Рухлин (конного дивизиона – полковник Д.А. Силкин), в Болгарии – генерал-майор А. В. Туркул.

72 Алексеевский пехотный полк. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Галлиполи в составе 1-го армейского корпуса на базе кадра Алексеевского полка (составившего 1-ю роту) из всех остальных полков и конных дивизионов 6-й, 7-й, 13-й и 34-й пехотных дивизий. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 1161 человека, в т. ч. 847 офицеров. Командиры: генерал-майор Ю.К. Гравицкий (до 5 июня 1922 г.), генерал-майор М.М. Зинкевич (1925–1931 гг.). Начальник группы во Франции – полковник А.И. Ершевский (помощник – подполковник А.А. Ждановский), в Болгарии – генерал-майор М.М. Зинкевич.

73 2-й армейский корпус. Сформирован в Русской Армии 16 апреля 1920 г. на базе Крымского корпуса. Включал 13-ю и 34-ю пехотные и 1-ю кавалерийскую (III) (с 28 апреля 1920 г. 1-я конная) дивизии, 2-й отдельный тяжелый артиллерийский дивизион, 2-й отдельный позиционный артиллерийский дивизион (на базе управления 2-й артиллерийской бригады), 4-я отдельная инженерная рота и 3-я отдельная телеграфная рота. С 7 июля 1920 г. вместо выделенной в Конный корпус 1-й конной дивизии включал 2-ю Отдельную сводную конную бригаду (с 8 августа 1920 г. —

1- я Отдельная кавалерийская бригада). С 4 сентября 1920 г. включен во

2- ю армию. Состав: 13-я и 34-я пехотные дивизии, Сводный гвардейский пехотный полк, 2-й отдельный тяжелый артиллерийский дивизион, 4-я позиционная батарея, 2-я и 5-я отдельные инженерные роты и 2-я отдельная телеграфная рота. После отступления в Крым ему была передана 6-я пехотная дивизия из расформированного 3-го армейского корпуса.

74 3-й армейский корпус. Сформирован в Русской Армии 4 сентября 1920 г. Входил во 2-ю армию. Состав: 6-я и 7-я пехотные дивизии и Отдельный батальон немецких колонистов. После отступления в Крым расформирован с передачей 6-й дивизии во 2-й армейский, а 7-й – в Кубанский корпуса.

75 Гвардейский отряд. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Галлиполи в составе 1-го армейского корпуса (III) из чинов гвардейской пехоты и артиллерии. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 527 человек, в т. ч. 303 офицера. Командир – полковник Е.И. Христофоров (1925–1931 гг.). Начальник группы во Франции – полковник Н.П. Абаимов, в Болгарии – полковник Е.И. Христофоров.

76 Кавалерийская дивизия. Сформирована после эвакуации Русской Армии в Галлиполи. В нее сведены все кавалерийские полки. С августа 1921 г. находилась в Югославии, принятая в полном составе – 3382 человека – на пограничную стражу и частично в жандармерию (64 старших офицера на офицерские, 778 офицеров на унтер-офицерские должности). После преобразования армии в РОВС сохранилась как одно из 4-х его кадрированных соединений. Состояла из 1-го (полковник М.И. Тихонравов), 2-го (полковник В.К. Фукс),

3- го (полковник И.А. Глебов) и 4-го (полковник С.П. Попов) кавалерийских полков и конно-артиллерийского дивизиона (генерал-майор В. Щеголев). До 30-х гг. все ее части находились в Югославии, во Франции дивизия была представлена полковыми группами (1-го, 5-го, 7-го, 8-го, 9-го, 10-го, 12-го и 16-го гусарских, 8-го, 9-го, 10-го, 12-го, 13-го, 15-го и 18-го драгунских, 7-го, 8-го, 9-го, 10-го, 12-го и 13-го уланских и Крымского конного полков). Начальник (и начальник группы в Югославии) – генерал-лейтенант И.Г. Барбович. Начштаба – генерал-майор В.В. Крейтер, врид – полковник Добровольский. Командиры бригад: 1-й – генерал-майор В.Н. Выгран, 2-й – генерал-майор Б.В. Гернгросс. Дивизионный врач – доктор А.С. Мандрусов. Начальник объединения во Франции – генерал-майор И.И. Чекотовский (группы конной артиллерии – полковник Андреев). Начальник группы чинов на Адриатическом побережье – полковник Б. Г. Булич.

77 5-й артиллерийский дивизион. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Галлиполи в составе 1-го армейского корпуса из чинов тяжелой и позиционной артиллерии. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 267 человек, в т. ч. 186 офицеров. Командир – генерал-майор П.Н. Эрдман (1925–1931 гг.). Начальник группы во Франции – полковник И.И. Леонтьев (г. Крезо), в Париже – полковник Л.Г. Федоров.

78 6-й артиллерийский дивизион. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Галлиполи в составе 1-го армейского корпуса из чинов бронепоездных войск. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 527 человек, в т. ч. 303 офицера. Командир – генерал-майор В.П. Баркалов (1925–1931 гг.). Начальник группы во Франции – подполковник А.Я. Амассийский, в Болгарии – полковник В.В. Карпинский.

79 Пешня Михаил Александрович, р. в 1886 г. Из мещан. Гимназия, Виленское военное училище (1907), Офицерская гимнастическо-фехтовальная школа (1910). Полковник, командир 73-го пехотного полка. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии; с весны 1918 г. в Корниловском ударном полку, в сентября 1918 г. командир 3-го батальона, с 24 июля 1919 г. командир 2-го Корниловского полка, затем командир

1-го Корниловского полка, с 13 ноября 1919 г. командир бригады Корниловской дивизии, с 13 мая 1920 г. помощник начальника той же дивизии. В Русской Армии с осени 1920 г. начальник Марковской дивизии. Генерал-майор (27 мая 1920 г.). Орд. Св. Николая Чудотворца. На 18 декабря 1920 г. командир Марковского полка в Галлиполи. В эмиграции в Болгарии, с 1926 г. во Франции; таксист. Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (1-й выпуск). Умер 4 декабря 1937 г. в Париже.

80 Докукин Иван Павлович, р. в 1880 г. Сын офицера. 2-й Московский кадетский корпус, Александровское военное училище. Полковник, командир 263-го пехотного полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; в июле 1918 г. вступил в отряд полковника Шкуро во главе сформированного им офицерского отряда, с 15 июля 1918 г. командир 2-го батальона Ставропольского офицерского полка, в сентябре 1918 г. помощник командира 1-го батальона, 17–27 октября 1918 г. командир 1-го батальона 1-го Офицерского, с 1П октября 1918 г. командир 7-го Кубанского пластунского батальона, в декабре 1918 г. помощник командира 1-го батальона, с 31 июля 1919 г. помощник командира 1-го Офицерского (Марковского) полка, с октября по ноябрь 1919 г. командир 1-го Марковского полка, с 1 января по 10 марта 1920 г. командир 2-го Марковского полка, с 19 июня 1920 г. помощник начальника Марковской дивизии (в июле начальник отряда из частей дивизии) до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. и. д. командира (затем помощник командира) Марковского полка в Галлиполи. Осенью 1925 г. в составе Марковского полка в Болгарии. Генерал-майор (с 25 апреля 1922 г.). В эмиграции в 1931 г. возглавлял группу полка в Болгарии (Перник). Умер 23 февраля 1956 г. в Пернике.

81 Технический батальон. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Галлиполи в составе 1-го армейского корпуса из чинов технических войск. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 890 человек, в т. ч. 683 офицера. Командиры: полковник Д.Д. Дьяченко (1925 г.), полковник Е.Д. Лукин (1931 г.). Начальник группы во Франции – подполковник А.Н. Александровский.

82 Впервые опубликовано: Марковцы-артиллеристы. 50 лет верности России. Париж, 1967.

83 Лепилин Александр Михайлович. Капитан л.-гв. 3-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 4-й отдельной батарее, затем в 1-м легком артиллерийском дивизионе: в июле 1918 г. во 2-й батарее, с 3 (17) августа 1918 г. командир 3-й батареи. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (с августа по сентябрь 1920 г. командир 1-го дивизиона). Полковник (с января 1919 г.). Орд. Св. Николая Чудотворца. Галлиполиец, командир 1-й батареи дивизиона. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Чехословакии.

84 Михайлов Алексей Алексеевич. Подполковник 48-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: с февраля по март 1918 г. заведующий хозяйственной частью 4-й батареи, затем в 1-й батарее, старший офицер той же батареи, с 3 (11) июля 1918 г. командир 2-й батареи, с марта (4 апреля) 1919 г. командир 2-го дивизиона 1-й (затем Марковской) артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Полковник (с января 1919 г.). Галлиполиец, командир 2-й батареи Марковского артиллерийского дивизиона. Осенью 1925 г. в составе Корниловского артдивизиона в Болгарии. В эмиграции. Погиб в 1929–1945 гг.

85 Айвазов Георгий Владимирович, р. в 1880 г. Офицер с 1900 г. Капитан 17-й конно-артиллерийской батареи. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. С 17 августа 1918 г. командир конного орудия при 2-й батарее, с января 1919 г. командир взвода, с 13 апреля 1919 г., в августе 1919 г. командир 4-го дивизиона в 1-й, затем Марковской артиллерийской бригаде. Галлиполиец, командир 3-й батареи Марковского артдивизиона. Полковник. Умер 21 апреля 1929 г. в Бийанкуре (Франция).

86 Фок Анатолий Владимирович, р. 3 июля 1879 г. в Оренбурге. Из дворян Новгородской губ. Псковский кадетский корпус (1897), Константиновское артиллерийское училище (1900). Полковник Кавказской гренадерской артиллерийской бригады, командир 51-го тяжелого артиллерийского дивизиона. В Добровольческой армии с 4 июня 1918 г. рядовым в конно-горной батарее 3-й дивизии, с 2 июня 1918 г. командир 2-й конно-горной батареи, затем командир 1-го конно-горного артиллерийского дивизиона, с сентября 1918 г. командир артиллерийского дивизиона 1-й конной дивизии, с 25 декабря 1918 г. инспектор артиллерии 1-го Кубанского корпуса и командир

2-го конно-артиллерийского дивизиона, с 10 ноября 1919 г. командир Кавказской стрелковой артиллерийской бригады, с 18 ноября 1919 г. – начальник тыла Кавказской армии, с марта 1920 г. снова командир Кавказской стрелковой артиллерийской бригады (с весны 1920 г. – Отдельного сводно-артиллерийского дивизиона), с апреля 1920 г. командующий артиллерией Перекопского укрепленного района, затем командир 6-й артиллерийской бригады, с октября 1920 г. инспектор артиллерии 2-го армейского корпуса до эвакуации Крыма. Генерал-майор (19 августа 1919 г.). Галлиполиец. В эмиграции в Болгарии и Франции, в 1931 г. возглавлял группу 1-го армейского корпуса в Париже. Окончил курсы Генерального штаба в Париже. Доброволец армии генерала Франко, подпоручик испанской армии. Убит 4–6 сентября 1937 г. в Кинто-де-Эбро под Сарагоссой.

87 Левашов (Левашев) Анатолий Николаевич. 2-й кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1914). Штабс-капитан л.-гв.

2-й артиллерийской бригады. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. С января 1919 г. капитан в батарее своей бригады в Сводно-гвардейском полку. Участник Бредовского похода. На май, к 20 июля 1920 г. в Югославии. Возвратился в Крым. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец (командир

3-й батареи Марковской артиллерийской бригады). Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Болгарии. Полковник (24 сентября 1920 г.). В эмиграции в Бельгии, в 1931 г. возглавлял группу 1-го армейского корпуса в Брюсселе, создатель Русской стрелковой генерала Врангеля дружины, до 1939 г. председатель Общества Галлиполийцев в Бельгии. Умер 13 июля 1960 г. в Брюсселе.

88 Машин Петр Николаевич. Подполковник. В Добровольческой армии в отряде полковника Покровского на Кубани. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, с февраля по март 1918 г. старший офицер 4-й батареи, затем в 1-й батарее, с апреля 1918 г. начальник хозяйственной части той же батареи, с 10 июля (3 августа) 1918 г. командир 1-й батареи, с 16 декабря 1918 г. полковник, командир дивизиона 1-й артиллерийской бригады, с 4 апреля 1919 г. командир 1-го дивизиона, с июня (августа) 1919 г. командир Марковской артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с 6 июня 1920 г.). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе 1-й Галлиполийской роты в Болгарии, до декабря 1926 г. командир Марковского артиллерийского дивизиона. Умер в эмиграции.

89 Илляшевич Лев Львович, р. 24 декабря 1877 г. Из дворян. Нижегородский кадетский корпус, Александровское военное училище (1897). Подполковник, командир дивизиона 37-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии с 1917 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в управлении артиллерийского дивизиона. Во ВСЮР командир 7-й батареи 2-й артиллерийской бригады, с 13 апреля 1919 г. командир 4-го дивизиона той же бригады, с 22 июня 1920 г. отчислен; в Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец, на 18 декабря 1920 г. в 1-й батарее 5-го артиллерийского дивизиона, в Болгарии командир Марковской артиллерийской бригады. Генерал-майор (с 1921 г.). В эмиграции в Югославии и Франции, в 1931 г. возглавлял группу РОВС и 1-го армейского корпуса в Риуперу. Умер 19 августа 1936 г. около Гренобля (Франция).

90 Волков Константин Иванович. Во ВСЮР и Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Болгарии. Штабс-капитан. Погиб в 1929–1945 гг. в СССР.

91 Ларионов Виктор Александрович, р. 13 июля 1897 г. в Санкт-Петербурге. 13-я Санкт-Петербургская гимназия (1916). В сентября 1916-го – мае 1917 г. гардемарин Отдельных гардемаринских классов, с июня 1917 г. юнкер Константиновского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе, затем в Марковской артиллерийской бригаде летом 1919 г. Поручик. С октября 1920 г. капитан. В эмиграции член организации Кутепова, в июне 1927 г. участник диверсии в Петрограде, с 1927 г. во Франции, участник монархического движения, с 1941 г. в германской армии в Смоленске. После 1945 г. в Германии. Умер после 1984 г.

92 Де Тиллот Георгий Николаевич, р. 6 января 1902 г. Во ВСЮР и Русской Армии вольноопределяющийся 7-й гаубичной батареи в Марковской артиллерийской бригаде. В октябре 1920 г. остался в Крыму. В мае 1925 г. взорвал пороховой погреб в Севастополе, а затем, захватив пароход, прибыл на нем в Болгарию. Осенью 1925 г. в составе Марковского артиллерийского дивизиона в Болгарии. Канонир. В эмиграции во Франции. Умер 30 сентября 1970 г. в Париже.

93 Миллер Евгений-Людвиг Карлович, р. 25 сентября 1867 г. в Динабурге. Из дворян Санкт-Петербургской губ. Николаевский кадетский корпус (1884), Николаевское кавалерийское училище (1886), академия Генштаба (1892). Офицер л.-гв. Гусарского полка. Генерал-лейтенант, представитель Ставки при итальянской главной квартире. В белых войсках Северного фронта; с 15 января 1919 г. генерал-губернатор Северной обл., член правительства: заведующий отделом иностранных дел Главнокомандующего Северного фронта, с мая 1919 г. Главнокомандующий войсками Северной обл., с 10 июня 1919 г. Главнокомандующий войсками Северного фронта, с сентября 1919 г. главный начальник Северного края, с марта 1920 г. заместитель председателя ВПСО. В эмиграции Главноуполномоченный Главнокомандующего Русской Армии в Париже, с марта 1922 г. начальник штаба Русской Армии, с ноября 1922 г. помощник Главнокомандующего Русской Армии. С 1 сентября по 23 декабря 1924 г. начальник 1-го отдела РОВС, с декабря 1923 г. состоял при Великом князе Николае Николаевиче, с 29 апреля 1928 г. помощник председателя РОВС, с 26 января 1930 г. председатель РОВС, к 1 января 1934 г. член Общества офицеров Генерального штаба. Состоял также председателем: Объединения офицеров 7-го гусарского полка, Общества взаимопомощи бывших воспитанников Николаевского кавалерийского училища, Общества северян. Похищен советскими агентами в 1938 г. в Париже и расстрелян 11 мая 1939 г. в Москве.

94 Жолондковский Владимир Ефремович. Псковский кадетский корпус (1902), Константиновское артиллерийское училище. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (в сентябре 1920 г. подполковник 7-й батареи). Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. Полковник. В эмиграции во Франции, в 1930–1931 гг. возглавлял группу Марковской артиллерийской бригады в Париже.

95 Щавинский Вадим Всеволодович, р. в 1896 г. Из дворян, сын генерала. 3-й Московский кадетский корпус (1914), Михайловское артиллерийское училище (1915). Поручик 3-й гренадерской артиллерийской бригады. В Добровольческой армии с июня 1918 г. в 1-й батарее, с 21 ноября 1918 г. старший офицер 3-й батареи 1-го отдельного легкого (Марковского) артиллерийского дивизиона, с 9 декабря 1919 г. командир 3-й батареи Марковской артиллерийской бригады, с сентября 1920 г. подполковник, старший офицер 4-й батареи той же бригады до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. В эмиграции в Париже (Клиши), с 1934 г. командир Марковской артиллерийской бригады, член правления Общества Галлиполийцев. С 1964 г. начальник 1-го отдела РОВС и 2-й заместитель начальника РОВС, председатель Общества Галлиполийцев. Умер 29–30 января 1976 г. в Париже.

96 Кривошея Николай Евгеньевич. Полтавский кадетский корпус (1917). Юнкер Михайловского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, участник рейда партизанского отряда полковника Чернецова; с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (с сентября 1920 г. в 1-й батарее). Штабс-капитан. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. Капитан. В эмиграции во Франции, шофер, с 1934 г. член правления Общества Галлиполийцев в Париже. Окончил курсы Генерального штаба в Париже. С 1936 г. доброволец армии генерала Франко, командир Русского отряда, затем с 1940 г. офицер в Иностранном легионе и Генштабе. Умер 12 декабря 1970 г. в Мадриде.

97 Полухин Яков Тимофеевич, р. 24 марта 1895 г. Реальное училище, Константиновское артиллерийское училище (1917 или 1916). Прапорщик 26-го мортирного артиллерийского дивизиона. В Добровольческой армии; участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. В декабре 1918 г. в 1-й гаубичной батарее 1-го артиллерийского дивизиона. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (с сентября 1920 г. в 7-й батарее). Подпоручик. Дважды ранен. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. Поручик. Штабс-капитан. Доброволец армии генерала Франко. Убит в августе 1937 г. в районе Кинто-де-Эбро под Сарагоссой.

98 Налетов Владимир Иванович, р. 16 мая 1899 г. Кадет Ярославского кадетского корпуса. В Добровольческой армии; с декабря 1917 г. в Юнкерской батарее, участник экспедиции в Екатеринодар. В январе – мае 1918 г. в плену в новороссийской тюрьме, затем в 1-м легком артиллерийском дивизионе. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (с сентября 1920 г. в 4-й батарее). Поручик. Галлиполиец, затем в Болгарии. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона во Франции. Штабс-капитан. В эмиграции во Франции, таксист в Париже. С марта 1937 г. доброволец армии генерала Франко, капрал испанской армии. 28 января 1940 г. в Сан-Себастьяне (Испания).

99 Стадницкий-Колендо Вячеслав Иосифович. Штабс-капитан. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, с февраля по март 1918 г. в 4-й, затем в 1-й батарее; с 21 ноября по 26 декабря 1918 г. командир, затем старший офицер 3-й батареи. С 21 сентября (с августа) 1919 г. командир 5-й батареи в Марковской артиллерийской бригаде, к сентябрю 1920 г. командир 3-й батареи той же бригады до эвакуации Крыма. Подполковник. Орд. Св. Николая Чудотворца. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Польше. Погиб в 1929–1945 гг.

100 Фишер Борис Александрович, р. в Черниговской губ. Петроградский институт путей сообщения (не окончил). Юнкер Константиновского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, участник рейда партизанского отряда полковника Чернецова; с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Штабс-капитан (к сентябрю 1920 г.). Эвакуирован на корабле «Петр Регир». Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Марковского артдивизиона в Болгарии. В эмиграции там же, в 1931–1932 гг. возглавлял группу дивизиона в Софии. Погиб в 1929–1945 гг. Соч.: разделы истории Марковской артиллерийской бригады.

101 Минквиц Петр Федорович. Юнкер Михайловского артиллерийского училища. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. в Юнкерской батарее, с 12 февраля 1918 г. прапорщик. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в 1-й офицерской батарее, на 21 марта 1919 г. в 1-м легком артиллерийском дивизионе. Во ВСЮР и Русской Армии в Марковской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма (с сентября 1920 г. в 1-й батарее). Штабс-капитан. В эмиграции. Погиб в 1929–1945 гг.

102 Левитов Михаил Николаевич, р. в 1893 г. Из духовного звания. Духовная семинария, Виленское военное училище (1914). Поручик 178-го пехотного полка. В Добровольческой армии в партизанском отряде генерала Корнилова. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Корниловском полку, командир роты, в мае 1919 г. командир батальона во 2-м Корниловском полку, с июля 1919 г. командир 1-го батальона, с 10 ноября 1919 г. врид командира в 3-м Корниловском полку, затем помощник командира во 2-м Корниловском полку. 13 марта 1920 г. произведен из поручиков в подполковники, с 15 июня 1920 г. до эвакуации Крыма командир 2-го Корниловского полка. Полковник (с июня 1920 г.). Ранен 6 раз. Орд. Св. Николая Чудотворца. На 18 декабря 1920 г. в штабе 2-го батальона Корниловского полка в Галлиполи, с 24 декабря 1921 г. командир того же батальона. До осени 1925 г. в составе Корниловского полка в Болгарии. В эмиграции председатель полкового объединения, председатель Общества Галлиполийцев. Умер 15 декабря 1982 г. в Париже.

103 Впервые опубликовано: Левитов М.Н. Материалы для истории Корниловского ударного полка. Париж, 1974.

104 Корниловская ударная дивизия. Сформирована во ВСЮР 14 октября 1919 г. на базе трех Корниловских полков 1-й пехотной дивизии в составе 1-го, 2-го и 3-го Корниловских полков, запасного батальона, отдельной инженерной роты и Корниловской артиллерийской бригады. Входила в состав

1-го армейского корпуса (I и II). К 22 января 1920 г. включала также Запасный полк (сформирован 29 октября 1919 г.), Корниловский и Горско-мусульманский конные дивизионы. С 4 сентября 1920 г. включала 1-й, 2-й и 3-й Корниловские ударные полки, Корниловскую артиллерийскую бригаду, запасный батальон, Отдельную генерала Корнилова инженерную роту (подполковник В.В. Добровольский) и Отдельный конный генерала Корнилова дивизион (полковник Ковалевский). Батальонами и ротами в дивизии командовали, как правило, младшие офицеры, например, в составе сформированных летом 1919 г. 2-го и 3-го Корниловских полков не было ни одного штаб-офицера. Младшие офицеры рот (1–3 на роту) в основном были прапорщиками. В момент наибольших успехов – к середине сентября 1919 г. – состав Корниловской дивизии (в полках по 3 батальона, офицерский роте, команде пеших разведчиков и эскадрону связи) был таков:

1-й полк – 2900, 2-й – 2600 (в т. ч. вместо офицерской роты – офицерский батальон в 700 человек), 3-й – 1900 человек. К январю 1920 г. во всех трех полках дивизии осталось 415 офицеров и 1663 штыка. По советским данным, отошедшие в конце октября 1920 г. в Крым части дивизии насчитывали 1860 штыков и сабель. Являясь одним из наиболее надежных соединений, обычно действовала на направлении главного удара и несла наибольшие потери. За время боев у Б. Токмака летом 1920 г. потеряла до 2000 человек. В конце августа 1920 г., после того как дивизия почти полностью полегла на проволочных заграждениях у Каховки, в ее полках осталось по 90—НО человек; всего в Каховской операции за семь основных боев потеряла примерно 3200 человек. Корниловские части носили красные фуражки с черным околышем и черно-красные (черная половина – ближе к плечу) погоны с белыми выпушками, для офицеров предусматривалась форма черного цвета с белым кантом. Всего в рядах корниловцев погибло около 14 тысяч человек. Начальники: полковник (генерал-майор) Н.В. Скоблин, генерал-майор М.А. Пешня (врид, 1920 г.), генерал-майор А.М. Ерогин (врид, с 26 октября 1920 г.). Начштаба: капитан (полковник) К.А. Капнин (6 ноября 1919 г. – август 1920 г.), капитан (полковник) Е.Э. Месснер (с августа 1920 г.).

105 Гордиенко Карп Павлович, р. в 1891 г. Ялтинская гимназия, Владимирское военное училище (1914). Полковник Сибирского стрелкового полка, врид командира 13-го Особого полка. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку; с 28 октября 1918 г. командир офицерской роты полка, в июле 1919 г. командир батальона в

1-м Корниловском полку, с сентября 1919 г. командир того же полка. В Русской Армии на той же должности до эвакуации Крыма. Орд. Св. Николая Чудотворца. На 18 декабря 1920 г. в штабе Корниловского полка в Галлиполи, с 24 декабря 1921 г. помощник командира Корниловского полка. Осенью 1925 г. в составе того же полка в Болгарии. В эмиграции во Франции, фермер. Умер 29 июля 1969 г. в Грассе (Франция).

106 Иванов Константин Васильевич, р. 3 июня 1894 г. Офицер с 1914 г. Офицер л.-гв. Преображенского полка. В Вооруженных силах Юга России; в июле 1919 г. помощник командира, с сентября 1919 г. командир офицерской роты во 2-м Корниловском полку, затем командир офицерского батальона того же полка. В Русской Армии в июле 1920 г. командир батальона в том же полку до эвакуации Крыма. Подполковник. На 18 декабря 1920 г. в штабе 2-го батальона Корниловского полка в Галлиполи. Полковник. С 1925 г. командир батальона Корниловского военного училища. В эмиграции во Франции. Начальник НОРР во Франции, к 15 июля 1960 г. член полкового объединения. Умер 15 февраля 1977 г. во Франции.

107 Щеглов Василий Павлович, р. 18 ноября 1883 г. в Туле. Из мещан. Казанское пехотное юнкерское училище (1904 или 1907?). Капитан, командир батальона 303-го пехотного полка. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, рядовой в офицерской роте полка, затем командир батальона. Ранен летом 1918 г. С июля 1919 г. командир 2-го батальона во 2-м Корниловском полку, затем командир 3-го батальона в том же полку, с 24 сентября 1919 г. врид командира того же полка. С ноября 1919 г. (с января 1920 г.) командир 3-го Корниловского полка до эвакуации Крыма. Орд. Св. Николая Чудотворца. На 18 декабря 1920 г. в 9-й роте Корниловского полка в Галлиполи, с 24 декабря 1921 г. командир 3-го батальона Корниловского полка. Осенью 1925 г. в составе того же полка во Франции. Полковник. В эмиграции во Франции. Умер 17 октября (7 ноября) 1930 г. в Озуар-ля-Ферье (Франция).

108 Гавриленко Андрей Агапитович. Капитан. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода – начальник хозяйственной части полка. В мае (с июля) 1919 г. начальник хозяйственной части во 2-м Корниловском полку, в Русской Армии в Корниловской дивизии до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в нестроевой роте Корниловского полка в Галлиполи, помощник командира Корниловского полка по хозяйственной части. Осенью 1925 г. в составе Корниловского полка в Болгарии. Полковник (с 24 декабря 1921 г.). Застрелился 13 января 1945 г. в с. Киселяк (Босния).

109 Копецкий Леонтий Васильевич, р. 22 августа 1894 г. Корнет. Во ВСЮР и Русской Армии в Корниловской дивизии до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в команде конных ординарцев Корниловского полка в Галлиполи. Поручик. С 24 декабря 1921 г. адъютант полка. Осенью 1925 г. в составе того же полка в Праге. Капитан (к 24 декабря 1921 г.). В эмиграции в Болгарии и Чехословакии, член Общества Галлиполийцев и РОВС. Профессор филолог. Умер 4 апреля 1976 г. в Праге.

110 Копецкий Платон Васильевич, р. 18 ноября 1892 г. Поручик 10-го гусарского полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; с 30 сентября

1919 г. штабс-ротмистр. В Русской Армии в Корниловской дивизии до эвакуации Крыма, адъютант генерала Скоблина. Ротмистр. На 18 декабря

1920 г. в штабе Корниловского полка в Галлиполи, с 24 декабря 1921 г. командир конного дивизиона того же полка. Осенью 1925 г. в составе полка в Праге. В эмиграции в Болгарии и Чехословакии, член Общества Галлиполийцев и РОВС, преподаватель русской гимназии. Арестован 12 мая 1945 г. и до 1947 г. в лагере в Соликамске. Умер 9 июня 1982 г. в Праге.

111 Будилович Александр Антонович. Из дворян, сын генерала. Суворовский кадетский корпус (1910), Киевское военное училище (1912). Полковник. Во ВСЮР и Русской Армии в корниловских частях до эвакуации Крыма. Галлиполиец, с 24 декабря 1921 г. начальник учебной команды Корниловского полка. Осенью 1925 г. в составе полка в Болгарии. Умер 25 ноября 1938 г. в Софии.

112 Игнатьев Симеон Дмитриевич. Офицер. Во ВСЮР и Русской Армии в Корниловской дивизии до эвакуации Крыма. Капитан. На 18 декабря 1920 г. в комендантской команде Корниловского полка в Галлиполи, с 24 декабря 1921 г. регент полкового хора. В эмиграции в Болгарии. После 1945 г. в США. Член Общества Ветеранов. Умер в 1974 г. в Сан-Франциско.

113 Левитова Варвара Сергеевна (урожденная Васильева). Студентка Ростовского медицинского института. В Добровольческой армии; сестра милосердия в отряде полковника Симановского и Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Во ВСЮР и Русской Армии в Корниловской дивизии до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в штабе 2-го батальона Корниловского полка в Галлиполи. Умерла после 1974 г. в Париже.

114 Рябинский Аполлинарий Александрович, р. 15 июля 1890 г. в Витебске. Симбирский кадетский корпус (1911), Киевское военное училище (1913). Штабс-капитан 81-го пехотного полка. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии с декабря 1917 г. с Корниловским полком; в боях с 18 января 1918 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: командир пулеметной роты Корниловского полка. Ранен 14 октября 1918 г. под Армавиром. Во ВСЮР и Русской Армии в 1-м Корниловском полку до эвакуации Крыма. Капитан. На 18 декабря 1920 г. в штабе Корниловского полка в Галлиполи. Осенью 1925 г. в составе того же полка в Болгарии. Полковник. В эмиграции в Югославии, председатель полкового объединения 81-го пехотного полка. После 1945 г. в Аргентине. Сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 10 апреля 1982 г. в Буэнос-Айресе.

115 Впервые опубликовано: Корниловцы. Юбилейная памятка 1917–1967 гг. Париж, 1967.

116 Августинович (Августиновский) Владимир Петрович. Подпоручик. В Добровольческой армии в Корниловском ударном полку. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода; с 22 ноября 1918 г. и. д. кандидата на военно-судебные должности 2-го корпусного суда, затем в 1-м Корниловском полку, с 22 ноября 1919 г. в Особой офицерской роте Ставки Главнокомандующего. В Русской Армии до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. во

2-й роте Корниловского полка в Галлиполи. Поручик (к 22 ноября 1918 г.).

117 Князь Ухтомский Николай Павлович, р. в 1886 г. Поручик, адъютант Корниловского полка. В Добровольческой армии в своем полку. Участник 1-го Кубанского («Аедяного») похода. Во ВСЮР и Русской Армии в Корниловской дивизии до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в штабе Корниловского полка в Галлиполи. Поручик. Осенью 1925 г. в составе Корниловского полка в Болгарии. Ротмистр. В эмиграции священник.

118 Звягин Михаил Андреевич. Полковник, командир 108-го пехотного полка. В Добровольческой армии; с 29 октября 1919 г. командир Самурского полка, в апреле 1920 г. полковник, командир Алексеевской бригады (из Алексеевского и Самурского полков), начальник десанта у Геническа. В Русской Армии начальник 6-й пехотной дивизии. Генерал-майор. В эмиграции комендант города Галлиполи до 29 января 1921 г. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка в Болгарии. Служил в Русском корпусе. Убит до 1945 г.

119 Добровольский Виктор Васильевич. Восточный институт (1910). Подполковник. Во ВСЮР и Русской Армии; с марта 1920 г. командир Корниловской инженерной роты до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в составе той же роты в Галлиполи. Полковник. В эмиграции. Служил в Русском корпусе.

120 Кравченко Владимир Михайлович. В Добровольческой армии и ВСЮР в Дроздовской артиллерийской бригаде. Штабс-капитан. В эмиграции в Германии, начальник 2-го отдела РОВС, представитель журнала «Наши Вести». Умер 23 декабря 1976 г. в Мюнхене.

121 Впервые опубликовано: Кравченко В. Дроздовцы от Ясс до Галлиполи. Мюнхен, 1975. Т. 2.

122 Писарев Петр Константинович, р. 17 декабря 1874 г. на Дону. Из дворян, сын офицера ВВД, казак ст. Иловлинской. Атаманское техническое училище, Новочеркасское казачье юнкерское училище (1898). Полковник, командир 42-го Донского казачьего полка. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии с января 1918 г. в партизанском отряде полковника Краснянского. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: командир 1-го батальона и помощник командира Партизанского полка, с июня 1918 г. командир Партизанского (затем Алексеевского) полка, с 12 ноября 1918 г. генерал-майор, с 15 декабря 1918 г. командир бригады 2-й дивизии, с 19 января 1919 г. командир бригады 4-й дивизии Крымско-Азовской армии, с 10 апреля 1919 г. начальник 2-й Донской стрелковой бригады, с 27 июня 1919 г. начальник 6-й пехотной дивизии, с августа 1919 г. командир

1-го Кубанского корпуса и начальник гарнизона Царицына, с 9 сентября и на 5 октября 1919 г. начальник Сводно-гренадерской дивизии, затем командир 1-го Сводного корпуса в Кавказской армии. Прибыл в Крым во главе остатков Донских и Кубанских казачьих частей, избежавших капитуляции на Кавказском побережье. С начала апреля 1920 г. комендант крепости и градоначальник Севастополя, с 24 апреля 1920 г. командир Сводного корпуса, с 7 июля 1920 г. – конного корпуса, с 1 августа 1920 г. – 1-го армейского корпуса Русской Армии до эвакуации Крыма. Генерал-лейтенант (с августа 1919 г.). В эмиграции в Греции, в 1920–1921 гг. представитель Донского атамана, к 1 января 1922 г. член Общества русских монархистов в Греции, затем в Югославии и Франции, с 1937 г. председатель Союза Первопоходников. Умер 22 декабря 1967 г. в Шелль (Франция).

123 1-й Дроздовский полк (2-й офицерский полк, 2-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк, с 22 августа 1919 г. 1-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк, с апреля 1920 г. 1-й стрелковый генерала Дроздовского полк). Сформирован в начале мая 1918 г. в Новочеркасске как Офицерский полк из стрелкового полка Отряда полковника Дроздовского. После соединения последнего с Добровольческой армией получил наименование 2-го офицерского и вошел в 3-ю пехотную дивизию, с которой участвовал во 2-м Кубанском походе. После смерти М.Г. Дроздовского получил его имя, и с 4 января 1919 г. именовался 2-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского полка. С 14 октября 1919 г. входил в состав Дроздовской дивизии. На 5 октября 1919 г. насчитывал 1352 штыка при 45 пулеметах, в начале августа 1920 г. – свыше 1000 штыков, на 21 сентября – свыше 1500. Для чинов Дроздовских частей в эмиграции установлен нагрудный знак в виде креста с удлиненными вертикальными сторонами, верхний и правый концы которого малиновые, а левый и нижний – белые, в середине – буква «Д» славянской вязи, сверху надпись «Яссы», внизу дата «1917». Командиры: генерал-майор В.В. Семенов (до 21 апреля 1918 г.), полковник М.А. Жебрак-Русанович (22 апреля – 23 июня 1918 г.), полковник В.К. Витковский (24 июня 1918 г. – январь 1919 г.), полковник К.А. Кельнер (с 18 января 1919 г.), полковник В.А. Руммель (до 11 октября 1919 г.), полковник А.В. Туркул (11 октября 1919 г. – август 1920 г.), полковник В. Мельников (август – 23 сентября 1920 г.), полковник (генерал-майор) Н.В. Чеснаков (с 23 сентября 1920 г.).

124 2-й Дроздовский полк (2-й офицерский генерала Дроздовского полк,

2-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского полк, с апреля 1920 г.

2-й стрелковый генерала Дрозовского полк). Сформирован 27 июля 1919 г. на базе офицерского кадра Дроздовского полка как 4-й офицерский и 22 августа переименован во 2-й офицерский стрелковый генерала Дроздовского. Входил в состав 3-й пехотной дивизии, с 14 октября 1919 г. – Дроздовской дивизии. На 5 октября 1919 г. насчитывал 1309 штыков при 55 пулеметах. В начале августа 1920 г. состоял из 300 штыков, на 21 сентября в полку было около 900 штыков. Командиры: полковник А.В. Туркул (сентябрь – 11 октября 1919 г.), полковник В.А. Руммель (октябрь 1919 г.), полковник М.А. Звягин, полковник В.С. Титов (январь 1920 г.), подполковник Елецкий, капитан (полковник) ВТ. Харжевский (6 декабря 1919 г. – октябрь 1920 г.).

125 Марковская дивизия (Офицерская генерала Маркова дивизия, с апреля 1920 г. – Пехотная генерала Маркова дивизия). Сформирована во ВСЮР 14 октября 1919 г. на базе Марковских полков 1-й пехотной дивизии в составе 1-го, 2-го и 3-го Марковских полков, запасного батальона, Маркове-кой инженерной роты и Марковской артиллерийской бригады. Входила в состав 1-го армейского корпуса (I и II). В середине января 1920 г. дивизия насчитывала 641 офицера и 1367 солдат (по 30–35 в роте), но после 17 февраля ее состав снова сократился до 500 штыков, и она с 17 февраля по март 1920 г. была временно сведена в Сводно-офицерский генерала Маркова полк. В марте 1920 г. насчитывала 900 человек (в т. ч. 245 офицеров). С 4 сентября 1920 г. включала 1-й, 2-й, 3-й и 4-й генерала Маркова пехотные полки, Марковскую артиллерийскую бригаду, запасный батальон (полк), Марковскую инженерную роту и Отдельный конный генерала Маркова дивизион (образован 21 августа 1920 г.). В начале октября 1920 г. в ротах было по 30–40 человек при 4–5 офицерах, в конце месяца, после отхода в Крым, во всей дивизии 1000 штыков и сабель. В 4 запасных батальонах дивизии в течение лета 1920 г. было по 1000 человек, в запасном полку в конце октября – 2000. Была одним из наиболее надежных соединений и несла особенно тяжелые потери. Общие потери марковцев исчисляются до 30 тысяч человек кровавых потерь, в т. ч. 20 процентов – 6 тысяч – убитыми, кроме того, 1–2 тысячи дезертиров, несколько сот без вести пропавших и несколько тысяч пленных. После сбора в Галлиполи всех марковцев (с техническими ротами) их набралось 2030 человек (в т. ч. 500 человек артдивизиона). Дивизия была сведена в Марковский пехотный полк. Марковские части носили белые фуражки с черным околышем и черные (для офицеров – бархатные, рядовых – суконные) с белой выпушкой погоны, форма – черного цвета с белым кантом. Начальники: генерал-майор Н.С. Тимановский (14 октября – 17 декабря 1919 г.), полковник А.Г. Биттенбиндер (врио, 18–22 декабря 1919 г.), полковник А.Н. Блейш (врио, 22 декабря 1919 г. – 6 января 1920 г.), генерал-лейтенант П.Г. Канцеров (6 января – середина февраля 1920 г.), полковник А.Н. Блейш (середина февраля – начало марта 1920 г.), полковник В.П. Машин (врио, начало – 26 марта 1920 г.), генерал-майор А.Н. Третьяков (26 марта – 15 октября 1920 г.), генерал-майор В.В. Манштейн (врио, 15–21 октября 1920 г.), полковник А.Г. Биттенбиндер (врио, с 21 октября 1920 г.). Начштаба – полковник А.Г. Биттенбиндер.

126 2-й конный генерала Дроздовского полк (2-й офицерский конный полк, с 10 октября 1919 г. 2-й конный генерала Дроздовского полк). Создан из офицеров-добровольцев на Румынском фронте ротмистром Гаевским 5 марта 1918 г. как Конный дивизион (2 эскадрона) в составе 1-й Отдельной бригады русских добровольцев и участвовал в Дроздовском походе Яссы – Дон. 29 апреля 1918 г. переформирован в Конный полк (4 эскадрона, конно-пулеметная и саперная команды), с 31 мая – 2-й конный полк. Состоял преимущественно из офицеров и учащейся молодежи. С июня 1918 г. входил в состав 3-й пехотной дивизии Добровольческой армии, с которой участвовал во 2-м Кубанском походе. В середине июня 1918 г. насчитывал 650 человек (6 эскадронов). К 7 августа остоял из 7, к концу августа из – 9 эскадронов. К 11 января 1919 г. в полку осталось только 78 сабель. С 22 мая 1919 г. входил в состав Отдельной кавалерийской бригады. С 19 июня – осенью 1919 г. входил в состав 2-й бригады 2-й кавалерийской дивизии (I). В июле 1919 г. включал 6 эскадронов. Участвовал в Бредовском походе в составе Отдельной кавалерийской бригады и был интернирован в Польше. Дивизион полка (3 эскадрона), сформированный в Крыму, с 16 апреля 1920 г. обращен на формирование Отдельной кавалерийской бригады (II), с 28 апреля 1920 г. вошел в 5-й кавалерийский полк. Из Польши полк прибыл 25 июля в составе 650 человек. 8 августа 1920 г., соединившись со своим крымским дивизионом, переформирован в конный дивизион Дроздовской дивизии под названием Отдельного конного генерала Дроздовского дивизиона. В начале августа 1920 г. насчитывал до 600 сабель, в середине октября – 500. Всего этот полк, каждый эскадрон которого в 1918-м – первой половине 1919 г. на три четверти состоял из офицеров, потерял за войну убитыми и ранеными до 2 тысяч человек. Для чинов полка в эмиграции установлен нагрудный знак в виде гербовой формы черного щита (копия нарукавной нашивки, носимой на левом рукаве у плеча) с серебряными буквами: в центре «Д», вверху «2», справа «о», слева «к», внизу «полка», т. е. «2-й офицерский генерала Дроздовского конный полк». Командиры: ротмистр Б.А. Гаевский, генерал-майор И.И. Чекотовский (с 11 июля 1918 г.), полковник Шумов (август 1918 г. – 11 января 1919 г.), ротмистр Поспелов (с 11 января 1919 г.), полковник Б.П. Гаттенбергер, полковник И.Г. Барбович (1 марта – 7 июля 1919 г.), полковник Б.А. Гаевский (врио;

5 июня, 7—17 июля 1919 г.), полковник А.Г. Шапрон дю Ларре (7 июля – 26 ноября 1919 г.), подполковник (полковник) Д.А. Силкин (26 ноября 1919 г. – 8 августа 1920 г.), полковник В.А. Амбразанцев (до августа 1920 г.), полковник М.А. Кабаров (с августа 1920 г.).

127 Дроздовская артиллерийская бригада. Сформирована во ВСЮР 4 апреля 1919 г. как 3-я артиллерийская бригада на базе батарей (3-я отдельная легкая и Гаубичная) Отряда полковника Дроздовского (3-го отдельного легкого артиллерийского дивизиона). Первоначально включала дивизионы: 1-й – 1-я (бывшая 3-я отдельная легкая) и 2-я легкие батареи, 2-й —

3-я и 4-я (из артиллерии бывшего Воронежского корпуса) легкие, 4-й – 7-я (бывшая Гаубичная, затем 3-я легкая гаубичная) и 8-я (из артиллерии бывшего Воронежского корпуса) легкие гаубичные батареи, с 1 июля – и

3-й дивизион: 5-я (с 27 мая) и 6-я (с 21 июля) батареи. Позже включала 4 дивизиона (8 батарей). На 5 октября 1919 г. имела 20 легких орудий и

6 гаубиц. Входила в состав 3-й пехотной дивизии. С преобразованием 14 октября 1919 г. этой дивизии в Дроздовскую, получила 22 октября наименование Дроздовской артиллерийской бригады и входила в состав Дроздовской дивизии. На 16 апреля 1920 г. включала только 1-й, 2-й и 4-й дивизионы. С мая по август 1920 г. потеряла 473 человека. В Галлиполи сведена в Дроздовский артиллерийский дивизион. 1-я, 2-я, 3-я и 7-я батареи награждены серебряными трубами с лентами ордена Св. Николая Чудотворца. Чины бригады носили малиновые фуражки с черным околышем и красные погоны с черной выпушкой, золотыми орудиями и буквой «Д». Командиры: генерал-майор В.А. Мальцев (до 4 августа 1919 г.), полковник (генерал-майор) М.Н. Ползиков. Бригадный адъютант – подполковник Пинчуков. Командиры дивизионов: 1-го – полковник В.А. Протасович, 2-го – полковник А.А. Шеин, полковник В.А. Протасович (с 13 апреля 1919 г.), полковник В.В. Горкунов (с 28 ноября 1919 г.), 3-го – полковник П.А. Соколов, 4-го – полковник А.К. Медведев (с 13 апреля 1919 г.).

128 Раевский Николай Алексеевич. Капитан. Во ВСЮР и Русской Армии в Дроздовской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона в Чехословакии. В эмиграции в Праге. В 1945 г. схвачен и вывезен в СССР.

129 Шифнер (Шифнер-Маркевич) Антон Мейнгардович, р. 4 июня 1887 г. Александровский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1907), академия Генштаба (1913). Офицер л.-гв. 2-й артиллерийской бригады. Подполковник, и. д. начальника штаба 7-го армейского корпуса. В 1918 г. участвовал в формированиии добровольческих частей на Румынском фронте. В Добровольческой армии с 7 августа 1918 г.; начальник штаба партизанской бригады Шкуро, затем 1-й Кавказской конной дивизии, с мая 1919 г. начальник той же дивизии, с сентября 1919 г. по март 1920 г. начальник штаба 3-го Кубанского корпуса. В Русской Армии с августа 1920 г. начальник 2-й Кубанской конной дивизии и отряда группы войск особого назначения в Кубанском десанте, с сентября 1920 г. начальник 2-й кавалерийской дивизии. Генерал-майор. Умер 21 января 1921 г. в Галлиполи.

130 Булатов Владимир Семенович. Полковник. Во ВСЮР и Русской Армии, во 2-й батарее в Дроздовской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артиллерийского дивизиона в Югославии. В эмиграции председатель комиссии по составлению истории бригады.

131 Ягубов Александр Георгиевич. Сын офицера. Симбирский кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище. Полковник, командир батареи 36-й артиллерийской бригады. Участник похода Яссы – Дон. В Добровольческой армии и ВСЮР в 3-й батарее 3-го легкого артиллерийского дивизиона, с 3 января 1919 г. в 1-м броневом автомобильном дивизионе, затем в 3-й артиллерийской бригаде, с 24 августа 1919 г. командир

3-й батареи той же (впоследствии Дроздовской) бригады, затем командир

2- го дивизиона, с 1920 г. врид командира той же бригады. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. В эмиграции в Болгарии и Франции, с 1923 г. начальник охраны Великого князя Николая Николаевича. Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (2-й выпуск) и преподавал на них, затем заместитель начальника, в 1938 г. руководитель (помощник руководителя) курсов; с 1934 г. член правления Общества Галлиполийцев в Париже. Умер 25 августа 1955 г. в Париже.

132 Ползиков Михаил Николаевич, р. в 1875 г. Из дворян. Орловский кадетский корпус, Павловское военное училище (1895). Полковник, командир артиллерийского дивизиона. Георгиевский кавалер. Участник похода Яссы – Дон, командир легкой батареи. В Добровольческой армии и ВСЮР в

3- м легком артиллерийском дивизионе (27 января 1919 г. установлено старшинство в чине), затем командир дивизиона в Дроздовской артиллерийской бригаде. В Русской Армии командир Дроздовской артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Генерал-майор. Галлиполиец. В эмиграции с апреля 1922 г. в Болгарии. Умер 6 июня 1938 г. в Вассербилинге (Люксембург).

133 Ребиков Николай Николаевич. Студент Московского университета. Сергиевское артиллерийское училище (1916). Прапорщик Кавказской стрелковой артиллерийской бригады. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР; в июле 1918 г. в 3-й гаубичной батарее, затем в 3-й артиллерийской бригаде; с 14 марта 1919 г. подпоручик, с 22 июля 1919 г. поручик, летом 1919 г. начальник орудия 7-й батареи Дроздовской артиллерийской бригады. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Штабс-капитан. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артиллерийского дивизиона во Франции. Капитан (с 14 апреля 1921 г.). Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (1-й выпуск). Во время Второй мировой войны командир батальона РОА. После 1945 г. в Германии, к 1967 г. сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 18 июня 1969 г. в Гамбурге.

134 Впервые опубликовано: Пронин Д., Александровский Г., Ребиков Н. Седьмая гаубичная. 1918–1921. Нью-Йорк, 1960.

135 Нилов Сергей Родионович. Капитан 61-й артиллерийской бригады. Участник похода Яссы – Дон. В Добровольческой армии; в июне – октябре 1918 г. командир бронеавтомобиля «Верный», затем командир 1-го бронеотряда. В Русской Армии с мая 1920 г. переведен из бронечастей в 7-ю батарею Дроздовской артиллерийской бригады, в октябре 1920 г. командир той же батареи до эвакуации Крыма. Полковник. Ранен. Эвакуирован на транспорте «Ялта». В эмиграции во Франции. Окончил Высшие военно-научные курсы в Париже (6-й выпуск). Умер 21 августа 1976 г. в Монморанси (Франция).

136 Хачадуров Яков Иванович. Штабс-капитан. В Добровольческой армии и ВСЮР в 3-й легкой батарее. До декабря 1919 г. окончил курс офицерской артиллерийской школы. В Русской Армии в Дроздовской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Подполковник. В декабре 1920 г. в 7-й батарее Дроздовского артиллерийского дивизиона в Галлиполи.

137 Рутковский Виктор Леонидович. Из Одессы. Новороссийский университет (не окончил), Сергиевское артиллерийское училище. Подпоручик. В Вооруженных силах Юга России в 4-й конной батарее. В Русской Армии в Дроздовской артиллерийской бригаде (с мая 1920 г. в 7-й батарее) до эвакуации Крыма. Поручик. В Галлиполи в составе 8-й батареи Дроздовского артиллерийского дивизиона. Умер от тифа 10 (23) марта 1921 г. в Галлиполи.

138 Колотничев Борис Константинович. Во ВСЮР и Русской Армии в Корниловской артиллерийской бригаде до эвакуации Крыма. Галлиполиец. В феврале 1921 г. в 1-й батарее Корниловского артиллерийского дивизиона. Подпоручик.

139 Сергеевский Борис Николаевич, р. 27 февраля 1883 г. Из дворян Псковской губ., сын профессора Санкт-Петербургского университета и сенатора. Гимназия в Санкт-Петербурге, Константиновское артиллерийское училище (1904), академия Генштаба (1911), Археологический институт. Офицер л.-гв. Стрелковой артиллерийской бригады. Полковник, начальник службы связи при Ставке ВГК. Георгиевский кавалер. С декабря 1917 г. в войсках Закавказья: помощник начальника штаба Сводно-Армянского отряда, начальник штаба 1-й Русской Закавказской стрелковой дивизии. В Добровольческой армии и ВСЮР с 8 сентября 1918 г. штаб-офицер для поручений при управлении генерал-квартирмейстера штаба Главнокомандующего ВСЮР, с 24 января 1919 г. начальник штаба 5-й пехотной дивизии, затем преподаватель Константиновского военного училища. Участник Кубанского десанта в августе 1920 г. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Галлиполиец, командир офицерской роты. В 1922 г. выслан из Болгарии. Осенью 1925 г. в составе Константиновского военного училища в Югославии. В эмиграции там же, преподаватель Донского кадетского корпуса, Высших военно-научных курсов в Белграде, председатель Объединения киевлян-константиновцев в Горажде, и. д. генерала для поручений при начальнике РОВС, представитель Главнокомандующего. После 1945 г. в США, редактор «Вестника Общества Ветеранов Великой войны». Умер 31 мая 1976 г. в Лос-Анджелесе.

140 Хесин Сергей Владимирович. Прапорщик л.-гв. Тяжелого артиллерийского дивизиона. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР к марту 1919 г. в 3-й гаубичной батарее, с 27 января 1919 г. подпоручик, с 29 января 1919 г. поручик. Во ВСЮР и Русской Армии в 7-й батарее Дроздовской артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона во Франции. Капитан. В эмиграции во Франции. Слушатель Высших военно-научных курсов (штабс-капитан) в Париже (прием 1938 г. – не окончил). Во время Второй мировой войны лейтенант в Иностранном легионе. Умер 25 апреля 1978 г. в Монморанси (Франция).

141 Барон Каульбарс Александр Васильевич, р. 11 мая 1844 г. в Санкт-Петербурге. Николаевское кавалерийское училище (1863), академия Генштаба. Офицер л.-гв. Егерского полка. Генерал от кавалерии, заведующий организацией авиационного дела в армиях Северо-Западного фронта. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии с 15 октября 1918 г. в Одесском центре (утвержден 2 февраля 1919 г. в резерв армии), с 2 июля 1919 г. в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР. В эмиграции в Югославии, в июле 1921 г. в Галлиполи. В эмиграции во Франции, на 10 августа 1928 г. в Париже, член объединения л.-гв. Егерского полка. Умер 25 января 1929 г. в Париже.

142 Протасович Виктор Александрович, р. в 1886 г. Псковский кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1905). Подполковник, командир батареи 28-й артиллерийской бригады. В Добровольческой армии и ВСЮР в июне 1918 г. рядовой в 3-й артиллерийской бригаде, затем командир 2-й батареи, с 13 апреля 1919 г. командир 2-го дивизиона в Дроздовской артиллерийской бригаде, с сентября по октябрь 1919 г., на 30 декабря 1919 г. – 1-го дивизиона. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Полковник (с 16 июня 1920 г.). Орд. Св. Николая Чудотворца. Галлиполиец. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского артдивизиона на Корсике. В эмиграции в Болгарии и Франции, в 1931 г. помощник командира Дроздовского артиллерийского дивизиона в Париже. В 1956–1964 гг. начальник 1-го отдела РОВС, член правления Общества Галлиполийцев. Умер 2 октября 1966 г. в Монморанси (Франция).

143 Пронин Дмитрий Федорович. Студент Ново-Александрийского сельскохозяйственного института. В Добровольческой армии и ВСЮР; с

1918 г. доброволец 3-й, затем 7-й батареи Дроздовской артиллерийской бригады. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Подпоручик. В эмиграции в США. Умер 30 сентября 1981 г. в Мэдисоне (США).

144 Впервые опубликовано: Пронин Д., Александровский Г., Ребиков Н. Седьмая гаубичная. 1918–1921. Нью-Йорк, 1960.

145 Вадковский А.С. Сын священника. Санкт-Петербургский институт путей сообщения. Офицер. В Вооруженных силах Юга России; с лета

1919 г. в 4-м Донском конном корпусе, затем в 7-й батарее Дроздовской артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Поручик. Галлиполиец. В эмиграции в Чехословакии, окончил Пражский коммерческий институт. Умер в 1926 г. в Париже.

146 Ряснянский Сергей Николаевич, р. в 1886 г. Из дворян. Полтавский кадетский корпус (1904), Елисаветградское кавалерийское училище (1906), академия Генштаба (1914). Офицер 10-го гусарского полка. Капитан, в распоряжении начальника штаба Румынского фронта. Георгиевский кавалер. Участник выступления генерала Корнилова в августе 1917 г., быховец. В Добровольческой армии с ноября 1917 г. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в разведывательном отделе штаба армии. 23 марта 1918 г. командирован к генералу П.Х. Попову. В апреле 1918 г. подполковник, начальник разведывательного (контрразведывательного) отдела штаба армии; с конца 1918 г. полковник, начальник штаба конной группы Донской армии, с 25 марта 1920 г. в резерве офицеров Генштаба при штабе Донского корпуса, с 24 апреля по 10 октября 1920 г. командир Гвардейского кавалерийского полка, с сентября 1920 г. командир 2-й бригады 2-й кавалерийской дивизии, 12–14 октября 1920 г. врио командира Гвардейского кавалерийского полка. Галлиполиец, командир 4-го кавалерийского полка. В эмиграции в Югославии, служил в пограничной страже, в 1922–1923 гг. преподаватель Николаевского кавалерийского училища. Во время Второй мировой войны служил начальником штаба в 1-й Русской Национальной армии. После 1945 г. в США, с 1954 г. начальник Северо-Американского отдела РОВС и заместитель начальника РОВС, редактор «Вестника совета российского зарубежного воинства». Умер 26 октября 1976 г. в Нью-Йорке

147 Впервые опубликовано: Ряснянский С. Галлиполи. Б.м. 1971.

148 Матасов Василий Дмитриевич. Гимназия в Ростове. Во ВСЮР и Русской Армии доброволец 8-й конно-артиллерийской батареи до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Подпоручик. В эмиграции к 1956 г. в США, член отдела Общества Галлиполийцев. Умер после октября 1985 г. в Германии.

149 Впервые опубликовано: Матасов В.Д. Белое движение на Юге России. 1917–1920 годы. Монреаль, 1990.

150 Кутилин Михаил Иванович. Гимназия в Ростове. Во ВСЮР и Русской Армии юнкер Корниловского военного училища до эвакуации Крыма. Галлиполиец. Окончил училище в Болгарии. Подпоручик. Осенью 1925 г. в составе Дроздовского полка во Франции.

151 Станюкович Николай Владимирович, р. 26 августа 1898 г. в Харькове. Из дворян Смоленской губ., сын офицера. Студент Тенишевского училища. В Вооруженных силах Юга России; летом 1919 г. вольноопределяющийся 5-го гусарского полка, в октябре – декабре 1919 г. в том же полку. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Корнет. Эвакуирован на корабле «Лазарев». Галлиполиец. Поручик. В эмиграции в Белграде, Берлине и Париже; таксист. Писатель и литературный критик. Умер 26 декабря 1977 г. в Париже.

152 Впервые опубликовано: Часовой. Февраль 1972. № 548.

153 Репьев Михаил Иванович, р. 14 сентября 1865 г. Из дворян Симбирской губ. Симбирский кадетский корпус (1882), Константиновское военное училище (1884), Офицерская артиллерийская школа (1908). Генерал-майор, начальник 166-й пехотной дивизии и врид командира 18-го армейского корпуса. Георгиевский кавалер. В Добровольческой армии и ВСЮР в распоряжении Черноморского военного губернатора, с сентября 1918 г. инспектор артиллерии Астраханского корпуса, 1-го армейского корпуса, затем в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, с 24 июля, в сентябре— октябре 1919 г. инспектор артиллерии 5-го кавалерийского корпуса, с 13 ноября 1919 г. – войск Киевской области, затем в резерве чинов войск той же области, с 8 декабря 1919 г. в резерве чинов войск Новороссийской обл. (на 25 марта 1920 г. не прибыл), начальник обороны Новороссийска. Эвакуирован. 30 мая 1920 г. возвратился в Русскую Армию в Крым (Севастополь) на корабле «Поти». В Русской Армии инспектор артиллерии 1-й армии, на октябрь 1920 г. инспектор артиллерии Русской Армии до эвакуации Крыма. Генерал-лейтенант (27 января 1919 г.). На 18 декабря 1920 г. в Галлиполи, инспектор артиллерии 1-го армейского корпуса. В эмиграции с апреля 1922 г. в Болгарии, затем в Югославии, с 1924 г. в Париже. Первый председатель Главного правления Общества Галлиполийцев и Общества Галлиполийцев во Франции, в 1931 г. помощник по строевой и хозяйственной части и член учебного комитета Высших военно-научных курсов в Париже, с 1933 г. помощник командира 1-го армейского корпуса. Председатель Общества офицеров-артиллеристов во Франции, председатель объединения Симбирского кадетского корпуса. Умер 29 апреля 1937 г. в Париже.

154 Фон Баумгартен Вильгельм Вильгельмович (Василий Федорович), р. около 1880 г. Николаевская инженерная академия (1905). Полковник, начальник инженерной части 3-й армии. В Добровольческой армии; с сентября 1918 г. на руководящих должностях по инженерной части, с января 1919 г. и. д. начальника инженерных снабжений. Во ВСЮР и Русской Армии до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. корпусной инженер 1-го армейского корпуса, затем помощник командира Технического полка. В эмиграции в Югославии, служил в югославской армии, возглавлял Общество взаимопомощи воспитанников Николаевской инженерной академии в Белграде. Генерал-майор. После 1945 г. в Аргентине, председатель Общества Галлиполийцев в Южной Америке и с 1949 г. начальник отдела РОВС. Умер 13 мая 1962 г. в Буэнос-Айресе.

155 Бек-Софиев Юрий Борисович. Хабаровский кадетский корпус (1917). Юнкер Константиновского артиллерийского училища. Участник Ярославского восстания, затем в Добровольческой армии и ВСЮР в 3-м конноартиллерийском дивизионе, с 29 июля 1919 г. прапорщик, затем в 17-й Кавказской конно-горной батарее 5-го конно-артиллерийского дивизиона. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Поручик. Галлиполиец. В эмиграции в Югославии, окончил Белградский университет, с 1928 г. в Париже. Поэт. В 1955 г. вернулся в СССР. Умер 22 мая 1975 г. в Алма-Ате.

156 Быковский Алексей (Александр) Григорьевич. Капитан. Во ВСЮР и Русской Армии в инженерных частях до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в управлении корпусного инженера 1-го армейского корпуса в Галлиполи. Осенью 1925 г. в составе Технического батальона в Югославии.

157 Предаевич Владимир Яковлевич. Поручик. Во ВСЮР и Русской Армии в Корниловской дивизии до эвакуации Крыма. На 18 декабря 1920 г. в комендантской команде Корниловского полка в Галлиполи.

158 Впервые опубликовано в виде отдельной книги штабом Донского корпуса: Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг. Б.м., 1924.

159 Гундоровский Георгиевский полк. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Чаталдже в составе Донского корпуса. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 854 человека, в т. ч. 318 офицеров. Командир – генерал-майор И.Н. Коноводов. Помощник командира – полковник В. Сазонов.

160 Степанковский Александр Иванович. Коллежский советник. В Донской армии; дивизионнный врач 6-й Донской пластунской дивизии. В Русской Армии дивизионный врач 2-й Донской конной дивизии до эвакуации Крыма. Статский советник (26 апреля 1920 г. или 20 мая 1920 г.). Был на о. Лемнос. Корпусной врач Донского корпуса.

161 Курбатов Анатолий Андреевич, р. 21 мая 1884 г. Из казаков ст. Ново-Николаевской Области Войска Донского, сын артиста Императорских театров. Реальное училище К.А. Мазинга в Москве, Алексеевское военное училище (1904). Полковник. В Донской армии; с 1919-го по начало 1920 г. командир 4-й Донской пластунской бригады. В Русской Армии командир 7-го Донского казачьего полка до эвакуации Крыма. Генерал-майор (с 10 мая 1920 г.). Был на о. Лемнос, с декабря 1920-го по 1921 г. командир 1-й бригады 2-й Донской казачьей дивизии. В эмиграции.

162 Зеелер Владимир Феофилович (Феофилактович), р. 27 июня 1874 г. В январе 1918 г. градоначальник Ростова. В Добровольческой армии и ВСЮР. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода, затем председатель Донского краевого комитета, с февраля 1920 г. министр внутренних дел Южно-Русского правительства. В эмиграции во Франции, в 1920–1921 г. член Земгора (Российского Земско-городского комитета помощи беженцам), член редколлегии газеты «Русская мысль». Умер 27 декабря 1954 г.

163 Лейб-гвардии Казачий полк. Полк Императорской армии. Возрожден в апреле – мае 1918 г. в Донской армии. Входил в состав Гвардейской бригады 1-й Донской конной дивизии (I и II). В полку в 1918 г. служило 28 офицеров и было принято вновь 22, некоторое время служили еще 7 (в т. ч. 5 старых), в 1919 г. было принято еще 14 плюс 2 прикомандированных, в 1920 г. – 5 плюс 9 прикомандированных. За войну в другие части переведено 4, вышло в отставку 3 и исключено 2. Соотношение между офицерами и казаками было примерно 1:12 – 1:15. Полк потерял в Белом движении погибшими 34 офицера, ранено было 73, заболело тифом 36. Полковое объединение в эмиграции – «Офицерское Общество Лейб-каза-ков». Почетный председатель – генерал от кавалерии П.Н. Шатилов; председатели: генерал-лейтенант граф М.Н. Граббе, полковник И.Н. Оприц; помощники – генерал-майор А.М. Греков, генерал-майор К.Р. Поздеев и генерал-майор И.Н. Оприц (командир дивизиона), секретари: генерал-майор Д.Н. Потоцкий, войсковой старшина Б.Ф. Дубенцов; казначей – есаул П.П. Прокофьев; представитель в Югославии – полковник Н.В. Номикосов, в США – подъесаул князь В.П. Трубецкой. Имело Офицерское собрание, музей (Курбевуа), офицерские квартиры (Аньер) и столовую (Париж). С октября 1961-го по апрель 1968 г. издавало «Информационный бюллетень Объединения лейб-казаков» (вышло 13 номеров: ротатор, 100 экземпляров, редактор – есаул Г.М. Гринев). На 1949–1951 гг. насчитывало 50 человек (в т. ч. 32 в Париже, 4 в США), к 1958 г. – 53 (26 в Париже).

164 Лейб-гвардии Атаманский полк. Полк Императорской армии. Возрожден в Донской армии. Офицерами полка в мае 1918 г. был укомплектован состав 2-го полка Молодой армии, который вскоре получил прежнее наименование и старый штандарт. Входил в состав Гвардейской бригады 1-й Донской конной дивизии (I и II). Командир – генерал-майор М.Г. Хрипунов. Полковое объединение в эмиграции – «Общество Атаман – цев» (Париж). Почетные председатели: Великий князь Борис Владимирович, генерал-лейтенант Ф.Ф. Абрамов; почетные вице-председатели: генерал от кавалерии П.Н. Краснов и генерал-майор Т.В. Михайлов; председатель и командир кадра – полковник К.М. Греков, генерал-майор Т.В. Михайлов, полковник А.В. Михайлов (к 1962 г.); вице-председатели: генерал Черевков, генерал-майор М.Г. Хрипунов (командир дивизиона), генерал-майор Б.М. Матвеев; заместитель командира дивизиона, секретарь – полковник В.М. Миронов, есаул Ю.А. Карпов (к 1962 г.); казначей и комендант Атаманского Дома – полковник Г.А. Иванов, представитель в Югославии – войсковой старшина А.А. Воинов., заведующий музеем – полковник А.В. Васильев, секретарь и хранитель музея (Иври) – подъесаул Н.Н. Туроверов; казначей – полковник А.В. Михайлов. В 1931–1938 гг. издавало в Париже ежегодный журнал «Вестник Общества Атаманцев». На 1949–1951 гг. насчитывало 31 человек (в т. ч. 21 в Париже, 5 в США), к 1958 г. – 21 (13 в Париже).

165 Гнилорыбов Михаил Николаевич, р. в 1884 г. Из дворян ВВД. Офицер гвардии. Войсковой старшина. В Донской армии; с февраля 1918 г. начальник партизанского отряда. Участник Степного похода: командир Офицерской боевой конной дружины. В марте 1919 г. полковник, командир конного отряда имени Большого Войскового круга, с апреля, в июле – октябре 1920 г. редактор газеты «Голос Дона» штаба ВВД. С 1919 г. член Круга ВВД, окружной атаман Сальского округа; в начале 1920 г. соредактор «Вестника Верховного Круга» в Екатерине даре. Летом в 3-й Русской армии в Польше. Генерал-майор. В июне 1921 г. в эмиграции в Польше, начальник управления интернированных казачьих частей.

166 Калинин Николай Петрович, р. 21 октября 1884 г. Из дворян ВВД, казак ст. Каменской Области Войска Донского. Донской кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1904), академия Генштаба (1912). Офицер 17-го гусарского полка. Подполковник, старший адъютант штаба

5- го кавалерийского корпуса, и. д. штаб-офицера для поручений при штабе

6- го Кавказского армейского корпуса. Георгиевский кавалер. В Донской армии; участник восстания весной 1918 г., полковник, командир полка, бригады 1-го Донского корпуса, с конца 1918 г. генерал-майор, с марта 1919 г. начальник 11-й Донской конной дивизии, с 12 мая 1919 г. – 11-й Донской конной бригады, с сентября 1919 г. – 9-й Донской конной бригады, с февраля 1920 г. – 4-й Донской конной дивизии, с марта 1920 г. начальник штаба и врид командира 4-го Донского корпуса, с 25 марта 1920 г. в резерве офицеров Генштаба при штабе Донского корпуса, с июня 1920 г. до 18 августа 1920 г. начальник 2-й Донской конной дивизии, 3 —16 июля 1920 г. врио командира Сводного корпуса, с 18 августа 1920 г. в распоряжении командира Донского корпуса, затем на 1 октября 1920 г. командир Донского корпуса до эвакуации Крыма. Генерал-лейтенант (18 июня 1920 г.). Был на о. Лемнос, с 12 декабря 1920 г. начальник 1-й Донской казачьей дивизии, с 15 января 1921 г. в распоряжении Донского атамана. В эмиграции в Югославии и Франции. Вице-председатель Казачьего союза. Умер 23 октября 1949 г. в Париже.

167 Скачков Павел Автономович, р. в 1878 г. Из казаков ст. Чернышевской Области Войска Донского. Коллежский советник, военно-ветеринарный врач 51-го Донского казачьего полка. В Донской армии; товарищ председателя Донского Войскового Круга, член донского правительства, окружной атаман Усть-Медведицкого округа. В Русской Армии ветеринарный врач Донского корпуса до эвакуации Крыма, после эвакуации Крыма в 1921 г. в беженском батальоне, 18 марта 1921 г. заведующий частью. Статский советник (21 июля 1920 г.). В эмиграции в Болгарии, с 1925 г. в Чехословакии. Заведующий Донским казачьим архивом в Праге. Умер 2 января 1936 г. в Праге.

168 Фицхелауров Александр Петрович, р. 8 июня 1878 г. Из дворян, сын офицера ВВД, казак ст. Новочеркасской Области Войска Донского. Донской кадетский корпус (1897), Николаевское кавалерийское училище (1899). Офицер л.-гв. Атаманского полка. Полковник, командир 36-го Донского казачьего полка. В Донской армии; с апреля 1918 г. командир казачьего партизанского отряда, Новочеркасского пешего полка Южной группы, с 9 мая 1918 г. командир Северного отряда той же группы, командующий Северной группой, генерал-майор, с 1 июня 1918 г. – командир Царицынского отряда, с 9 июля 1918 г. – в начале августа 1918 г. командующий войсками Усть-Медведицкого войскового района, с сентября 1918 г. командир 12-го Донского казачьего полка, с 8 декабря 1918 г. военный губернатор и командующий войсками Старобельского района, с 2 января 1919 г. командующий войсками Чертковского боевого района, с 1 марта 1919 г. – 5-го Донского армейского корпуса, с 12 мая 1919 г. – 5-й Донской дивизии. Осенью 1919 г. командир 9-й Донской пластунской бригады, с 24 марта по 1 мая 1920 г. командир 8-го Донского казачьего пешего полка, затем – 2-й бригады 3-й Донской дивизии до эвакуации Крыма. Орд. Св. Николая Чудотворца. Генерал-лейтенант (13 декабря 1919 г.). Был на о. Лемнос, с 12 декабря 1920 г. по 1921 г. командир 3-й бригады 2-й Донской казачьей дивизии и начальник лагеря на Кабакдже, где издавал журнал в 3 экземплярах. Осенью 1925 г. в составе Донского офицерского резерва в Болгарии. В эмиграции во Франции. Умер 28 марта 1928 г. в Париже.

169 Долгопятов Григорий Иванович, р. 8 января 1897 г. Из казаков ст. Калитвенской Области Войска Донского. Каменское реальное училище, Новочеркасское военное училище (1915). Подъесаул 19-го Донского казачьего полка. В Донской армии; с 9 апреля 1918 г. в 9-м Донском казачьем пешем полку (с 13 апреля 1918 г. войсковой старшина). Георгиевский крест 4 ст. (25 мая 1918 г.). До мая 1920 г. начальник Донской конной дивизии, затем командир 18-го Донского казачьего конного полка 3-й Донской конной дивизии до эвакуации Крыма. Генерал-майор (к апрелю 1920 г.). Был на о. Лемнос, 12 декабря 1920 г. – 12 августа 1921 г. в распоряжении Донского атамана. В эмиграции в 1921 г. в Чехословакии, окончил Пражский университет. К июлю 1933 г. входил в руководство общества «Русский Сокол» в Чехословакии, в 1930—40-х гг. член Донской исторической комиссии. В 1945 г. схвачен и вывезен в СССР.

170 Богаевский Африкан Петрович, р. 27 декабря 1872 г. Из дворян ВВД, сын офицера, казак ст. Каменской. Донской кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1892), академия Генштаба (1900). Офицер л.-гв. Атаманского полка, командир 4-го гусарского полка. Генерал-майор, начальник 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. Георгиевский кавалер. В Донской армии; с января 1918 г. командующий войсками Ростовского района. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода: командир Партизанского полка и с 17 марта 1918 г. 2-й бригады. В Донской армии; с 4 мая 1918 г. председатель Совета управляющих отделами ВВД (Донского правительства) и управляющий иностранным отделом, с 6 февраля 1919 г. войсковой атаман Донского казачьего войска. Генерал-лейтенант (с 27 августа 1918 г.). В эмиграции с ноября 1921 г. в Софии, с октября 1922 г. в Белграде, с ноября 1923 г. в Париже, к 1 января 1934 г. член Общества офицеров Генерального штаба. Умер 21 октября 1934 г. в Париже.

171 Вдовенко Герасим Андреевич, р. в 1867 г. Офицер с 1889 г. Полковник Терского казачьего войска. В Добровольческой армии и ВСЮР. Участник Терского восстания в июне 1918 г., с 18 января 1919 г. генерал-майор. На 10 января 1920 г. в общежитии № 1 в Буюк-Дере (Константинополь). В Русской Армии до эвакуации Крыма. Генерал-лейтенант (с 13 марта 1919 г.). В эмиграции в Югославии. Терский атаман в 1918–1945 гг. Арестован в Белграде и вывезен в СССР.

172 Атаманское военное училище. Бывшее Новочеркасское военное училище. После очищения Дона от большевиков возобновило свою деятельность.

Находилось в составе Донской армии. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представляло собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть в составе Донского корпуса (офицеры последних выпусков были оставлены в прикомандировании к училищу). С Лемноса убыло в числе 532 человек (174 офицера, 217 юнкеров, 141 казак), осенью 1925 г. насчитывало 282 человека, в т. ч. 219 офицеров. Начальники: полковник (генерал-майор) А.И. Семенченков (4 мая 1918 г. – 30 марта

1920 г.), генерал-майор В.П. Попов. Начальники групп: полковник К.А. Болдырев (Ямбол), полковник А.Н. Плетнев (София). На Лемносе в 1920—

1921 гг. юнкерами издавались рукописные журналы «Атаманец» (18 номеров) и «Сын изгнания» (6 номеров).

173 Терско-Астраханский полк. Сформирован после эвакуации Русской Армии из Крыма в Чаталдже в составе Донского корпуса. После преобразования армии в РОВС до 30-х гг. представлял собой, несмотря на распыление его чинов по разным странам, кадрированную часть. Осенью 1925 г. насчитывал 427 человек, в т. ч. 211 офицеров. Командир – генерал-майор К.К. Агоев. Начальник группы в Ямболе (с 1931 г.) – полковник Г.И. Цугу лиев.

174 Науменко Вячеслав Григорьевич, р. 25 февраля 1883 г. Из дворян. Воронежский кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище, академия Генштаба (1914). Подполковник, начальник штаба 4-й Кубанской казачьей дивизии. В ноябре 1917 г. начальник Полевого штаба Кубанской области. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Летом 1918 г. командир Корниловского конного полка Кубанского казачьего войска, с сентября 1918 г. полковник, командир 1-й бригады 1-й конной дивизии, с 19 ноября 1918 г. начальник 1-й конной дивизии, с 8 декабря 1918 г. генерал-майор, член Кубанского войскового правительства, с 25 января 1919 г. зачислен по Генеральному штабу. Походный атаман Кубанского казачьего войска. С 1919 г. командир 2-го Кубанского конного корпуса. В Русской Армии с сентября 1920 г. командир конной группы (бывшей генерала Бабиева). Генерал-лейтенант. В эмиграции. Кубанский войсковой атаман. Во время Второй мировой войны врид начальника Главного управления казачьих войск. После 1945 г. в США. Умер 30 октября 1979 г. в Нью-Йорке.

175 Ясевич Петр Константинович, р. в 1889 г. Виленская гимназия, Александровское военное училище (1908), академия Генштаба (1915). Капитан. В Донской армии с 1 сентября 1918 г. Во ВСЮР с 18 октября 1918 г.; помощник начальник штаба 7-й Донской казачьей дивизии. Переведен в Генштаб с 29 октября 1919 г.; с 28 ноября 1919 г. начальник штаба Донской сводно-партизанской дивизии, к марту 1920 г. начальник той же дивизии, с 25 марта 1920 г. в резерве офицеров Генштаба при штабе Донского корпуса, затем в оперативной части Донского корпуса до эвакуации Крыма. Полковник. Был на о. Лемнос, с 1921 г. начальник штаба Лемносской группы, начальник штаба Донского корпуса. В эмиграции. В 1945 г. схвачен и вывезен в СССР. Умер 10 декабря 1970 г. на ст. Потьма в Мордовии.

176 Зайцов (Зайцев) Арсений Александрович, р. в 1889 г. Пажеский корпус (1906) (общие классы), Николаевское инженерное училище (1909), академия Генштаба. Полковник л.-гв. Семеновского полка. В Добровольческой армии и ВСЮР; с апреля 1919 г. начальник боевого участка Сводно-гвардейского батальона на Акманайских позициях, с 1919 г. командир роты в Сводно-гвардейском полку, в январе – феврале 1919 г. начальник штаба гвардейского отряда, с 8 июля 1919 г. командир 1-го батальона, осенью 1919 г. командир батальона л.-гв. Семеновского полка в 1-м сводно-гвардейском полку, с января 1920 г. командир сводного батальона 1-й гвардейской пехотной дивизии. Участник Бредовского похода. 20 июля 1920 г. эвакуирован в Югославию. Возвратился в Крым. В Русской Армии на штабных должностях до эвакуации Крыма. В эмиграции в Чаталдже, Лемносе, с сентября 1922 г. в Болгарии (начальник штаба Донского корпуса). Осенью 1925 г. в прикомандировании к 1-й Галлиполийской роте в Болгарии. Окончил курсы Генерального штаба в Белграде. В эмиграции в Париже, в 1931 г. помощник по учебной части и член учебного комитета Высших военно-научных курсов в Париже, в 1938 г. руководитель (помощник руководителя) тех же курсов, защитил диссертацию, профессор. Член полкового объединения. Умер 2 апреля 1954 г. в Париже.

177 Татаркин Григорий Васильевич, р. 27 ноября 1873 г. Сын чиновника ВВД, казак ст. Новочеркасской Области Войска Донского. Новочеркасская гимназия, Новочеркасское казачье юнкерское училище (1895) (офицером с 1896 г.), академия Генштаба. Полковник, командир 33-го Донского казачьего полка. В Донской армии; командир отряда своего имени, в конце апреля 1918 г. командир 1-го конного полка Северного казачьего отряда Южной группы, с 19 мая 1918 г. командир Северного отряда, с 17 июля

1918 г. командир 1-го конного отряда, на 29 августа 1918 г. генерал-майор, командир отряда войск Усть-Медведицкого района, с 11 марта 1919 г. начальник 4-й конной дивизии, с 12 мая 1919 г. командир 9-й Донской конной бригады, 19 октября 1919 г. помощник начальника 2-й Донской конной дивизии. В Русской Армии в июне 1920 г. командир бригады той же дивизии, с 18 августа 1920 г. начальник 2-й Донской конной дивизии до эвакуации Крыма (и на 15 января 1921 г.). Генерал-лейтенант (19 октября

1919 г.). Был на о. Лемнос. В 1921 г. начальник 1-й Донской казачьей дивизии. В 1922 г. выслан из Болгарии в Сербию, осенью 1925 г. в составе Донского офицерского резерва в Болгарии. В эмиграции в Белграде. Во время Второй мировой войны участвовал в формировании казачьих частей германской армии и РОА. С 1942 г. Донской атаман. Умер 14 октября 1947 г. под Мюнхеном.

178 Максимов Алексей Михайлович, р. 16 марта 1876 г. Из дворян, сын офицера ВВД, казак ст. Верхне-Курмоярской Области Войска Донского. Донской кадетский корпус (1894), Константиновское артиллерийское училище (1897), академия Генштаба (1903). Полковник, инспектор классов Владимирского военного училища. С 1918 г. в гетманской армии; начальник Инструкторской офицерской школы, затем начальник 2-й Киевской сводной школы (бывшего Алексеевского инженерного училища), в ноябре – декабре 1918 г. в Киеве. В Донской армии и ВСЮР; с 19 сентября 1919 г. начальник штаба инспектора кавалерии Донской армии, с 8 ноября 1919 г. до эвакуации Крыма начальник Атаманского военного училища. В Русской Армии одновременно с марта по 26 июля 1920 г. командир Донского пластунского юнкерского полка. Генерал-майор (с декабря 1918 г.). Эвакуирован на корабле «Лазарев». Был на о. Лемнос. В эмиграции с 1921 г. в Болгарии (в 1922 г. высылался из страны), председатель объединения Атаманского военного училища. Умер 22 февраля 1924 г. в Софии.

179 Сагацкий Иван Иванович, р. 27 декабря 1901 г. Кадет Донского кадетского корпуса. В Донской армии; с января 1918 г. во 2-й сотне партизанского отряда Семилетова. Окончил Донской кадетский корпус (1919). Доброволец в 42-м Донском казачьем полку, затем юнкер Атаманского военного училища. Старший портупей-юнкер в л.-гв. Казачьем полку до эвакуации Крыма. Хорунжий. 6 марта 1921 г. выпущен в л.-гв. Казачий полк на о. Лемнос. Сотник. В эмиграции во Франции, окончил в 1927 г. Парижский университет, инженер-геолог, к 1939 г. член полкового объединения, сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 15 июня 1981 г. в Париже.

180 Впервые опубликовано: Родимый Край. № 114.

181 Хрипунов Михаил Георгиевич, р. 4 ноября 1889 г. в ст. Усть-Медведицкой Области Войска Донского. Из дворян ВВД, сын офицера. Донской кадетский корпус (1907), Николаевское кавалерийское училище (1909). Войсковой старшина, адъютант л.-гв. Атаманского полка. В Донской армии. Участник Степного похода, заместитель командира Атаманского конного отряда. Затем в своем полку, с 1919 г. полковник, в марте 1920 г. командир л.-гв. Казачьего полка. В Русской Армии с августа 1920 г. командир л.-гв. Атаманского полка до эвакуации Крыма. Дважды ранен. Генерал-майор (23 ноября 1919 г.). Эвакуирован на корабле «Великий князь Александр Михайлович». Был на о. Лемнос, с декабря 1920-го по 1921 г. командир 1-го Донского л.-гв. Сводного казачьего полка. В эмиграции во Франции, командир л.-гв. Атаманского полка, в 1931 г. возглавлял группу РОВС в Каннах, председатель полкового объединения, с 1940 г. в Ирландии, с 1955 г. в Женеве. Умер 6 апреля 1983 г. в Иерусалиме.

182 Ефимьев Николай Гаврилович, р. 7 июня 1894 г. Подъесаул. В Донской армии в л.-гв. Казачьем полку. Ранен в сентябре 1919 г. Есаул. В эмиграции. Умер 12 января 1979 г. во Франции.

183 Потапов Яков Иванович, р. в 1893 г. Из казаков ст. Семикаракорской Области Войска Донского. Офицер с 1915 г. В Донской армии в 3-й сотне л.-гв. Казачьего полка (прикомандирован) до эвакуации Крыма. Есаул. Был на о. Лемнос.

184 Какурин Иван Иванович, р. в 1896 г. Из казаков ст. Казанской Области Войска Донского. Николаевское кавалерийское училище (1917). Хорунжий л.-гв. Казачьего полка. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. Затем в Донской армии; с 1918 г. сотник л.-гв. Казачьего полка. Ранен 22 февраля и в июле 1919 г.; в 1920 г. подъесаул, старший офицер пулеметной команды л.-гв. Казачьего полка. Есаул (3 сентября 1920 г.). В эмиграции. Служил в Русском корпусе. С начала 1950-х гг. в США. Умер 19 ноября 1975 г. в Нью-Йорке или в Бэльморе (США).

185 Ярцев Алексей Васильевич, р. в 1888 г. Из казаков ст. Гундоровской Области Войска Донского. Хорунжий. В Донской армии в пулеметной команде л.-гв. Казачьего полка. В Русской Армии с сентября 1920 г. в прикомандировании к тому же полку до эвакуации Крыма.

186 Харламов Илья Ильич, р. в 1885 г. Из казаков ст. Николаевской Области Войска Донского. В Донской армии; с 1920 г. в прикомандировании к л.-гв. Казачьему полку, в 6-й сотне полка до эвакуации Крыма. Хорунжий.

187 Кундрюков Сергей Алексеевич, р. в 1897 г. Из казаков ст. Новочеркасской Области Войска Донского. Офицер с 1915 г. Подъесаул. В Донской армии с 1918 г. в л.-гв. Казачьем полку, командир 6-й сотни; в Русской Армии в Севастопольском морском госпитале до эвакуации Крыма. Есаул. Эвакуирован на корабле «Румянцев». Был на о. Лемнос. В эмиграции во Франции. Умер 5 августа 1950 г.

188 Поздеев Константин Ростиславович, р. 22 октября 1887 г. Из дворян, сын офицера ВВД, казак ст. Новочеркасской Области Войска Донского. Донской кадетский корпус (1905), Михайловское артиллерийское училище (1908). Есаул л.-гв. Казачьего полка. Георгиевский кавалер. В январе— марте 1918 г. в тюрьме в Луганске. В Донской армии; с 1 апреля 1918 г. участник освобождения Новочеркасска, в апреле 1918 г. командир Бессер-геновского полка, с 10 мая 1918 г. войсковой старшина, с февраля 1919 г. полковник, с 6 апреля 1919 г. помощник командира л.-гв. Казачьего полка, с 5 февраля по 8 июня 1920 г. командующий тем же полком, затем командир л.-гв. Казачьего полка до эвакуации Крыма (и до 12 декабря 1920 г.). Ранен в августе и октябре 1919 г., августе и октябре 1920 г. Генерал-майор (с 4 октября 1920 г.). Был на о. Лемнос. В эмиграции в Югославии и во Франции, заместитель и затем председатель полкового объединения, представитель Донского атамана при РОВС, на ноябрь 1951 г. помощник председателя объединения л.-гв. Казачьего полка и представитель в Гвардейском объединении от 3-й гвардейской кавалерийской дивизии, член правления Союза Георгиевских кавалеров. На декабрь 1963 г. председатель Гвардейского объединения. Умер 2 января 1981 г. в Курбевуа (Франция).

189 Гринев Геннадий Модестович, р. в 1897 г. Из казаков ст. Новочеркасской Области Войска Донского. Суворовский кадетский корпус (1914), Николаевское кавалерийское училище (1915). Офицер 7-го гусарского полка. В Донской армии; с 1918 г. подъесаул, старший офицер 1-й сотни л.-гв. Казачьего полка. Во ВСЮР и Русской Армии до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. Есаул. В эмиграции в США, в 1950-х гг. в Нью-Йорке, редактор журнала «Суворовцы», редактор «Информационного бюллетеня Объединения лейб-казаков», к 1961 г. в Париже, на 1963 г. представитель Гвардейского объединения в Австрии. Участник монархического движения, к 1967 г. сотрудник журнала «Военная Быль». Умер 20 октября 1982 г. в Мюнхене.

190 Моргунов Александр Степанович, р. в 1898 г. Офицер с 1917 г. В Донской армии; в начале 1919 г. адъютант командующего войсками, с июля 1919 г. в 1-й сотне л.-гв. Казачьего полка. Подъесаул, переведен в полк 9 марта 1920 г. Ранен в сентябре 1919 г. и октябре 1920 г. Есаул (10 октября 1920 г.).

191 Краснов Семен Николаевич, р. 13 марта 1893 г. в им. Краснополье Хоперского округа Области Войска Донского. Из дворян, сын офицера ВВД, казак ст. Урюпинской (Правоторовской). Племянник П.Н. Краснова. Николаевское кавалерийское училище (1913). Подъесаул, начальник пулеметной команды л.-гв. Казачьего полка. С января 1918 г. в офицерской казачьей дружине при Донском атамане, в феврале 1918 г. начальник пулеметной команды бронепоезда (есаул). В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Партизанском полку (1-м конном полку). В Донской армии; с 10 мая 1918 г. командир 1-й сотни 1-го полка 1-й Донской конной дивизии, с 4 сентября 1918 г. – 1-й сотни л.-гв. Казачьего полка, с 18 марта 1919 г. войсковой старшина. Ранен в июле 1919 г. В Русской Армии с августа 1920 г. начальник личного конвоя Главнокомандующего до эвакуации Крыма. Полковник (28 октября 1920 г.). Был на о. Лемнос, помощник командира л.-гв. Казачьего полка, с 12 декабря 1920 г. командир дивизиона того же полка. В эмиграции с 1921 г. в Югославии, с августа 1924 г. в Париже, в 1939 г. выступал в поддержку Великого князя Владимира Кирилловича. Во время Второй мировой войны начальник отдела управления делами русских эмигрантов во Франции, затем в казачьих частях германской армии, начальник штаба Главного управления казачьих войск. Генерал-майор (с 1944 г.). Выдан в Лиенце 19 мая 1945 г. и вывезен в СССР. Казнен 16 января 1947 г. в Москве.

192 Воронин Сергей Павлович. Кадет 6-го класса Донского кадетского корпуса. В конце 1917-го – начале 1918 г. в партизанском отряде полковника Чернецова. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Партизанском полку, с апреля 1918 г. прапорщик. Юнкер Атаманского военного училища до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос, 9 марта 1921 г. выпущен хорунжим в л.-гв. Казачий полк, в 1921 г. в беженском батальоне. Сотник (6 марта 1922 г.). В эмиграции во Франции, служил 25 лет в Иностранном легионе. Умер 22 октября 1973 г. в Ницце (Франция).

193 Семилетов Василий Степанович, р. в 1898 г. Из казаков ст. Богоявленской Области Войска Донского. Офицер (с 1917 г.). Хорунжий. В Добровольческой армии. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода. В Донской армии с 1918 г. в л.-гв. Казачьем полку, сотник. Ранен в августе 1919 г., затем подъесаул в пулеметной команде того же полка. В Русской Армии до эвакуации Крыма. Есаул (3 сентября 1920 г.).

194 Оприц Илья Николаевич, р. 28 марта 1886 г. Из дворян ВВД, сын тайного советника, казак ст. Усть-Медведицкой. Пажеский корпус (1906). Полковник л.-гв. Казачьего полка. В Донской армии; с 1 апреля 1918 г. участник восстания в Новочеркасске, затем помощник командира л.-гв. Казачьего полка, последний командир того же полка, затем в распоряжении начальника отделения Генерального штаба ВСЮР. Трижды ранен. Генерал-майор (26 ноября 1922 г.). В эмиграции в Бельгии, к 1937 г. в Брюсселе; председатель, на ноябрь 1951 г. также и заведующий музеем объединения л.-гв. Казачьего полка, председатель Общества ревнителей русской военной старины. Умер 25 августа 1964 г. в Курбевуа (Франция).

195 Воронин Николай Павлович, р. 14 октября 1889 г. в Новочеркасске. Сын офицера ВВД, казак ст. Новочеркасской Области Войска Донского. Донской кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище (1912). Подъесаул л.-гв. Казачьего полка. В Донской армии; с 1 апреля

1918 г. участник восстания в Новочеркасске, затем командир 6-й сотни в своем полку 1-й Донской казачьей дивизии; с 1918 г. есаул, с 18 марта

1919 г. войсковой старшина, с 1920 г. начальник хозчасти л.-гв. Казачьего полка. Ранен в сентябре 1919 г. Полковник (28 октября 1920 г.). Был на о. Лемнос. В эмиграции на Балканах, к 1938 г. во Франции. Во время Второй мировой войны в частях Казачьего Стана. Генерал-майор. Выдан в Лиенце 19 мая 1945 г. и вывезен в СССР.

196 Рыковский Федор Федорович, р. в 1896 г. Из казаков ст. Усть-Белокалитвенской Области Войска Донского. Офицер с 1914 г. Подъесаул л.-гв. Казачьего полка. Участник 1-го Кубанского («Ледяного») похода в Партизанском полку и в 1-м конном полку, затем до сентября 1918 г. командир сотни в своем полку Донской армии, есаул. Ранен в 1919 г., в 1920 г. командир конвойной сотни штаба Главнокомандующего до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос: начальник хозяйственной части л.-гв. Казачьего полка. Осенью 1925 г. в составе Донского офицерского резерва в Болгарии. Полковник.

197 Агафонов Георгий (Юрий) Николаевич, р. в 1895 г. Из казаков ст. Гниловской Области Войска Донского. Офицер с 1915 (1916) г. Сотник л.-гв. Казачьего полка. В Донской армии, ВСЮР и Русской Армии; с 1 апреля 1918 г. участник восстания в Новочеркасске, затем подъесаул, начальник команды связи в своем полку. Ранен в августе 1920 г. и октябре 1920 г.; до эвакуации Крыма в госпитале л.-гв. Казачьего полка. Есаул. Эвакуирован на миноносце «Шарброк».

198 Ротов Михаил Михайлович, р. в 1898 г. Из казаков ст. Новочеркасской Области Войска Донского. Николаевское кавалерийское училище (1917). Хорунжий л.-гв. Казачьего полка. В Донской армии; в 1918 г. в 1-й сотне л.-гв. Казачьего полка, затем сотник. Ранен в марте 1919 г., затем подъесаул. Ранен в августе 1920 г. Был на о. Лемнос. Есаул (3 или 8 сентября 1920 г.). В эмиграции к 1938 г. во Франции. Умер 5 января 1969 г. в Виннипеге (Канада).

199 Прокофьев Павел Павлович, р. в 1893 г. в Смоленской губ. Офицер с 1917 г. Корнет. В Донской армии; с 1918 г. хорунжий в л.-гв. Казачьем полку, ранен в 1919 г., затем сотник, начальник команды связи в том же полку, с 9 марта 1920 г. подъесаул. Есаул (3 сентября 1920 г.). В эмиграции во Франции, на ноябрь 1951 г. казначей объединения л.-гв. Казачьего полка. Умер 31 января 1984 г. в Шелле (Франция).

200 Реми Александр Владимирович, р. в 1897 г. в Области Войска Донского. Вольноопределяющийся. В Донской армии в пулеметной команде л.-гв. Казачьего полка. Ранен в 1919 г., с октября 1919 г. хорунжий (экзамен при Новочеркасском военном училище). Сотник (3 сентября 1920 г.). На 10 января 1920 г. в общежитии № 1 в Букж-Дере (Константинополь). В Русской Армии до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. В эмиграции в Бельгии. Умер 8 апреля 1964 г. в Брюсселе.

201 Ефремов Степан Федорович, р. в 1878 г. Из дворян ВВД. Титулярный советник, помощник предводителя дворянства Донецкого округа. В Донской армии с 1918 г., с начала 1919 г. в л.-гв. Казачьем полку. Во ВСЮР и Русской Армии казначей того же полка до эвакуации Крыма. Был на о. Лемнос. В эмиграции во Франции. Делегат Зарубежного съезда 1926 г. Умер в 1942 г.

202 Упорников Николай Николаевич, р. 5 июля 1887 г. Из дворян ВВД, сын офицера, казак ст. Акишевской Области Войска Донского. Донской кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище (1907). Полковник л.-гв. 6-й Донской казачьей батареи. В Донской армии с декабря 1917 г.; с января по 12 февраля 1918 г. начальник личной охраны Донского атамана, командир офицерской казачьей дружины при атамане, с марта 1918 г. начальник партизанского отряда, с 28 августа по октябрь 1918 г. начальник отряда своего имени (бывший отряд полковника Толоконникова), образованного из бывшей 2-й Донской казачьей пешей дивизии. Остался в Новочеркасске. На 1 января 1919 г. инспектор артиллерии Северо-Западной группы Северного фронта армии; командир артиллерийского дивизиона 1-й Донской конной дивизии, с 1920 г. командир 1-го Донского конно-артиллерийского дивизиона до эвакуации Крыма. Генерал-майор (9 марта 1920 г.). Был на о. Лемнос, с мая 1921 г. командир кадра л.-гв. 6-й Донской казачьей батареи. В эмиграции с 1921 г. во Франции, состоял в объединении л.-гв. Конной артиллерии в Париже. Умер 7 июня 1958 г. в Париже.

203 Впервые опубликовано: Военная Быль. Март – май 1961. № 47–48.

204 Гиацинтов Эраст Николаевич, р. 10 ноября 1894 г. в Царском Селе. Николаевский кадетский корпус (1912), Константиновское артиллерийское училище (1914). Штабс-капитан 3-й гренадерской артиллерийской бригады. В Добровольческой армии с сентября 1918 г. во 2-й батарее 1-го легкого артиллерийского дивизиона, с февраля 1919 г. на бронепоезде «Генерал Корнилов», с августа 1919 г. начальник связи и команды конных разведчиков 2-го дивизиона Марковской артиллерийской бригады до эвакуации Крыма. Подполковник. Служил во французском Иностранном легионе. Окончил политехнический институт в Праге, затем инженер во Франции, с 1951 г. в США. Член КИАФ. Умер 18 января 1975 г. в Сиракузах (США).

205 Впервые опубликовано: Тиацинтов Э. Записки белого офицера. М., 1992.

Примечания

1

Старое название современной столицы Турции Анкары. (Примеч. ред.)

2

5-й Платовский полк в составе 710 мужчин, 14 женщин и 1 ребенка возвратился 8 июля обратно на Лемнос.

Content

Русская армия на чужбине. Галлиполийская эпопея
Составление, научная редакция, предисловие и комментарии д.и.н. Сергея Владимировича Волкова

Предисловие

Раздел 1

Русская Армия в изгнании. 1920–1923 годы1

Прибытие Русской Армии и флота в Константинополь

Жизнь армии в военных лагерях: Галлиполи, Лемнос, Чаталджа

Перевозка армии в славянские государства

Настоящее положение армии и флота

Учебное дело

Помощь инвалидам, нетрудоспособным и семьям чинов армии

Медицинская помощь

Заключение

В. Даватц12, Н. Львов13 Русская Армия на чужбине14

Раздел 2

В. Витковский61 «Константинопольский поход». галлиполи, 1921 год62

В. Павлов67 Марковцы в Галлиполи68

У Константинополя

В Галлиполи

Марковцы-артиллеристы в Галлиполи82

На чужбине с трехцветным флагом

М. Левитов102 Корниловцы в Галлиполи103

Питание

Лагерная жизнь

Отношение армии к Главнокомандующему

Церковный вопрос

Кладбища

Общественная жизнь

Отношение жителей

Эвакуация из Галлиполи

А. Рябинский114 Галлиполи115

В. Кравченко120 Дроздовцы в Галлиполи121

Н. Ребиков133 Дневник капитана 7-й гаубичной батареи Дроздовской артиллерийской бригады134

Д. Пронин143 Мои литературные неудачи144

С. Ряснянский146 Галлиполи147

На рейде в Константинополе

Русские в Галлиполи

Размещение корпуса и техническая помощь при размещении

Снабжение корпуса

Отъезд из Галлиполи

В. Матасов148 Конноартиллеристы в Галлиполи149

Н. Станюкович151 Еще о жизни в Галлиполи152

Раздел 3

Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 годах158

Выезд из Крыма. Погрузка

В море

Босфор. Константинополь

Чилингир

Санджак-Тепе

Кабакджа

Хадем-Киой

Лемнос до прибытия Донского корпуса

Отношения с французами

Лемнос. Второй период

И. Сагацкий179 Лейб-казаки на Лемносе180

И. Сагацкий На Лемносе203

Э. Гиацинтов204 Крымская эвакуация и остров Лемнос205

Комментарии

Примечания