Современная румынская пьеса

Лучия Деметриус

РОДОСЛОВНОЕ ДЕРЕВО{1}

Пьеса в трех действиях

Перевод И. Огородниковой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Сюзанна Маня-Войнешть, 60 лет.

Драгош Маня-Войнешть, сын Сюзанны, 38 лет, профессор.

Марианна Вардари, дочь Сюзанны, 40 лет.

Рене Вардари, муж Марианны, 42 года.

Алеку Бэляну, 62 года.

Дуки Бэляну, жена Алеку, 59 лет.

Лаура Чобану, студентка, 21 год.

Маранда, служанка, 60 лет.

Амели́ Замфиреску, 40 лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Просторная светлая комната. Сквозь ведущую на веранду застекленную дверь видна густая зелень сада; уютно расставленные книжные шкафы, кресла, диваны, в нише секретер, за ним полки с книгами, рядом мольберт. Судя по всему, этот загородный дом со старинной мебелью принадлежит аристократам.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Д р а г о ш, М а р а н д а.

Д р а г о ш (работает за секретером). Полно, Маранда, успокойся, никто тебя не подозревает.

М а р а н д а. Уж вы-то знаете — сорок лет я в доме…

Д р а г о ш. Знаю, знаю, Маранда. И пожалуйста, не волнуйся. Мы все тебе доверяем…

М а р а н д а. Вот и барыня говорит, что плохого не думает, а все равно тяжко! В доме-то одни свои были: хозяева да я. На кого подумают? На барышню Марианну, на молодого барина Рене? Или на меня?

Д р а г о ш. Все это действительно странно, но ты, разумеется, совершенно ни при чем.

М а р а н д а. Господи, боже мой! И как могло такое приключиться?! Не прогневайтесь, а только, сдается мне, померещилось все это барыне…

Входит  С ю з а н н а.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Т е  ж е  и  С ю з а н н а.

С ю з а н н а. Знаешь, Драгош, к нашим голубям, кажется, повадился коршун. Похоже, их поубавилось.

Д р а г о ш. Обязательно посмотрю, мама.

С ю з а н н а (мягко). Не много ли ты куришь, дорогой?.. (Замечает Маранду.) Опять плакала? Смотри, я рассержусь!

М а р а н д а. Надо же, чтобы стряслось такое! Сколько живу в доме, барыня, за все сорок лет…

С ю з а н н а. Ну, будет тебе, Маранда, перестань! Я уже слышала, знаю — у нас никогда ничего не пропадало! Тебя и теперь никто ни в чем не обвиняет!

М а р а н д а. Так кого ж тогда обвинять? Ведь не детей ваших, господи прости и помилуй!..

С ю з а н н а (шутливо). Во всем, Маранда, виновата нечистая сила! Ты успокойся и помолись — пусть она сгинет. (Драгошу.) Хватит сегодня работать, дорогой! Субботние вечера ты посвящаешь мне! Ступай, Маранда, утри слезы и помни: я тебе верю, ты свой человек, и расставаться с тобой я не намерена!

М а р а н д а. Чтобы я… да никогда в жизни… (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

С ю з а н н а, Д р а г о ш.

Д р а г о ш. Амели все еще наверху? Или ушла?

С ю з а н н а. У Марианны. По-моему, она долго не задержится, уйдет еще до чая. У нее ранние гости.

Д р а г о ш (приводя в порядок секретер). Уйдет? Она так сказала?

С ю з а н н а. Не знаю, как тебе, но нам она сказала так. Наверное, ее муж ждет.

Драгош молчит.

(Продолжает безразличным тоном.) Может, господин Замфиреску взял все приготовления к приему гостей на себя и у Амели нашлось время для визитов.

Д р а г о ш (молчит, притворяясь, что занят уборкой). Какая неприятная история, мама! И какая-то темная…

С ю з а н н а. Да. Тем более загадочная, что в доме не было посторонних. Не знаю, что и предпринять…

Д р а г о ш. Но ты абсолютно уверена? Кто-то и впрямь рылся в твоем комоде?

С ю з а н н а. Драгош! Ты знаешь, я кладу свои вещи на место, в ящиках комода всегда порядок. И если носовые платки очутились не на шкатулке, а под ней, саше с лавандой, которыми было переложено белье, вообще в другом месте — это странно и подозрительно.

Д р а г о ш. И ничего не пропало? Драгоценности целы?

С ю з а н н а. Целы. Вообще ничего не пропало. Ни одного платочка.

Д р а г о ш. Так что ж могло понадобиться вору?

С ю з а н н а. Не думаю, что это был вор.

Д р а г о ш. А кто, любопытный?

С ю з а н н а. Чем тут интересоваться? Что искать?

Д р а г о ш. Ты говорила, комод был заперт?

С ю з а н н а. Как обычно.

Д р а г о ш. Не обижайся, мама, но в таком случае все это тебе померещилось. Может, ты спешила, не успела сложить все аккуратно, а потом забыла об этом.

С ю з а н н а. Разбросала вещи, да еще и забыла об этом? Скажи мне, что наведывалось привидение, я и то больше поверю… Но коль скоро в доме только мы и Марианна с Рене, что поделаешь, будем считать, что мне это почудилось, и поставим точку.

Д р а г о ш. А что думает Марианна?

С ю з а н н а. Теряется в догадках, как и мы с тобой. Ну все! Больше об этом ни слова! Позвони, чтобы приготовили чай: скоро и дети спустятся.

Д р а г о ш. Мама, если ты не возражаешь, давай сегодня попьем чай попозже. Ко мне должны приехать из города.

С ю з а н н а. С пятичасовым поездом?

Д р а г о ш. Да, или с шестичасовым. Я жду одну девушку… мою студентку.

С ю з а н н а. Хорошо, Драгу, пусть будет попозже. Так говоришь, студентку?

Д р а г о ш. Я тебе мельком о ней упоминал, девушка замечательная. Мне хочется показать ей эти рисунки и кое-какие книги, которых нет в факультетской библиотеке…

С ю з а н н а. Зачем так подробно, дорогой?

Д р а г о ш. Да нет, мама… Что ты… Просто я хотел тебе объяснить, кто она такая… Если за чаем мы соберемся все вместе, хорошо, если б наши отнеслись к ней как к доброму другу.

С ю з а н н а. Мы так ее и примем, к тому же…

Звонят в дверь.

Д р а г о ш (вскакивает). Это она!

С ю з а н н а (улыбается). Выдающаяся, должно быть, студентка, раз ты ею так дорожишь.

Входит  М а р а н д а.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Т е  ж е, М а р а н д а, Д у к и, А л е к у.

М а р а н д а. Госпожа Дуки и господин Алеку.

С ю з а н н а. Проси.

М а р а н д а  уходит и тут же возвращается с  Д у к и  и  А л е к у.

Д у к и. Сюзанна! Ах! Как чудесно, что мы к вам приехали!

С ю з а н н а. Добро пожаловать, мои дорогие. Вы мне доставили огромное удовольствие!

А л е к у. Целую ручки, Сюзанна. Как поживаешь, Драгу? (Целует Драгоша.)

С ю з а н н а. Не хотите ли отдохнуть с дороги? Умыться?

А л е к у. Мы ехали сорок пять минут, так что ни умываться, ни отдыхать нам пока не надо.

Д р а г о ш. Маранда, будь добра, отнеси чемодан к ним в комнату.

Д у к и. Постой, Маранда, я кое-что оттуда выну. Впрочем, не надо, неси. Хотя нет, подожди, мне нужна жакетка. Ну да бог с ней, потом достану. Иди-иди.

М а р а н д а  уходит.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

С ю з а н н а, Д р а г о ш, Д у к и, А л е к у.

С ю з а н н а. Мы вас совсем заждались.

Д у к и. Знаешь, когда я начала упрашивать Алеку?

А л е к у. Вчера, Драгу. А сегодня мы приехали. Так что уговоры были недолгими.

Д у к и. Неужели? Только вчера? А мне показалось, прошла вечность. Ах! С каким удовольствием я бы сейчас выпила чаю!

Д р а г о ш (берет с секретера колокольчик и звонит). Сейчас, тетя Дуки.

Д у к и. Боже мой, у вас все по-прежнему, ничего не меняется: пахнет айвой и лавандой; картины, книги — все на своих мостах, вы звоните в тот же колокольчик, хотя у вас есть электричество. Маранда не ходит в профсоюз — в деревне, должно быть, нет ни одного подходящего. Здесь так хорошо, здесь все как было! Словно и нет никакой демократии!

Д р а г о ш. Тетя Дуки, мы ни в чем не нарушаем законы этой демократии.

Д у к и (удивленно). Разве? А ваш виноградник?

С ю з а н н а. Он всегда принадлежал нашей семье, обрабатывали мы его только сами, без управляющих и надсмотрщиков, мы всегда жили здесь…

А л е к у. Это же не поместье, Дуки! Сегодня моя жена прямо одержима политикой!

С ю з а н н а. Боже милостивый, Дениз! Но почему?

Д у к и. Я ведь совершенно ни в чем не разбираюсь, и мне хочется хоть изредка что-то понять.

А л е к у. Дуки, ты человек искусства, эти проблемы не для тебя.

Д у к и. А почему Сюзанна, например, получает пенсию, ты получаешь, а Жорж ничего не получает? Разве это демократично? Ой!.. Что там у вас под крышей? Гнездо? А кто в нем живет — воробьи или ласточки?

Д р а г о ш (смеется). Ласточки.

Д у к и. Ласточки?.. Господи, какие у них хвостики! Сюзанна, ты видела, какие у них хвостики?

Входит  М а р а н д а.

С ю з а н н а. Видела, Дениз. Маранда, чаю! Но только чайник с огня не снимай — у нас будут еще гости.

Маранда уходит.

(Дуки.) Я получаю пенсию, потому что мой муж принес много пользы своему народу.

Д у к и. Кто-то еще придет? Кто?

С ю з а н н а. Одна из студенток Драгоша.

Д у к и. Студентка? А что студентке здесь делать?

А л е к у. Дуки!

С ю з а н н а. Это — весьма незаурядная и широко образованная девица.

Д у к и. Раз так, пусть приходит, бедняжка.

А л е к у (укоризненно улыбается). Почему «бедняжка»?

Д у к и. Ну, потому что… вероятно, она не богата. Ай-ай-ай, а ведь я собиралась порисовать те два-три дня, что мы у вас пробудем.

А л е к у. Но нас никто пока не приглашал погостить.

Д у к и. Неужели ты думаешь, не пригласят?

С ю з а н н а. Само собой, Александру, оставайтесь. Так быстро мы вас не отпустим.

А л е к у. Как продвигается твоя книга, Драгу? О чем ты теперь пишешь?

Д р а г о ш. О жесткокрылых насекомых Корсики.

Д у к и. Корсики? О, как это прекрасно! И ты по-прежнему бываешь в городе два раза в неделю и никто с тебя больше не требует?

А л е к у. Дуки! Наш Драгош — ученый, он не должен работать как все.

Д р а г о ш. Честно говоря, они во всем идут мне навстречу, очень со мной любезны. Я не веду семинаров, на заседаниях появляюсь крайне редко. Мне дают возможность закончить книгу.

А л е к у. А тебе не намекали, что книга о жесткокрылых Европы сейчас не слишком актуальна? Что следовало бы заняться чем-нибудь более утилитарно полезным?

Д у к и. Полезным? Фи… Самые бесполезные вещи как раз и бывают самыми прекрасными.

А л е к у. Все зависит от точки зрения. Одни считают, что ради чистой красоты, присущей порой и бесполезным вещам, следует жертвовать моральными ценностями. Другие — что существует материальная, даже грубая красота насущно необходимого. Нынешнее общество решило быть практичным, извлекать пользу из всего.

Д р а г о ш. У нынешнего общества своя мораль!

А л е к у. Несомненно! И высокая! Ну а как подвигается твоя работа?

Д р а г о ш. Вот закончу свой труд…

А л е к у. Титанический…

Д р а г о ш (скромно). Большой.

С ю з а н н а. Он уже десять лет работает над этой книгой.

Д у к и. Тебе обязательно дадут премию. Я слышала, премии у них очень солидные.

С ю з а н н а. Я тоже думаю, дадут.

Д р а г о ш. Кончу эту книгу — начну другую, она будет тесно связана с национальной проблематикой, с жизнью страны.

С ю з а н н а. И я буду наконец счастлива вполне. Нельзя сказать, чтобы я и сейчас не гордилась своим сыном, который пишет уникальную книгу. Но я вздохну с облегчением и душа моя успокоится только тогда, когда он создаст труд, связанный всеми корнями с родной землей и несущий пользу нашему народу.

А л е к у. Не слишком ли узок такой взгляд на вещи, Сюзанна? Можно ли говорить о науке, что она национальна или интернациональна?

Д р а г о ш. Наука — что монета: выпускают в одной стране, а ходит она на всех рынках.

Д у к и. Умница Драгош. Это поистине поэтическая фигура, браво!

С ю з а н н а. Один из моих предков, брат господаря{2}, был на Востоке и вывез оттуда восемь видов неизвестных растений. Он развел их в своем поместье и поделился с крестьянами. Мой дед учился во Франции и в тысяча восемьсот сорок восьмом году писал оттуда восторженные письма на родину, тем, кто совершал революцию у нас. Отец отказался от наследства, формально — в пользу сестер, но по существу из-за того, что был толстовец. Себе оставил лишь маленький клочок земли. Он был страстным ботаником, хотя всего лишь любителем. Мой муж, доктор Маня-Войнешть, потомок стольника{3} при господаре Брынковяну{4}, любил свою страну и служил ей верой и правдой.

А л е к у. Григоре Маня-Войнешть! Вот был человек!

С ю з а н н а. И мой сын во всем должен идти по их стопам.

Д у к и. Говорят, теперь, при демократии, это уже не обязательно.

А л е к у. Дуки!

С ю з а н н а. Не понимаю, почему некоторым кажется, что появилось много сложных проблем. Я всегда была послушна голосу совести — а она у меня судья суровый — и господу богу, судье праведному и доброму. Ненавидела насилие, несправедливость, неволю. Что нового для меня в сегодняшнем дне?

Д у к и. Все дело в том, что вам хорошо живется. А некоторые жалуются, им приходится туго, и все это, уверяю вас, люди милые и порядочные.

А л е к у. Вот вы говорили о демократии, о законах… Законы нельзя считать чем-то незыблемым. Они меняются в зависимости от времени и места. Нет ничего более непостоянного.

С ю з а н н а. Господин советник Верховного суда…

А л е к у. Бывший советник. Ныне пенсионер.

С ю з а н н а. Позволь мне верить в законы и справедливость.

Д р а г о ш. Во всяком случае, мы, современники, в состоянии оценить, справедлива ли, четко ли сформулирована действующая конституция.

А л е к у. О нет, это совершенно не так. От века к веку меняется даже само понятие добродетели. Мораль столь же изменчива, как и покрой мужских брюк.

С ю з а н н а. Александру! Кого ты хочешь запугать? Мы все тебя знаем прекрасно.

А л е к у. Две тысячи лет назад в Спарте сбрасывали в пропасть слабых детей. Человечество избавлялось от дегенератов. А сегодня мы выращиваем в инкубаторах маленьких монстров, стремясь вернуть их обществу.

Д р а г о ш. И разве это не прекрасно? Разве так не лучше, чем было?

А л е к у. Как знать. Весьма возможно, статистика завтра докажет, что многие из спасенных младенцев стали затем преступниками или передали по наследству заложенные в них порочные наклонности.

Д р а г о ш. Ну, это абсурд. Все подобные случаи находятся под наблюдением. Подумай только, если б твой спартанский закон продолжал действовать, в пропасть полетел бы и маленький Леопарди{5}, он ведь был калекой! Нет, то, что делают сегодня для детей — у нас, например, — просто прекрасно!

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Т е  ж е  и  М а р а н д а.

М а р а н д а (вносит чай). Простите, барыня, я немного замешкалась. С обеда осталось тесто, я спекла пирожки.

С ю з а н н а (улыбаясь). Почему ты вздумала печь пирожки, Маранда?

М а р а н д а. Госпожа Дуки их очень любит.

Д у к и. Ой, Маранда, какая ты прелесть! Я напишу твой портрет. Я тебе столько раз обещала!

М а р а н д а (очень испуганно). Что вы, что вы! Зачем утруждать себя из-за такой уродины… (Быстро уходит.)

Д у к и. Какая она скромная, какая милая!

Драгош разливает чай.

А что слышно от Марианны?

С ю з а н н а. Она здесь. Приехала с Рене несколько дней назад.

А л е к у. Ах вот как? Буду ряд с ними повидаться. Где они?

С ю з а н н а. Наверху, у себя в комнате. Они там с Амели. Но скоро спустятся сюда.

Д у к и. Амели Замфиреску? Она все еще здесь бывает? Я думала, это давно кончилось!

А л е к у (поспешно). Дуки, ты захватила свои последние эскизы, чтобы показать их Сюзанне?

Д у к и. Нет! Забыла. Скажи, Сюзанна, а… Рене по-прежнему ничего не делает?

А л е к у. Дуки, он принадлежит к тем, кто понял тщетность человеческих усилий. Наше земное существование быстротечно и бренно, сами мы слабы и несовершенны, так что горько заблуждается тот, кто надеется оставить по себе хоть сколько-нибудь заметный след. Наш след — не более чем дым, уносимый ветром.

Д р а г о ш. У дяди Алеку сегодня приступ скептицизма.

А л е к у. К чему все эти памятники и (иронически) великие творения? Кто сегодня знает, как выглядели висячие сады Семирамиды{6}? Сколько кладбищ, на которых люди воздвигали памятники себе подобным, сравнялось теперь с землей? Тысячелетия назад между Тигром и Евфратом{7} существовала высокоразвитая цивилизация. Как мало о ней известно!

Д у к и. А пирамиды?

А л е к у. Исчезнут и они.

С ю з а н н а. Никогда не поверю, что мы проходим по жизни бесцельно, что не выполняем чью-то высшую волю, что уходим в никуда.

Д р а г о ш. Будь это так — единственной движущей силой природы пришлось бы признать абсурд.

А л е к у. Думаю, он-то и правит вселенной.

Д у к и (решительно). Ну хватит! Теперь мне хочется рисовать. Поработаю над твоим портретом, Сюзанна.

А л е к у. Но ты уже не успеешь, Дуки. Темнеет.

Д у к и. Немножко, чуть-чуть. Ты мне поможешь принести мольберт?

Д р а г о ш. Я принесу вам, тетя Дуки. (Вместе с Алеку приносит из ниши мольберт.)

А л е к у. Но может быть, Сюзанна не хочет позировать?

Д у к и. Ой, Сюзанна! Правда? Тебе не хочется? А такой удачный портрет!

С ю з а н н а (откидывается на спинку кресла). Я готова.

Д у к и (усаживает ее поудобнее). В последнее время я сделала несколько эскизов.

С ю з а н н а. Да? Что ты рисовала?

Д р а г о ш (беседуя у секретера с Алеку). Я тебе сейчас покажу одно изумительное приобретение. Ты только посмотри, какой альбом!

Д у к и. Эскизы к картине — смерть лани.

С ю з а н н а. Вот как? Любопытно!

Д у к и. Но у меня не было лани, и я попросила позировать Алеку, а он не захотел. И мне пришлось рисовать его только тогда, когда он спал, то есть был в лежачем положении.

С ю з а н н а. А почему ты выбрала такой печальный сюжет?

Д у к и. Не знаю, весной мне всегда грустно.

Входит  А м е л и.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Т е  ж е  и  А м е л и.

А м е л и. А, госпожа Бэляну! Добрый вечер! Добрый вечер, господин Бэляну!

А л е к у. О, рад вас видеть, прелестное создание!

А м е л и. Глубоко сожалею, но я вынуждена вас покинуть, меня ждет Петришор, да и гости, наверное, уже собрались. Драгош, не будешь ли ты так любезен принести мне пальто?

Д р а г о ш (холодно). С удовольствием. (Выходит в вестибюль.)

А м е л и (подходит к мольберту). Восхитительно! Как приятно быть талантливым!

Д р а г о ш (возвращается, со сдержанным раздражением). Приятно — самое подходящее слово.

А м е л и. Для меня все на свете делится на приятное и неприятное. Ты, например, сейчас был неприятным и должен вежливо попросить прощения.

Д р а г о ш. Извини, пожалуйста.

А м е л и (протягивает ему руку). Вот это мило с твоей стороны. Как провинившийся, можешь поцеловать мне руку.

Д р а г о ш (целует ей руку). Кажется, звонят.

Д у к и. Наверное, приехала бедная студентка.

Входит  М а р а н д а.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Т е  ж е, М а р а н д а, потом  Л а у р а.

М а р а н д а. Барин, к вам Лаура Чобану.

Д р а г о ш (поспешно встает из-за секретера). Проси! (Идет к дверям.)

М а р а н д а  уходит.

Д у к и. Не шевелись, Сюзанна! Получается великолепно!

Д р а г о ш  входит вместе с  Л а у р о й.

Д р а г о ш. Мадемуазель Лаура Чобану, моя студентка.

С ю з а н н а. Извините, барышня, что я не встаю, но потом мне будет трудно принять прежнюю позу. Я рада, что вы к нам приехали. Мне хотелось с вами познакомиться.

Л а у р а. Здравствуйте, сударыня.

Д р а г о ш. Госпожа Дениз Бэляну. Госпожа Замфиреску. Господин Бэляну.

Л а у р а (вдруг). Кажется, будет лучше, если я приду в другой раз.

Д р а г о ш (торопливо). Садитесь, пожалуйста! Вот сюда!

С ю з а н н а. Мой сын гордится вами как своей лучшей ученицей. Вам давно следовало навестить нас.

Амели усаживается, словно и не собиралась никуда уходить.

Л а у р а. Ох, у меня столько работы! Признаться, я и сегодня приехала по делу.

С ю з а н н а. Даже если так, с вашей стороны нелюбезно говорить нам это.

Л а у р а (чистосердечно). Вы правы. Наверно, должна быть маленькая необходимая ложь, да?

Д р а г о ш. Я не обижусь, даже если это действительно так. (Наливает ей чай.)

Л а у р а (смотрит на картину, которую рисует Дуки). Это — портрет сударыни?

Д у к и. Вам нравится?

А л е к у. Ну, скорее, скорее! Маленькую необходимую ложь!

Л а у р а (с усилием). У нее… очень выразительный, но немного печальный взгляд.

Д у к и. Печаль мне удается особенно хорошо.

А м е л и. Сходство совершенно не обязательно!

Д у к и. А вы, мадемуазель, о каких животных собираетесь писать?

Л а у р а. Я поеду работать в село.

Д у к и (разочарованно). Ах вот как! Да, не всегда делаешь что хочешь. Я, например, мечтала писать пейзажи с натуры, но жене высокопоставленного чиновника юстиции это было затруднительно, поэтому я их рисовала дома, полагаясь на воображение. Я не устроила за всю свою жизнь ни одной выставки, потому что Алеку считал меня недостаточно зрелым художником. Но сейчас, по-моему, я вступила в благоприятную фазу. Да и выставлять свои картины не считается больше, зазорным.

Д р а г о ш (подводит Лауру к секретеру). Я покажу вам иллюстрации, о которых мы говорили.

А л е к у. Ты думаешь, молодая девушка, приехав в деревню, будет интересоваться какими-то иллюстрациями?

Л а у р а. Я сама деревенская, так что сельский пейзаж не вызывает во мне восторженного изумления, как у горожан.

А м е л и (подходит к ним). Этот пейзаж имеет свою прелесть только для нас, своих.

Драгош, вздрагивает от неожиданности: он совершенно забыл о ее присутствии.

С ю з а н н а. Амели, душенька, вы уже начали поливку у себя на винограднике? Иди сюда и расскажи мне, кто из деревенских свободен этой весной?

Амели нехотя подходит.

Д р а г о ш. Взгляните, что за совершенство! Они мне сделали по четыре иллюстрации для каждой главы!

Л а у р а. Вы были правы, очень четко и ярко.

А л е к у. Краски чистые и прозрачные, рисунок как живой…

Л а у р а. Это не так уж важно для научной книги.

А л е к у. Ну как же так — не важно! Взгляните, дорогие друзья, на этих иллюстрациях изображены бабочки, мотыльки, стрекозы, то есть сущая чепуха. И все-таки, когда это выполнено с любовью, с предельным приближением к изображаемому предмету, когда художник почти сливается с ним, — такое проникновение, самоотречение, самоотрицание ради перевоплощения в стрекозу, ее крылышко, ножку и рождает чудо.

Д р а г о ш. Подобное слияние достижимо в любой работе.

А л е к у. Несомненно. Если доску стругаешь с любовью, то и доска получается идеальная, в ней продолжается твоя жизнь. Оставить что-то после себя — вот ради чего стоит жить.

С ю з а н н а. В жизни так многое надо сделать…

А л е к у. …что она оказывается короткой.

Л а у р а. Как у вас здесь спокойно.

А л е к у. Посмотрите в окно, какой чудный закат, какое сине-сизое небо.

Из деревни доносится церковный звон.

С ю з а н н а. Я каждый вечер слушаю этот концерт.

Д у к и. Совсем стемнело…

А л е к у (тихо). Перестань рисовать. Полюбуйся лучше закатом.

Д р а г о ш. Как быстро приближается ночь!.. Словно на крыльях ветра.

С ю з а н н а. Господи, как хорошо! (Пауза. Тихо продолжает.) Пойдемте в сад, друзья.

Д у к и (быстро). Да-да, идем! Ах, как прекрасно! (Уходит.)

А л е к у. Дуки! Накинь что-нибудь, Дуки! Ты простудишься! (Берет под руку Амели.) Пойдемте со мною, прекрасная дама.

Оба удаляются.

Л а у р а (подходит к мольберту). Давно госпожа Дуки работает над портретом?

С ю з а н н а (обнимает ее за плечи). Скажите честно, вам нравится?

Л а у р а. Без необходимой маленькой лжи?

С ю з а н н а. Без.

Л а у р а. Непонятно, что на ней изображено. Если б я своими глазами не видела, как вы позируете, подумала бы, что это натюрморт.

С ю з а н н а (тихо, словно под большим секретом). Видишь, Драгош, я тебе говорила, что на этом портрете смахиваю на карпа!

Все трое смеются.

За сорок лет нашего знакомства Дуки сделала по меньшей мере десяток моих портретов.

Л а у р а. Одинаковых?

С ю з а н н а. Нет! Одни изображали всякие овощи, другие — самых разных животных. Но Дуки — прелестный человек, она такая ласковая, непосредственная, ребячливая.

Д р а г о ш. Даже в этом возрасте — все еще очаровательный и избалованный ребенок.

Л а у р а (задумчиво). Видно, она никогда не страдала.

С ю з а н н а. Да. Близкие всегда ее щадили и оберегали. Знаете, милое дитя, хорошо, что на свете есть люди, которые никогда не страдали. Такой человек, как Дуки, все равно не смог бы взять чужую ношу на свои плечи. Это его сломало бы. По-вашему, я не права?

Л а у р а (пристально смотрит на нее). Возможно, правы.

С ю з а н н а. Если б ценой страданий такого человека люди стали счастливее, я бы еще поняла. А так — зачем? Надо только радоваться, что хоть один человек избежал участи стольких страдальцев. Радоваться, к какому бы социальному классу он ни принадлежал. Ведь так?

Л а у р а. Думаю, да.

Д р а г о ш. Есть люди, которых жизнь щадит.

С ю з а н н а. Жизнь или господь бог, сын мой. Всевышний любит невинных и незлобивых. Что вы на меня так смотрите, милая, вы не верите в бога? Но если вы верите в добро и ненавидите зло, я надеюсь, мы сможем подружиться. Правда?

Л а у р а. Я бы этого хотела, сударыня.

С ю з а н н а. Так что ж нам мешает? (Шутливо прижимает Лауру к груди.) Теперь я пойду в сад, к моим гостям. А вы идете?

Л а у р а. Я?.. Да-да, конечно.

Д р а г о ш. Мы немного задержимся, мама. Я давно обещал показать мадемуазель Чобану кое-какие книги. Мы вас догоним.

С ю з а н н а  уходит.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Л а у р а, Д р а г о ш.

Д р а г о ш (пристально смотрит на Лауру, потом отводит глаза и направляется к библиотеке). Давайте я покажу вам книги.

Л а у р а. Одну минутку, господин профессор. Ведь для того, чтобы смотреть книги, придется зажечь свет. И тогда пропадет эта чудная картина за окном.

Д р а г о ш. Но вы же сами сказали, что приехали по делу! А не потому, что я приглашал вас в гости.

Л а у р а. Скорее по делу, чем в гости.

Д р а г о ш. Правда? Скажите же, что у вас за дело?

Л а у р а. Так сразу не скажешь! Дело нелегкое, очень важное, и вы, наверное, не согласитесь.

Д р а г о ш. Вряд ли, если меня об этом попросите вы.

Л а у р а. Давайте не будем спешить. Я скажу немножко позже. Знаете, я восхищена вашей мамой!

Д р а г о ш. Да? Она вам понравилась? Ведь верно? Мне было так интересно, понравитесь вы друг другу или нет.

Л а у р а. Она умная и, кажется, добрая.

Д р а г о ш. Она удивительно великодушная и очень справедливая. Мама всегда была человеком широких либеральных взглядов. Сколько вокруг людей более молодых, чем она, растеряны, недовольны, озлоблены. А она встретила все перемены, будто давно их ждала. Да я уверен — в глубине души она действительно их ждала.

Л а у р а. Как странно!..

Д р а г о ш. Ничего странного. Она происходит из старинного рода, все ее предки были людьми прогрессивными, для своего времени весьма передовыми. Таким же был и мой отец.

Л а у р а (смотрит вокруг). Как здесь красиво. Красива каждая вещь. Приятно работать в такой обстановке. (Рассматривает одну из картин.) Это полотно Андрееску{8}?

Д р а г о ш. Вы узнали в темноте?!

Л а у р а. Я его очень люблю.

Д р а г о ш (тихо). Я тоже люблю.

Пауза.

Л а у р а (тоже тихо). У вас хорошо и уютно. Я это почувствовала, как только вошла. Мне кажется, жизнь здесь особая, красивая.

Д р а г о ш. Так приезжайте почаще! Слышите? Как можно чаще!

Пауза.

Л а у р а (внезапно). Господин профессор, зажгите свет. Уже и на улице стемнело. Я вам скажу, почему осмелилась вас потревожить.

Д р а г о ш (зажигает настольную лампу). Потревожить меня? Но может, вы и сами не знаете, почему так тревожите меня.

Л а у р а (делает вид, что не поняла). Мой отец работает учителем в области, недалеко от Вранчи{9}. Вчера я получила от него письмо. Поэтому и сказала вам, что приеду сегодня.

Д р а г о ш. Вот оно что! А я думал, вы приехали просить меня прочесть еще одну лекцию в той деревне, где вы шефствуете над избой-читальней.

Л а у р а. Нет, вы уже дважды выступали в Сульчине. Достаточно. Такой человек, как вы, не должен терять время и становиться постоянным лектором в селе, где я прохожу практику. (Еле сдерживает смех.) Тем более что вас там не больно-то и поняли.

Д р а г о ш (уязвлен). Не поняли? Очень жаль. А почему? Тема была далека от их повседневных забот?

Л а у р а. Не обижайтесь! И тема далековата, и отступлений много, да и слова вы употребляете незнакомые.

Д р а г о ш. Простите, но зачем тогда вы попросили меня выступить еще раз?

Л а у р а. Вы обещали рассказать им о шелкопряде, которого здесь не разводят, и я надеялась, это их заинтересует.

Д р а г о ш. Но я и говорил о шелкопряде.

Л а у р а. Да-да, конечно. Только вы забрались уж очень далеко, увели нас в Индию и Японию, мы получили представление о фауне этих стран, но ничему полезному не научились.

Д р а г о ш (обиженно). Не могу же я читать лекцию на уровне начальной школы.

Л а у р а. Наверно, я сама виновата, не надо было вас туда приглашать. Простите меня, пожалуйста.

Д р а г о ш. Ничего, ничего! Так говорите, пришло письмо от отца?

Л а у р а. Вы обиделись. По голосу слышно!

Д р а г о ш. Вам пришлось бы совершать куда более дурные поступки, чтобы заставить меня обидеться.

Л а у р а. О господи! Как утомительна чрезмерная вежливость.

Д р а г о ш. Для того, кто ее на себе испытывает?

Л а у р а (коротко). Для обоих.

Д р а г о ш. С вами мне не нужно быть вежливым. С вами я искренен.

Л а у р а (меняет тему разговора). Отец просит поподробнее написать о вашей книге.

Д р а г о ш. Ого! Ваш отец знает о моем существовании и даже о моей книге! Весьма польщен.

Л а у р а. Я пишу ему о многом… о наших преподавателях, о вас и вашей работе. Папа из тех учителей, которые интересуются решительно всем.

Д р а г о ш. И что он хочет знать про книгу?

Л а у р а. Он спрашивает, нельзя ли до выхода всей книги издать отдельной брошюрой главу, связанную с нашей страной? Он думает, это принесло бы им большую пользу.

Д р а г о ш. Нет, нет, ни в коем случае! Этот труд надо рассматривать как единое целое, как законченное произведение, а не собрание отдельных брошюр. Если я раздроблю его на части, он потеряет свое значение, свою новизну, станет, если угодно, не столь стройным и красивым. Рассыпется тончайшая связующая нить. Ткань разрушится.

Л а у р а. Но глава о природе нашей страны уже сейчас помогла бы людям. Кто знает, когда появится вся книга!

Д р а г о ш. Через год-другой, ждать осталось недолго.

Л а у р а (грустно). Недолго! Люди подождут…

Д р а г о ш. Я благодарен вашему отцу за внимание, но увы… А занимательный, видимо, человек этот учитель, который много читает, стремится к знаниям…

Л а у р а. Папа — интересный человек. Я без него очень скучаю. Мы увидимся только через два месяца, когда я поеду домой на каникулы.

Д р а г о ш. И надолго вы едете?

Л а у р а (тише). На все лето. Да и осенью я сюда уже не вернусь. Начну работать где-нибудь в провинции.

Д р а г о ш (взволнованно ходит по комнате). Да-да… Вы уже не вернетесь. И вам это легко?

Л а у р а. Нет, трудно.

Д р а г о ш. Покинуть город, где вы прожили несколько лет…

Л а у р а. Да, и это трудно.

Д р а г о ш. Лаура!

Л а у р а. Не говорите больше ничего. Мне и так тяжело.

Д р а г о ш. Почему я должен молчать? Почему мы должны бояться слов? И это говорите вы, которая никогда их не боится?

Л а у р а. Я боюсь не слов, а того, что стоит за ними.

Д р а г о ш. Почему? Ведь это правда, зачем же от нее бежать?

Л а у р а. Ничего с этой правдой сделать нельзя. Мне надо ехать, работать, заняться серьезным делом.

Д р а г о ш. Разве вас обязывают уехать?

Л а у р а. Нет, я сама хочу! Я хочу посвятить этому всю свою жизнь!

Д р а г о ш. Но, может быть, одно другому не мешает?

Л а у р а. Вы ученый, да и принадлежите к другому классу.

Д р а г о ш. К бывшему, исчезающему классу. Я человек, Лаура, и этот человек стоит теперь перед тобой и говорит, что любит тебя! А ты?

Л а у р а (еле слышно). Да! Нет! Молчите! Что может быть у нас общего?

Д р а г о ш. Ты меня не любишь?

Л а у р а. Не знаю… нет… нет…

Д р а г о ш. Почему же ты сегодня приехала сюда?

Л а у р а (тихо). Из-за брошюры… и потом, вы все время меня приглашали.

Д р а г о ш. О брошюре ты могла со мной поговорить вчера в институте. И не такой ты человек, чтобы приходить в гости просто потому, что тебя пригласили.

Л а у р а. Нет. Я пришла потому, что до вторника еще очень далеко. Мне хотелось поскорее услышать ваш голос, увидеть ваши руки, глаза… этот серый костюм… Никому, никогда не шел так серый костюм, как вам. Увидеть дом, в котором вы живете, вашу мать, с которой вы каждый день сидите за одним столом, а она каждый день гладит вам волосы.

Д р а г о ш. Так в чем же дело? Что нам мешает?

Л а у р а. Иногда любовь может быть ошибкой. И это случилось с нами. Видите ли, я никогда, кажется, не бывала в таком красивом доме. Среди таких людей — интеллигентных и тонких.

Д р а г о ш. И они тебе не понравились?

Л а у р а. Напротив. Но я еще так мало знаю. Ведь я дочь простого сельского учителя. Я и теперь живу на окраине, в хате с завалинкой, воду таскаю из колодца. Я никогда не осмеливаюсь произнести вслух имя какого-нибудь иностранного артиста, боюсь своего неправильного произношения.

Д р а г о ш. Ты уже знаешь невероятно много, а будешь знать еще больше. Останься здесь навсегда.

Л а у р а. Не надо! Рано или поздно вы поймете, что ошиблись. Или я это пойму.

Д р а г о ш. Любящие со временем начинают походить друг на друга.

Л а у р а. Но я не хочу раствориться в другом.

Д р а г о ш. Значит, не любишь. Когда любят, стремятся к полному слиянию с любимым человеком.

Л а у р а. Я и сказать не могу, как тебя люблю. Не могу этого объяснить даже самой себе. Очень люблю, безмерно. С восхищением, со страхом. Да, я боюсь, боюсь тебя как страшной опасности. Мне кажется, стряхни я свою напряженность, мое вынужденное прикрытие, — и я пропала. Мною целиком, без остатка завладеет любовь.

Д р а г о ш. Может, это и называется счастьем.

Л а у р а. Нет. Счастье должно быть чем-то более многогранным, более сложным.

Д р а г о ш. Лаура, останься здесь!

Л а у р а. Здесь? Но ведь мы такие разные…

Д р а г о ш. Наша семья всегда была свободна от предрассудков. За последние двести лет, насколько мне известна ее родословная, нет поколения, в котором не заключались бы мезальянсы.

Л а у р а. Не заключались бы — что?

Д р а г о ш. Мезальянсы. (Уточняет.) То есть люди не вступали бы в браки, не соответствовавшие их положению.

Л а у р а (с усмешкой). Отец не назвал бы это мезальянсом, хотя и он без предрассудков.

Д р а г о ш. Просто так говорят. Но мы не придаем особого значения самому факту неравного брака.

Л а у р а. Чуть раньше вы сказали, что благодарны папе за проявленный интерес. И все. Вы не подумали о том, как нужны людям знания. Люди вас не интересуют. Первые два года, что я училась в институте, вы и меня не узнавали на улице, не здоровались. И может быть, так было бы и сегодня, если б в прошлом году при встречах я не начала смотреть на вас в упор.

Д р а г о ш. Я рассеян, но не высокомерен.

Л а у р а. Знаю, вы очень рассеянны, когда речь идет не о том, что вас интересует. А интересует вас только то, что связано с жесткокрылыми, или то, что имеет предков.

Д р а г о ш. Лаура! Ты несправедлива. Ну скажи сама, что, по-твоему, я должен делать?

Л а у р а. Поехать в село, увидеть собственными глазами, что там происходит, понять, как применить свои огромные знания, чтобы облегчить жизнь людям.

Д р а г о ш. Поехать теперь? А моя книга? А лекции?

Л а у р а. Хотя бы во время каникул. Это же вам пригодится для будущей работы.

Д р а г о ш. Да, но книга?! Нет, невозможно!

Л а у р а. Вы не любите настоящую жизнь! Людей!

Д р а г о ш. Людей? Я?! Это неправда! Но научный труд есть научный труд.

Л а у р а. Думаю, и это стоит между нами. Ваше безразличие к судьбам людей.

Д р а г о ш. А мои студенты?

Л а у р а. Разве они приходят повидаться с вами? Разве кроме меня у вас был когда-нибудь хоть один?

Д р а г о ш. Они знают — я занят. Стараются не мешать.

Л а у р а. Не сердитесь на меня за резкость, не сердитесь, что…

На веранде раздаются шаги.

Они уже возвращаются?

Входит  А м е л и.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Т е  ж е  и  А м е л и.

А м е л и. Драгу, будь так добр, проводи меня домой. Я задержалась непростительно долго, и стало совсем темно.

Д р а г о ш. Извини, но…

А м е л и (сияя улыбкой). Подай мне, пожалуйста, пальто.

Д р а г о ш (подает ей пальто). Я попрошу Маранду тебя проводить. Не обижайся, но у меня гости.

А м е л и. О, нисколько! Да я могу и сама дойти. Ведь наша усадьба в двух шагах отсюда. Маранда тоже может быть занята, у нее тоже могут оказаться гости… Я думала, ты как всегда захочешь меня проводить. Но раз обычаи изменились…

Л а у р а (вздрагивает). Я ни в коем случае не хочу вам мешать. Мне все равно пора ехать.

Д р а г о ш. Лаура, прошу тебя, останься! Госпожа Замфиреску хотела оскорбить не тебя, а меня.

Л а у р а. Зачем мне присутствовать при таком разговоре?

А м е л и. Правильно. Мы можем его продолжить и завтра и послезавтра. До свидания. (Уходит.)

Д р а г о ш. Я готов на коленях молить у тебя прощения. Клянусь, у этой дамы нет на меня никаких прав. Старая история, которая давным-давно кончилась, просто она никак не хочет ее забыть.

Л а у р а. Я ничем не заслужила подобного отношения с ее стороны и не хотела бы, чтоб она думала… Позвольте мне уйти…

Д р а г о ш. Не уходи! Прошу тебя! Я буду просто убит, если ты уйдешь после такого тяжелого разговора, да к тому же незаконченного. Есть еще поезд в восемь тридцать.

Л а у р а. Я чужая здесь, посреди всей этой изысканной гармонии. У вас своя, полная жизнь…

Д р а г о ш. Полная? Неужели ты думаешь, ее наполняет или наполняла эта дама? Нет, именно потому я так стремлюсь к тебе, именно потому мне так нужна твоя любовь, любовь живая, хотя ты ее и отрицаешь. Разве бы я выгнал эту женщину, если б что-то меня с ней связывало, разве бы я был так груб с ней в твоем присутствии?

Л а у р а (пристально смотрит на Драгоша). Вы должны отпустить меня, пока у меня еще есть силы уйти.

Входят  М а р и а н н а  и  Р е н е.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Т е  ж е, М а р и а н н а, Р е н е.

М а р и а н н а. Добрый вечер, Драгош. А где мама?

Р е н е. Привет, старый холостяк, хочу задать тебе один вопрос. О, пардон! (Представляется Лауре.) Вардари.

М а р и а н н а. Представь барышне и меня, рассеянный эрудит.

Д р а г о ш. Простите великодушно. Госпожа Вардари, моя сестра. Мадемуазель Чобану.

М а р и а н н а. Очень приятно. Где мама?

Д р а г о ш. В саду, вместе с тетей Дуки и дядей Алеку.

М а р и а н н а. Они приехали? Вот хорошо.

Д р а г о ш. Вы не пойдете к ним?

Р е н е. На улице холодно.

Д р а г о ш. Ну а мы пойдем. Мы им скажем, что вы уже спустились. (Уходит вместе с Лаурой.)

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

М а р и а н н а, Р е н е.

Р е н е. Это еще что за жесткокрылое?

М а р и а н н а. Какая-то студентка Драгоша. Должно быть, приехала ему помочь, что-нибудь переписать. Вид у нее довольно неотесанный.

Р е н е. Да и фамилия дурно попахивает. С такой фамилией только овец пасти{10}. Но сама прехорошенькая. Вдруг да наш холостяк…

М а р и а н н а. На такой особи? Что-то не верится.

Р е н е. Скажем лучше — сохрани господи! В его критическом возрасте мужчины способны на большие глупости.

М а р и а н н а. Ты что, Рене? Хочешь меня напугать? Ты забыл, он же под присмотром Амели.

Р е н е. Амели уже начала сдавать, а эта свеженькая. Супруги Бэляну опять сюда притащились. Тоже постараются выкачать побольше денег.

М а р и а н н а. Не думаю, чтобы им тут давали. Да и зачем им, Алеку получает неплохую пенсию.

Р е н е. Вот его сочли достойным…

М а р и а н н а. Почему бы не счесть достойными и таких помещиков, как ты, и не выплачивать вам пенсии, раз уж у вас отобрали землю?

Р е н е. Еще и эта девица здесь околачивается. При ней толком и не поговоришь.

М а р и а н н а. Можно подумать, мама с Драгошем и без того не затыкают тебе рот — такие они сторонники демократии.

Р е н е. Здесь собралась прорва народу, нам с матерью поговорить не удастся.

М а р и а н н а. Попробуем… завтра. Во всяком случае, Рене, еще не время ставить вопрос ребром. Самое большее, можно договориться о том, чтобы перебраться сюда жить.

Р е н е. Перебраться сюда? Да кто ж на это согласится? Ты что, не знаешь, какие они эгоисты, как блюдут свой покой? Зачем им нас пускать?

М а р и а н н а. Но может быть, все-таки стоит кое о чем намекнуть?

Р е н е. Намекнуть? Глупости! У тебя нет доказательств. Если на тебя насядут, чем ты подтвердишь? Сюда идут!..

Входят  С ю з а н н а, Д у к и, А л е к у, Л а у р а, Д р а г о ш.

М а р и а н н а. Тсс, молчи! (Встает.) Мама, тебе не холодно было в саду? Посмотри, у тебя застыли руки! Bon soir, tante[1] Дуки.

Д у к и. Марианна! Если б ты видела, какой сад! Расцвела сирень. Я должна ее написать. Я уже приглядела несколько премиленьких веточек. Амели ушла?

Д р а г о ш. Да.

Р е н е. Дядя Алеку, как раз сегодня после обеда мне приснилось, что мы играем с вами в шахматы!

С ю з а н н а. Садитесь, дети, садитесь вокруг меня, чтобы я почувствовала себя счастливой матерью и любимым другом. Садитесь, мадемуазель Чобану.

Л а у р а. Я должна извиниться, но уже поздно, и мне пора ехать.

С ю з а н н а. Нет, милая, вы останетесь к ужину. Такой у нас обычай. Хороший, патриархальный обычай. К нам не приезжают только к чаю, как это принято в мещанских семьях.

Л а у р а. Я должна успеть к поезду, сударыня.

Д р а г о ш. Есть еще поезд в одиннадцать. Ну пожалуйста!

С ю з а н н а. Эти господа вас проводят, они только и думают, как бы вам угодить.

Р е н е. Конечно! Конечно! (Порывается сесть рядом с Лаурой.)

М а р и а н н а (нежно). Не пересаживайся, Рене, там тянет… Садись сюда поближе.

Д у к и. Мужчины любят сидеть там, где тянет.

М а р и а н н а. Мама! Как хорошо возле тебя. (Садится в ноги Сюзанны.)

С ю з а н н а. Мои дети со мной! Вот когда у меня праздник! Видите, барышня, это мое творение — двое хороших, красивых детей. В наше время ничего другого с нас, женщин, не требовали. Сегодня вы стремитесь к большему, и вы правы. Женщина теперь не просто женщина, не просто чья-то половина, а целый человек.

Д р а г о ш. Бывает, что и полтора.

Р е н е. Горе тогда несчастным мужчинам.

Д у к и. Я предпочитаю, чтобы женщина была как цветок.

С ю з а н н а. В такие вечера, когда вокруг царит покой, сердце мое наполняется сладким блаженством.

А л е к у. Когда еще был жив Григоре (Лауре), доктор Маня-Войнешть, мы иногда сидели так на веранде, пока не всходила, а потом не заходила луна, и предавались мечтам. Мы гадали, как там на других планетах, каков он, этот Марс, о котором столько строят догадок, что будет, когда человек, крылатый как ангел, преодолев земное притяжение, полетит на другие планеты, совершит прогулку по Млечному Пути, легкий и свободный (Драгошу), подобно твоим жесткокрылым насекомым.

Д у к и. Ой, как страшно!

А л е к у. Чего ты боишься, моя дорогая? Мы с тобой можем себе позволить такое путешествие только в самых смелых мечтах. Разве что дети Драгоша…

Л а у р а. Как было бы замечательно! Подумать только — однажды это станет реальностью!

М а р и а н н а. Вообразим, что завтра… Дядя Алеку, составьте нам, пожалуйста, предполагаемый маршрут.

Р е н е. Но только учти, чтобы были все удобства. Меня не устраивает ночевать в первой попавшейся ночлежке, на первой встречной планете! Хватит с меня и того, что я живу под одной крышей с семейством Протопопеску.

Д у к и. А тебе все еще ничего не предлагают, Рене? Никакой работы?

Р е н е. Опытные переводчики теперь не нужны. Предпочтение отдается типам с двумя-тремя классами средней школы, которые изъясняются на чудовищном волапюке. Переводчиков хоть отбавляй.

М а р и а н н а. Рене, ты прервал наше путешествие!

С ю з а н н а. Алеку, снова вперед!

А л е к у. Ах, дорогие мои, какой маршрут я бы вам сейчас начертал, будь здесь такое котнарское{11}, как мы пивали когда-то.

Д р а г о ш. Ну как, мама? Может, найдется?

С ю з а н н а. Не устроит ли нас хороший трехлетний рислинг, как ты думаешь?

А л е к у. Рислинг? Нет, с ним мы только до Корсики и доедем, вслед за букашками Драгоша.

С ю з а н н а (вздыхая). Ну, тогда, Драгу… если уж вы так настаиваете на Млечном Пути!.. (Протягивает ему ключ.)

А л е к у. Браво! Я и не подозревал; что оно у вас еще сохранилось! Сказал в шутку, а смотрите, как повезло!

Д р а г о ш. Вино в подвале, во дворе? Тогда кто-то должен мне посветить фонариком. Я еще не починил там лестницу.

А л е к у. Ты знаешь, я тебя люблю, но у меня больные колени.

С ю з а н н а. Маранду не бери, опять ей привидится бородатый призрак, и две недели потом все будет валиться из рук.

Л а у р а. Позвольте мне, господин профессор?..

Д р а г о ш. Вам?! Побойтесь бога!

Л а у р а. Но право же, мне это только доставит удовольствие. Я вижу в темноте как кошка.

Д р а г о ш. Что ж, в таком случае пойдемте. Захватим только из кухни фонарь.

Оба уходят направо.

С ю з а н н а. Рене, ты вполне мог пойти с Драгошем!

Р е н е. Зачем их, бедняжек, лишать возможности услужить друг другу? Разве вы не заметили, им это так приятно.

М а р и а н н а. Лодырь! Ну хоть со мной пойди, посмотрим, не нужно ли еще что к столу.

Д у к и. И я с вами, что-то есть хочется.

В с е  т р о е  уходят.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

С ю з а н н а, А л е к у.

А л е к у (подходит к Сюзанне). Я тебе надоел со своей болтовней.

С ю з а н н а (гладит его по голове). Ты мне никогда не надоешь. Терпеть не могу своего зятя. Кровь вскипает, когда его вижу.

А л е к у. Думаешь, опять претензии?

С ю з а н н а. Он никогда не приезжает просто так. Чует сердце, они хотят перебраться сюда, к нам; я очень люблю свою дочь, но это невозможно. Я бы не смогла жить рядом с таким человеком.

А л е к у. Если ты не можешь, Сюзанна, кто ж вправе тебе это навязать?

С ю з а н н а. Я очень встревожена, Александру.

А л е к у. Да неужели?! Мне казалось, ты безмятежна и счастлива.

С ю з а н н а. Нет, нет, это не так. Но зачем выдавать свою тревогу. У нас творится что-то странное. Кто-то рылся в моих вещах.

А л е к у. Где, в твоей комнате? И что-нибудь украл?

С ю з а н н а. Нет, ничего. Но осмелился рыться!

А л е к у. Это очень… прискорбно.

С ю з а н н а. И я не могу никого заподозрить. Либо надо подозревать всех.

А л е к у. Гм… Не переживай, Сюзанна. Все утрясется. А зачем тут эта девица?

С ю з а н н а. Я еще не в курсе. Но Драгош заметно взволнован.

А л е к у. Эта история с Амели, замужней женщиной, действительно какая-то безысходная. Драгош не тот человек, чтобы вовремя поставить точку. Думаю, она всегда использовала его как хотела.

С ю з а н н а. Упорна словно дятел. Не оставляет его в покое, не желает, и все тут. Такой, как Драгош, должен бы жениться, иметь детей, взять жену, которая бы на него молилась, а не прозябать в тени супружеской четы Замфиреску!

Г о л о с  Д у к и. Ой, какая прелестная солонка!

С ю з а н н а. Пошли в столовую, Алеку.

А л е к у (предлагает ей руку). Девушка хорошенькая, но простовата.

С ю з а н н а. На него смотрит как на божество.

Уходят.

На минуту сцена остается пустой, потом из сада появляются  Д р а г о ш  и  Л а у р а.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Д р а г о ш, Л а у р а.

Д р а г о ш (шагнув, приваливается к дверному косяку; с трудом). Подожди… Тихонько… Ох! Не могу больше дви… (Садится на порог.)

Л а у р а. Как же это случилось? Боже мой! Вы даже ступить не можете?

Д р а г о ш. Нет!

Л а у р а. Наверно, сильный вывих. Эта лестница — просто несчастье.

Д р а г о ш. Я давно… хотел… починить… но…

Л а у р а. Дайте я посмотрю при свете! Какой ужас! Кровь! Неужели перелом?

Д р а г о ш. Тише, чтобы мама не услышала. Она испугается.

Л а у р а. Да, но через несколько минут она все равно узнает.

Д р а г о ш. Может, перелома нет… только вывих… и содрана кожа. Если б мне удалось высидеть за ужином…

Л а у р а. Вы не сможете. И надо срочно промыть рану. Позвоним в город, вызовем врача или «скорую помощь».

Д р а г о ш. Постой, я еще раз попробую. (Делает два шага и опять садится.) Нет, не могу.

Л а у р а. Я сбегаю в сельсовет и оттуда позвоню.

Д р а г о ш. У нас… телефон… наверху. Подожди, не оставляй меня, Лаура! Не уходи!

Л а у р а. Но я хоть позову кого-нибудь и тут же вернусь.

Д р а г о ш. Ты не вернешься!

Л а у р а. Как — не вернусь? Позвольте я поищу что-нибудь, чем можно перевязать ногу. Вам больно?

Д р а г о ш. Ужасно! Никогда не думал, что существует такая боль.

Л а у р а. Боже, какое несчастье! Дорогой… господин профессор! Вы так побледнели… И кровь не останавливается…

Д р а г о ш (целует ей руку). Побудь со мной!

Л а у р а. Господи! Как тебе больно! (Наклоняется и целует ему глаза, волосы.) Мой любимый, любимый, любимый!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же декорация. Прошел год. Весна.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Л а у р а, М а р а н д а.

Л а у р а (читает, сидя за своим секретером). Нет, спасибо, Маранда, я ничего не хочу.

М а р а н д а. Вы все сидите да читаете. В горле-то пересохло? Варенья хотите?

Л а у р а. Нет. Где гости?

М а р а н д а. Ушли на виноградник.

Л а у р а. А барыня что делает?

М а р а н д а. Деньги считает, чтобы заплатить рабочим. Она у себя в комнате, вместе с господином Драгошем. Заперлись там.

Л а у р а (смеется). А от кого запираться-то? От вас или от меня?

М а р а н д а. Что вы! Господь с вами! Как это — от вас?

Л а у р а. Значит, только от вас?

М а р а н д а. Не должно. Я в этом доме уже сорок один год, и сроду никто не говорил, что мне не доверяют или что какая пропажа была. Даже прошлый год, когда у барыни неприятность получилась — кто-то рылся в ее вещах, — она сказала: «Маранда, тебя никто ни в чем не обвиняет!»

Л а у р а. Ну а деньги при вас когда-нибудь считали?

М а р а н д а (просто). Нет. Никогда. Такой у них порядок. Сколько лет их знаю, и всегда так.

Л а у р а. Вы никогда не были замужем, Маранда?

М а р а н д а. Нет.

Л а у р а. Почему?

М а р а н д а. Да видать, не суждено было.

Л а у р а. И никогда никого не любили?

М а р а н д а. Любить-то любила. Да все расстроилось, еще до свадьбы.

Л а у р а. Человек был неподходящий?

М а р а н д а. Ох и парень был! Лучше не надо. Он здесь, у нас, в армии служил. Я уже пять лет как работала у родителей барыни. Ну мы с ним и сговорились, как он отслужит свой срок, так и заберет меня с собой. Только аккурат в то время заболела барыня — она еще барышней в те годы была — и попросила меня остаться, поухаживать за ней. Пожалела я ее, не бросать же больную…

Л а у р а. Ну а потом, когда она поправилась, почему вы к нему не уехали? Или больше не звал?

М а р а н д а. Как не звал — звал. Он меня три года ждал. Но сперва барыня замуж вышла, потом у ней ребеночек народился, барышня Марианна, и она меня страсть как упрашивала не уходить. Потом она с барином — чтоб земля ему была пухом — в Париж уехала, а меня попросила за дочкой присмотреть. То одно, то другое, запуталась я совсем… да так и осталась. Ведь они только мне и доверяли. Все деньги мне на приданое копили, и все им, милым моим, казалось, что мало, потому-то я уж ни копейки не брала и не тратила. «Не спеши, Маранда, говорили они, накопи побольше, припаси на черный день».

Л а у р а (задумчиво). Да-да!

М а р а н д а. Уж очень мы любили друг друга: барыня и я! (Вскакивает с краешка стула, на котором сидела.) Идет!

Входит  С ю з а н н а.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Т е  ж е  и  С ю з а н н а.

С ю з а н н а. Лаура, Драгош просил посмотреть, нет ли у него в столе сигарет.

Л а у р а (дергает ящик). Стол заперт, мама, а ключ у Драгоша.

С ю з а н н а. Маранда, ступай скажи ему, пусть сам ищет.

М а р а н д а  уходит.

Л а у р а. Какая прекрасная женщина Маранда!

С ю з а н н а. Да, у этой служанки редкая душа.

Л а у р а. Вы думаете, мама, обычно у слуг душа — стандартная?

С ю з а н н а. Ну что за глупости! Как я могу так думать? У меня, Лаура, нет предрассудков.

Л а у р а. Простите, мама. Мне показалось, будто вы сказали, что Маранда — исключение из общего правила.

С ю з а н н а. Ты неправильно поняла меня, дорогая. Или я не очень точно выразилась. Что ты сейчас будешь делать — почитаешь или поможешь мне наматывать шерсть?

Л а у р а. Ну что ж, давайте займемся шерстью. А Драгош не спустится?

С ю з а н н а. Чуть позже. По-моему, у него опять болит нога. Должно быть, к дождю. (Пауза.) Тебя заинтересовала Маранда? Она — забавная, правда?

Л а у р а. Очень заботливая. Похожа на мою маму. Даже внешне.

С ю з а н н а. Да что ты! Я вспоминаю, когда отец нанимал ее на работу, он сказал: у этой девушки глаза ученого. Глубокие.

Л а у р а. У моей мамы не было глаз ученого.

С ю з а н н а. Знаешь, дорогая, лучше держи клубок ты. Мне так удобнее. Ты читала, Лаура, я тебя отвлекла.

Л а у р а. Ничего, мама, почитаю вечером или завтра. У меня масса свободного времени.

С ю з а н н а. Мне кажется, ты этому не рада.

Л а у р а. Да. Это для меня непривычно. Такое впечатление, что все винтики в голове заржавели.

С ю з а н н а. Почему, девочка? Разве ты так давно не работаешь? Всего год.

Л а у р а. Год в жизни человека — это много. Экзамены я пропустила.

С ю з а н н а. Разве можно и замуж выходить и экзамены сдавать? Беспокойная ты душа. Сдашь в этом году, если тебе так хочется.

Л а у р а. Я уже никогда не стану специалистом. В рассрочку не учатся.

С ю з а н н а. А что тебе мешает стать специалистом?

Л а у р а. Как? Сидя дома? Не посещая лекций?

С ю з а н н а. Знания можно получить и дома. Тебе повезло, ты живешь рядом с таким крупным ученым, как Драгош. Зачем тебе заниматься практической работой на селе? Что хорошего, если молодая женщина проводит свою жизнь в поездах: едет то в город, то в какую-нибудь глушь. Ты только растратила бы свои силы и провела большую часть жизни среди людей значительно ниже по своему развитию, чем Драгош.

Л а у р а. Все было бы иначе, если б мы переехали в город. Здесь я слишком оторвана от факультета, научной мысли, лаборатории, от всего на свете.

С ю з а н н а. Ты же прекрасно знаешь, как нужен Драгошу для его работы покой и какую важную работу он делает.

Л а у р а. Мама, а вы не думаете, что я тоже могла бы стать хорошим зоологом?

С ю з а н н а. Учись, милая девочка! Испытай свои силы!

Л а у р а. В одиночку?

С ю з а н н а. Рисует же Дениз в одиночку, всю свою жизнь.

Л а у р а. Это не живопись, а жалкая мазня. Вы это прекрасно знаете, мама.

С ю з а н н а (невозмутимо). Потому что она бездарная. А не потому, что работает вне коллектива. У тебя есть призвание к зоологии, рядом с тобой — такой ведущий специалист, как Драгош. Кончай институт, никто против этого не возражает, и работай себе на здоровье, помогай Драгошу. Что может быть лучше?

Л а у р а. Но я хочу быть практиком, мама! Мне не улыбается писать книги, хоть и универсальные по своей ценности, но совершенно оторванные от жизни.

С ю з а н н а. Твой муж — человек исключительный, крупная личность, и мне странно, что ты совершенно о нем не думаешь, все только о себе. Создается даже впечатление, что ты критически относишься к его работе.

Л а у р а. А разве это запрещено? И неужели вы думаете, что Драгош доверяет мне что-нибудь большее, чем переписывать его карточки или вести корреспонденцию. Я хочу быть человеком в полном смысле этого слова, а не просто женщиной. Вы сами так сказали в первый день нашего знакомства. Хочу быть полезной людям — как вы тогда говорили.

С ю з а н н а (очень мягко). Я и сегодня так считаю, дитя мое. Только ты еще очень молоденькая, а спешишь так, словно жизни тебе не хватит. Подожди, ничего от тебя не убежит. Вот заживет нога у Драгоша, кончит он свою книгу, подумаем и о тебе, о том, как тебе помочь.

Л а у р а. Зачем думать другим? Я и сама могу.

С ю з а н н а. Не будь гордячкой, детка! Ты член нашей семьи. Ты тоже носишь фамилию Маня-Войнешть! Мы должны заботиться друг о друге. Ты — о Драгоше, мы — о тебе. Разве тебя это не устраивает?

Л а у р а (сдается). Устраивает, мама.

С ю з а н н а. Держи клубок немножко подальше. Моя бабушка по матери происходила из очень старинного рода. Женщина она была хорошая, хотя и скуповатая. В четырнадцать лет вышла замуж. Мама мне рассказывала, что, уже будучи взрослой, как-то раз сидела она вместе с ней за пяльцами. Вот как мы с тобой сейчас. Бабушка и говорит: «Хочу, мол, вышить такой прекрасный узор, чтоб меня знали и помнили все мои внуки и правнуки».

Л а у р а. И что ж, удалось ей это?

С ю з а н н а. Удалось. Только когда ей, бедняжке, исполнилось тридцать, она овдовела и постриглась в монастырь Агапия{12}. Там она стала настоятельницей, потом на этот монастырь напали разбойники, разграбили его и сожгли. Погибли и ее сундуки с добром, и старинные грамоты, и вообще все монастырское имущество.

Л а у р а. Какой у вас чистый язык, мама. Мне очень нравится, что вы не засоряете его французскими словечками.

С ю з а н н а. У настоящих аристократов язык всегда чистый, милая, только выскочки его засоряют.

Л а у р а. Мама, и как это вы согласились на наш брак?

С ю з а н н а. Но вы с Драгошем любите друг друга.

Входит  Д р а г о ш.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Т е  ж е  и  Д р а г о ш.

Д р а г о ш. Как я люблю, когда вы вместе! На душе становится так спокойно. (Целует Лауру в голову.)

С ю з а н н а. Хочешь здесь поработать? Оставить тебя одного?

Д р а г о ш. Нет, я сделал наверху все, что было на сегодня намечено. Лаура, я прочел письмо твоего отца. Надо будет ответить.

Л а у р а. Как ты думаешь, нам не…

Д р а г о ш. Это мы еще обсудим. А где тетя Дуки и дядя Алеку?

Л а у р а. На винограднике. Уже давно. Наверное, вот-вот вернутся.

С ю з а н н а. Драгу, который час?

Д р а г о ш. Семь часов, мама. (Смотрит через стеклянную дверь.) Я вижу, там еще работают.

С ю з а н н а. И прекрасно. Рабочий день до восьми. И мы им хорошо платим. Даже слишком. Пойду посмотрю, как там идет работа.

Д р а г о ш. Может быть, мне пойти, мама?

С ю з а н н а. У тебя болит нога, милый.

Л а у р а. Хотите, я схожу?

С ю з а н н а. Ты не разбираешься, детка. А я привыкла. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Л а у р а, Д р а г о ш.

Л а у р а (быстро подходит к Драгошу). Как долго ты сидел наверху!

Д р а г о ш. Тебе было скучно с мамой?

Л а у р а. Нет, но я тосковала по тебе. Мне еще непривычно в этом доме. Ведь ты — единственное, что меня с ним связывает.

Д р а г о ш. Так хочется, чтобы ты скорее пустила здесь корни!

Л а у р а (смеется). И не могла сдвинуться с места?

Д р а г о ш. Нет. Чтобы чувствовала себя хорошо. Как дерево в родной земле.

Л а у р а. А может, я сорняк, который чувствует себя хорошо только на дикой целине, там, где вырос.

Д р а г о ш. Науке сегодня известно много способов акклиматизации. Южное растение пересаживают на север и заставляют цвести и плодоносить в, казалось бы, убийственном для него климате. Не слыхала?

Л а у р а. Ну как же. Конечно.

Д р а г о ш. Почему же никак не хочет прижиться моя дикарка под знойным солнцем любви?

Л а у р а. Это закон растительного мира. Разве в животном мире — такой же?

Д р а г о ш. Должен быть таким же. Над этим сейчас работают.

Л а у р а. Дай-ка свою руку.

Д р а г о ш. Хочешь погадать?

Л а у р а. Нет, только посмотреть на нее. Она такая чистая, невыразимо прекрасная. Рука говорит о твоей невиновности, у нее такой вид. Я бесконечно люблю ее.

Д р а г о ш. А как выглядят руки, имеющие виноватый вид?

Л а у р а. Они гнусные, жадные, высокомерные. А твоя — взгляни — большая, но какая-то растерянная, беззащитная.

Д р а г о ш. Словом, это не кулак.

Л а у р а. Глупенький. Я ведь говорю о том, какая она выразительная! Ты бы посмотрел на свои руки, когда они спят… До чего смешные! Такие беспомощные, безоружные, трогательные до слез.

Д р а г о ш. Просто поразительно, что ты за выдумщица. Словно порой думаешь не головкой, а сердечком. Есть ли в этом огромном мире хоть одна женщина такая же прелестная, как ты?

Л а у р а. Не-е-ет!

Драг о ш. Конечно, нет! И ни одного мужчины, который бы поглупел от любви так, как я.

Л а у р а. Ну, такие-то безусловно есть!

Д р а г о ш. Неужели? Даже безусловно?

Л а у р а. Конечно. И много…

Д р а г о ш. Пойдем поищем. За каждого ты получишь по жемчужине.

Л а у р а. И сделаю себе ожерелье до полу! (Погрустнев.) Пойдем!.. Мы даже до Вранчи добраться не можем.

Д р а г о ш. Ах да! Письмо твоего отца! Как раз об этом я и хотел поговорить. Бедняга так просит к нему приехать.

Л а у р а. Драгош, люди там живут только за счет фруктовых садов. Хорошей пахотной земли у них нет. Вся область, тысячи людей зависят от урожая фруктов; и теперь этот жук поедает там все, все подряд!

Д р а г о ш. Знаю, родная, знаю. Совершенно непонятно, почему агрономы и фитологи, посланные туда министерством, до сих пор не выяснили, что это за жук.

Л а у р а. Видно, не сумели, раз министерству пришлось официально попросить тебя поехать туда.

Д р а г о ш. А как же книга, дорогая?

Л а у р а. Тебе осталось просмотреть последнюю главу. Если б ты захотел, то кончил бы за один день.

Д р а г о ш. Ну, ну, это уж ты напрасно. Один день! За день ничего серьезного и не сделаешь. На это уйдет несколько дней. И потом, моя нога!

Л а у р а. Нога здорова. Ты просто неженка. И мы ведь не будем много ходить. В районном совете есть машина, наш сельсовет даст тебе бричку.

Д р а г о ш. А твои выпускные экзамены?

Л а у р а. Пока я их буду сдавать, на деревьях ни листочка не останется. Почему ты не думаешь о жизни стольких людей? И что толку в ученом, пусть даже он очень крупный и к нему обращаются в случае стихийных бедствий, если в обыденной жизни современники не могут прибегнуть ни к его знаниям, ни к его опыту. Ведь тогда этих знаний как бы и вовсе нет!

Д р а г о ш (задет за живое). Ну уж извини! Когда человек десять лет работает над книгой, которая имеет…

Л а у р а. …мировое значение. Знаю, слышала. Но этот человек спокойно взирает на то, как гибнут вокруг него люди, его братья.

Д р а г о ш (с раскаянием в голосе). Напиши отцу, что мы приедем в конце недели.

Л а у р а. Правда?

Д р а г о ш. Можешь сообщить и в министерство. Пусть туда позвонят. Нас хоть примут как следует, создадут необходимые условия.

Л а у р а. Драгош, я действительно могу написать? Прямо сегодня?

Д р а г о ш. Да, дорогая. И не беспокойся, я не передумаю.

Л а у р а. Если б ты только знал, до чего мне было тяжело, до чего стыдно! Ведь отцу так хотелось, чтобы я получила образование и вернулась работать в родное село. Знаешь, он многим пожертвовал ради этого. Теперь я буду готовиться к выпускным экзаменам с легкой душой. Рассказать, какие у меня планы?

Д р а г о ш. Расскажи, моя любимая.

Л а у р а. Ну хорошо. Хотя совершенно ясно, что мне никогда не видать того, о чем я мечтала, поступая в университет.

Д р а г о ш (уклончиво). Почему же, дорогая? Ведь ничего еще не решено.

Л а у р а. Нет, Драгош, решено. Вы никогда не согласитесь, чтобы я месяцами пропадала невесть где.

Д р а г о ш. Дело не в этом. Подумай лучше, что за участь ты бы себе уготовила! Месяцами жить среди крестьян, людей значительно ниже тебя в интеллектуальном отношении.

Л а у р а. Добавь еще, что они ниже меня и социально. Ведь я теперь принадлежу к семейству Маня-Войнешть.

Д р а г о ш. Боже меня упаси! Я вовсе так не считаю. Просто они еще совершенно первобытные люди, жизнь там очень тяжелая. И так далеко от нас! От своего дома. Ты сама не выдержишь.

Л а у р а. Ну, вот видишь, я должна от этого отказаться.

Д р а г о ш. Ты говорила, у тебя есть планы. Расскажи какие.

Л а у р а. К чему?

Д р а г о ш. Лаура!

Л а у р а. Вот и мама сегодня воскликнула: «Лаура!»

Д р а г о ш. Ты говорила об этом с мамой?

Л а у р а. Немножко. Так, мельком. Чтобы не нарушить гармонию, которая только-только у нас возникает. С тобой я могу говорить иначе.

Д р а г о ш. Ты вся горишь, глаза блестят. Ну, говори же скорей!

Л а у р а. Драгош, давай переедем в город. Тебе сразу дадут квартиру. В Сулчине, ну в том селе, где ты выступал, большой совхоз. Это прямо на окраине города. В совхозе нужен специалист. Я могла бы там работать, а жить дома, с тобой. От города до Сулчины всего три километра!

Д р а г о ш. Неплохая идея. Надо подумать.

Л а у р а. Это совершенно реально. И ты бы оказался ближе к студентам, лаборатории, университетской жизни, находился бы в самой гуще научных проблем. Пора тебе отказаться от изоляции, Драгош. Разве ты сам этого не понимаешь?

Д р а г о ш. Понимаю. Конечно, пора. А как быть с мамой?

Л а у р а. Она сама решит. Захочет — переедет вместе с нами, а не захочет — мы будем часто приезжать сюда. А вот я не могу больше здесь жить, не могу сдавать экзамены чисто механически, это бессмысленно. Сидеть же и ничего не делать, как сейчас, для меня смерть. Неужели ты не видишь?

Д р а г о ш. И это говорит любящая жена любимому мужу?

Л а у р а. По-твоему, можно свести всю жизнь к одной только любви?

Д р а г о ш. Другим женщинам это удается.

Л а у р а. Ну, так их ничто не интересует, они ни о чем не думают, ничего вокруг себя не видят. А я вижу. Мне не безразлично, что у нас там, дома, жуки пожирают фруктовые деревья или что сотни тысяч людей вокруг меня работают, а я бездельничаю.

Д р а г о ш. Потому я тобой и восхищаюсь, Лаура, тебе действительно все это не безразлично, в тебе так много жизни.

Л а у р а. Тогда помоги мне или хотя бы не мешай.

Д р а г о ш. Да я не мешаю, Лаура!.. Просто я пытаюсь себе представить, реально ли это.

Л а у р а. Для меня… и даже для тебя будет гораздо лучше, если мы переедем в город. Ведь, кончив эту книгу, ты начнешь заниматься чем-то другим, более связанным с жизнью. А то ты забился сюда и сидишь, как моль в костюме!

Д р а г о ш. Ну что ж, поживем — увидим.

Л а у р а. Не вещай, как Пифия, мой любимый. Чтобы увидеть — надо захотеть.

Д р а г о ш. Так давай захотим, Лаура!

Л а у р а. Давай! Станем живыми людьми! Обещаешь?

Д р а г о ш. Обещаю. И очень серьезно.

Л а у р а. А что, если мама… не захочет?

Д р а г о ш. Мы ее переубедим, любимая.

Л а у р а. И поедем на этой неделе к отцу?

Д р а г о ш. Конечно, моя Лаура, я ведь тебе обещал.

Входят  Д у к и  и  А л е к у.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Т е  ж е, Д у к и, А л е к у.

Д у к и. Так и надо мужьям, которые не слушают своих жен.

Д р а г о ш. Что с тобой приключилось, дядя Алеку?

А л е к у. Пустяки, дорогой. За то, что не захотел сорвать для своей дамы цветущую ветку яблони, меня ужалила пчела.

Д у к и. Она его наказала. Ах, дети, дети! Вы теряете время среди книг, когда на дворе настоящий земной рай. Как жаль, что в свое время я не стала садовником!..

Л а у р а. Тетя Дуки, сегодня утром вы жалели, что не стали матросом.

А л е к у. А вчера — что не стала золотоискателем на Аляске.

Д у к и. Потому что у нас не осталось ни монетки от твоей пенсии. Уж я искала, искала, весь ящик перетряхнула, нет, ничего, даже чтобы купить билеты на поезд. Пришлось занять.

А л е к у (поспешно). Но ведь ты знала еще неделю назад, что мы сюда поедем, почему же не отложила на дорогу?

Д у к и. Как — неделю назад? Я узнала об этом только вчера утром, когда выяснилось, что у нас не осталось ни…

А л е к у. Дуки, милая, куда ты положила цветы, которые собрала?

Д у к и. Ой, цветы! Я их потеряла! Пойду поищу. (Хочет выйти в сад.)

Л а у р а. Отдохните, тетя Дуки. Я вам соберу завтра другие, еще красивее.

А л е к у. Знаешь, Драгу, я думал об этом полотне Андрееску. Ты прав. Люди искусства считают, что они — первые почетные граждане рая. Когда прозвучит… (Видя, что Лаура досадливо отвернулась, меняет тему разговора.) А Сюзанна все еще на винограднике? Ничего, что она так задерживается?

Д р а г о ш. Сейчас я за ней схожу.

А л е к у. И я с тобой.

Оба уходят.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Д у к и, Л а у р а.

Д у к и (замечает моток). Займемся шерстью?

Л а у р а. Вы не даете себе ни минуты покоя, тетя Дуки.

Д у к и (доверительно). Такой характер. Я, наверное, никогда не состарюсь. Голова седеет, лицо в морщинах, а душа — как в юности или даже в детстве.

Л а у р а. Сколько вам лет, тетя Дуки?

Д у к и (кокетливо). На сколько выгляжу, столько и есть. У артистов возраста не бывает.

Л а у р а. Я думаю, вы не совершили в жизни ни одного греха.

Д у к и. Греха? Нет, не совершала. (Доверительно.) Я жалею даже мух и мышей. Говоря по правде, мне как-то раз стало жаль крысу.

Лаура смеется.

Что ты смеешься? (Сама начинает смеяться.)

Л а у р а. От радости, что знакома с вами. Вы такая милая.

Д у к и (продолжает смеяться). И ты, Лаура, очень милая.

Л а у р а (целует ее). Я вас люблю, тетя Дуки!

Справа появляется  М а р и а н н а, за ней Р е н е.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Т е  ж е, М а р и а н н а, Р е н е.

М а р и а н н а (в дверях). Ах, какие нежности! Я тоже хочу получить свою долю! (Обнимает их.)

Д у к и. Марианна! Рене! Как чудесно, что вы тоже приехали! Мы опять все вместе!

Л а у р а (сдержанно). Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.

М а р и а н н а. Брр… Как похолодало! А вы здесь не топите?

Л а у р а. Сейчас затоплю.

Р е н е. Что вы, что вы! Зачем же самой?

Л а у р а. С непривычки можно, конечно, и руки обжечь. Ну, да это не страшно! (Нагибается, кладет в камин щепки и разводит огонь.)

М а р и а н н а. А где все остальные?

Д у к и. Гуляют по винограднику.

Л а у р а. Пойду скажу, что вы приехали. (Уходит.)

Р е н е. Все такая же дикая и быстрая, как лань. Драгошу пока не удалось ее заморозить.

М а р и а н н а. Сколько бы Драгош с ней ни бился, она всегда будет похожа на деревенскую матрешку.

Д у к и. Ну что ты, она очень миленькая. Почему вы ее не любите? Правда, Лаура не из хорошей семьи, но она умеет выглядеть светской дамой и со всеми очень внимательна. Держится мило и с достоинством.

Р е н е. Тетя Дуки, по-вашему, даже вши держатся мило и с достоинством.

Д у к и. Вши? Ой! Брр!.. Какой ты противный, Рене. Что с тобой? Ты расстроен? Все еще не устроился на работу?

М а р и а н н а. Тетя Дуки, но Рене и не пытается. Не станет же он перед ними унижаться и просить о милости. Они ведь способны предложить ему работу значительно ниже его возможностей и культурного уровня…

Р е н е (перебивает ее). Марианна!

М а р и а н н а. Что тебе?

Р е н е. Разве необходимы объяснения?

М а р и а н н а. Тете Дуки хотелось знать.

Р е н е. Ты действуешь мне на нервы.

М а р и а н н а. Рене!

Д у к и. Ой, Какие вы скучные! Опять начинаете! Пойду лучше прилягу, вам одним свободнее будет ссориться. Даже не понимаю, что это мне так спать захотелось. (Уходит.)

Р е н е. Зачем ты даешь объяснения этой дуре?

М а р и а н н а. Во-первых, потому что она меня спросила, а я — человек воспитанный, а во-вторых, потому что очень важно заниматься рекламой. Тебе не понятно? А между тем, если хочешь, чтобы о тебе что-то стало известно, говори о том даже камням. Пусть все знают, что ты с новыми властями не сотрудничаешь.

Р е н е. Хорошо, хорошо. Вот и будь моим агентом по рекламе. А ты обратила внимание? Здесь снова все до единого.

М а р и а н н а. Теперь, дорогой, мне это безразлично. Теперь я во всеоружии. Бой следует дать при любых обстоятельствах.

Р е н е. Ты говоришь прямо как генерал. Я начинаю смотреть на жизнь оптимистично. Но послушай совета опытного стратега: в семейных баталиях чем меньше свидетелей, тем лучше.

М а р и а н н а. Если только это будет возможно, если только все решится как надо. Если нет — чем больше свидетелей, тем лучше. Пусть разгорится скандал, пусть станет ясно, что нет другого выхода, кроме как…

Входят  С ю з а н н а  и  А л е к у.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Т е  ж е, С ю з а н н а, А л е к у.

С ю з а н н а. Здравствуйте, дети. Вас уже поили чаем?

М а р и а н н а. Добрый вечер, мама. Добрый вечер, дядя Алеку. Нет, мама, какой смысл пить чай, если через час-полтора будет ужин. Мы хотим кое о чем с тобой поговорить.

А л е к у. Что поделывает Марианна, самая красивая девушка в мире?

М а р и а н н а. Дурнеет медленно, но верно, дядя Алеку.

Р е н е. Ничего удивительного при такой жизни.

С ю з а н н а. Ты не слишком галантен, Рене! Я думаю, будь Григоре жив, он и сегодня сказал бы, что я совсем не изменилась или по крайней мере для него осталась прежней белокурой Изольдой{13}.

Р е н е. Я стал грубым, мама, потому что жизнь очень уж жестока ко мне.

А л е к у (иронически). Грубым, мой дорогой, становится тот, у кого есть соответствующие задатки.

М а р и а н н а. Не думаю, дядя Алеку, чтоб сейчас было самое подходящее время оскорблять Рене. Это с избытком делает «рабочий класс» и его строй.

А л е к у (смеется). Влюбленная львица. Даже когда тебя защищают от него самого, ты с ним же и объединяешься.

М а р и а н н а. Но Рене ничем меня не обидел.

А л е к у. В таком случае прошу прощения.

С ю з а н н а. Присаживайтесь, дорогие. Располагайтесь здесь, вокруг меня, я расскажу вам трогательную историю, которая случилась с Марандой. Это произошло только что на винограднике.

А л е к у. Я собирался пойти…

С ю з а н н а (настойчиво). Подожди, не уходи, Алеку. Послушай и ты, это действительно волнующая история.

А л е к у. Ну, если так, послушаем…

М а р и а н н а. Мама, а может, ты расскажешь ее за ужином, когда все будут в сборе? А мы бы пока рассказали тебе свою историю о трудностях нашей жизни, тоже очень трогательную.

С ю з а н н а. Надеюсь, милая, ты и завтрашний день проведешь здесь? Правда? Забудь на время о грустных вещах. Взгляни, какой ласковый закат. Успокойся, сними напряжение.

А л е к у. Хотя бы в этот вечерний час, здесь, в оазисе тишины и спокойствия, расслабься немного, дорогая Марианна. Рассказывай, Сюзанна, мы тебя слушаем.

С ю з а н н а. Вы знаете, что когда-то давно, в молодости, у Маранды был жених?

М а р и а н н а. Кто этого не знает? Даже Рене, и тот в курсе.

С ю з а н н а. Прошло лет тридцать, а может, и больше, и все это время Маранда понятия не имела, что стало с ее женихом. Ну так вот, только что на винограднике…

Р е н е. Она с ним встретилась, с этим дедом?

С ю з а н н а. Нет, дорогие мои. Она разговорилась с рабочими, которые копают там землю. Среди них — несколько человек издалека, они остановились здесь по дороге на какую-то стройку. Ей, как видно, показалось, что один из них чем-то ей знаком, и она принялась его расспрашивать. Слово за слово, парень ей и рассказал, что он из горного района Нямцу, зовут его Тудор, и он сын Марина Дулгеру, то есть сын ее бывшего жениха, того самого, с кем она была помолвлена тридцать пять лет назад.

Р е н е. И, следовательно, узнала, что ее жених не был ей верен.

М а р и а н н а. Рене! Ne sois pas bête![2] А что Маранда, как она это пережила?

С ю з а н н а. О, она такая прелесть! Потащила его на кухню, кормит, наверное, всем самым вкусным, украдкой утирает слезы, расспрашивает об отце. А из вежливости — и о матери. Такая сцена, просто сердце разрывается…

А л е к у. Бедная Маранда. Есть люди, душа которых — словно старый шкаф с приданым. Стоит приоткрыть дверцу, и разносится запах чистого белья и старой, очень старой лаванды.

Р е н е. А есть и такие, чьи души будто ящик, полный затхлого старья.

С ю з а н н а (даже не взглянув на него). Прошу вас, мои дорогие, ни о чем ее сейчас не расспрашивайте. Она сама вам все расскажет. Будьте с ней ласковы.

М а р и а н н а. Замечательная история. (Смотрит на Рене.) Мама, нам все-таки надо с тобой поговорить. Может, завтра нам придется уехать. У Рене дела…

С ю з а н н а (невозмутимо). Дела? Слава богу, наконец-то!

А л е к у. Пойду поищу Дуки.

С ю з а н н а. Она, должно быть, с детьми — Драгошем и Лаурой.

А л е к у. Нет. Дети гуляли на винограднике, а ее там не было. Я беспокоюсь.

С ю з а н н а (не находя возражений). Иди, дорогой!

А л е к у  уходит.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

С ю з а н н а, М а р и а н н а, Р е н е.

С ю з а н н а. Говори, Марианна!

М а р и а н н а (подыскивает слова). Мама… мы… мы живем в… ужасной нищете.

С ю з а н н а. Знаю, Марианна. Но ты сама видишь, я помогаю тебе чем могу. Отдаю вам часть жалованья Драгоша, часть доходов с виноградника, совсем недавно, как только был заключен договор на книгу, отдала часть аванса, который получил Драгош. Что я еще могу?

М а р и а н н а. То, что ты делаешь, не покрывает и десятой части наших потребностей.

С ю з а н н а. Драгош трудится день и ночь. Извини, я не люблю вмешиваться в ваши дела, но если вы обращаетесь ко мне за помощью и за советом, то я вам скажу: пусть Рене тоже начнет работать.

Р е н е. А я что, отказываюсь? Меня просили, мне предлагали разные посты, а я ни в какую?

С ю з а н н а. Тебе — посты? Да кому это их преподносили на блюде? Это случается только с выдающимися людьми.

Р е н е (со злобной ухмылкой). Такими, как Драгош?

С ю з а н н а (спокойно). Да, такими, как Драгош, например. Остальные же, то есть все обычные люди, бегают, ищут, предлагают свои услуги и наконец находят работу.

М а р и а н н а. И он предлагал свои услуги. В качестве переводчика.

С ю з а н н а. А вы уверены, что он хорошо справится с переводческой работой?

Р е н е. С моим-то знанием языков, maman? Да они должны были бы на меня молиться. Я столько лет жил за границей!

С ю з а н н а. Этого недостаточно. Надо и здесь быть профессионалом.

Р е н е. Вот это мило! Вы думаете, какой-нибудь товарищ Колун или товарищ Мамалыга лучше справятся с этой работой, чем Рене Вардари?

М а р и а н н а. Настоящий аристократ всегда будет выполнять интеллектуальную работу лучше свежеиспеченного интеллигента из народа.

С ю з а н н а. Это верно по отношению к настоящему аристократу, из родовитой семьи, с культурными традициями… (Спохватывается.) В конце концов, если Рене не может устроиться переводчиком, пусть поищет что-нибудь другое.

М а р и а н н а (обиженно). Значит, ты считаешь, что для нашей семьи Рене недостаточно родовит? Почему? Потому что ему известны лишь два поколения предков? А сколько поколений известны твоей невестке? Думаю, что и теперь, возвращаясь из города, она снимает туфли и несет их в руках, чтобы надеть только у калитки.

Р е н е. Я уже год ломаю себе голову и никак не могу понять, как вы согласились на этот мезальянс.

М а р и а н н а. Правда, мама, скажи, я тоже умираю от любопытства, почему ты согласилась, чтобы Драгош взял ее в жены? Только чтобы избавиться от Амели? Или из предосторожности? Чтобы и в нашей семье были пролетарские элементы?

С ю з а н н а. Какие глупости! Какая чепуха! Разве Драгош нуждается в покровительстве жены? У него прекрасное положение.

М а р и а н н а. Тогда зачем?

С ю з а н н а. Во-первых, потому, что она его любит. Она его любит беззаветно, а он нуждается в том, чтобы его любили, ему служили. Я не хотела, чтобы и второй мой ребенок стал рабом собственных чувств. Пусть лучше у него самого будет кто-то в рабстве.

Р е н е. Ах вот оно что? Сударыня — моя раба. А я и не знал.

С ю з а н н а (не слушая его). Я думала, она будет помогать ему в работе, выполнять все мелкие и скучные обязанности. А кроме того, необходимо было влить в наш род новую, сильную кровь. Так время от времени поступали все наши предки — разрешали войти в семью здоровой девушке из самого плодовитого и здорового слоя народа, чтобы укрепить наш род.

М а р и а н н а. В таком случае почему тебя раздражает то, что Рене известны только два поколения его предков?

С ю з а н н а. Мелкие дворянчики! Лакейские души! Вырожденцы!

Р е н е (ошеломленно). Как вы сегодня жестоки со мной! Я вас никогда такой не видел.

С ю з а н н а. У тебя, вероятно, прилив крови, милейший. Ты нуждаешься в кровопускании. А я это умею! Моя прабабка по отцу, Ралука, была дочерью крепостного бондаря. Прабабка мамы, Параскива, — наполовину цыганка, наполовину княгиня.

М а р и а н н а. Теперь мы начинаем гордиться даже рабами, которых ввели в свою семью, чтобы доказать, что мы не отделимы от народа!

С ю з а н н а (пристально смотрит в глаза дочери). Ты всегда была лишена чувства меры и такта! (Пауза.) Сколько вам надо?

М а р и а н н а (колеблется, потом решительно). На сей раз много.

С ю з а н н а (иронически). Серьезно?

М а р и а н н а. Мы живем в одной комнате, там же я и готовлю. Взгляни на мои руки. Можно их узнать? Вот уже год, как я не заказала себе ни одного нового платья.

С ю з а н н а. Твой костюм очень хорош. Мне помнится, ты сшила его этой осенью, когда получила от меня две тысячи лей{14}.

М а р и а н н а. Рене совсем раздет.

С ю з а н н а. Два месяца назад Драгош нашел ему место секретаря в филиале института истории. Почему он не согласился на эту работу?

М а р и а н н а. Восемь, девять, а то и десять часов в день просиживать среди бумажного хлама, фактически в должности писаря. Разве это для него?

С ю з а н н а. А какие, собственно говоря, у него научные знания? Какие дипломы? Что он изучал в Париже? Насколько мне известно, он дважды провалился на выпускных экзаменах, а потом и вовсе бросил учебу.

Р е н е. Там виной всему были интриги. А что касается этой работы в институте, вы что же, считаете, надо было соглашаться? За шестьсот лей в месяц? Разве это деньги? Чем так работать, лучше уж лежать на диване и спать.

С ю з а н н а. А на какие деньги ты играешь в карты? И когда ты успеваешь играть, если все время лежишь на диване?

М а р и а н н а. Он уже давно не играет. Несколько лет. Ах, мама, мама! Ты бы все-таки хорошенько подумала, прежде чем задавать нам такую головомойку.

С ю з а н н а. Я хорошо подумала.

М а р и а н н а. Ты совсем не подумала о том, что твои дети тоже могут тебя в чем-то упрекнуть.

С ю з а н н а. Меня? Нет, мои дети не вправе ни в чем меня упрекать.

М а р и а н н а. А если все-таки я, Марианна, вправе это сделать? Что тогда?

С ю з а н н а. Ты? Только посмей!

М а р и а н н а. И посмею. Когда я вышла замуж, ты дала мне в приданое несколько драгоценностей и дом в городе.

С ю з а н н а. Драгоценности проиграл в карты господин Рене Вардари, а его поместье и твой дом были национализированы. Я не государство. Я тебе давала, а не отнимала.

М а р и а н н а. Прекрасно. А виноградник, отцовский виноградник ты оставила для Драгоша?

С ю з а н н а. Я отдала виноградник своему сыну Драгошу, который гораздо больше вас нуждается в тишине и покое, потому что он ученый. Я разделила состояние по справедливости и не могла предвидеть, что когда-то одна часть имущества будет конфискована, а другая нет. Но даже знай я это, все равно оставила бы виноградник Драгошу, потому что ему он нужен.

М а р и а н н а. Потому что Драгоша ты любишь больше, чем меня, потому что он всегда был твоим любимцем.

Р е н е (многозначительно). На то есть основания.

С ю з а н н а (невозмутимо). Верно, на то есть свои основания. Он относится ко мне с уважением, любит меня, и в нынешние времена, когда многие ничтожные людишки катятся по наклонной плоскости, он своими трудами преумножает славу семьи Маня-Войнешть.

Р е н е (многозначительно). Видно, потому, что он настоящий Маня-Войнешть.

С ю з а н н а (насторожившись). Потому что он настоящий ученый!

М а р и а н н а. А я, мама, должна тебе сказать, что виноградник по праву принадлежит мне.

С ю з а н н а (настороженно, но с издевкой). Тебе приснился вещий сон, как Штефану Великому{15}?

М а р и а н н а. Не шути. Я говорю совершенно серьезно: когда мне было два года, ты оставила меня здесь с Марандой и уехала с отцом в Париж.

С ю з а н н а. Да, твой отец хотел прослушать какой-то курс лекций по специальности.

М а р и а н н а. Знаю. Но вы там были не одни.

Р е н е (ухмыляясь). С добрыми друзьями.

М а р и а н н а. С дядей Алеку и тетей Дуки.

С ю з а н н а (твердо). Да, с нашими добрыми друзьями, приехавшими туда за нами следом.

М а р и а н н а. Ты родила там Драгоша, вы с папой и с ребенком вернулись сюда, а друзья еще на какое-то время задержались в Париже.

С ю з а н н а. Я осмелилась оставить тебя одну, когда тебе было два года, и родить ребенка, не спросив твоего разрешения.

М а р и а н н а. Не спросив разрешения моего отца. Ты родила ребенка от Алеку Бэляну!

С ю з а н н а. Что ты сказала? Что ты посмела сказать? В каких выгребных ямах, на каких помойках ты откопала эту грязную, гнусную сплетню? Как ты могла повторить ее своей матери?

Р е н е. Иной раз думаешь — никто никогда не узнает, ан нет, шила в мешке не утаишь.

М а р и а н н а. Потому ты и любишь Драгоша больше, чем меня, защищаешь его и унижаешь меня, потому и относишься к нам совершенно по-разному.

Р е н е. Плод грешной любви!

С ю з а н н а. А ты, безмозглый дармоед и картежник, ты как смеешь вмешиваться? Где ты набрался наглости подняться против меня и возвести такое обвинение? Только подумать, против меня! Подлец, лодырь, выскочка! Вон! Убирайся из моего дома!

В дверях веранды появляются  Д р а г о ш  и  Л а у р а.

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Т е  ж е, Д р а г о ш, Л а у р а.

М а р и а н н а. Мой муж имеет такое же право, как и я, находиться в этом доме. В доме, принадлежавшем моему отцу, а не тебе и не сыну Алеку Бэляну.

Драгош, потрясенный, делает несколько шагов.

С ю з а н н а. Вон!

М а р и а н н а. Пусть убираются восвояси самозванцы, внебрачные отпрыски и их родовитые жены, (Замечает Драгоша и Лауру.) Вот кого надо гнать!

Д р а г о ш. Марианна, что это значит? Марианна, ты сошла с ума!

М а р и а н н а. Я говорю чистую правду. Мама любила Алеку Бэляну, ты сын этого человека, а не моего отца.

Д р а г о ш. Это невероятно, это ужасно, что ты так говоришь!

Р е н е. Может, им нужны доказательства? Марианна, покажи.

Входит  А л е к у.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Т е  ж е  и  А л е к у.

М а р и а н н а (лихорадочно роется в сумочке). Кто писал эти письма? Ты или нет?

А л е к у (побледнев). Откуда они у тебя?

С ю з а н н а (сквозь зубы). Болван! Где ты их держал?

М а р и а н н а. Вот смотрите — черным по белому: «Любовь моя, Александру, мы задерживаемся еще на месяц…» Это из Парижа. А это отсюда, с виноградника: «Когда ты приедешь? Наш ребенок очень красив и становится все красивее и красивее». Твой почерк? (Направляется с письмами к матери.)

С ю з а н н а (дает ей сильную пощечину, вырывает из рук письма и бросает их в огонь). Рабская душонка! Ты их украла!

А л е к у. Так это вы здесь шарили, когда Сюзанна заметила, что кто-то хозяйничал в ее ящиках? А эти письма выкрали у меня, когда я приютил вас прошлой зимой. Надо думать, его работа, ты не могла пасть так низко.

М а р и а н н а. Хоть ты и сожгла письма, мама, но и без них вы все признали.

С ю з а н н а. Что я признала? Ничего я не признавала. Я не обязана ни перед кем отчитываться. Я была, есть и буду сама себе хозяйка. И сколько б вы ни рылись своими свиными рылами, вам все равно ничего не понять. (Садится в кресло спиной к ним.)

М а р и а н н а. Я не понимаю тонкостей твоей души. Весьма возможно. Зато я прекрасно понимаю: Драгош не сын доктора Маня-Войнешть.

Р е н е. И этот виноградник принадлежит не ему, а Марианне. Все очень просто!

М а р и а н н а. Молчать, оберегая честь семьи, я не могу, даже если бы хотела: ведь речь идет о нашей жизни — моей и Рене. Почему мы должны умирать с голоду, если имеем право на дом, на землю, на регулярный доход.

А л е к у. Право? Нет у тебя никакого права! Сюзанна, я не могу им все сказать. Скажи ты.

Д р а г о ш (подходит к Сюзанне; тихо). Мама! Скажи нам правду! Я тебя очень прошу!

Сюзанна молчит.

Мама, мне тяжело слышать такие обвинения. Умоляю! Скажи мне!

С ю з а н н а (медленно поворачивается, грозная, холодная, бесстрастная). Я не намерена отчитываться. Вы мои дети, я поделила имущество между вами. Поделила обдуманно и справедливо. Никто не смеет касаться при мне этого вопроса, пока я жива. И даже после моей смерти! А вы… (Медленно направляется к Марианне и Рене.) Убирайтесь! Марш отсюда! Живо!

М а р и а н н а. Сейчас, ночью? Куда же мы пойдем?

С ю з а н н а. Куда хотите. Грязные подонки!

Драгош и Алеку подходят к ней и становятся по обе стороны.

М а р и а н н а (с запинкой). Так, хорошо… придется войти в этот дом иначе. Рене, пошли!

Оба уходят.

С ю з а н н а. Киньте ей вдогонку пальто! Ему не надо.

Никто не двигается с места.

Ну же! Быстрее! Киньте ей пальто!

Лаура снимает с вешалки оба пальто и идет к двери.

Я сказала, только ее пальто! На улицу не выходи. Выкинь ей вслед!

Лаура подчиняется.

Долгая пауза. Сюзанна медленным шагом выходит на веранду. Садится в шезлонг. К ней присоединяется Алеку. Их видно в открытую дверь. Драгош в изнеможении опускается на диван.

Л а у р а (подходит к нему). Драгу! Любимый! Не вешай голову!

Д р а г о ш. Боже мой, боже! Неужели это правда?

Л а у р а. Не знаю! Может, и нет.

Д р а г о ш. К сожалению, Лаура, это правда! Письма писала мама. Я узнал ее почерк. Иначе она бы их не сожгла. Да она и не отрицала. Ты заметила? Она не отрицала.

Л а у р а. Пусть даже это правда, Драгош… конечно, тебя она потрясла, причинила острую боль, но не надо так падать духом.

Д р а г о ш. Мой отец не был моим отцом, а мама, которую я считал святой…

Л а у р а. Ты не должен ее осуждать. Ее надо принимать такой, какая она есть. То, что случилось, — странно, горько, но что поделаешь, надо смотреть на вещи трезво.

Д р а г о ш (целует ей руку). Ты добрая! Только как мне привыкнуть к новому положению? На сороковом году жизни я неожиданно столкнулся с тем, что самые основы моего существования изменились.

Л а у р а. Почему — основы? Ты остался тем же, с теми же возможностями, теми же целями.

Д р а г о ш. Каждый человек создает себе представление о жизни на определенной основе. Сюда входит мораль, семья, религия. Я всегда верил в людей и в добро, потому что с самого начала поверил в своего отца, человека во всех отношениях совершенного, и в свою мать, женщину необыкновенную. И вот теперь возведенное мною здание покачнулось.

Л а у р а. Но ведь на свете есть и другие примеры для подражания. И не родители повинны в том, что твое представление о них было ложным. Это твоя вина.

Д р а г о ш (не слушает ее). Теперь я должен думать о том, что я сын дяди Алеку! Мне надо приучить себя к этой мысли. И глядя на них, сидящих рядом на веранде, я не могу сказать, как бывало: «Какая большая, какая прекрасная дружба!» А вместо этого: «Какая давняя связь!..» Ах! А виноградник?! Если он принадлежит Марианне, я должен отдать его ей. Конечно, надо будет отдать. (Обхватывает голову руками.)

Л а у р а (гладит его по голове, тихо). Ну и отдашь. Ничего страшного. Мы все равно хотели перебраться в город. Не будешь больше получать доходов? Что из того? Сколько людей живут на одну зарплату. И это естественно. Я сдам экзамены, поступлю на работу в совхоз Сулчина и тоже буду получать зарплату. Мама будет жить с нами. Мы ведь решили уехать с виноградника?

Д р а г о ш (стонет). Я не смогу работать! Не смогу сосредоточиться, а мне надо кончать последнюю главу.

Л а у р а. Это тебе сейчас так кажется! Ты успокоишься. На этой неделе мы вместе поедем к отцу. Ты увидишь новые места, поможешь людям, и все забудется. Вот увидишь.

Д р а г о ш (поднимает голову). Как ты можешь даже подумать, что мы уедем? Я должен остаться здесь, эти безумные могут натворить что угодно. Именно теперь я не имею права оставить маму одну.

Л а у р а. Но ты же обещал. Если мы немедленно не поедем, там погибнут все сады. Тысячи людей будут голодать.

Д р а г о ш. Нет, Лаура. Дело касается моей семьи, решается очень важный вопрос. Теперь ехать невозможно.

Входят  С ю з а н н а  и  А л е к у.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Т е  ж е, С ю з а н н а, А л е к у.

С ю з а н н а. Что невозможно, милый мой сын?

Д р а г о ш. Мы собирались на этой неделе съездить во Вранчу, но думаем, сейчас эта поездка невозможна.

С ю з а н н а. Уехать теперь? И ты еще раздумываешь? Ты считаешь, теперь подходящее время для развлекательных поездок?

Л а у р а. Но это вовсе не для развлечения, мама. Люди просили Драгоша помочь. Там может погибнуть весь урожай.

С ю з а н н а. Пусть его спасают другие. Вы останетесь здесь, со мной, на нашем винограднике, мы ведь с вами одна семья.

Л а у р а. Драгош!

Д р а г о ш (неожиданно обращается к Алеку). Дядя Алеку, прошу тебя, скажи мне правду!

С ю з а н н а. Драгош!

А л е к у. Драгу, милый! Дорогой мой мальчик, даю тебе честное слово, если хочешь, клянусь — ты не мой сын!

Д р а г о ш. Но…

С ю з а н н а. Драгош, достаточно того, что Александру Бэляну дал тебе слово чести. Если уж ты так оскорбляешь свою мать, что не веришь ее слову.

Д р а г о ш. Прости меня, мама.

А л е к у (стараясь возбудить в себе вдохновение). Семья — это не просто понятие. Нет! Нет! Семья — это плотная ткань, из прочнейших, незримейших нитей самого высокого накала — нитей крови… Если бы каким-нибудь шестым чувством ты мог разглядеть эти невидимые глазу нити, которые — как говорится в сказке — через моря и горы соединяют человеческие тела и души, если бы мог различить…

С ю з а н н а. Хватит, Алеку! Не сегодня. (Пауза.) Лаура, девочка, мне кажется, я забыла на веранде шарф!

Л а у р а  выходит.

(Драгошу и Алеку.) Хватит!

Д р а г о ш. Но ведь Лаура — моя жена!

С ю з а н н а. Никогда не забывай, кто ты, Драгош!

Л а у р а  возвращается.

Д р а г о ш (горько). Я уж и сам не знаю, кто я. (Смотрит на мать и пугается своих слов.) То есть я хотел сказать… Но как низко пала Марианна под влиянием этого человека!

А л е к у. Я не знаю, в кого пошла эта девушка. Какие предки пробудились в ней…

Д р а г о ш. Мама, если она намерена запятнать наше имя и нашу честь…

Л а у р а (тихо). Скорее нашу честь, чем наше имя.

Д р а г о ш. …если собирается мучить и оскорблять нас, лучше я отдам ей виноградник. И мы переедем в город.

А л е к у. Драгош, пусть мама сама принимает решение.

С ю з а н н а. Что значит — ты отдашь, ты переедешь? Кто это решил?

Л а у р а. Мы все равно собирались переехать, чтобы получить возможность заниматься и вести более активную жизнь.

С ю з а н н а. Вот как? Вы собирались, вы решили, и все это сами, вдвоем? Но не забывайте, виноградник принадлежит и мне, а я ничего не отдам. Слышите? Ничего. И потом, когда это вы успели, не посоветовавшись со мной, принять такое прекрасное решение?

Л а у р а. Мама, мы взрослые люди, и речь идет о нашей жизни.

С ю з а н н а. Скорее, о твоей. И ты хочешь ее устроить как можно лучше!

Л а у р а. Да, и о моей, конечно.

С ю з а н н а. Мой сын всю свою жизнь проявил здесь, и у него не возникало необходимости уехать. Здесь он работал, здесь задумал свои труды, которые сделали его знаменитым. Ему необходим покой и уединение. А ты хочешь, чтобы он таскался по деревням, выводил блох у рогатого скота и был тем самым «полезен»? Не так ли?

Л а у р а. Каждый человек должен приносить пользу другим людям.

А л е к у. Это для нас не новость.

С ю з а н н а. А от его выдающихся трудов никакой пользы. Это ты хочешь сказать?

Л а у р а. Его книги толстые и бесполезные.

С ю з а н н а. Ты хочешь немедленных результатов, сиюминутной выгоды. Но так рассуждают только в самых отсталых селах. Не дает корова молока — под нож ее, и все тут.

Л а у р а. Я действительно из отсталого села.

С ю з а н н а. Знаю. И слишком похваляешься этим. Хочешь подавить нас своим здоровым социальным происхождением?

Д р а г о ш. Мама! Прошу тебя, мама! Лаура! Ну что вы? Только этого не хватало.

С ю з а н н а. А я что? Меня вы хотите оставить одну?

Л а у р а. Нам такое и в голову не приходило. Мы хотели взять вас с собой.

С ю з а н н а. Взять с собой? Как чемодан? Как корзину с яблоками? А меня вы спросили, хочу ли я отсюда уехать?

Д р а г о ш. Мама! Мы собирались тебя спросить. Ведь мы вообще ничего еще твердо не решили, просто возникла такая идея…

Л а у р а. Но ты обещал мне, Драгош! Ты хотел поехать туда, спасти…

С ю з а н н а. Замолчите все! Выслушайте меня внимательно! Я отсюда не уеду, и никто отсюда не уедет. Шумная, грязная городская жизнь совершенно не для нас. Мы привыкли к тишине, к покою. Я не отдам ни клочка виноградника, ни единой комнаты в доме. Пусть даже чердак. Ноги их здесь больше не будет, раз они решили нарушить наш покой.

Д р а г о ш. Молодец, мама!

С ю з а н н а. Довольно об этом. Мы слишком переволновались. Давайте помолчим и успокоимся.

Пауза. Сюзанна усаживается в кресло и дышит ровно и глубоко. Входит  М а р а н д а.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Т е  ж е  и  М а р а н д а.

М а р а н д а. Подавать к столу, барыня?

С ю з а н н а. Если у тебя все готово, подавай.

М а р а н д а (утирает глаза). Видели, барыня? Вы видели его?

С ю з а н н а. Кого? Ах да. Он уже ушел?

М а р а н д а. Ушел, но завтра снова придет. (Ей не хочется выходить из комнаты; Драгошу.) Слыхали, барин?

Д р а г о ш. Да, Маранда, милая, надо же, какая встреча!

М а р а н д а. Я как приметила, какие у него глаза, сразу подумала: господи, да где же я их видала? А потом…

С ю з а н н а. Ступай, Маранда, ступай. Завтра нам все расскажешь.

М а р а н д а  нехотя уходит.

Нет у меня сейчас терпения выслушивать еще ее истории. Начнет плакать и… Почему вы все молчите? Расскажите что-нибудь, выдумайте, только не молчите.

А л е к у (как обычно, кладет руку на плечо Драгоша). Ну что ж, Драгу, попробуем.

Д р а г о ш (вздрагивает и отодвигается). Да. Что? Что я должен сделать?

А л е к у. Попробуем развлечь маму.

Д р а г о ш. Хорошо. Попробуем. (Обхватывает голову руками; тихо.) Не могу. Не могу не думать!

С ю з а н н а (хмуро). Раз так — думай.

Пауза.

Входит  Д у к и.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Т е  ж е  и  Д у к и.

Д у к и. Оказывается, вы здесь? А я так чудесно выспалась. У вас здесь такой покой, Сюзанна, что я могла бы проспать всю жизнь. Я спала, как ангел, как ласточка.

А л е к у. Иди сюда, Дуки, садись, дорогая!

Д у к и (садится рядом с ним). Ой, как здесь хорошо! Сюзанна, только ты умеешь создавать такую мирную, такую безмятежную обстановку.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Та же декорация. Утро следующего дня.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Д р а г о ш, Л а у р а, М а р а н д а.

Д р а г о ш  за своим секретером; сосредоточенно роется в ящике, отбирает какие-то бумаги и внимательно их просматривает. Л а у р а  тихо входит в комнату, видит, что Драгош работает, останавливается на переднем плане и садится. М а р а н д а  появляется в дверях. Лаура знаками обращает ее внимание на то, что хозяин работает. М а р а н д а  уходит.

Д р а г о ш (поднимает глаза). Ты здесь, дорогая?

Л а у р а. Работай, работай, не отвлекайся.

Драгош вновь углубляется в бумаги.

(Подходит к двери веранды, потом к секретеру, гладит Драгоша по голове; удивленно восклицает.) Над чем ты работаешь?

Д р а г о ш (смущенно). Да я не работаю. Так… смотрел тут кое-что… Хотел установить…

Л а у р а (берет со стола большой лист бумаги). Что это такое?

Д р а г о ш. Как-то в шутку я составил родословную семьи Александру Бэляну. И теперь… вот… посмотри…

Л а у р а. Ах, родословное дерево! (Очень серьезно.) И до какого колена тебе удалось добраться?

Д р а г о ш. До восьмого.

Л а у р а. А отцовский род тебе известен до пятнадцатого? Верно?

Д р а г о ш. Да, до пятнадцатого.

Л а у р а (горько). Да, это не одно и то же.

Д р а г о ш. Конечно, совсем не одно и то же. Но что поделаешь… (Задумчиво прохаживается по комнате.) Лаура… видишь ли… мне тяжело говорить об этом вслух… но я об этом думаю. Да, сказать по совести, я все время об этом думаю. Ты ведь тоже не поверила в клятву… дяди Алеку?

Л а у р а. Нет, Драгош, не поверила.

Д р а г о ш. И ты?

Л а у р а. Да, и я.

Д р а г о ш. Ты не представляешь, что со мной творится.

Л а у р а. Думаю, что нет, Драгош.

Д р а г о ш. Что — нет?

Л а у р а. Я не могу себе отчетливо представить, что именно ты переживаешь. (Хочет уйти.)

Д р а г о ш. Куда ты? Побудь со мной!

Л а у р а. Я думала, ты занят своими исследованиями… Эти родословные деревья оказались гораздо важнее фруктовых, которые уничтожает неизвестный вредитель.

Д р а г о ш (склонившись над бумагами). Ты что-то сказала?

Л а у р а. Горько узнать, что такой идеальный человек, как твой отец, не был твоим отцом и ты любил его, так сказать, по недоразумению. Ты его очень любил, верно?

Д р а г о ш. Ах, как я его любил! И я никогда не выкину его из своего сердца. (Искренне взволнован.) Для меня все равно мой отец — это он. (Ходит взад и вперед по комнате, вновь подходит к секретеру.) Родословная обрывается на тысяча восемьсот сорок третьем году. Ты куда?

Л а у р а. Я хотела… У меня наверху… Да я все равно не могу помочь тебе в вопросах, в которых не разбираюсь.

Входит  С ю з а н н а.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Т е  ж е  и  С ю з а н н а.

С ю з а н н а. Доброе утро, дети. Вы уже завтракали?

Д р а г о ш (прячет бумаги в ящик). Да, мама.

С ю з а н н а. Лаура, возьми ключ от кладовой и выдай Маранде все, что ей нужно на день. Реши сама, какой обед приготовить. (Протягивает ключи.) Сними с меня часть хозяйственных забот, девочка. Я стала уставать.

Л а у р а (берет ключи). Ну а вдруг вы захотите к обеду что-нибудь особенное? Я не очень-то сведуща в этих делах. (Улыбается.) Вы же знаете, у меня вкусы примитивные.

С ю з а н н а. Закажи что хочешь, милая.

Л а у р а  уходит.

Как ты думаешь, где эти проходимцы сегодня ночевали?

Д р а г о ш. Может, успели на поезд и уехали в город.

С ю з а н н а. Надеюсь.

Д р а г о ш. Чемодан они оставили здесь.

С ю з а н н а. Не беспокойся, кто-нибудь из них вернется и заберет. Такие люди, как они, ничего своего не отдают, наоборот, норовят присвоить чужое.

Д р а г о ш (чувствует себя неловко и меняет тему разговора). Мама, все рабочие сегодня вышли на работу?

С ю з а н н а. Все, дорогой мой. Я утром проверила. Первым вышел этот парень Маранды. Наверное, она угостила его на славу, уж больно ретиво работает. Видно, хочет еще что-нибудь получить.

Д р а г о ш. Бедная Маранда.

С ю з а н н а. Ничего, к вечеру работа будет закончена, люди уйдут, и она успокоится.

Входит  М а р и а н н а.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Т е  ж е  и  М а р и а н н а.

М а р и а н н а (держится прямо, сухо и холодно). Доброе утро. Мы вчера оставили здесь чемодан.

С ю з а н н а. Доброе утро. Иди туда, где оставила. Там и ищи.

М а р и а н н а. Он в моей комнате.

С ю з а н н а. Забери оттуда все свои вещи.

М а р и а н н а. Я сейчас же заберу все, что мне надо. (Уходит.)

Д р а г о ш. Мама, прошу тебя. Давай не начинать новых споров.

А л е к у  возвращается с виноградника.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Т е  ж е, А л е к у, потом — М а р и а н н а.

А л е к у. Целую руку, Сюзанна. С добрым утром, Драгу.

Драгош кланяется и направляется к двери.

С ю з а н н а. Доброе утро, Александру. Ты уже закончил утреннюю прогулку?

А л е к у. Знаешь, персиковое дерево, то, что на холмике, около будки сторожа, начало сохнуть.

С ю з а н н а. Посмотри, Драгош, что там случилось. Может, его просто нужно подрезать.

Д р а г о ш. Сейчас иду.

С ю з а н н а. Зачем же сейчас, можно и попозже.

Драгош смущенно останавливается на пороге.

М а р и а н н а  возвращается с чемоданом.

М а р и а н н а. Пусть Маранда снесет мой чемодан на вокзал.

С ю з а н н а. Пусть это сделает Рене.

М а р и а н н а. Он ночью уехал домой.

С ю з а н н а. Ну так неси сама. А ты где спала?

М а р и а н н а. Это тебя в самом деле интересует?

С ю з а н н а. Я хочу знать, где ты спала?

М а р и а н н а. У жены священника.

С ю з а н н а. И под каким предлогом ты напросилась к ней на ночлег?

М а р и а н н а (ищет что-то в комоде). Здесь лежал мой несессер.

С ю з а н н а. Я тебя спрашиваю, что ты ей сказала?

М а р и а н н а. Что надо, то и сказала.

С ю з а н н а. Надо? Как это понять? Объясни мне.

Д р а г о ш. Мама, это излишне…

С ю з а н н а. Драгош, я разговариваю со своей дочерью, а не с тобой.

А л е к у. Сюзанна, я тоже тебя прошу. Это тягостно для всех.

М а р и а н н а. В особенности для некоторых.

Сюзанна больше не смотрит на них.

Д р а г о ш. Марианна, пожалуйста, прекрати. Вчера вечером ты уже высказала все, что хотела. Ты сама скомпрометировала себя в наших глазах, раз и навсегда.

М а р и а н н а. Я, я себя скомпрометировала? Да разве обо мне речь? (Громко хохочет.)

Д р а г о ш. Женщина интеллигентная, которая роется в чужих ящиках, в чужих жизнях…

М а р и а н н а. Это не чужие, это наши жизни, моя и твоя!

А л е к у. Речь идет о жизни вашей матери.

Д р а г о ш. Женщине, которая прибегает к таким методам, как шантаж — а это чистейший шантаж, — нет места среди нас, да и говорить нам с ней не о чем.

М а р и а н н а. Вы считаете, что проще разрешить этот вопрос в судебном порядке, а не между собой, в тесном семейном кругу? Как угодно.

Д р а г о ш. Ты способна затеять процесс? Раскрыть всему миру наши семейные тайны?

М а р и а н н а. Так же как ты способен использовать в своих интересах мое молчание и продолжать владеть виноградником и домом, которые тебе не принадлежат.

А л е к у. Но у тебя, сударыня, больше нет доказательств. Нет доказательств! Какой закон станет на твою сторону?

М а р и а н н а. Ах вот вы на что рассчитываете? Сожгли письма и думаете, у меня ни одного не осталось?

А л е к у. Было всего два письма. Уж позволь мне это знать лучше тебя.

М а р и а н н а. И вы воображаете, у меня больше нет никаких вещественных доказательств?

А л е к у. Нет, у тебя ничего больше нет.

М а р и а н н а. Вот почему вы так спокойны? Посовещались между собой, устроили вчера вечером семейный совет… (Указывает на Сюзанну.) Государственный совет и королева-мать заявила, что без доказательств я ничего не посмею предпринять.

Д р а г о ш. Мы не совещались, но каждый в глубине души был уверен, что Марианна Маня-Войнешть не может докатиться до подобной низости.

А л е к у. Не станет человеком, за которого всем нам было бы стыдно.

М а р и а н н а. Даже такому цинику, как вы, вам, «другу дома»?

Сюзанна тихо смеется и продолжает молчать.

А тебе, Драгош, значит, можно быть таким расчетливым, таким несправедливым по отношению ко мне?

Д р а г о ш (смущенно). Я еще… поговорю с мамой… попробую… Может быть… В конце концов мы найдем… какое-нибудь приемлемое решение… Я буду регулярно выплачивать тебе ренту из своей зарплаты… из доходов от виноградника.

С ю з а н н а. Ничего ты не будешь выплачивать.

М а р и а н н а. Почему? Потому что у меня больше нет доказательств?

С ю з а н н а. Нет, дочь моя. Потому что было бы несправедливо, чтобы он что-то тебе выплачивал.

Д р а г о ш. Мама, но все-таки…

С ю з а н н а. Что — все-таки?

М а р и а н н а. Письма все-таки были. Вы все их видели.

С ю з а н н а (теряет самообладание). Были… Были!.. Дура! Все было! И ты — дочь Алеку Бэляну!

М а р и а н н а. Кто?.. Я?.. Я — дочь Алеку Бэляну?

С ю з а н н а. Да! Ты, ты, первый мой ребенок, дочь Алеку Бэляну!

М а р и а н н а. Это правда?

С ю з а н н а. Я любила его еще до моей и до его свадьбы. Мои родители настаивали на браке с Григоре из-за его имени и состояния. Я произвела тебя на свет через семь месяцев после свадьбы. Позже, в Париже, я родила Драгоша, и вот он — действительно сын Григоре Маня-Войнешть.

Д р а г о ш. Мама!

М а р и а н н а. Мама, это правда? Дядя Алеку, дядя Алеку! Скажите вы, это правда?

А л е к у. Правда, Марианна. Чистая правда.

С ю з а н н а (с иронией в голосе). У нас и доказательства есть. Хочешь посмотреть?

М а р и а н н а (как пораженная громом). Вот как?!

С ю з а н н а. Не хочешь взглянуть на доказательства? Его письма ко мне? Они наверху, в комоде. Вы плохо искали. Ну, принести?

М а р и а н н а (упавшим голосом). Нет, не надо.

С ю з а н н а (садится). Рассудив по справедливости, я отдала тебе все, что унаследовала от своих родителей: городской дом и драгоценности. А Драгошу — то, что осталось после его отца. У Александру ничего нет, у него никогда ничего не было, от него тебе унаследовать нечего.

А л е к у (печально). Ты сама знаешь, у меня ничего нет. Правда, в тридцать восьмом году я выиграл крупную сумму в рулетку. У меня тогда был отпуск, и мы вместе с Дуки ездили в Канны. На эти деньги я собирался купить поместье, с тем чтобы завещать его тебе. Но ничего подходящего не подвернулось, а потом во время войны деньги разошлись.

С ю з а н н а. К тому же сейчас его все равно бы у тебя отобрали. (Внезапно выходит из себя.) Да и кто теперь рассчитывает на наследство? Ты что, не понимаешь, какие времена наступили? Каждый сам прокладывает себе дорогу в жизни. Кто нынче строит свое будущее на наследстве?

Пауза.

А л е к у (тихо подходит к Сюзанне). Ты очень покраснела, Сюзанна. Тебе плохо? Скажи правду.

С ю з а н н а. Нет, мой дорогой.

Драгош и Марианна смотрят на нее как завороженные.

Мы любили друг друга. Это было большое чувство, которое мы пронесли через всю нашу жизнь.

Драгош испытывает неловкость.

И твоего отца, Драгош, я тоже очень любила — как старшего брата, как человека достойного всяческого уважения и бережного отношения. И я относилась к нему действительно бережно.

А л е к у. Если человек живет, не зная какого-то факта, который может причинить ему боль, — то факта этого как бы и не существует. Для нас реально только то, что нам известно. Заноза, вонзившаяся в палец, реальнее бога, которого мы никогда не видели. Вол для мужика — нечто реальное, непреложная истина, а вот теория причинности, о которой он понятия не имеет…

Тихо входит  Л а у р а, Драгош знаками просит ее удалиться.

С ю з а н н а. Иди сюда, дорогая моя Лаура. (Продолжает.) Мы прожили хорошую жизнь, а у вас было хорошее детство.

Марианна начинает рыдать.

Ну, ну, не надо, Марианна!

А л е к у (гладит ее по голове). Разве не лучше было бы не ворошить эту историю?

С ю з а н н а. Ну что ты теперь плачешь? Что оплакиваешь? Веру всей своей жизни или наследство, на которое вчера надеялась, а сегодня потеряла?

М а р и а н н а (тихо). И то и другое.

С ю з а н н а. Ничего, привыкнешь.

А л е к у. Легче свыкнуться с событиями, происшедшими давно, чем с новыми фактами, которые застают тебя врасплох и что-то меняют в твоей жизни.

С ю з а н н а. Она успокоится.

Д р а г о ш (тихо, Лауре). Мама вчера сказала правду.

Л а у р а. Да?

Д р а г о ш (облегченно). Волнений еще много, но в другом плане. Успокойся!

Л а у р а (грустно улыбаясь). Я спокойна, Драгош.

С ю з а н н а. Дорогие мои, откройте двери на веранду. На дворе тепло, хорошо, а мы забились, как барсуки в нору.

Д р а г о ш (открывает дверь). Да, на улице прекрасно. Пойдем, Лаура, погуляем. Пойдешь с нами, Марианна? (Уходит с Лаурой.)

Марианна медленно поднимается и идет за ними.

С ю з а н н а. Марианна! Подожди!

Марианна останавливается.

Что ты сказала вчера попадье?

М а р и а н н а (тихо). Что у вас слишком много гостей и для меня уже нет места. (Хочет уйти.)

С ю з а н н а (вдруг). Не уходи, Марианна. Я отдам тебе свои брильянты, они крупные — по четыре карата каждый. Продай их и немного приведи свои дела в порядок. Но только не давай денег этому кретину, этому ничтожеству — Рене, а то он спустит их за неделю.

М а р и а н н а. Спасибо, мама. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

С ю з а н н а, А л е к у.

А л е к у. Жизнь, целая человеческая жизнь открылась глазам людей, которые сами никогда не жили и не умеют жить.

С ю з а н н а. Я всегда знала: когда-нибудь нам придется расплачиваться. И вот сегодня мы расплатились.

А л е к у. И не слишком дорогой ценой.

С ю з а н н а. Дорогой, мой милый! Я расплатилась ценой всей своей гордости.

А л е к у. Ты укротила и победила всех. Пород тобой все они словно мелкие букашки.

С ю з а н н а. Да, мои дети недостаточно сильны. (Гладит его по голове.) Господи, как поредели твои волосы, Алеку!

А л е к у. Оставь, не трепи. Я причесался очень старательно, чтобы ты не заметила — они и правда выпадают. (Целует ей руку.)

С ю з а н н а. А у меня все руки в морщинах. (Отнимает руку.)

А л е к у (кладет голову ей на колени). Но твои глаза по-прежнему как два сапфира. Их сияние не потускнело.

С ю з а н н а (целует ему волосы). Будем довольствоваться том, что у нас осталось! Пойдем в сад.

А л е к у (помогает ей подняться). Ты не замерзнешь? Не устанешь, как вчера вечером?

Когда они подходят к двери веранды, Алеку обнимает Сюзанну, и они долго стоят неподвижно, прильнув друг к другу. Справа входит  Д у к и, замечает Алеку и Сюзанну и застывает на месте. Они тем временем спускаются в сад.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Д у к и, потом  Р е н е.

Д у к и. Боже мой! Боже! Какое несчастье!

Р е н е (входя слева). Целую ручки, тетя Дуки. Что случилось? Что с вами?

Д у к и (очень испуганно). Я видела… Видела… Здесь только что была Сюзанна…

Р е н е. А где же ей еще быть? Здесь пока.

Д у к и. Стояла в дверях, обнявшись с Алеку.

Р е н е. Серьезно? Что-то не верится. Это в их-то годы!..

Д у к и. Я их видела. Видела. Собственными глазами.

Р е н е (смеется). Вам, верно, почудилось, тетя Дуки! Неужели после вчерашнего вечера им еще охота? А куда они делись?

Д у к и. Ушли в сад.

Р е н е. Извините, я вас ненадолго оставлю, мне нужна Марианна. Не принимайте близко к сердцу, тетя Дуки, все равно теперь поздно. (Уходит вправо.)

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Д у к и, Д р а г о ш.

Д р а г о ш (входя). Тетя Дуки! Вы проснулись? Я скажу Маранде, чтобы она подала вам кофе. Что с вами? Вы плачете?

Д у к и. Драгош… Драгу… Я видела… сама видела… Только не могу тебе сказать: ты еще ребенок.

Д р а г о ш. Что случилось, тетя Дуки? Боже мой! Вам плохо? Вы чем-то напуганы?

Д у к и. Нет… нет… То есть… я сама их видела… вот здесь… на пороге… Но тебе я не могу сказать. Для тебя это было бы ужасно.

Д р а г о ш (осторожно). Я не понимаю, тетя Дуки, что вы могли видеть. Мы все уже час, как на винограднике. Кого вы видели?

Д у к и. Целый час?

Д р а г о ш. Не меньше.

Д у к и. И Сюзанна?

Д р а г о ш. Да, и мама.

Д у к и. И Алеку?

Д р а г о ш. Дядя Алеку там с раннего утра. Я его только что видел у будки сторожа.

Д у к и. У самой будки? Не может быть.

Д р а г о ш. Вам приснился дурной сон, тетя Дуки. Вы испугались.

Д у к и (плача). Но я была не в постели. Я стояла вот здесь, в дверях. Я не спала!

Д р а г о ш (в замешательстве). Да нет же, это сон! Вы видели во сне! Подождите минутку, я пришлю сюда дядю Алеку. (Быстро уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Д у к и, М а р и а н н а.

М а р и а н н а (входя). Что с вами, тетя Дуки?

Д у к и. Пришел… пришел Рене.

М а р и а н н а. Где он?

Д у к и (указывает рукой). Не знаю, ушел куда-то туда.

М а р и а н н а. Что с вами? Вы плачете?

Д у к и. Марианна, я видела такой ужас! Алеку с… с… Нет-нет, я не могу тебе сказать, с кем он был…

М а р и а н н а (безразлично). Вам показалось, тетя Дуки. Померещилось. Рене ничего не говорил? Он совсем ушел?

Д у к и. Не знаю. Они стояли обнявшись. В их возрасте…

М а р и а н н а. Это невозможно.

Д у к и. Я видела их собственными глазами. Подумать только… я… они… может быть, год… или два… а я…

М а р и а н н а. Ну что вы, тетя Дуки? Как вы могли подумать такое? Вытрите же глаза. Поверьте мне — это невозможно. Простите, я должна найти Рене. (Уходит влево.)

Входит  М а р а н д а.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Д у к и, М а р а н д а, потом  А л е к у  и  Л а у р а.

М а р а н д а. Госпожа Дуки, вы не знаете, где барыня?

Д у к и. Она только что стояла здесь, на пороге (рыдает), обнявшись с Алеку.

М а р а н д а (очень испугана, крестится). Боже мой, госпожа Дуки! Да как вы можете говорить такое?! (Тихо, Лауре, которая входит вместе с Алеку.) Госпожа Дуки совсем рехнулась. Ох, старость — не радость. (Уходит.)

А л е к у. Дуки, Дуки, родная моя, что с тобой?

Д у к и. Уходи! Уходи отсюда! Уходи! Сейчас же! Не хочу тебя больше видеть, никогда в жизни!

А л е к у. Дениз! Бога ради! Что с тобой?

Д у к и. Я вас видела! Понимаешь? Видела!

А л е к у. Кого, любимая?

Д у к и. Тебя и Сюзанну.

Л а у р а. Тетя Дуки! (Испуганно берет ее за руку.)

А л е к у (отстраняет Лауру). Что ж из того, что ты видела меня с Сюзанной?

Д у к и. Вы обнимались.

А л е к у. Обнимались? Дуки! Родная! Ты бредишь!

Д у к и. Я совершенно здорова. Все вы хотите меня уверить, что я спятила, а я в своем уме. Алеку! Как ты мог? После сорока лет любви! Сорок лет ты был верен мне, а я — тебе, и вдруг такая чудовищная…

А л е к у. Дуки, ненаглядная, ласточка моя, честное слово, я даже не понимаю, о чем ты говоришь? Не понимаю и не хочу понимать, до того это нелепо.

Д у к и. Почему вы стояли обнявшись? Мы были так счастливы всю жизнь, мы были самыми счастливыми и чистыми людьми, и вдруг неожиданно, на старости лет!..

Л а у р а, пристально смотревшая на них, поспешно уходит.

А л е к у. Бога ради, перестань! Разве ты не понимаешь, как это оскорбительно для меня?!

Д у к и. Для тебя? Но ты меня оскорбил так, что я вообще никогда не оправлюсь.

А л е к у. Дуки! Не пристало тебе устраивать такую пошлую, такую глупую сцену! Это недостойно нашего возраста и стольких лет взаимного доверия! Пойми, ты еще не проснулась как следует, тебе все это привиделось, но сон был до того отчетливым, что ты приняла его за реальность.

Д у к и. Что ж, выходит — я еще спала, когда вошла в эту комнату?

А л е к у. Тебе что-то приснилось раньше, в постели, и ты пришла сюда, все еще не проснувшись до конца! (Обнимает ее.) Дуки, дорогая! Опомнись! Вернись к действительности!

Д у к и (постепенно успокаивается). Господи, боже мой! Какой страшный сон я видела! Я совсем растерялась! О-о-о! Теперь я прихожу в себя.

А л е к у (гладит ее). Вот так. Успокойся. Теперь ты видишь, что ничего не было?

Д у к и (слабо улыбается). Только теперь начинаю понимать, на каком я свете. Ах, как хорошо проснуться! (Слегка отстраняется от Алеку. Видит входящую Сюзанну.) Ой, во сне она была одета точно так же!

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Т е  ж е  и  С ю з а н н а.

С ю з а н н а (видно, что она уже в курсе и пришла во всеоружии). Что с тобой, Дениз?

Д у к и (отшатывается). Ты… и Алеку… стояли обнявшись.

С ю з а н н а (хладнокровно). Когда? Не так давно? Здесь, на пороге? Да, это правда.

Д у к и. Значит, мне не приснилось? Я не спала? Я вас действительно видела?

А л е к у. Но…

С ю з а н н а. Да, видела.

Д у к и. Вас… единственно близких мне людей… У меня ведь нет никого и ничего на свете! Только вы!

С ю з а н н а. Ты, вероятно, имеешь в виду момент, когда мне стало дурно… и…

Д у к и. Да… вы стояли на пороге! Почему — дурно?

С ю з а н н а. Приехала Марианна. У нее большие неприятности. Рене проигрался в карты. Мне стало дурно, и возможно, ты видела нас, когда Алеку вел меня на веранду.

А л е к у. А! Наверно, это случилось тогда, когда ты чуть не упала и оперлась о мою руку.

С ю з а н н а. Но мне все-таки непонятно, о чем идет речь.

Д у к и (смотрит по очереди то на одного, то на другого). Я вас видела!

С ю з а н н а. Да, я обхватила Алеку за шею, чтобы не упасть.

А л е к у. Это тогда ты нас и видела, Дуки?

Д у к и. А как же… как же ты до сих пор об этом не вспомнил?

А л е к у. Да потому, что ты говорила совсем о другой ситуации, ты имела в виду любовную сцену, так, во всяком случае, мне показалось. Но спутать такие вещи может только человек ординарный, только недалекая дамочка, а не такая женщина, как ты. (Вынимает сигарету и нервно удаляется на веранду.) Что за упрямство!

С ю з а н н а. Что ты, собственно, подумала, Дуки? Скажи! Имей мужество признаться.

Д у к и. Но я видела вас в такой позе…

С ю з а н н а. Бог мой, я просто потрясена! Дуки, быть не может!

Д у к и (сбита с толку). Значит, мне показалось?

С ю з а н н а. Мне что ж, надо убеждать тебя в этом? Повторить еще раз все, что я сказала? Дениз! Ты сознаешь, какую горечь пробуждаешь во мне? Где же наша дружба? Доверие? Сорок лет взаимного уважения? Неужели ты, уже старая женщина, начнешь теперь верить собственным диким выдумкам, своим постыдным фантазиям! Дениз, тебе должно быть совестно!

Д у к и (снова начинает плакать, падает Сюзанне на грудь). Это было так похоже на что-то другое. Видно, тебе и правда было очень плохо. Прости меня! Тебя сильно огорчила Марианна?

С ю з а н н а. Только злой человек может так огорчить родную мать.

Д у к и. Марианна не злая. Виноват Рене с его страстью к картам.

С ю з а н н а. Да, виноват только Рене. Знаешь, Дуки, я думаю, бывают дни, когда словно расплачиваешься за все то счастье, какое у тебя было в жизни. И это несправедливо. Ведь счастье тоже ниспослано нам богом, против его воли ничего не происходит. А он пожелал, чтобы человек был счастлив.

Д у к и. Ой, ты такая добрая, такая хорошая. Я уверена, только бог помог тебе быть счастливой! (С оттенком гордости.) Я — человек свободомыслящий. У меня артистическая натура, поэтому я всегда тянулась к свободе. Хочешь, будем перематывать шерсть? (Берет со стола клубок.)

С ю з а н н а. Давай!

Д у к и. Только клубок буду держать я. Мне так больше нравится, я с ним играю, как кошка! (Неожиданно смеется.) Ой, какая же я была сейчас глупая и несчастная! Держи руки ближе ко мне, Сюзанна, а то я уроню клубок.

Слева входит  Р е н е.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Т е  ж е  и  Р е н е.

Р е н е (кланяется церемонно, с явной издевкой). Целую ручки! Какая идиллическая картина! Живое воплощение верности в дружбе!

С ю з а н н а (резко). Что тебе здесь надо? Кого ты ищешь?

Р е н е. Это я вправе задавать вопросы.

С ю з а н н а. Никаких прав у тебя нет. Никаких. Пойди поищи свою жену. Она тебе разъяснит, какие у вас с ней права. Иди-иди! Смотреть на тебя противно.

Р е н е (несколько смешавшись). Maman, я удивляюсь…

С ю з а н н а. Поговори с Марианной. Еще больше удивишься. А теперь ступай, уходи отсюда.

Р е н е  уходит.

Д у к и. Ой, Сюзанна, не слишком ли ты с ним сурова?

С ю з а н н а. Мотай хорошенько! Клубок должен быть потуже.

Входит  А л е к у.

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Т е  ж е  и  А л е к у.

А л е к у. Драгош зовет прогуляться на Турецкий курган. Кто пойдет?

Д у к и. Я, я пойду! А если устану, вы меня проводите к яме с муравьями. Ты не пойдешь, Сюзанна?

С ю з а н н а. Нет. Я последнее время стараюсь в гору не подниматься. Берегу сердце…

А л е к у. На Турецком кургане расцвела черемуха. С виноградника видно. Курган облачился в белую королевскую мантию. Помнишь, Дуки, как в тысяча девятьсот двадцать шестом году в Ницце мы однажды вечером увидели, как распустилась мимоза? Мы были в лодке, а берег был похож на огромный бурун.

Д у к и. Я потом даже нарисовала все это по памяти. Получилась изумительная картина. Помнишь? Я еще подарила ее для лотереи Красного Креста. А как счастлив был генерал Хурмузеску, когда ее выиграл!..

А л е к у. Ну что ж, пошли!

Все направляются к двери.

С ю з а н н а (выходя вместе со всеми на веранду). Не опаздывайте. Обедаем в два часа.

Входят  Л а у р а  и  М а р а н д а.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Л а у р а, М а р а н д а.

Л а у р а. Видно, они уже ушли, Маранда. Думаю, что подавать надо как обычно, в два.

М а р а н д а. Слышали, барышня? Столько лет прошло, пропасть, и вдруг — его след. Гляжу я вчера, гляжу на этого парня и никак в толк не возьму, чего же это у меня так сердце колотится? Оказывается, его сын!

Л а у р а. Вы его очень любили, Маранда?

М а р а н д а. Очень, барышня. Страсть как любила!

Л а у р а. И смогли прожить без него?

М а р а н д а. Человек много чего может. Ведь вот помирает кто из родителей или ребеночек, думаешь, сам помрешь, ан нет, живешь, а время пройдет, так и смеешься, радуешься, работаешь. Вот как оно в жизни бывает.

Л а у р а. Первое время, должно быть, очень трудно.

М а р а н д а. Трудно. Только ты себе говоришь: кабы он помер, еще хуже было бы. А он живой, только от тебя далеко. Право слово, я так думала: может, господу богу было угодно, чтобы я горемычной была, а он жил счастливо. Может, если бы мы поженились, он помер бы на войне.

Л а у р а. Почему? Как это связано?

М а р а н д а. Ну, я так себе говорила, сама себя обманывала. Мол, если б я за него вышла, он бы погиб на войне. Бог дал ему долгую жизнь, потому что я заплатила за это своей недолей. Нужно же мне было чем-нибудь утешаться.

Л а у р а. А ведь вы могли выйти за него замуж, он же звал вас.

М а р а н д а. Когда мне было замуж выходить? Сперва барыня болела, потом вышла замуж, потом родила. Он-то звал, да я все не могла. Уж какой раскрасавец его сын! Это меньшой. А всего пятеро.

Л а у р а (тихо). Настоящий коршун.

М а р а н д а. Это про кого?

С веранды входит  С ю з а н н а.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Т е  ж е  и  С ю з а н н а.

С ю з а н н а. Что тебе, Маранда?

М а р а н д а. Не знаю, когда к столу подавать.

С ю з а н н а. В час… Даже если они не вернутся.

Маранда продолжает стоять.

Ну, что еще?

М а р а н д а. Видели, какой он статный? А красивый! Вылитый отец.

С ю з а н н а. Видела, Маранда. Вечером, когда будет прощаться, дай ему что-нибудь для отца, пусть передаст.

М а р а н д а. Что послать, барыня?

С ю з а н н а. Ну, я не знаю… Бутылку хорошего вина, бутылку старой кизлярки. Приходи вечером, я тебе выдам из кладовой.

М а р а н д а. Спасибо, барыня. (Уходит.)

С ю з а н н а. Маранда слишком разговорчивая. Ты ей не потакай, а то разойдется — не остановишь.

Л а у р а. Я люблю ее слушать.

С ю з а н н а. Как знаешь. Раз тебе это нравится…

Л а у р а. Мама, если она честная, зачем все запирать на ключ?

С ю з а н н а. Так лучше. Не следует вводить людей в искушение. Я не скупая, но не люблю расточительства, и даже мысль о том, что меня могут обкрадывать, была бы мне непереносима.

Л а у р а. В хорошем настроении вы ведь охотно делаете подарки.

С ю з а н н а. Да, но я дарю тогда и то, что сама хочу. И человек особенно ценит мой подарок, чувствуя, что я сделала его, хорошенько подумав.

Л а у р а. Почему мы сегодня обедаем не в два, как обычно?

С ю з а н н а. Сегодня у меня нет желания сидеть за столом с кем попало. Этот Рене… и есть-то прилично не умеет. Что ты все кружишь по комнате и ко всему присматриваешься?

Л а у р а. Не знаю. Так просто… Места себе не нахожу.

С ю з а н н а. Тебе нездоровится?

Л а у р а. Нет.

С ю з а н н а. Когда Драгош мне сказал, что ты себя плохо чувствуешь, я подумала, наконец-то ты…

Л а у р а. Наконец-то я произведу на свет здорового, как я сама, продолжателя рода Маня-Войнешть.

С ю з а н н а. Ты говорила с Марианной?

Л а у р а. Нет. Я задавала себе вопрос, почему же вы все-таки согласились на наш брак. И нашла объяснение! Я поняла все ваши мотивы…

С ю з а н н а. Я всегда была против того, чтобы насиловать чью-то волю. Раз Драгош полюбил тебя и захотел взять в жены, мне оставалось только согласиться.

Л а у р а. Мама, одно мне неясно: вы сами верите в то, что так убедительно, так прекрасно доказываете, или просто хотите, чтобы вам другие поверили.

С ю з а н н а. Лаура, подумай, прежде чем говорить! Не каждому позволено то, что иной раз дозволяется моей дочери, в жилах которой течет моя кровь.

Л а у р а. Не сердитесь и не повышайте голос. Я вас спрашиваю не из праздного любопытства, мне жизненно необходимо понять… Меня мучают кое-какие вопросы, и лучше мне задать их вам. Вы ведь человек искренний?

С ю з а н н а. По какому праву ты…

Л а у р а. По праву сильного человека, разговаривающего с другим сильным человеком. По праву человека, перестроившего всю свою жизнь, отказавшегося от собственных целей во имя интересов вашей семьи, и который хочет теперь знать, ради кого он отказался от всего, к чему стремился.

С ю з а н н а. Что за тон мученицы, пожертвовавшей своим талантом или славой! К чему ты стремилась? Кем хотела стать? Заурядным агрономом в захолустном селе. Сидела бы на собраниях, бегала по грязи и пыли, стригла волосы на мужской манер: не было бы времени причесаться, не было бы времени даже детей рожать.

Л а у р а. Так вы понимаете нашу работу, наши цели?

С ю з а н н а. Цели? Цели — это совсем другое. Они прекрасны, они весьма достойны. Но за них есть кому бороться. Тебя мы от этого избавили. Целей пусть достигают другие.

Л а у р а. Но разве это не долг каждого из нас? Если все будут уклоняться…

С ю з а н н а. Не все. Только избранные! Драгош делает больше, чем тысячи других вместе взятых.

Л а у р а. Да поймите, мама, работа Драгоша — это причуда, прихоть, блестящий, но совершенно бессмысленный труд. Он будет интересен только таким же оторванным от жизни специалистам, как он сам. Книга для коллекционеров.

С ю з а н н а. Любопытно! А твое демократическое государство сделает за это Драгоша академиком и наградит орденом?

Л а у р а. Не очень уверена. Не уверена, поступит ли «мое» государство в соответствии с вашим представлением о нем.

С ю з а н н а. Зачем же тогда Драгошу создали особые условия для работы?

Л а у р а. Чтобы он поскорее закончил книгу и занялся чем-то полезным. У него большие знания, он безусловно крупный ученый, но ученый бесполезный, совсем как орхидея. Где же ваши прогрессивные идеи? Как они осуществляются в жизни? Не бранить Маранду, дать ей бутылку вина взамен украденной у нее жизни. Это вы называете демократией? Или вы миритесь с проводимыми социальными реформами, пока они не коснулись ваших личных интересов? А любовь к родине? Где она, ваша любовь, если вас совершенно не интересует, что сейчас делают люди во имя своей страны?

С ю з а н н а. Все мои предки — деды и прадеды — были гордостью страны. И страна должна теперь бережно относиться к представителям нашего рода, не истощать их силы, обращаться с ними не так, как с людьми обыкновенными, заурядными.

Л а у р а. Преклоняться перед вами за одно то, что вы существуете, — этого вы хотите?

С ю з а н н а. Ты рассуждаешь как мужичка.

Л а у р а. Я и есть мужичка.

С ю з а н н а. И зачем только богу было угодно, чтобы Драгош встретил тебя?

Л а у р а. Бог допустил множество ошибок в этом доме. Во-первых, он не протестует против того, что вы беспрерывно поминаете его имя, хотя… хотя… (понижает голос) вы лжете, мама!

С ю з а н н а. Я?

Л а у р а. Да, вы! Сорок лет вы обманываете Дуки. Вы обманывали своего мужа. Всех нас — когда вспоминаете о нем с нежностью и любовью. Вы обманывали его с человеком циничным, который ни во что не верит.

С ю з а н н а. С человеком, который верил в меня всю жизнь. Опомнись, Лаура! После таких слов…

Л а у р а. После таких слов я покину этот дом. Я не Марианна, чтобы вернуться после того, как вы отхлестали ее по щекам, и целовать вам руку потому лишь, что у членов семейства Маня-Войнешть есть общие интересы и общая семейная честь. Я уйду!

С ю з а н н а. Но без Драгоша, имей в виду!

Л а у р а. Если он не захочет, пусть остается!

С ю з а н н а. Он не захочет!

Л а у р а. Посмотрим.

С ю з а н н а. Ничего не посмотрим. Разве ты до сих пор не видела, что он обещает тебе все что угодно, потому что любит тебя, но ничего не делает? Он верен себе — принимает решения, но не выполняет их. Драгош — человек нерешительный. К сожалению, он похож на своего отца, а не на меня.

Л а у р а. Вижу, но никак не могу в это поверить.

С ю з а н н а. Не тревожь напрасно Драгоша, не терзай его. Он ни за что не решится уйти, останется здесь — несчастным, утратившим душевный покой — и будет мучиться, пока не позабудет тебя. Если хочешь уходить, уходи одна! Не говори ему ничего.

Л а у р а. Есть такая пьеса, уже вышедшая из моды, где отец возлюбленного требует у героини, чтобы она пожертвовала собой и без объяснений покинула друга сердца. Я не «дама с камелиями». И не хочу способствовать тому, чтобы он во мне разочаровался, а значит, и легко забыл.

С ю з а н н а. Я и не требую от тебя мелодраматических и благородных жестов, а только советую не делать бессмысленных поступков, которые вызовут много шума. Хватит с меня волнений в последние дни. Хватит! Я хочу покоя. И для тебя и для нас твое появление здесь было ошибкой. Уходи! Попытайся быть счастливой на свой лад.

Л а у р а. А вы думаете, если я исчезну без объяснений, он не будет страдать?

С ю з а н н а. Будет, но мы избежим слез, ссор, отвратительной сентиментальной сцены.

Л а у р а. Я не скажу ему, что покидаю этот дом, но не для того, чтобы избежать слез, а чтобы он не попытался меня остановить.

С ю з а н н а. Тсс! Они возвращаются. Держи, пожалуйста, клубок.

Входят  М а р и а н н а  и  Р е н е.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Т е  ж е, М а р и а н н а, Р е н е.

Р е н е. Мама, как вам идет этот сиреневый халат!

С ю з а н н а. Мне всегда шел сиреневый цвет.

Занавес опускается и сразу же поднимается.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Та же декорация, тот же день, послеобеденное время.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Л а у р а, Д р а г о ш.

Л а у р а (в пальто, ходит по комнате). Ты можешь работать?

Д р а г о ш (за своим секретером). К счастью, да. Для меня мои жесткокрылые — и наркотик, и отдых, и прибежище, и лекарство. (Пауза.) А ты что собираешься делать? Пойдешь на виноградник?

Л а у р а. Нет.

Д р а г о ш. Что ты бегаешь по комнате?

Л а у р а. Я мешаю тебе работать? Прости. (Садится.)

Д р а г о ш. Почему ты в пальто?

Л а у р а. Собираюсь пойти на вокзал.

Д р а г о ш. Да? Отнеси заодно и мое письмо. (Пауза.) А зачем ты идешь на вокзал?

Л а у р а. Мне тоже надо отправить письмо.

Д р а г о ш. Ты написала отцу?

Л а у р а. Нет, подруге.

Д р а г о ш. Хорошо. Только сядь, сядь, дорогая.

Л а у р а. Драгош…

Д р а г о ш. Да?

Л а у р а. Помнишь, три года назад, в такое же утро, ты пришел на лекцию в светло-синем костюме из такой пушистой материи?

Д р а г о ш (смеется). Нет.

Л а у р а. До тех пор я видела тебя только в сером разных оттенков. И вдруг ты пришел в светло-синем.

Д р а г о ш (весело). И тебе понравилось?

Л а у р а. Это было так странно. Как будто открываешь ставни и видишь знакомый пейзаж. Обычно он в легкой пепельной дымке, а тут вдруг предстает ярко и отчетливо. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Лицо твое было озарено каким-то новым светом. Широко распахнутые серые глаза стали ярко-синими. Весь ты был как очистившееся от туч весеннее небо.

Д р а г о ш. Ты меня любила и потому видела в таком свете.

Л а у р а. Правда. А ты меня тогда еще не любил. Я точно знаю день, даже минуту, когда ты полюбил меня.

Д р а г о ш. Правда? Ну скажи, когда это, по-твоему, произошло? Потому что я тоже знаю, когда это случилось.

Л а у р а. Ты рассказывал нам про Vanessa urticae[3]. Подошел к доске, легко и изящно нарисовал усик и, держа мел в руке, повернулся к нам. Ты стоял с поднятой рукой, как вдруг твои глаза остановились на мне, расширились, словно ты увидел меня впервые, ты умолк и молчал долго, так долго, что студенты начали шушукаться. Потом заговорил, но изменившимся голосом, и вся лекция была обращена только ко мне.

Д р а г о ш. Нет, не тогда.

Л а у р а. Не тогда?

Д р а г о ш. Нет. На предыдущей лекции. Когда я показал вам в микроскоп hymenopterae[4]. Когда ты склонилась над микроскопом, я увидел на фоне окна твой лоб, подбородок, шею.

Л а у р а. Я не знала, что именно тогда ты начал любить меня.

Д р а г о ш (нежно смотрит на нее). Любовь моя! Любовь!

Л а у р а (отходит). Работай, Драгош!

Слышится звон колоколов деревенской церкви.

Колокольный звон, как в первый вечер, когда я приехала к вам…

Д р а г о ш. И я покорил тебя своими страданиями. Как хорошо, что я тогда повредил ногу! Ты смягчилась и больше не сопротивлялась моему напору.

Л а у р а. Есть вещи, перед которыми даже самые сильные женщины забывают, что они сильные. Сострадание обезоруживает.

Д р а г о ш. Почему ты говоришь об этом с грустью? Даже с сожалением. Что с тобой, Лаура?

Л а у р а. Нет, я не сожалею.

Д р а г о ш. Не сожалею!.. Вот так ответ! Ты скажи: я счастлива, мой любимый. Я самая счастливая женщина на свете!

Л а у р а (пытается отшутиться).

Нет, не ласкает сказкой нежной

Моя любовь, — томит тоской.

Твоя душа как дух мятежный,

Как демон с мраморной красой.

Д р а г о ш. Не прячься за стихи, не ускользай от ответа. Что с тобой, Лаура?

Л а у р а. Ничего, дорогой. Я хочу пойти на вокзал.

Д р а г о ш. Ты не в своей тарелке, милая. Тебя очень расстроило все, что произошло здесь вчера и сегодня. Меня это тоже больно задело. Вот я и пытаюсь вылечиться с помощью работы и любовного зелья. С помощью твоих слов. Ты нужна мне, Лаура.

Л а у р а. Ты все забудешь, Драгош, и рана залечится. Все войдет в колею. Мама и Марианна уже забыли.

Д р а г о ш. Ты думаешь, мама уже забыла? Мама никогда ничего не забывает. Но она права. Она сознает, что есть доля и ее вины перед Марианной, ты сама это понимаешь. Поэтому она и Марианне прощает ее ошибки.

Л а у р а. Обыкновенная сделка.

Д р а г о ш. Лаура! Какая сделка? Как может мама ставить ей в вину вчерашнюю выходку, все ее нечистоплотное поведение… весь шантаж, да, да, почти шантаж, если сегодня сама нанесла ей такой же удар? Есть что-то величественное в поведении мамы. Мне кажется, ты еще недостаточно хорошо ее знаешь.

Л а у р а. Возможно.

Д р а г о ш. Ты все-таки уходишь? Побудь со мной еще немного.

Л а у р а (как эхо). Побуду еще немного. (Садится.)

Д р а г о ш. В такой семье, как наша, мне всегда казалось, что… я дышу самым чистым воздухом… и отец…

Л а у р а. Ну, говори. Говори, Драгош! Не комкай, не таи в себе, если наконец понял.

Д р а г о ш. Нет. Лучше не надо. Пусть все останется таким же прекрасным.

Л а у р а. Как же все может остаться таким же прекрасным, если люди оказались совсем не те, за кого ты их принимал.

Д р а г о ш. И все-таки. Видишь ли, лично для меня ничего не изменилось. Если б я не был сыном своего отца…

Л а у р а. Какая разница? Разве это меняет все, что здесь произошло?

Д р а г о ш. Не надо, молчи! Не будем больше думать об этом. Не будем думать, кто чей отец.

Л а у р а. Как? Ты только что говорил о чистом воздухе, а теперь опять сводишь все к проблеме отцовства. Вся драма для тебя сводится лишь к тому, кто от кого и у кого родился. Как в мелодраме. Ну а лицемерие, которое всплыло при этом на поверхность?

Д р а г о ш. Не подливай масла в огонь, не вороши. Не говори больше об этом.

Л а у р а. А ложь? А высокомерие?

Д р а г о ш (резко и громко). Лаура, замолчи!

Л а у р а (еще громче). А эгоизм и алчность? А притворство и цинизм?

Д р а г о ш (еще более резко). Прекрати! Я не хочу этого знать, не хочу даже слушать, что ты говоришь! (Отходит на несколько шагов и закрывает лицо руками. Потом возвращается и, успокоившись, продолжает по-прежнему обезоруживающе кротко.) Пощади меня, Лаура! Мне необходим покой, душевное равновесие! Давай будем счастливыми, спокойными.

Л а у р а (тоже тихо). Любой ценой?

Д р а г о ш. Любой. (Целует ей руку. Подходит к секретеру.) Почему ты не садишься? (Снова начинает работать.)

Лаура идет к двери, смотрит в сад, потом тихо подходит к Драгошу, гладит его по плечу.

Что ты делаешь?

Л а у р а. Мне показалось, ты запылился. (Целует его.) Я люблю тебя, Драгош, и очень хочу, чтобы ты был счастлив.

Д р а г о ш. Наконец-то!

Л а у р а. Разрыв с тобой словно самоубийство, словно казнь, когда из груди вырывают сердце, легкие, саму жизнь. У меня здесь — страшная зияющая рана. И с этой болью я уйду.

Д р а г о ш. Ну так не уходи! Останься дома. Кто тебя заставляет идти на вокзал? Дай письмо кому-нибудь, кто едет в город.

Л а у р а. Я должна идти. До свидания, Драгош. (Останавливается в дверях, колеблется, прислоняется к косяку.) И все-таки я не Маргарита Готье{16}. Я не могу уйти, как в романах. (Тихо и горестно.) Драгош, почему ты такой трус?..

Д р а г о ш (перебивает ее). Лаура! Подожди! Я хочу тебе что-то сказать.

Л а у р а. Говори.

Д р а г о ш. Год назад, в точно такое же утро я встретил тебя в городе, на маленькой улочке с редкими домами. Увидав меня, ты вздрогнула, как человек, пробудившийся от сна и увидевший воочию свой сон. Давай лучше вспоминать это! Давай будем веселыми!

Л а у р а. Но разве мы сможем быть веселыми, если будем жить с закрытыми глазами?

Д р а г о ш (шепотом, словно поверяя тайну). Сможем, сможем!

Л а у р а. Я не смогу.

Д р а г о ш (ласково). И ты сможешь. Научишься. Будь умницей, сиди здесь, около меня. Я буду работать, а ты — смотреть, как спускаются сумерки. Такая красота, покой. Все как прежде. Книга эта будет великим произведением, известным во всем мире. Ты будешь счастлива, потому что ты моя жена и любишь меня. Моя скромная слава станет и твоей…

Л а у р а. В таком случае работай, Драгош, работай!..

Д р а г о ш. Я работаю. (Склоняется над рукописью.)

Л а у р а (медленно поднимается). Я все-таки пойду на вокзал, а то стемнеет. Ты сиди здесь, не отрывайся от работы. (Уходит.)

Д р а г о ш. Ты ушла? Не задерживайся, моя упрямица!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Д р а г о ш, С ю з а н н а.

С ю з а н н а (входя с письмом в руке). Ты трудишься, Драгош? Прости, что я тебя отрываю. Я получила записку от супругов Замфиреску. Они приедут сегодня поужинать с нами. А ты что, один?

Д р а г о ш. Да, Лаура пошла на вокзал. Скоро вернется.

С ю з а н н а. Она сказала, что скоро вернется?

Д р а г о ш. Я ее просил. Она только отправит письмо и вернется. Что ей еще там делать?

С ю з а н н а. Конечно, что ей там делать? (Пауза. Словно про себя.) Все-таки она девушка с характером.

Д р а г о ш. Правда, мама? Ты ее любишь, да?

С ю з а н н а. Не знаю, люблю ли. Нет, мой мальчик, не люблю. Но характер, должна признаться, у нее твердый. А вообще она грубая, упрямая и надменная.

Д р а г о ш. Мама!

С ю з а н н а. Молчи, это правда! Любовь лишает воли и способности смотреть на вещи беспристрастно. Ты ведь слышал вчера и сегодня о моей ужасной истории.

Д р а г о ш. Не надо об этом, мама. Молчи!

С ю з а н н а. Нет, я хочу сказать. Ты любишь и уважаешь меня по-прежнему, Драгош?

Д р а г о ш. Конечно, мама! Тебе лучше знать, как все это было и почему ты поступила так, а не иначе.

С ю з а н н а. Да, мне лучше знать, мой дорогой. Не теряй доверия к своей матери! Я была опорой и радостью всей жизни твоего отца, была и буду тем же для своих детей. (Улыбается.) Какие бы ошибки они ни совершали, я всегда останусь с ними. Всегда! Я — это семья, а семья не оставляет в беде и не причиняет горя.

Д р а г о ш (целует ей руку). Не волнуйся, мама, успокойся!

С ю з а н н а. Я спокойна, сынок, будь и ты спокоен. Я должна тебе кое-что сообщить.

Д р а г о ш. Не надо, не говори ничего. Так лучше.

С ю з а н н а. Ты должен знать.

Д р а г о ш. Не хочу. Не рассказывай мне больше ничего, ради моего спокойствия.

С ю з а н н а. Не будь трусом, сын мой!

Д р а г о ш (вздрагивает). И ты называешь меня трусом?

С ю з а н н а. А кто еще тебя так назвал?

Д р а г о ш. Лаура, только что.

С ю з а н н а. Она назвала тебя трусом и покинула тебя.

Д р а г о ш. Как — покинула?

С ю з а н н а. Именно это я и хотела тебе сказать, а теперь ты вынудил меня сделать это в грубой форме. Лаура ушла не для того, чтобы отправить письмо, она ушла навсегда.

Д р а г о ш. Моя Лаура ушла навсегда? Не сказав мне ни слова? Но почему? Почему?

С ю з а н н а. Потому что не чувствует себя хорошо среди нас. Потому что не могла жить, как ей хотелось. Потому, мой родной, что она из другого мира и не могла ужиться в нашем. Духовная культура не приобретается за один год. Для этого необходимо несколько поколений.

Д р а г о ш. Но почему она мне ничего не сказала? Почему убежала тайком?

С ю з а н н а. Я ее просила ничего тебе не говорить. Я считала — лучше, если ты узнаешь это от меня, своей матери.

Д р а г о ш. Она не могла больше жить в безделье и… в обстановке лицемерия.

С ю з а н н а. Как ты сказал?

Д р а г о ш. Лицемерия, мама! Два часа она пыталась вызвать меня на разговор, заставить излить свою душу, осмыслить и обсудить все, что я пережил за эти дни. И не смогла.

С ю з а н н а. Обсудить? Чтобы ты судил, как судья? Судил меня, родную мать?

Д р а г о ш. Не как судья, а как честный человек. Мы все молчим, смотрим друг на друга, улыбаемся и прикидываемся, будто ничего не случилось. Я трус. Вы все видите меня в истинном свете, только я отказываюсь так взглянуть на себя.

С ю з а н н а. Ну так признай это и успокойся.

Д р а г о ш. А вся моя жизнь? И тут она права. Я безотлучно сижу здесь, пишу во имя личной славы, а Лаура ушла туда, где кипит жизнь! Ушла, чтобы жить настоящей жизнью. Слышишь? Настоящей! А я торчу здесь, словно насекомое на булавке в инсектарии.

С ю з а н н а. Ты создаешь великое произведение!

Д р а г о ш. Великие произведения для великих людей, для таких же ученых, как я сам! Я оберегаю свой покой, себя — вот для чего я здесь сижу. Оберегаю себя и жду премии! (Начинает лихорадочно собирать бумаги со стола.) Я не оставлю ее одну. Одинокую женщину, такую маленькую, хрупкую и восторженную. Я ухожу, чтобы быть вместе с ней.

С ю з а н н а. Ты сошел с ума! Бросить семью, отказаться от цели всей жизни…

Д р а г о ш. Да, я отказываюсь от всего…

С ю з а н н а. …и бежать за девчонкой, мечтающей о том, что у нее будет героическая жизнь и сбитые в кровь ноги.

Д р а г о ш. Я устремляюсь за жизнью! Покидаю семейный склеп.

С ю з а н н а. Драгош, опомнись! Ты все равно вернешься, но, может статься, слишком поздно, когда меня уже не будет в живых.

Д р а г о ш. Мама, тебя я люблю и от тебя не отказываюсь, но не хочу больше прятаться за спиной собственного памятника. (Складывает карточки, прячет в стол рукопись.)

С ю з а н н а. Смотри не опоздай, Драгош! Ты вернешься, ты обязательно вернешься. Но будет поздно.

Д р а г о ш (вдруг видит листы с родословным деревом). А это еще! (Разрывает на Куски и выбрасывает.) Вероятно, она уехала поездом семь сорок. Я уеду в восемь тридцать и, догоню ее в городе.

С ю з а н н а (пристально смотрит на него). Возьми свитер и пальто. Не простудись!

Д р а г о ш. Она, конечно, поедет во Вранчу. (Запирает ящики, подходит к Сюзанне.) Мама, прости, если можешь. Дай я поцелую твою руку!

С ю з а н н а (целует его в лоб). Я буду тебя ждать, мой сын! Ты вернешься! Я уверена в этом.

Д р а г о ш. Нет, я не вернусь. Если не окажусь трусом. Но я буду тебя навещать.

С ю з а н н а. Ты вернешься, Драгош! (Кричит ему вслед.) Только смотри не приводи с собой Лауру!

Д р а г о ш  быстро уходит.

(Кружит по комнате, наводит порядок на секретере, наклоняется и поднимает разорванные листы.) Дурачок! Они ему еще пригодятся, когда он вернется домой. (Кладет разорванные листы в ящик секретера.)

Входит  А л е к у.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

С ю з а н н а, А л е к у.

А л е к у. Ты одна? Что ты тут делаешь? Наводишь порядок в бумагах Драгоша? Он будет недоволен.

С ю з а н н а. Александру, мой сын ушел из дому. Взбалмошная девица, бывшая моя невестка, сбежала, а Драгош помчался за ней. В этой мадам Маня-Войнешть грубо и вульгарно проявилась Лаура Чобану.

А л е к у. И Драгош отправился за ней? Чтобы вернуть сюда?

С ю з а н н а. Нет. Чтобы остаться с ней. Из благородных чувств, крошка ведь совсем одна. В порыве энтузиазма, дабы плечом к плечу с ней вершить великие дела. Ерунда все это! Надеюсь, он раскается и вернется в лоно семьи, когда еще не будет слишком поздно.

А л е к у. Ах вот оно что! Мне очень жаль, Сюзанна! Я несу ответственность наравне с тобой.

С ю з а н н а. Мой сын не может долго находиться вне дома. Здесь ему так удобно, а он к этому привык и избаловался. А когда на него находит просветление, он прекрасно отдает себе отчет в том, кто он такой и из какой семьи.

А л е к у. Как знать!

С ю з а н н а. О чем ты?

А л е к у. Может статься… вообще, в таких обстоятельствах жена всегда сильнее мужа. Да и потом, эти мысли, идеи, которыми он проникся в последнее время… Она сильнее его, разве ты не заметила?

С ю з а н н а. Ты серьезно? Ты действительно так думаешь, Александру?

А л е к у. Не хочется тебя огорчать, но я думаю именно так.

С ю з а н н а (очень подавлена, в изнеможении опускается на стул). Господи помилуй!

А л е к у. Сюзанна! Тебе плохо? Сюзанна!

С ю з а н н а. Замолчи! Оставь меня! Этого я не вынесу!

Входят  Д у к и, М а р и а н н а  и  Р е н е.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Т е  ж е, Д у к и, М а р и а н н а, Р е н е.

Д у к и. Ах, как крепко спал Алеку! Я и мяукала, и кукарекала, и куковала — никак не могла разбудить. А оделся он все равно быстрее, чем я.

М а р и а н н а. Мама, можно нам здесь посидеть или мы тебе мешаем?

С ю з а н н а. Садитесь, дорогие мои, садитесь.

Д у к и. А дети где?

С ю з а н н а (делает над собой усилие). Им пришлось неожиданно уехать. Что-то случилось у Лауры в семье, ее вызвали по телефону, и Драгош поехал вместе с ней. (Вдруг с силой, Алеку.) Она, может быть, задержится, но Драгош вернется на днях, очень скоро.

Д у к и. Бедняга! Как жаль! Они пошли на вокзал пешком? И не страшно им? Ой, Сюзанна, сиди так, не двигайся! Не шевелись! Какой чудесный портрет я теперь напишу! У тебя сейчас очень выразительное лицо.

А л е к у. Но уже темнеет, Дуки!

Д у к и. Ничего! Я набросаю хотя бы контуры! Ну, кто мне поможет принести мольберт?

Р е н е. Желание госпожи Бэляну — для меня закон. (Приносит из ниши мольберт.)

С ю з а н н а (вздыхает). Так сидеть, Дениз?

Д у к и. Так! Так! С рукой у виска, как лорд Байрон.

М а р и а н н а. Маранда говорит, что у нас к ужину будут гости. Кто к нам собирается?

С ю з а н н а. Супруги Замфиреску.

Д у к и. Замфиреску? Как? Они все еще бывают?..

С ю з а н н а. Иногда, очень редко. Что поделаешь — светские связи. Амели — интересная женщина.

Д у к и. Тсс! А то исчезает выражение глубокой меланхолии.

Р е н е. Ах, тетя Дуки, вы делаете чудеса!

Д у к и (скромно). Не льсти мне, я смущаюсь и могу неправильно нанести контуры.

М а р и а н н а. Что-то похожее на скафандр, тетя Дуки.

С ю з а н н а (тихо). Наконец-то я приобщаюсь к роду человеческому. Сядьте, дети, сядьте рядом со мной.

Рене торопливо подходит.

Ты можешь пойти пока на веранду — собрать шезлонги! (Снова задушевно.) Я люблю этот мирный вечерний час!

Р е н е (выходит на веранду). Сейчас же, maman.

Марианна усаживается на подушку около Алеку.

Д у к и. Супруги Замфиреску! Они смешные. Все время ссорятся и тут же мирятся.

А л е к у (задумчиво). К счастью, она еще так хорошо сохранилась.

М а р и а н н а. Дядя Алеку! Расскажите нам что-нибудь красивое! Что-нибудь экзотическое!..

А л е к у. Вы обращали внимание, что закат пробуждает в глубинах нашего сознания давние, древние воспоминания. Память о тех временах, когда человек еще ходил на четвереньках, а не во весь рост, прыгал, а не передвигался шагом. И душа, как взбаламученная река, перестает быть чистой и прозрачной, со дна поднимаются темные мысли, неведомые дотоле чувства. В момент, когда заходит солнце, даже самый честный, самый кроткий человек способен на преступление.

М а р и а н н а. Великолепно! А теперь все наоборот!

А л е к у. Пожалуйста! В эти мгновения очертания смягчаются, стираются и из человеческой души тоже уходит все резкое, жестокое. Люди становятся ангелами. Душа преображается, уподобляется мягкой, томной, разомлевшей от солнца природе. Человек впитывает в себя картину заката, словно пьет легкое вино, словно вдыхает пьянящий гашиш…

С ю з а н н а. Кажется, гости пришли. Я слышу их голоса. Рене, что ты там копаешься? Иди к нам, сядь поближе!

Р е н е  входит. Сюзанна указывает ему на подушку у своих ног. Изображает на своем лице сияющую улыбку. Все принимают выигрышные позы.

Д у к и. Ой, я уронила кисть и измазала портрет Сюзанны! Какай жалость! Такой чудный портрет! Ну ничего. Я напишу с нее еще много других.

З а н а в е с.

Хория Ловинеску

СМЕРТЬ ХУДОЖНИКА{17}

Перевод Л. Ульяновой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Маноле Круду, 58 лет.

Влад, 30 лет }

Тома, 24 года } — его сыновья.

Клаудия Роксан, 40 лет.

Аглая, 40—45 лет.

Кристина, ее дочь, 17 лет.

Домника, 85 лет.

Доктор.

Юноша, репортер.

Действие происходит в наши дни, в течение лета, вплоть до осенних дней.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Дом скульптора Круду в Снагове, курортном предместье Бухареста.

Обширный холл. В глубине стена, почти целиком из матового стекла, за нею — мастерская. Из холла раздвижные двери ведут в сад, тянущийся узкой полоской вдоль самой рампы. Сценическая конструкция выполнена площадками, причем мастерская занимает верхний, а сад — нижний планы.

Ночь. В мастерской темно, холл тонет в полумраке, в саду рассеянный лунный свет. Мгновение все неподвижно, потом в мастерской блеснул, заскользил по стенам огонек, намечая контуры причудливо меняющейся тени. Благодаря игре света тень становится то гигантской, то карликовой. Все это должно длиться не дольше, чем нужно для создания впечатления чего-то странного. Свет в мастерской гаснет, и в дверях появляется  М а н о л е  К р у д у. Это еще красивый мужчина, массивный и крепкий, с густыми, сильно поседевшими волосами; кажется, что ночью он поражен необъяснимой робостью, ощупывает предметы и ищет дорогу, будто слепой. Подойдя к двери в сад, останавливается.

М а н о л е. Нет, ничего не изменилось. Узнаю все вещи, и вещи узнают меня. Все стоит на своих местах — надежное, устойчивое. (Хочет шагнуть и вдруг отдергивает ногу, будто ступил в пустоту.) Опять я увидел пропасть. (Хрипло, сдавленно смеется.) Какая может быть пропасть в саду, сумасшедший! (Делает еще несколько шагов.) Мне нужно отдохнуть. Я устал от поездки. Да, так. Виновата усталость. (Подходит к скамейке, где вдруг шевелится кто-то, скрытый от нас до сих пор кустами.) Кто здесь?

Д о м н и к а. Я, сынок. На воздух вышел?

М а н о л е. Ты, Домника? Что ты тут делаешь, в такое время?

Д о м н и к а. Спать не могу. Жарко, вот косточки-то и поют. Тоже вон и на луну и на деревья гляжу… А у тебя болит что?

М а н о л е (садясь). Нет, ничего не болит.

Д о м н и к а. Слыхала, хвораешь ты?

М а н о л е. Долетел слушок? Неправда это. Сердце немного беспокоило. Теперь хорошо. С такими болячками еще лет двадцать прожить можно. Отец умер в девяносто, а мне всего пятьдесят восемь. Тебе сколько?

Д о м н и к а. Восемьдесят пять, сынок.

М а н о л е. Видишь? А мне только пятьдесят восемь. В полной силе.

Д о м н и к а. Правду говорят, что дошел ты, как Александр Македон, до самых земель индийских? Долгонько тебя не было, Маноле?

М а н о л е. Четыре года. А ты не переменилась.

Д о м н и к а. Только к смерти чуток поближе. Чуток да еще чуток, глядишь — и готова, отбегалась. Ладно, хватит мне. А уж и рада я, что тебя еще повидать довелось. Своим молоком тебя выкормила, на своих руках вынянчила. Забыл небось, как звал меня? Няня Домника.

М а н о л е. Помню, не забыл. Как с тобой Аглая обращается?

Д о м н и к а. Хорошо, ничего не скажешь. Кормит вволю. Покрикивает, правда, да я цельный день у себя в комнатушке сижу. Ты по-прежнему большой человек, Маноле? Пишут еще в газетах про тебя? Ай обнищал, потому и домой воротился?

М а н о л е. Не обнищал. Куда деньги девать, и не знаю.

Д о м н и к а. Не греши языком. Деньги — вещь хорошая. Да и двое сынов у тебя. (Пауза.) Верно, что и Тома возвращается?

М а н о л е. Так Аглая говорит. Писал будто бы.

Д о м н и к а. Тома на тебя похож. Доброе семя твое. Влад-то хоть и строгает камень, как ты, а все как не твоя кровь.

М а н о л е. Одержимый он. Я таким же в молодости был.

Д о м н и к а. Дикая яблонька он.

Пауза.

Знаешь, он все вокруг девчонки вьется.

М а н о л е. Что за девчонка?

Д о м н и к а. Аглаина дочка.

М а н о л е. Скажешь тоже… Ребенок она.

Д о м н и к а. Подросла, пока ты не видел. Семнадцать годков.

М а н о л е. Владу-то тридцать. Не дурак же он с младенцем связываться. Мужчины из нашей семьи всегда были избалованы женщинами. (Смеясь.) Язык у тебя не состарился, Домника. Такой же острый.

Д о м н и к а. Хозяину, когда возвращается, надобно про все знать. А тебе кто скажет? Аглая? Вокруг пальца она тебя обвела, будто и не прислуга вовсе, а бог знает кто.

М а н о л е. Она не прислуга. Экономка она.

Д о м н и к а. Все прислуга. Или не платишь ей?

М а н о л е. Пятнадцать лет Аглая печется о моем доме. Мне с ней повезло. Она хорошая хозяйка. Домника, ты сейчас о смерти говорила. (Пауза.) Думаешь о ней?

Д о м н и к а. Чего мне о ней думать? Она обо мне думает.

Смерть приходит в сад осенний

С полной чашей и со светом.

Слышишь, колокол поет?

Встань, проснись, тебя зовет.

М а н о л е. Чьи стихи-то?

Д о м н и к а. А наши, народные.

М а н о л е (удивленно).

Смерть приходит в сад осенний

С полной чашей и со светом…

Не в чаше беда. В свете. Увидишь его — и где твой душевный покой. Все вянет, и делается чужим, и бежит от тебя. Все видишь — и будто не узнаешь уже и не помнишь больше, кто ты. (Вдруг касается руки Домники.)

Слышатся пронзительные звуки.

Какие у тебя страшные, ледяные руки, женщина! Ты куда? Я падаю. (Хватается за сердце, из груди вырывается хрип. Громко кричит.) Няня! Няня!

Д о м н и к а (испуганно). Что с тобой, сынок, плохо тебе?

Вскочивший было Маноле, не отвечая, падает. Ужаснувшись, Домника открывает рот, готовая закричать.

Свет гаснет.

На другой день. Яркое летнее утро. В холле  К р и с т и н а, вокруг нее груды развернутых газет. Кристине семнадцать лет, она очень хорошенькая, но важно в ней не столько это, сколько грация и здоровье молодого и чистого животного. Звонит телефон.

К р и с т и н а (берет трубку). Да, приехал вчера утром… Нет, в Бухарест он не едет и никого пока не принимает… Конечно, попытайтесь на будущей неделе. (Кладет трубку и направляется к газетам, но телефон снова звонит. Берет трубку.) Да, дом скульптора Круду… Кто?.. Одну минутку, пожалуйста. (Взволнованно подходит к двери и стучит.)

Появляется  А г л а я, вид у нее раздраженный. Это женщина лет сорока, со сдержанными манерами, которые хорошо маскируют ее вульгарность.

А г л а я. Что такое?

К р и с т и н а. Мама, звонят из Совета министров.

А г л а я (мгновенно смягчаясь, подходит к телефону). Алло! Добрый день. Извините, пожалуйста, но маэстро не может подойти к телефону. Сегодня ночью он перенес припадок, и сейчас у него доктор… Нет, теперь ему уже лучше… Да, пока остается в Снагове… Я ему в точности все передам. До свидания. (Кладет трубку. Направляется к двери, по пути Кристине.) Кто-нибудь еще звонил?

К р и с т и н а. Масса людей. Я записала. И Клаудия Роксан звонила. Сказала, что заедет с ним повидаться.

А г л а я (сердито). А ты не могла ей сказать, что нельзя?

К р и с т и н а. Я не посмела.

А г л а я. Ах ты, размазня!.. Дня не прошло, а им уже надо заявиться. Отключи телефон. (В дверях.) Если сюда зайдет маэстро, он должен застать тебя за работой. И скажи ему, что он хорошо выглядит. (Выходит.)

Звонок. К р и с т и н а  бежит открывать. Возвращается растерянная, в сопровождении какого-то  ю н о ш и.

К р и с т и н а. Но мы никаких заявок не подавали. Электричество у нас в порядке.

Ю н о ш а. Разве это не дом скульптора Маноле Круду?

К р и с т и н а. Да, но здесь какая-то ошибка. Вот посмотрите сами. (Включает лампу.)

Ю н о ш а. Странно. Прошу прощения. (Указывает на мастерскую.) Там мастерская?

К р и с т и н а. Да.

Ю н о ш а. Кажется, именно про мастерскую и шла речь. Разрешите? (Открывает дверь в мастерскую и останавливается на пороге, в то время как Кристина входит туда и зажигает свет.) Да, все ясно. Произошла путаница. (Заинтересованно, указывая в глубь мастерской.) Эти глыбы базальта привезли для «Крылатого духа»?

К р и с т и н а. Да. Но не входите. Маэстро не разрешает входить в мастерскую.

Ю н о ш а. Товарищ, у меня к вам огромная просьба. Я, ко всему прочему, фотограф-любитель и страстный поклонник маэстро Круду. (Быстрым движением вытаскивает аппарат и фотографирует мастерскую.) Благодарю.

К р и с т и н а. Что вы делаете, сударь? Нельзя! (Выталкивает его в холл.)

Ю н о ш а. На память, барышня! (Оглядывает холл.) Здесь, наверное, есть уголок, который предпочитает маэстро?

К р и с т и н а (кивает в сторону кресла). Там он любит читать.

Ю н о ш а. Потрясающе. Именно там? (И пока Кристина смотрит в указанном направлении, делает еще снимок.)

Разъяренная девушка кидается к нему.

Все, все! Уже ушел! Вы же понимаете… Такой редкий случай! (Идет к выходу.)

Из сада появляется  В л а д, тридцатилетний мужчина, мрачный и язвительный. Он не скрывает злости. Останавливается и наблюдает за происходящим в холле.

(Оборачиваясь к Кристине.) Вы — секретарь маэстро?

К р и с т и н а (в замешательстве, но поддаваясь искушению). Да… То есть… не совсем, но…

Ю н о ш а. Какое счастье жить рядом с таким художником! Это правда, что он тяжело болен?

К р и с т и н а. Нет, простое недомогание.

Ю н о ш а. Будем надеяться. Вы должны знать массу интересного. Какие проекты привез маэстро с Востока? Каковы его впечатления? Я спрашиваю вас, потому что знаю: он никогда не дает интервью.

К р и с т и н а (продолжает выталкивать его, но все же польщена значительностью роли, которую он приписывает ей). Я не могу говорить о намерениях маэстро.

Ю н о ш а. Но что-то вы все-таки знаете! Ах, как я вам завидую! Такая молоденькая и уже работаете с ним. Это правда, что он готовит выставку в Париже?

К р и с т и н а. Речь об этом шла, но…

В л а д (входя). Кто этот товарищ, Кристина?

К р и с т и н а. Из «Электротока». Им сообщили, что у нас повреждена проводка.

В л а д. Ах вот как! Но ведь она в исправности, не так ли? (Подходя к юноше.) Какой марки фотоаппарат? «Лейка»? Разрешите? Совсем новенький? (Берет аппарат и резким движением открывает его.) Ах, какая незадача!

Ю н о ш а (в отчаянии). Товарищ!

В л а д. Вы из какой газеты?

Ю н о ш а (сдаваясь). Из «Века».

В л а д. Вы позволите проводить вас до двери? Поезд на Бухарест уходит через полчаса. Не опоздаете.

Ю н о ш а (уходя). В этом доме нелегко заработать кусок хлеба. Приветствую вас (с иронией), товарищ секретарь.

К р и с т и н а (покраснев, Владу, который тут же возвращается). Какой нахал!

В л а д (язвительно). Хорошо хоть, он никаких тайн у папиной секретарши не успел выведать.

К р и с т и н а (готовая заплакать). Но не я же назвала себя секретаршей. Разве я бы себе позволила?

В л а д. Доктор ушел?

К р и с т и н а. Еще нет… (Просительно.) Господин Влад, не говорите ничего маме о моем промахе с этим журналистом…

В л а д. Ты еще боишься мамы… Это прекрасно! Страх — единственно надежный хранитель девичьей скромности. (Беззастенчиво оглядывая ее.) Я только задаюсь вопросом — надолго ли? Девственность манит мужчин, как мед — мух.

К р и с т и н а (вспыхнув до корней волос). Прошу вас не говорить со мною так.

В л а д. Ты глупая девчонка. Не оскорбляться надо, а делать вид, что ничего не понимаешь.

К р и с т и н а. Я не из бабушкиных времен. Очень хорошо понимаю, потому и не нравится.

В л а д. Ох, какая нынче просвещенная молодежь! Даже богохульствовать с вами скучно… Что ты тут делаешь, все вырезки из газет? Воздвигаешь монумент… (Смеясь.) Бумажный монумент.

К р и с т и н а (возвращаясь к газетам). Сегодня их очень много. (Важно.) Даже из Совета министров звонили.

В л а д. Что ты говоришь? Ну конечно: звонки, цветы, восторженные рецензии… (Не читая, перебирает газеты.) Что пишут? Бесконечное переливание из пустого в порожнее, разумеется: «наш гениальный художник…», «классик при жизни…», «величайший скульптор-гуманист нашего времени…» Что, не так?

К р и с т и н а (поражена). Как вы можете так говорить о вашем отце, который является… (с видом ученика, повторяющего урок) гордостью и славой нашей страны.

В л а д (смеясь). Это что, и в учебниках написано? Урок ты выучила хорошо.

К р и с т и н а. В зарубежной прессе пишут то же самое.

В л а д. Всюду ли? Только не забудь дать ему статьи, что появились в прошлом году в том французском журнале, в «Пигмалионе». Они доставят ему удовольствие. Как там называют его искусство? «Скульптура проповедника». Ха-ха!

К р и с т и н а. У каждого гения есть враги. Всегда так было.

В л а д. Много ты знаешь! Ну-ка, сделай усилие, пошевели собственными мозгами! Ты и вправду в восхищении от него?

К р и с т и н а (с детской горячностью). Что за вопрос! Для меня маэстро… бог. Если бы вы знали, как мне завидуют подружки, что я живу в его доме, что я могу говорить с ним, что он называет меня просто по имени!

В л а д. Ну, это — да, это аргумент серьезный. Только учти: с ним не особенно поболтаешь. Старик вернулся в довольно мрачном настроении. Разве что его немного развлекут твои папки с фимиамом.

К р и с т и н а (испуганно). Вам бы только шутки шутить. Или даже…

В л а д (паясничая). Не заглядывай в бездонную пропасть, девочка. Это не рекомендуется и нескромно.

К р и с т и н а. Будь я его дочкой, как бы я его любила, как берегла! Всю жизнь ему одному посвятила бы! Как героиня из романа Бальзака, забыла имя… Или как…

В л а д. Антигона{18}!

К р и с т и н а. Антигона?

В л а д. Это гречанка, киноактриса, которая в одном фильме водит за руку своего слепого отца. Ты очаровательная гусыня… (Уходит.)

К р и с т и н а (вслед ему). Терпеть тебя не могу. Неблагодарный сын! Ниспровергатель! (Начинает приводить в порядок папки.)

Дверь открывается, и появляется  М а н о л е  в сопровождении  д о к т о р а  и  А г л а и.

М а н о л е (Аглае). Так что меня нет дома ни для кого, кроме госпожи Роксан.

К р и с т и н а (оробев, волнуясь). Здравствуйте.

М а н о л е (не замечая ее). Рецептом доктора вы сами займетесь?

А г л а я (у которой в руке рецепт). Немедленно пошлю в аптеку. (Делает знак Кристине, чтобы та поздоровалась еще раз.)

М а н о л е (доктору). Пойдемте через сад, профессор. Я провожу вас до машины.

К р и с т и н а (громче, но более растерянно). Здравствуйте!

М а н о л е. Добрый день. (Направляясь к выходу, Аглае). Кто это, Аглая? Я же сказал, что никого не принимаю.

А г л а я. Но это Кристина, маэстро. Вы не узнаете ее? Кристина, подойди и поздоровайся.

М а н о л е (пожимая Кристине руку). Гляди, как выросла. Когда я уезжал, это была какая-то чурка с глазами, а теперь — бабочка, выпорхнувшая из куколки. (Чуть отстраняя ее.) Хорошенькая, очень хорошенькая. (Потрепав ее по щеке.) Браво, барышня! (И, взяв под руку доктора, выходит в сад, не обращая больше на нее внимания.)

А г л а я (Кристине, громко, хотя это уже бесполезно, потому что Маноле ее не слышит). Кристина, заканчивай работу, чтобы можно было показать ее маэстро. (Шепотом.) Никуда отсюда не уходи. (Выходит.)

М а н о л е (доктору, в то время как Кристина, продолжая заниматься вырезками, с любопытством наблюдает за Маноле). Соседство с молодостью меня не радует. (Смеясь.) Оно заставляет увидеть, как я постарел. (Вынимает сигарету.)

Д о к т о р (останавливает его). Нет.

М а н о л е. Последняя. (Глубоко затягивается.) Смогу ли я отказаться, не знаю.

Д о к т о р. Нужно, дорогой друг!

М а н о л е. Нужно, нужно! Не очень-то я обучен этому слову. Я всегда удовлетворял все свои желания. Что ж, попробую. (Отчетливо.) Но запрещение работать мне не по силам.

Д о к т о р. Это… временно.

М а н о л е (пристально глядя на него). Вы в этом уверены?

Д о к т о р (смеясь, уклончиво). Что это вам пришло в голову? Через несколько месяцев вы сможете возобновить работу. Разумеется, без перегрузок. (Строго.) Пока же — абсолютный покой!

М а н о л е. Хорошо. Потому что иначе… Если мне нечего больше делать этими руками…

Д о к т о р. Вы еще подарите нам не один шедевр.

М а н о л е. Вы думаете? (Садится.)

Молчание.

Профессор, хочу спросить вас еще кое о чем, с глазу на глаз. Хочу спросить, не сопровождается ли обычно моя болезнь какими-нибудь расстройствами — нервными, психическими?

Д о к т о р. Как правило, ваша болезнь сопровождается ощущением беспокойства, не имеющим, однако, ничего общего с тем, что мы понимаем под психическим расстройством. (Внимательно глядя на него.) У вас есть какой-то особый повод, чтобы задавать этот вопрос?

М а н о л е (после небольшой паузы). Нет. Хочу только, чтобы все было ясно. Как хозяин, который хочет поближе познакомиться с квартирантом.

Д о к т о р. С точки зрения нервной организации вы один из прекраснейших человеческих экземпляров, какие только мне довелось встретить. Отсюда классическая сила вашего искусства. (И легонько хлопает его по колену.) Это объяснение несколько прозаично, но, что поделаешь, таковы мы, люди науки. (Встает со скамьи.) Вы меня проводите?

М а н о л е. До ворот. (Поколебавшись.) Знаете, у меня несколько раз появлялось ощущение, будто я ступаю на край пропасти. Но не фигурально, а по-настоящему.

Д о к т о р. Головокружение, должно быть. Не давайте воли воображению.

Оба уходят.

А г л а я (входит в холл, Кристине). Где он?

К р и с т и н а. Кажется, в саду. Мама, какой смысл мне здесь торчать? Он рассердился, когда меня увидел.

А г л а я. Не знал, кто ты такая.

К р и с т и н а. А как узнал, будто щепка или стул какой оглядел. Мне лучше работать у себя в комнате.

А г л а я. Пожалуйста, делай, что я велю. Тебе уже пора побеспокоиться о своем будущем. Нужно, чтобы он привык видеть тебя здесь, чтобы ты стала ему необходимой. Не забывай, что мы от него зависим.

К р и с т и н а. Подобные расчеты унизительны.

А г л а я. Если б не они, у тебя, барышня, сегодня не было бы ни аттестата зрелости, ни шелковых чулок. (Горько.) Ты не понимаешь, что он вернулся больной? Доктор сказал, что у него грудная жаба, что он мог умереть уже этой ночью. Ты считаешь, если он умрет, мальчишки нам пенсию дадут?

К р и с т и н а (испуганно). Он в самом деле так тяжело болен?

А г л а я. Он обречен. И мы тоже, дочка, если он не обеспечит нам как-нибудь будущее. И поскорее. Так что лучше не капризничай.

К р и с т и н а. Это ужасно!

А г л а я. Что именно?

К р и с т и н а. То, что ты говоришь!

А г л а я (сердито). Так-то ты разговариваешь с матерью? Бесстыдница!

К р и с т и н а (с детской горячностью). Я могу быть ему преданной, но искренне. Вокруг него здесь не только злые, корыстные люди. Я докажу ему, что в этом доме есть и честная душа.

А г л а я (разъярена, но сдерживается). Конечно, следует показать, что ты ему предана. Об этом я и говорю.

К р и с т и н а. Но не в корыстных целях.

А г л а я (пожимая плечами). В каких хочешь, лишь бы он понял. Привела в порядок папки?

К р и с т и н а (ворчливо). Да.

А г л а я. Дай я их посмотрю. Почему не перевязала лентой? (Раскрывает папки.)

В это время в саду появляется  М а н о л е. Он озабочен. За ним — Д о м н и к а.

Д о м н и к а. Маноле!

Маноле оглядывается. Он явно неприятно поражен. Долго смотрит на нее с откровенной враждебностью, потом резко отворачивается и направляется в дом.

(Встревоженная, кричит ему.) Как ты себя чувствуешь, сынок?

Но Маноле входит в дом. Растерянная  с т а р у х а  покорно кивает и уходит.

М а н о л е (входя). Аглая, разве старуха не ездит больше летом в деревню к дочке?

А г л а я. Иляна умерла в прошлом году, маэстро, так что ей некуда ездить.

М а н о л е. Не знал. (С явным раздражением, не зная, как лучше выразить свою мысль.) Но почему она днем не сидит у себя в комнате? Тут слишком много солнца, а в ее возрасте… Будьте добры, напомните ей, что доктор велел мне отдыхать и ни с кем не видеться.

К р и с т и н а. Если б вы знали, как она ждала вас!

Аглая дает ей тумака.

М а н о л е. Да, да, но сейчас у меня не хватает на нее терпения.

А г л а я. Я согласна. Она совсем из ума выжила. Разговаривает сама с собой…

М а н о л е. Во всяком случае, позаботьтесь, чтобы у нее все было.

А г л а я. Думаю, на это она пожаловаться не может.

Маноле идет к внутренней двери.

Маэстро, вы не хотите увидеть сюрприз, который вам приготовила Кристина? Она сама это придумала.

М а н о л е (оборачиваясь). Что именно?

А г л а я. Она собрала все, что появлялось о вас в наших и зарубежных газетах начиная с тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года и по сей день… вот в этих папках.

М а н о л е (листая одну из папок). Очень мило с вашей стороны, но…

А г л а я. Вы не представляете, как она вами восхищается. Просто боготворит вас.

К р и с т и н а. Мама!

А г л а я. Что, разве неправда? Как услыхала, что вы возвращаетесь, так от волнения совсем голову потеряла.

М а н о л е. И вот вернулся старый, больной человек. Велика радость!

К р и с т и н а (вопль души). Маэстро!..

М а н о л е. Так, так. (Указывая на папки.) Благодарю вас за ваши труды, но… (Аглае.) Нужно было дать девочке возможность играть, развлекаться.

К р и с т и н а. Есть и большие исследования. А еще есть статья, которую написал сам Рене Гюиг{19}.

М а н о л е (притворно взволнованно). Ц-ц-ц! Ну хорошо. Знаешь, что теперь нужно сделать? Собери-ка все это и отнеси на чердак. Пригодится мышам или будущим критикам.

А г л а я. А она так надеялась доставить вам удовольствие!

М а н о л е. И она достигла цели, даже если я никогда не прочту этого.

А г л а я. Знаете, маэстро, что пришло мне в голову? У нас ведь сейчас будет настоящий сумасшедший дом — телефон, корреспонденция; это отнимет у вас столько времени. Кристина могла бы выполнять обязанности вашего секретаря. Чем искать кого-то…

М а н о л е. Превосходная мысль. Что скажешь, Кристина?

К р и с т и н а. Если вы хотите, я буду счастлива вам помочь.

М а н о л е. Вот и прекрасно. Прямо с сегодняшней почты и начнем. Ты коротко изложишь мне суть каждого письма. (Аглае.) Ей нужно будет назначить жалованье, подобающее нашей секретарше… для…

К р и с т и н а (вскрикивает). Денег мне не надо!

М а н о л е. Если не ошибаюсь, условия ставлю я. Так что у тебя будет жалованье, чтоб ты могла покупать себе… Кажется, пудрой ты пока не пользуешься. Тогда конфеты.

А г л а я. Благодарю вас, маэстро.

М а н о л е. За что? В выигрыше я, а не вы.

Звонок.

А г л а я. Звонят. (Идет открывать.)

М а н о л е. В каком ты классе?

К р и с т и н а (гордо). У меня уже аттестат зрелости.

М а н о л е. Что ты говоришь? Представляешь, у меня аттестата зрелости не было. Я его прогулял.

И дверях появляется  К л а у д и я  Р о к с а н. Ей около сорока лет, она очень красива, немного театральна, но ненавязчиво. И это вполне объяснимо — она известная актриса.

К л а у д и я (взволнованно). Ман! (Протягивает ему руки.)

М а н о л е (идя к ней). Ты слышишь, Клаудия, у этой девочки — аттестат зрелости. А у тебя есть?

К л а у д и я. Ман, ты чудовище! Это все, что ты находишь нужным сказать мне после стольких лет?

М а н о л е (смеясь). Прости меня, Клаудия, но аттестат зрелости впечатляет. (Целует ей руки и обнимает за плечи.) Как хорошо, что я наконец-то вижу тебя! Мое терпение уже было на исходе.

К л а у д и я (смеясь). Ох, Ман, и ты хочешь, чтобы я поверила?

Держась за руки, они выходят в сад под несколько раздраженным взглядом Кристины, которая, как только они исчезли из поля ее зрения, с решительным видом уселась за рабочий стол и вскрыла первое письмо. А в саду Клаудия внимательно и любовно оглядывает Маноле.

М а н о л е. Я безобразно постарел?

К л а у д и я (совершенно очевидно, что впечатление у нее именно такое, но она не хочет говорить ему этого. Качает головой и, обняв Маноле за шею, на мгновение прижимается лицом к его лицу). Мне ужасно тебя недоставало…

М а н о л е. Почему ты не приехала вчера на вокзал? Было полно чужих. А тебя не было.

К л а у д и я. Я же тебе звонила, что у меня спектакль. Я и сейчас удрала с репетиции, чтобы повидаться с тобой. Сикэ дал мне свою машину. (Другим тоном.) Четыре года! Четыре года прошло, Ман, с тех пор как ты уехал!

Они садятся на скамью.

М а н о л е. У меня впечатление, что тебя гораздо больше трогают воспоминания о разлуке, чем радость свидания.

К л а у д и я (смеясь). Сцена? Так скоро? Дай дух перевести, Ман.

М а н о л е (не без раздражения). Никто из близких не рад по-настоящему моему возвращению. Я почувствовал больше тепла в тех чужих людях, что встретили меня на вокзале, чем у Влада и у тебя.

К л а у д и я. С каких пор я так много значу для тебя? Чувствительным папой ты тоже никогда не был. Что с тобой?

М а н о л е. Отлично знаешь, что ты всегда была мне дорога и что, по существу, единственная женщина в моей жизни — ты.

К л а у д и я. Ман, ты восхитителен. Только я знаю около двадцати великих твоих страстей, это если не упоминать бесчисленных интермедий.

М а н о л е. Я неизменно возвращался к тебе.

К л а у д и я. Да, я была единственной женщиной, которой тебе доставляло удовольствие изменять. Потому ты всегда возвращался. Давай не будем говорить про это. Я от души рада, что вижу тебя. И я была очень горда успехом твоего индийского монумента.

М а н о л е. Он вышел неплохим. Но не уклоняйся от разговора. Я много думал о нас обоих.

К л а у д и я (с юмором). Именно про обоих? Ну?

М а н о л е (после минутного колебания, потому что не знает, как начать). Мы знакомы уже двадцать лет.

К л а у д и я. Не слишком галантно напоминать мне об этом.

М а н о л е. Когда-то, в самом начале, я сделал тебе предложение. Ты помнишь?

К л а у д и я. Какая память! По правде сказать, это я сделала тебе предложение, но очень мило с твоей стороны, пусть и задним числом, поменять наши роли в этой истории.

М а н о л е (искренне удивлен). Ты уверена, что так и было? Да, я много виноват перед тобой.

К л а у д и я (сохраняет шутливый тон, так что трудно понять, насколько это серьезно для нее. Но ее огромная нежность к Маноле должна чувствоваться все время). Не стоит мучиться, Ман. Не будь ты так виновен, как знать — между нами все давным-давно могло бы кончиться. Это единственное мое преимущество в наших отношениях. Самолюбивая женщина так легко от этого не откажется. (Смеется.)

М а н о л е. Даже на минутку не можешь принять меня всерьез?

К л а у д и я. Гм! Подозрительная самокритичность. Не знаю, куда ты клонишь.

М а н о л е. Тот факт, что мы вопреки всем моим прегрешениям все-таки вместе, доказывает, что ты любишь меня.

К л а у д и я (искренне и мягко). Какой крюк, чтобы добраться сюда, Ман. Конечно, я люблю тебя. Это — проклятие моей жизни. (Встает.) Ну а теперь мне пора бежать. Я обещала исчезнуть только на два часа… Не хочешь встретить меня сегодня вечером у театра?

М а н о л е (берет ее руки в свои и долго глядит на нее). Я хочу, чтобы ты пришла сюда. Навсегда.

К л а у д и я (волнуясь). Не понимаю. Что за шутки!

М а н о л е. Я же сказал, что очень долго думал о нас. Я хочу, чтобы мы поженились, Клаудия.

К л а у д и я (серьезно, но без всякой патетики). Ты хочешь! Ты всю жизнь делал что хотел. Но ведь теперь речь идет и о моем желании. Я не хочу выходить за тебя, Ман. Совсем не хочу.

М а н о л е (удивленно, потом недоверчиво). У тебя кто-то есть?..

К л а у д и я (не без кокетства). Может быть.

М а н о л е. Какой-нибудь актеришка… Скажи ему, чтобы собирал чемоданы!

К л а у д и я. Он инженер.

М а н о л е. Не станешь же ты утверждать, что любишь его?!

К л а у д и я (какое-то мгновение готова продолжать эту игру, но она слишком любит Мана, чтобы не быть искренней. Сдаваясь). Он очень честный и хороший человек.

М а н о л е. Это делает ему честь. (Без злой иронии, поскольку этот человек для него ничего не значит.) Пойми, Клаудия, речь идет не о капризе. Это единственно естественное и разумное завершение наших отношений. Я много думал. И… (Сознается с некоторым усилием, но делает это, потому что он в своем роде цельный человек.) И ты мне очень нужна.

К л а у д и я. Ты одинок?

М а н о л е. Больше, чем ты можешь себе представить.

К л а у д и я (все еще взволнована, смеется). Что бы сказали твои мальчики? Подумали бы, что ты спятил.

М а н о л е. Во-первых, они бы не посмели ничего сказать. И потом (шутливо), разве ты когда-то не стала им почти матерью?

К л а у д и я. Да, но Владу тогда было десять лет, а Тома — четыре. С тех пор они чуточку повзрослели. Что за нелепые идеи приходят тебе в голову, Ман! Жду тебя вечером. (Немного другим тоном.) Кстати, кто эта девочка в холле?

М а н о л е. Дочь Аглаи. Она теперь моя секретарша.

К л а у д и я. Твой дом всегда был похож на цыганский табор: дети, приятели, няньки, экономки и их родственники.

М а н о л е. Мне все больше нравится ощущать посторонних людей вокруг себя. Когда мальчики женятся, я надеюсь, что своих детей они родят здесь. И как можно больше.

К л а у д и я. Превращаешься в патриарха, Ман. (Улыбаясь.) Но во мне-то ничего от Лии{20}. Ты знаешь, что твоя домоправительница предупредила меня с тысячью кисло-сладких улыбочек, что доктор запретил тебе принимать гостей? Только что прямо не заявила, что мне лучше вовсе не приходить.

М а н о л е. Разве она бы посмела, что тебе в голову пришло? Правда, она привязана ко мне просто патологически, и это угнетает, как болезнь.

К л а у д и я. Но правда, что ты болен, Май?

М а н о л е (помолчав). Пустяки. Ты не ответила мне, Клаудия.

К л а у д и я. Ответила. Нет, Ман, не хочу!

М а н о л е. Но почему? (Покорно.) С моей стороны дурно, что я пытаюсь разжалобить тебя. (С настоящей болью.) Но я устал, Клаудия. Я чувствую себя таким стариком…

К л а у д и я (впервые загорелась; не таясь). Не говори так! Ты все такой же, сильный и ни на кого не похожий, как и тогда, когда я тебя узнала. Ты гораздо больше, чем мы все, Ман! И ты позволяешь себе плакаться?

М а н о л е. Я боюсь одиночества и… (Смолкает.)

К л а у д и я. И ты думаешь, что я смогу тебе помочь?

М а н о л е. Кто же, если не ты?

К л а у д и я (с жестом нескрываемой нежности). Дорогой мой. Дорогой мой усталый тигр. (Обнимает его. Но это наполовину сестринское объятие.)

Пока длится этот разговор, Кристина, которой не видно происходящего в саду, выказывает нетерпение и озабоченность, которые она пытается отогнать работой. Но наконец, побуждаемая любопытством, она приближается к порогу холла и видит обнявшуюся пару. Пугается — то ли допущенной бестактности, то ли увиденной сцены, она сама не знает. Лихорадочно сгребает папки со стола и убегает, хлопнув дверью.

Знаешь, что мы сделаем, Ман? Через недельку у меня отпуск. Я отказываюсь от моря и провожу его здесь, в Снагове. Ты приглашаешь меня?

М а н о л е. Думаешь, это что-нибудь решает?

К л а у д и я. Конечно, конечно, увидишь. Разве ты не говорил всегда, что я дама-утешительница? Мы будем ловить рыбу, гулять и прогоним эти черные мысли. Разве я не ta sœur de charité?[5] (Взглянув на часы.) Ой, как я задержалась!

М а н о л е. А с тем добрым и честным человеком что ты сделаешь?

Клаудия грустно глядит на него, пожимает плечами.

Нет, не так, Клаудия. Это бессмысленно. Приезжай сюда и оставайся.

К л а у д и я. Но это абсурд, Ман, абсурд! (Стремительно идет к выходу, но на пороге холла оборачивается, с улыбкой, которой пытается придать беспечный вид.) Благодарю за искренность… Знаешь, ты не произнес ни одного нежного слова. (Делает приветственный жест рукой.) До скорого! Я позвоню тебе. (Быстро уходит.)

М а н о л е (долго глядит ей вслед). Я не сказал тебе ни одного нежного слова. (Пожимает плечами.) Как не сказал, что тяжело болен. (Входит в холл и садится в кресло.) И что боюсь смерти.

В эту минуту из другой комнаты доносится вопль Кристины: «Не хочу, мама, не хочу!» — и как будто звук пощечины. Дверь распахивается, и появляется разъяренная  А г л а я. Увидев Маноле, тотчас меняет выражение лица.

(Недовольно и нервно.) Кто это кричит? Почему в доме нет покоя?

А г л а я (теряясь). Никто не кричит, маэстро… то есть… Кристина стукнулась и… Вы устали?

М а н о л е. Влад дома?

А г л а я. Кажется, да.

М а н о л е. Попросите его зайти сюда.

А г л а я. Не желаете ли стакан лимонада или…

М а н о л е (со скрытым раздражением, но тон его остается вежливым). Хочу, чтобы пришел Влад.

А г л а я. Да, маэстро. Знаете, госпожа Клаудия такая милая, такая веселая и разговорчивая, я просто боялась, не утомила бы она вас, и…

М а н о л е. Аглая, я просил никому не говорить о моей болезни. Что вы сказали госпоже Клаудии?

А г л а я. Ничего особенного, уверяю вас. Но я так беспокоюсь за ваше здоровье… Жизнь отдала бы, только б снова видеть вас здоровым и…

М а н о л е. Хорошо, Аглая, хватит.

А г л а я. Тем более я знала — у госпожи Клаудии столько новостей. Я боялась, как бы она не разволновала вас.

М а н о л е. Какие новости?

А г л а я. Ах, говорят, она замуж собирается. Я так порадовалась за нее! В известном возрасте нам, женщинам, необходим домашний очаг! Я сама видала ее на улице под ручку с каким-то мужчиной. Она казалась такой счастливой… Смеялась… Он тоже очень хорош, высокий и молодой еще. Самое большее сорок два — сорок три года. А влюблен!.. Она ничего вам не говорила?

М а н о л е. Я просил позвать Влада.

А г л а я. Сейчас, маэстро, сейчас. (Быстро уходит.)

М а н о л е (про себя). Сорок три года! И всем уже известно. Этого она мне не сказала. И выглядела счастливой… смеялась.

В л а д (входя). Здравствуй, отец.

М а н о л е (про себя). Все вокруг устраивают свою жизнь, как будто меня уже нет. (Громко.) Добрый день, Влад.

В л а д. Ты звал меня? (Настойчиво повторяет.) Звал?

М а н о л е. Да, Влад. Раз уж ты сам не шел. Поговорим…

В л а д. Я знал, что у тебя гости. И потом, ты же приучил нас не беспокоить тебя без зова. Что сказал доктор?

М а н о л е (все еще рассеянно). Доктор? Доктор установил, что у меня… тебе я скажу, хотя мне не доставляет удовольствия говорить о своей болезни. У моей болезни необыкновенно впечатляющее название: ангор пекторис! Ангор! Какое мрачное и пышное звучание, с бездонным подземным эхом… Не правда ли? И в то же время величественное в своем лаконизме, как беспощадный приговор судьбы: ангор! Словно произносишь: смерть.

В л а д (с едва уловимой иронией). Эту болезнь лечат, а название она получила от «ангере» — удушать.

М а н о л е (тем же тоном). Спасибо, знаю. У тебя бедное воображение.

В л а д. У меня точное воображение.

М а н о л е. Это не идеал в искусстве. Мне хотелось поговорить с тобой об искусстве, Влад. Я заходил в твою мастерскую.

В л а д (весь сжимаясь). Ну?

М а н о л е (осторожно, чтобы не ударить слишком сильно). Думаю, ты еще не нашел себя.

В л а д. Ты о моих поисках?

М а н о л е. Уточнить? Психоаналитическое размусоливание всегда вызывало у меня отвращение. Тот факт, что потроха помещаются ниже головы, не сообщает им глубины. Ложные глубины, как и ложные высоты, меня коробят. Что касается формальных поисков, Влад, то они бессмысленны до тех пор, пока ты хорошо не узнаешь, что тебе есть что сказать людям. И что это заслуживает быть сказанным.

В л а д (гаерствуя). О величии человека! Болтовня, отец. Кто еще верит в это?

М а н о л е. А ответственность? Тоже болтовня?

В л а д. Ответственность! Мне с трудом удается ощутить свою ответственность перед самим собой, да и то эти попытки частенько кажутся мне нелепыми. Смотрюсь в зеркало, и меня разбирает смех. (Иронически.) Твой добрый приятель Брынкуши{21} создавал же и жар-птиц и незавершенные колонны.

М а н о л е. Да. У нас было разное видение мира. Вопрос темперамента. Я был сангвиником и жил взахлеб. Но искусство Брынкуши, как всякого большого художника, — органичная часть системы и красоты мира. Когда он умер, я почувствовал, что вокруг стало гораздо меньше света. И потом, его творчество было живорожденным, а не вымученным.

В л а д (бледнея). Нельзя ли узнать более точно, что тебе во мне не нравится?

М а н о л е. Без снисхождения, да? Как товарищу по ремеслу. Печать дилетантства. В том, что ты делаешь, недостает уверенности, а вместе с тем — вызывающее чувство, которое возможно у любителя, но не у подлинного мастера. А тебе тридцать лет.

В л а д (его будто оглушили). Спасибо. (Хочет уйти.)

М а н о л е. Влад!

В л а д. Не вижу, что ты еще можешь добавить. Думаю, что достаточно ясно, не так ли?

М а н о л е. Я хочу сделать тебе одно предложение. Надеюсь, подходящее для нас обоих. Ты меня слушаешь?

Влад холодно пожимает плечами.

Доктор пока запретил мне работать, и это страшно меня гнетет. Я как бык для ярма. Если я не напрягаюсь, если по мне не текут ручьи пота, жизнь лишена смысла, я чувствую себя тряпкой, последним барахлом.

В л а д. Да, всю жизнь ты был настолько поглощен своей работой, что у тебя не оставалось времени подумать о других. Спрашиваю себя, как ты узнал, что я занимаюсь скульптурой.

М а н о л е (ошеломлен этим обвинением, поначалу даже ищет оправдания). Хорошо, но ведь я помог тебе поступить в Институт искусств и…

В л а д. Действительно, ты меня рекомендовал! Кто бы посмел отказать твоему сыну? Но, по сути, ты не знал особенной разницы между нами и домашними животными. Когда ты бывал в хорошем настроении, после работы, случалось, ты хватал нас за шиворот, как котят, и целовал. Ты заботился, чтобы у нас была еда, одежда, деньги, но, по правде говоря, ты никогда по-настоящему не помнил, что у тебя два сына. Нам не удавалось тебя заинтересовать. Самый никчемный кусок мрамора для тебя всегда был неизмеримо важнее, чем мы. (Пауза.) Пойми, я не обвиняю, я констатирую.

М а н о л е (не слишком драматически воспринимает слова Влада, но признает за ним правоту). Да, я был плохим отцом. Проклятая эта скульптура — ненасытная любовница. Она мозг из костей у тебя высасывает. Ты сам в этом убедился.

В л а д. Я не гений.

М а н о л е. Послушай, Влад. Давай пошлем к черту прошлое и будем работать плечом к плечу, как работали мастера прежде. Отец и сын, связанные трудом, слившиеся в этом труде, рука и мысль воедино.

В л а д. Не совсем понимаю тебя.

М а н о л е. Но это ясно как божий день, чудак человек. Я хочу осуществить «Крылатого духа». Десятый год я обдумываю его. (Идет к письменному столу и, волнуясь, достает пачку набросков.) Погляди, у меня все эскизы готовы. (Лихорадочно раскладывает их перед Владом.) Понимаешь, скульптура, которая воплощает прыжок человека в новый век, взлет к мифу. И все отработано до мельчайших деталей, сынок. Но у меня нет сил работать. Молоток в руке не удержать. Упаду по дороге. Огромная, проклятущая. А ты молод. Я бы стоял все время подле тебя, учил бы, вел за собой, ты бы прошел хорошую школу, основательную жизненную школу. После этого мастерство будет в каждом твоем пальце. Для тебя станет бирюльками все, что знают твои коллеги. Я обещаю тебе. Что скажешь, разве не здорово? Ну? (Он достиг наивысшей точки радостного возбуждения. И только сейчас замечает ледяную улыбку Влада.) Почему ты смеешься?

В л а д (продолжает глядеть, улыбаясь. Потом усмешка превращается в громкий злой смех). Ха-ха-ха! Сотрудничество! Ты — голова, и я — орудие. Ты хитрец, папа, но я дорожу своей маленькой индивидуальностью.

М а н о л е. Тебе не нравится проект?

В л а д. Я не отрицаю за ним стихийной гениальности. Можно сказать, природной силы. Но он мне не нравится. Полагаю, что я тоже заслужил право высказать несколько истин. Твое искусство в целом мне чуждо. (Издеваясь.) Апология творческих возможностей человека! Новый Адам! Триумф разума! У тебя устарелая философия гуманиста-проповедника, папа. Ты ничего не понимаешь в подлинном духе времени. Даже захоти я работать с тобой, не смог бы. У меня другое представление об искусстве.

М а н о л е (яростно). Черта с два! У тебя нет никакого представления! Моя проповедь может тебе не нравиться, но скульптура моя живет. В то время как твоя похожа на косноязычие, которым пытаются передать человеческую речь.

В л а д (впервые пылко, так как до сих пор он был лишь холоден и ироничен). Прекрасно. Косноязычие! Не можешь себе представить, как ты точно попал. Но не то косноязычие, с помощью которого пытаются передать человеческую речь, а то, которое издевается над речью, которое кажет ей нос. Предпочитаю косноязычить, нежели строить красивенькие фразы. Это порядочнее. Я открыто косноязычу о своем бессилии. Чувствую себя честнее и чище, превращаясь в орангутанга, чем симулируя веру в обанкротившийся миф человека. И вместо того, чтобы высекать «Крылатых духов» и «Весны», я хочу косноязычить, косноязычить, косноязычить! (Уходит.)

М а н о л е (оставшись один, валится в кресло, эскизы разлетаются вокруг. Через мгновение тяжело нагибается и начинает собирать их. Пристроив листы на коленях, ласково проводит по ним ладонью. Резко поднимается, скрежеща зубами от ярости). Идиот! Идиот! (И с этими словами широко распахивает дверь мастерской. Мы видим, что он схватил долото и молоток. Потом он уходит в глубь мастерской, сквозь матовое стекло хорошо виден его силуэт возле огромной глыбы камня. Он поднимает молоток и ударяет раз, другой, третий. Но молоток падает у него из рук. Возвращается с искаженным лицом, хватаясь за сердце. Тащится к креслу. У него безжизненный вид, тяжелое дыхание.) Я никогда больше не смогу работать. Никогда.

В глубине сцены появляется  К р и с т и н а.

К р и с т и н а. Меня прислала мама… (Всмотревшись в Маноле, каменеет от испуга.)

Молчание. Маноле поднимает голову и глядит на нее. Кажется, что это длится бесконечно.

Свет гаснет.

Сад. М а н о л е  сидит в кресле, в руках у него альбом для рисунков. К л а у д и я — с книгой. Но он не рисует, а она не читает. Маноле с сердитым видом постукивает карандашом по альбому.

К л а у д и я. Что с тобой? Ты как будто нервничаешь?

М а н о л е. Нет. Куда подевалась эта девица?

К л а у д и я (с улыбкой). Но она же только что ушла, Ман. И ты сам ее отослал.

М а н о л е. Чтобы отпечатать на машинке одну страницу, не нужно целого часа. (Пауза.) Что ты читаешь?

К л а у д и я. Это томик Эдгара По. Нашла у Влада.

М а н о л е. Тебе нравится эта мрачная литература?

К л а у д и я. Жизнь не ограничивается только здоровым и радостным.

М а н о л е. Именно поэтому искусство призвано утверждать и организовывать, а не отрицать и разлагать.

К л а у д и я. Нас окружает столько тайн…

М а н о л е. Что мы не имеем права выдумывать новые.

К л а у д и я. И все-таки как хороню! Послушай. (Читает.)

«Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол! —

Я, вскочив, воскликнул. — С бурей уносись в ночной простор,

Не оставив здесь, однако, черного пера, как знака

Лжи, что ты принес из мрака! С бюста траурный убор

Скинь и клюв твой вынь из сердца! Прочь лети в ночной простор!

Каркнул ворон: Nevermore»[6].

Маноле внимательно слушает, он явно глубоко тронут. Почти с испугом глядит на Клаудию.

(Встревоженно.) Что, Ман?

М а н о л е (тихо). И птица смерти никогда больше не покинула его дома. (Клаудии.) Так ведь? Никогда, отныне и вовек. (Встрепенувшись, громко.) Кристина!

К р и с т и н а (появляясь в дверях). Сейчас, маэстро. Осталось только полстраницы.

М а н о л е. Кончай скорее и приходи.

К р и с т и н а. Да, маэстро. (Уходит.)

К л а у д и я (будто не поняв смысла зова Маноле). Ты можешь отпугнуть девочку своим грубым деспотизмом.

М а н о л е (встревожившись). Не предполагал, что я груб. Думаешь, нужно быть с нею поласковее?

К л а у д и я. Речь не о том, чтобы быть грубым или ласковым. А о том, чтобы быть самим собой.

М а н о л е (изумленно). Самим собой? Ну, уж если я держусь иначе!..

К л а у д и я. А ведь ты прав. Ты остался большим ребенком, Ман.

М а н о л е (помолчав). Клаудия, я очень переменился?

К л а у д и я. Вообще или по отношению ко мне?

М а н о л е. По отношению к тебе я перемениться не могу.

Клаудия улыбается.

Я сказал что-то смешное?

К л а у д и я. Нет. Юмор в том, что ты чистосердечен. Это меня обезоруживает. Ты помнишь, что на прошлой неделе сделал мне предложение, Ман?

М а н о л е. И до сих пор дожидаюсь ответа.

К л а у д и я. Ответ тебе я дала тогда же. Но что, если я окажусь своенравной женщиной и скажу тебе сегодня «да»?

М а н о л е. Я был бы очень счастлив.

К л а у д и я. Какое большое слово, дорогой мой. Нет, ты не был бы счастлив. Здравый расчет счастья не приносит, самое большее — некоторый покой. Но тебе он так необходим, что я готова согласиться, если только я могу тебе его дать.

М а н о л е. Вопреки существованию того господина, который так демонстративно выказывал свою любовь на улице, что это стало достоянием всего света?

К л а у д и я (резко). Он уехал из Бухареста. (Пауза.) Вчера.

М а н о л е. Из-за меня?

К л а у д и я. Из-за меня. И он не вернется. Это человек, который держит слово.

М а н о л е. Все-таки ты не хочешь быть моей женой?

К л а у д и я. Роль сестры милосердия я могу исполнять и не заходя в загс. Если только я могу ее исполнить.

М а н о л е. Ты дорога мне.

К л а у д и я. Знаю. Однако этому уже двадцать лет. Какой смысл менять формально хоть что-то?

М а н о л е (гневно). Послушай, не разыгрывай комедии, ты не на сцене. С вами, актерами, никогда не знаешь, на каком свете находишься. Что на тебя нашло?

К л а у д и я (смеясь). Могу же я поиграть немножко, Ман. Я слишком взволнована, чтобы казаться естественной. И, в конце концов, разве я не имею права один-единственный раз сама придумать себе роль? (Страстно, прижимая к груди его голову.) Ах, как сильно, как сильно я любила тебя, родной…

М а н о л е. И я, Клаудия.

К л а у д и я. Ты никогда не любил по-настоящему, Ман. Никого. Кроме своей скульптуры. Остальное было от избытка богатства. Мотовство. Кутеж.

М а н о л е. Неправда. Тебя я любил.

К л а у д и я (закрывая ему рот рукой). Хочешь, я помогу тебе заглянуть в себя?

М а н о л е (после короткой паузы). Говори.

К л а у д и я. Во-первых, ты чудовищный эгоист, жадный и действующий без зазрения совести во всем, что не является твоим искусством.

М а н о л е. Но искусство мое воплощает как раз то, что есть лучшего во мне. Чем мне насыщать его, если бы я разбрасывался?

К л а у д и я. Знаю, Ман, тебе нет надобности защищаться. Я любила тебя, невзирая на твой эгоизм, а может быть, и за него. (Шутливо.) Он произвел на меня впечатление. Он такой монументальный… (Пылко.) Я знала, где-то ты платишь за него в тысячу раз больше. Но позволь мне продолжить рассказ.

М а н о л е. Слушаю.

К л а у д и я. Таким образом, то, что ты называешь любовью, было в твоей жизни только шпорами для воображения и мироощущения, а не смыслом существования и не исполнением желания. Я это поняла и приняла.

М а н о л е. Сколько смирения!

К л а у д и я. Все же мне понадобились годы, чтобы прийти к этому. А теперь ты болен. Болен сильнее, чем признался мне. Разве не так?

Маноле кивает.

Ты не можешь больше работать. Ты смотришь вокруг себя и обнаруживаешь, что ты одинок. Для тебя всегда было привычным чувствовать свои руки занятыми. Сейчас ты хочешь опереться хоть на что-то и не находишь ничего. Тебе страшно. За что тебе ухватиться?

М а н о л е (возбужденно). Откуда ты знаешь, что…

К л а у д и я. Что?

М а н о л е. Я думал, ты говоришь о пропасти.

К л а у д и я. О какой пропасти?

М а н о л е. Нет, ничего. Продолжай. До некоторой степени ты права.

К л а у д и я. Только до некоторой степени? И тогда ты пытаешься привязать к себе понадежнее Клаудию. Ты предлагаешь ей замужество, крепко, суеверно, наивно веруя в солидный институт брака. Верно?

М а н о л е. Верно. Но она не соглашается.

К л а у д и я. Не соглашается потому, что этот твой жест кажется ей условным и несущественным. Даже немного смешным, как все чрезмерное. Она убедилась, что для тебя важно, чтобы она была рядом с тобой. И согласилась без колебаний. Может быть, отказываясь от возможности составить счастье другого человека. И самой обрести покой, в котором нуждается, потому что уже не молода. И вот она видит… Я идиотски чувствительна… Видит, что совершенно не нужна…

М а н о л е. Что ты хочешь сказать?

К л а у д и я. Что я не могу больше помочь тебе, что не имеет никакого смысла мне оставаться здесь, потому что… я не существую больше для тебя, Ман. Я только тень того, что было. (С отчаянием.) Почему ты молчишь? Я права?

М а н о л е (после долгого молчания). Удивительно, какая у тебя интуиция. Но дела обстоят гораздо хуже и совсем иначе, чем ты думаешь, Клаудия. Знаешь ли, что иногда мне кажется, будто ни ты и ничто другое в действительности не существует? Меня охватывает ужасное беспокойство, и вдруг я с изумлением вижу, в самом прямом смысле вижу, как мир распадается, трещит, раскалывается, словно земная кора под ударами землетрясения, становится все тоньше и тоньше и под ней появляется…

К л а у д и я (в ужасе). Ман!

М а н о л е. И все-таки я не безумен. Я контролирую себя. Но в те минуты, когда все бежит и разрушается, уступая место какой-то другой реальности, я уже не я. Понимаешь, в жизни я не бывал болен, никогда не думал о смерти или если думал, то это было страшным опьянением гордыней — что, мол, эти руки непобедимы, что я творю ими жизнь, что под их тяжестью смерть гибнет, бежит, не знаю куда. И вдруг… (Пауза.) Я сам себе противен! Не уходи, Клаудия. Раз я не могу работать, то лишь ты дашь мне уверенность, непосредственную точку опоры, в надежность которой я верю… Влад… (Жест отчаяния.)

К л а у д и я (с невыразимой нежностью прижимает голову Маноле к груди). Хорошо, я не уйду, Ман.

Маноле берет ее руку и прижимает к своему лицу. С листком бумаги в руке торопливо и весело влетает  К р и с т и н а.

К р и с т и н а. Готово! (Увидев их, смущается.) Я… Я забыла черновик. (Хочет уйти.)

К л а у д и я (приходя в себя). Постой, Кристина! (Маноле.) Тебе нужен черновик?

М а н о л е. На что он мне? (Протягивает руку за бумагой.) Благодарю. Подпишем. (Ставит подпись.)

К р и с т и н а (с энтузиазмом). Это великолепно, маэстро.

К л а у д и я (чтобы поддержать разговор). Это что, статья?

М а н о л е. Открытое письмо для печати. В связи с Женевским совещанием. (Кристине.) Как вы условились? За ним пришлют?

К р и с т и н а. Да. Но господин Влад отправляется в город. Сказать ему?

М а н о л е. Хорошо.

К р и с т и н а (в глубине сада, за сцену). Господин Влад!

М а н о л е (опять беря альбом). Ладно, Кристина, а сейчас снова займи свое место.

Кристина садится. Маноле начинает рисовать. Клаудия смотрит на них, потом раскрывает книгу.

В л а д (входя, оглядывает все). Ты меня звал?

М а н о л е. Будь добр, раз ты едешь в город, забрось этот текст в редакцию.

В л а д (беря конверт). «Открытое письмо людям искусства всего мира». Что это, манифест? (Смеется.)

М а н о л е. Что ты скалишься?

В л а д. Таков уж я. Если не косноязычу, то скалюсь. (Идя к выходу мимо Кристины.) Почему ты не села в профиль, чтобы были видны твои грудки? Они недурны. Ты заметил, папа? (Уходит.)

М а н о л е (яростно). Влад!

К л а у д и я. Успокойся, Ман. Это грубая шутка, и только.

М а н о л е (указывает на Кристину, которая готова расплакаться). Посмотри на нее.

К л а у д и я (Кристине). А ты чего сидишь с похоронным видом? Полагаю, в твоем возрасте глупости тебе уже говорили. Не нужно их подчеркивать.

К р и с т и н а (плаксивым детским голосом). Да, вы ничего не знаете…

М а н о л е (яростно). Чего не знаю? Он к тебе пристает? Не дает покоя? Не осмелился ли приставать к тебе?

К л а у д и я (с мягкой иронией). Ман, не так пылко.

М а н о л е (глядит на нее. Пожимает плечами, Кристине, более спокойно). Ну?

К р и с т и н а. Если б только эти шутки… Мальчишки в школе с их шуточками просветили. Но он считает меня дурой и все время издевается надо мной. Он ненавидит меня, оскорбляет, называет гусыней…

М а н о л е (смягчаясь, хохочет). Ненавидит? Какая жестокая драма происходит в этом доме! (Вновь берется за работу.) Подними немного голову.

К р и с т и н а. Он считает себя выше всех. Даже выше… (Испуганно умолкает.)

М а н о л е (которого ничуть не интересует, выше кого считает себя его сын). Так что излишней симпатии, насколько я понял, ты к нему не испытываешь.

Клаудия внимательно следит за этой сценой.

К р и с т и н а. Хотите, я скажу вам правду? Терпеть его не могу!

М а н о л е (восхищенно). Какая мстительная! Да ты опасное существо!

К р и с т и н а. Тома… (Поясняя.) Мы с ним на «ты»… Он совсем другой. Он мой лучший друг. Решал мне задачи по математике, а я носила его стихи одной девочке из десятого класса, в которую он был влюблен.

К л а у д и я (немного раздраженно, Ману). À propos[7], когда возвращается Тома?

М а н о л е (поглощен рисунком). Не сиди столбом. (Клаудии.) Не знаю, кажется, на днях.

К р и с т и н а. В будущую субботу. А в газете написано: первым закончил институт.

К л а у д и я. Да, профессор Димитру говорил мне о нем, как о надежде в области математики или…

К р и с т и н а. Нет, в атомной физике.

М а н о л е. Когда я уезжал за границу, он был еще долговязым подростком, нескладным и в прыщах. Целыми днями сидел, уткнув нос в книгу, но я не подозревал, что он, сверх того, и стихи пишет.

К р и с т и н а. О, стихов он уже давно не пишет. Стал серьезным человеком. Он, когда уезжал за границу в институт, сказал мне: «Кристи, жизнь — не шутка. Она проблема. И каждый должен разрешить ее».

М а н о л е. Весьма глубокая мысль. И ты ее разрешила?

К р и с т и н а. Я глупая. Сама не могу.

К л а у д и я. Ман, ты хотел, чтобы мы прогулялись к озеру.

М а н о л е. Уже поздно, Клаудия. Ведь правда? И мне приятно рисовать эту девочку. Она как неразгаданная тайна. (Работает.) И у нее тело как плод, который еще не совсем созрел. Ты вдруг ощущаешь оскомину в сладости. Это весьма быстротечный миг в красоте женщины. Что ты сказала, Кристина?

К р и с т и н а (задетая анализом, который ей кажется совершенно равнодушным). Ничего не сказала.

М а н о л е (смеясь). Поразителен этот возраст! Тебя что-то расстроило, и твоя ясность покрылась тенью, померкла. Ты заметила, Клаудия?

К л а у д и я (нервно, с оттенком иронии). Да, замечаю. (Опускает глаза в книгу.)

М а н о л е (берет новый лист для рисунка). Поверни голову и немного подними подбородок, Кристина. (Восхищенно.) Клаудия, смотри, какая чистая, грациозная и четкая линия шеи. Погляди, прошу тебя. Это какое-то маленькое чудо, почти немыслимое.

К л а у д и я (прикусив губу). Гм.

М а н о л е. Словно струя воды. Определенно, людям нужно жить до двадцати лет, самое большое. Представляете себе, какой рай земной воцарился бы в мире? Жизнь оставалась бы шуткой, а не «проблемой». У тебя некрасивое ухо, Кристина. Верхушка немного оттопырена. Впрочем, это пикантное несовершенство. Оно вносит маленькую ноту животной наивности. Напоминает остренькие рожки у козочки. (Вдруг, нетерпеливо.) Что с тобой, девочка? Что тебя озаботило? Ты дурнеешь, когда думаешь. (Бросает альбом.)

К р и с т и н а (вскакивает, на глазах у нее слезы). Не могу я больше позировать. Терпеть не могу, чтобы меня разбирали, будто я экспонат какой. У меня тоже душа есть. (Убегает.)

М а н о л е. Что это за истерики?

К л а у д и я. Я спрашиваю себя, действительно ли она наивна илн прикидывается дурочкой?.. Все-таки пойду к озеру. (Встает.)

М а н о л е. Посиди немного. Что ты хотела сказать?

К л а у д и я. Догадайся, Ман. В семнадцать лет ты — неразгаданная тайна, в сорок — развлекаешься, выдумывая ее. (Уходит.)

Маноле погружен в свои мысли. Появляется  К р и с т и н а, по-ребячьи готовая расплакаться и засмеяться.

К р и с т и н а. Прошу вас, простите меня… Я больше не буду. (Серьезно.) Почему вы на меня так смотрите? (Робко, растерянно.) Как жарко, правда?

Внезапно гаснет свет.

М а н о л е  и  К р и с т и н а  в тех же позах, но прошла целая неделя.

К р и с т и н а (непринужденно, в ней даже проглядывает кокетство, когда она приподнимает волосы на затылке). Ах, какая опять жара сегодня…

М а н о л е (рисуя). Когда ты подняла волосы, ты будто из воды вышла. У меня появилось ощущение капель воды, которые стекают у тебя по затылку.

К р и с т и н а (хохоча). Вот хорошо бы! Я изнемогаю от жары. (Избалованным тоном.) Когда мне можно будет пойти искупаться?

М а н о л е (оставляя альбом, с неудовольствием). Почему ты не сказала, что тебе скучно? Иди, я тебя не держу!

К р и с т и н а (испуганно). Я не говорила, что мне скучно! Я сказала, что мне жарко! (Пауза. С видом отчаяния.) Никогда я не научусь, как мне вести себя с вами.

М а н о л е. Иди, иди и искупайся.

К р и с т и н а. Не хочу! Я так могу хоть всю жизнь сидеть.

М а н о л е (улыбаясь). Ну, столько я у тебя не прошу.

К р и с т и н а. Могу все, что вы ни попросите. Особенно когда вы улыбаетесь, а не глядите на меня хмуро и с таким ледяным видом, будто я… классовый враг.

М а н о л е (веселясь). Что тебе пришло в голову?! Никогда я не гляжу на тебя хмуро и с ледяным видом.

К р и с т и н а. Ну конечно! Вы умеете по-разному смотреть! Как мне во всем разобраться? Иногда вы глядите сквозь меня, будто я из стекла. То ли не видите меня, то ли видите, как вот это кресло. Тогда я злюсь и мне хочется пощупать себя, убедиться, не деревянная ли у меня нога или, может, нос на макушке. В другой раз, когда у вас такой холодный и презрительный взгляд, я несусь к зеркалу посмотреть, не превратилась ли я в скорпиона или поганку, что ли? Ох, как я плачу потом! А иногда… (Останавливается.)

На пороге холла появляется  А г л а я.

М а н о л е. Иногда? (Пристально вглядывается в нее.)

К р и с т и н а (после короткой паузы). Как теперь! Этого взгляда я не понимаю. Но мне хочется или бежать, или… (Умолкает.)

Маноле не помогает ей.

(Почти шепотом заканчивает.) Поцеловать вам руку.

М а н о л е (немного взволнован). Зачем убегать? Или зачем целовать мне руку? И то и другое нелепость.

К р и с т и н а. Нет. Я знаю. То есть не знаю… (Растерялась.)

М а н о л е (глядя на нее). Тогда лучше беги!

Кристина резко нагибается, целует ему руку и бежит.

Кристина!

К р и с т и н а (останавливается у кулисы. Хочет что-то сказать, шевелит губами, потом, махнув рукой). Мадам Клаудия идет. (И убегает. Через минуту слышится ее пение: «Чао-чао, бамбина!» Голос ее тает вдалеке.)

На лице Аглаи, которая внимательно следила за происходящим, появляется вдруг удовлетворенная улыбка. Кашлянув, она спускается в сад. Маноле рассеянно поворачивает к ней голову.

А г л а я. Я ищу Кристину, маэстро.

М а н о л е. Думаю, она на озере.

А г л а я. Опять два часа в воде проторчит. Сумасшедшая до воды. (Направляется в ту сторону, куда ушла Кристина. Оборачивается.) Знаете, маэстро, если она не нужна вам, я бы хотела послать ее в горы.

К л а у д и я (входя). Доброе утро, Ман.

М а н о л е. Доброе утро, Клаудия. (Целует ей руку и тут же, с ноткой раздражения, Аглае.) Но она нужна мне. И потом, здесь очень здоровый воздух.

А г л а я. Да, конечно. И спросила-то я просто так, на всякий случай. (Объясняя Клаудии.) Я думала послать девочку в горы, примерно на месяц. Но если маэстро не обойтись без нее как без секретаря, тогда и речи быть не может. Пойду скажу, чтобы не сидела долго в воде. (И, довольная, уходит.)

К л а у д и я. В этом возрасте детям иногда невредно менять климат.

М а н о л е (сердясь). А кто мне будет разбирать почту? Впрочем, если хочет, пусть едет.

Клаудия внимательно смотрит на него.

(Другим тоном и только для того, чтобы поддержать разговор.) Где ты была?

К л а у д и я. Гуляла. А ты?

М а н о л е. Бездельничал.

К л а у д и я. Я думала, что ты с Кристиной.

М а н о л е. Она давно ушла. Милая девочка. Правда?

К л а у д и я. Да. Но абсолютно заурядная. Почему ты все время сидишь на месте? Я ждала тебя в лесу.

М а н о л е. Прости, забыл. (С извиняющейся улыбкой.) И, откровенно говоря, мне здесь лучше… В ее возрасте заурядность неприметна. Это свойство обретает значение много позже. Знаешь, Клаудия, уже несколько дней я гораздо спокойнее. У меня не было этих ужасных ощущений.

К л а у д и я. Ты даже выглядишь лучше. (Вздыхая.) По сути дела, это важнее всего.

М а н о л е. Важнее чего?

К л а у д и я (уклончиво). Не знаю. Я говорила в общем. С некоторых пор я все говорю «в общем». (Пауза.) Ты помнишь, Ман, лето, которое мы провели в Венеции?

М а н о л е. Когда ты ревновала меня к статуе Коллеони{22}, потому что я каждый день ходил смотреть на нее?

К л а у д и я (с чисто женской интонацией). Ревновала? Ты навещал ее только днем.

М а н о л е (охваченный воспоминаниями). Да, мы как одержимые ночи напролет проводили на каналах, пока заря не вырывала из вод серебряную Венецию. Сколько лет прошло с тех пор! Почему ты вдруг вспомнила?

К л а у д и я. Мне тогда было двадцать и я была очень хороша. По крайней мере так говорили.

М а н о л е. La bella[8] — называли тебя гондольеры. Я очень гордился твоей красотой.

К л а у д и я. Почему я думаю о прошлом, Ман? Потому что я грустна, потому что воспоминания усугубляют мою грусть и в то же время утешают меня. Это самая большая моя драгоценность. (Улыбнувшись.) Счастье, что никто не может отнять у нас наших воспоминаний.

М а н о л е (тоже улыбается). Ты будто надгробную речь держишь, дорогая.

К л а у д и я. А ты смеешься, но это не смешно.

М а н о л е. Ты тоже улыбаешься.

К л а у д и я. Это улыбка трагической героини, Ман! Как ты не понимаешь?!

М а н о л е (сердито). Что с тобой, Клаудия?

К л а у д и я. Мы уже говорили об этом, Ман. Я чувствую себя совсем ненужной здесь. Даже немного смешной.

М а н о л е. Смешно устраивать сцены в таком возрасте.

К л а у д и я. Это первая грубость, которую я услышала из твоих уст.

М а н о л е (берет Клаудию за руку). Прости меня. Знаешь, я немного распустился. Но это такой абсурд, то, что ты сказала…

К л а у д и я. И ты чувствуешь, что я не нужна. А в один прекрасный день мое присутствие покажется тебе назойливым, потом тягостным.

М а н о л е. Клаудия!

К л а у д и я (вспыхивая). Кому нужно, чтобы все кончилось так отвратительно и так печально?! (Взглянув на него.) Кажется, теперь я и не люблю тебя. (Лжет или пытается уговорить себя.) Вот почему я чувствую себя такой никчемной и у меня опускаются руки. Во мне нет ничего, кроме жалости. К себе, к тебе. Жалости пополам с брезгливостью, какую испытываешь в нищете или болезни.

М а н о л е (задет). Благодарю тебя за жалость. Но не нуждаюсь в ней! (Уходит.)

К л а у д и я (слишком поздно). Ман!

Входит  К р и с т и н а, веселая и оживленная. Она босиком, сандалии в руке, чувствуется, что под легким платьем тело ее еще влажно.

К р и с т и н а. Здравствуйте, мадам. Здесь нет маэстро?

К л а у д и я (неприязненно оглядывает ее). Нет. Он позволил себе на минутку отлучиться.

К р и с т и н а (которая не понимает, застенчиво улыбается, как человек, который не понял, но не хочет показать этого. Минуту спустя все же признается). Не понимаю. (Взгляд Клаудии заставляет ее придирчиво осмотреть себя. Смеется с облегчением.) Я и не догадалась, почему вы на меня так смотрите. По траве босиком шла. Не обсохла еще как следует. Меня мама прогнала. Говорит, похудеешь, если будешь долго сидеть в воде. Зато ночью, когда луна, я бегу поплавать, только чтоб мама не знала. Позавчера я часа три из воды не вылезала. Рассветать начало. Вы любите плавать? (Болтая, усаживается на скамейку, обтирает ладошкой ступни, стряхивает песок, обувается. Проделывает все это с непринужденностью молодого зверька.)

К л а у д и я (чувства ее противоречивы: юность Кристины раздражает ее и в то же время пленяет). Сколько сантиметров у тебя в талии, девочка?

К р и с т и н а. Не знаю. Тридцать два, кажется. (Слегка озабоченно.) Я слишком тощая.

К л а у д и я. Ничего, ты еще пополнеешь. После тридцати лет мышцы начинают понемногу ослабевать, кожа теряет блеск и эластичность, глаза — ясность…

К р и с т и н а (хохочет). Ого, до тридцати мне еще далековато! В тридцать человек уже ста… (Пугается своего промаха.) То есть уже не очень молод. Но вам чего беспокоиться! Вы такая красавица! А я похожа на маму. Она некрасивая.

К л а у д и я (до некоторой степени обезоружена). Она хорошо держится. А что ты думаешь делать осенью? На какой факультет поступишь?

К р и с т и н а. Если б знать! У меня ведь талантов — никаких. (Смеясь.) Мама хочет сделать из меня актрису.

К л а у д и я. А ты не хочешь?

К р и с т и н а. Не очень-то я умна, но достаточно, чтобы понять, что у меня к этому никакого призвания. Попробую на филологический.

К л а у д и я. Может быть, выйдешь замуж.

К р и с т и н а. Все равно нужно иметь свою профессию. Время домашних хозяек прошло.

К л а у д и я. Почему? А если твоим мужем будет человек в возрасте, с прекрасным положением…

К р и с т и н а (хохочет). За старика? Чтобы ставить ему банки, а потом спать с ним в одной постели?

К л а у д и я (успокаиваясь, с зарождающейся улыбкой). Встречаются пожилые мужчины, полные привлекательности и… Видишь ли, я буду играть осенью в пьесе Чехова… в «Чайке»… Ты ее знаешь?

К р и с т и н а (смешавшись). Да, я ее читала, давно… то есть… (Чистосердечно.) Нет, не знаю.

К л а у д и я. Там речь как раз о девушке твоего возраста, которая полюбила мужчину почти сорока лет, знаменитого… писателя.

К р и с т и н а (скептически). И чем кончилось?

К л а у д и я. У писателя была старая приятельница, актриса. Ее роль я и буду играть. Он увлекает девушку, делает ее несчастной, потому что зрелый мужчина никогда не найдет в девочке твоего возраста того, что его может привязать по-настоящему. Речь идет о влечении чисто чувственном. Он тянется к ней, как тянулся бы к первой спарже или раннему помидору. Но ранние плоды быстро проходят, превращаются в супы и маринады.

К р и с т и н а. Ну, такие истории случались при царе Горохе.

К л а у д и я. Ты думаешь, мужчины переменились?

К р и с т и н а. Не знаю. Девушки переменились. Как может теперешняя девушка влюбиться в пожилого мужчину? Разве что притворится ради выгоды. Есть еще такие.

К л а у д и я (смеется и целует ее). Ты прелесть.

К р и с т и н а. Когда я расскажу девчонкам, что вы поцеловали меня, они умрут от зависти.

К л а у д и я. Ей-богу?..

К р и с т и н а. Еще бы… быть настолько близкой с Клаудией Роксан! (Пауза. С огорчением.) Скажите, вы на самом деле думаете, что семнадцатилетняя девушка всего лишь спаржа?

К л а у д и я (смеется). Я тебе объяснила только, почему зрелый мужчина не может по-настоящему полюбить юную девушку. Настоящая любовь предполагает общность мыслей, взаимное уважение, наконец, полное понимание, должны существовать известные мостики. Гёте было почти шестьдесят лет, а Беттине — только около двадцати двух, когда они познакомились. Это не помешало ему писать о ней, что она невыносимый слепень, который досаждает ему всю жизнь.

К р и с т и н а. Воображалы они.

К л а у д и я. Кто?

К р и с т и н а. Эти зрелые мужчины. Что, у нас сердца нет, и головы, и проблем? Ой-ой, еще сколько проблем! И комплексы у нас есть! Прежние девушки были счастливыми дурочками.

К л а у д и я (обнимая Кристину, откровенно хохочет). Ты меня пугаешь, Кристина.

В л а д (появляясь на пороге). Извините. Я, кажется, прервал конфиденциальную беседу. Но ведь я последовательно играю роль театрального злодея.

К л а у д и я. У тебя очень подходящая голова.

В л а д. Это и заставило меня обзавестись плохим характером. Надо было приспособить его к внешности. (Садится.) Кристина, хочешь быть душечкой, принести мне лимонаду? Жара меня пришибла.

К р и с т и н а. Конечно. Вы тоже хотите, сударыня?

К л а у д и я. Ну, раз уж ты идешь…

К р и с т и н а  уходит.

В л а д (провожает ее взглядом). У нее красивые ноги.

К л а у д и я. В твоих желаниях ни капли скромности.

В л а д. Другие неприлично скромны. Тайные порывы более непристойны.

К л а у д и я (вздрогнув). Опять изобрел что-нибудь безобразное?

В л а д (смеясь). Вы очень хорошо знаете, что я ничего не изобретаю. Хотя не настаиваю. Возможно, что изобретаю все же.

К л а у д и я. Даже его ты ненавидишь?

Прямой вопрос произвел на Влада глубокое впечатление.

В л а д (опускает голову и некоторое время молчит). Я много раз спрашивал себя. Противно быть только половиной кого-то. Нечистой половиной, темной и бесплодной. Подчас, когда я задумываюсь, как совершенна и полна была его жизнь, мне чудится, что во мне он освободился от всего темного и сомнительного, что было в нем самом. Как в помойное ведро.

К л а у д и я. То, что ты говоришь, жестоко.

В л а д (усмехаясь). Может, он продался дьяволу, а я — плата.

К л а у д и я. Это жестоко, но, к счастью, несерьезно. Слишком банально, Влад.

В л а д. Что вы знаете! Я верю в дьявола.

Появляется  К р и с т и н а.

К р и с т и н а (протягивая поднос со стаканами). Пожалуйста, со льдом.

В л а д (беря стакан). Отведай ты сперва, чтоб был уверен, что не отравлен буду.

Кристина смеется.

Я не шучу. (Протягивает ей стакан.)

Кристина почти вынуждена смочить губы.

Где целовала ты стакан? (Пьет, потом декламирует.)

«О, дай мне, дай, не говори о страхе,

Любовь, дай сил! Они ж дадут спасенье…»[9].

(Клаудии.) Правильно? (Пауза. Шутливо.) Гм! Заметьте, не умираю. Театр! Театр! (Подходит к столу, на котором лежат газеты.) Что еще пишут в газетах? Сегодня у нас пятнадцатое. (Разворачивает газету.)

В течение всей этой сцены Клаудия наблюдает за ним с любопытством, Кристина же — с недоумением.

К р и с т и н а (хватается за вопрос Влада, который ей напомнил о чем-то). Ой, который час? В двенадцать должны передавать по радио письмо маэстро. (Спешит в холл к радио, которого не видно.)

В л а д. Какая непоправимая утрата!

К л а у д и я (с горькой иронией). Какая спокойная и безоблачная атмосфера царит в этом доме!

В л а д (ворчит, уткнув нос в газету). Не правда ли? (С пафосом.) Под солнцем человеколюбивых идей здесь зреют обильные и грузные плоды. (Кивает головой в сторону холла, откуда раздается голос Маноле Круду, транслируемый по радио.) Слушайте.

Г о л о с  М а н о л е. «…между миром и разрушением. Я горжусь тем, что могу откровенно заявить, что являюсь деятелем искусства своей страны, идущим по ее нынешнему пути. Я протягиваю вам братскую руку, ибо искусство всегда было и есть знамением могущества человека, противостоящего хаосу и смерти».

Г о л о с  д и к т о р а. Мы передавали открытое письмо скульптора Маноле Круду, адресованное художникам всего мира.

К р и с т и н а  выключает радиоприемник и появляется на пороге холла.

В л а д (Клаудии). Поглядите на нее, она взволнована! (Кристине.) Поняла и прониклась?

К р и с т и н а. Где умом не понимаю, понимаю сердцем. Все было очень ясно.

В л а д. Ничто не ясно, барышня. Ясность — обман человека. И наш старик — большой жулик. (Уходит.)

К р и с т и н а. Госпожа Клаудия… вы про него думали, когда говорили о той пьесе, где молодая девушка полюбила одного…

К л а у д и я (поражена). О Владе?

К р и с т и н а. Так я и предполагала.

К л а у д и я. Нет. Я имела в виду человека, у которого талант и возраст Мана, к примеру.

К р и с т и н а. Маэстро?

К л а у д и я. Ну да. Что скажешь?

К р и с т и н а. Хорошо, но ведь маэстро не такой, как все остальные. Как вы можете думать о… Он — гений, почти бог…

К л а у д и я (нетерпеливо, вставая). Бог, у которого больное сердце и радикулит и которому пятьдесят восемь лет. (Направляется в холл.)

На пороге ей встречается  М а н о л е.

М а н о л е (примирительно). Клаудия, если ты не передумала, мы можем пройтись…

К л а у д и я. Нет настроения. К тому же… (Оборвав на полуслове, прислушивается к шуму автомобиля.) Кто это приехал?

Проходит минута ожидания, потом с чемоданом в руке появляется  Т о м а. Это великолепный молодой парень, блондин, атлетически сложен.

К р и с т и н а (радостно взвизгнув). Тома! (Бросается к нему.)

Т о м а (пожимает ей руки, вглядывается в нее). Ты, Кристи? (И легко, как ребенка, подхватывает ее на руки, громко целует в обе щеки.)

К р и с т и н а. А мы раньше субботы тебя не ждали.

Т о м а. А я смог приехать пораньше. (Оборачивается к Клаудии.) Целую руку.

К л а у д и я (радостно). Со счастливым возвращением, Тома.

Т о м а (уже перед Маноле. С открытой и пленительной улыбкой протягивает ему руку). Папа!

М а н о л е (скрывая волнение). Поглядите, какой у меня великолепный парень! Ты не хочешь обнять отца? (Обнимает его, потом опять вглядывается, восхищаясь.) Кажется, ты самое удачное из всех моих творений. (Хохочет и берет его за руку.) Как хорошо, что ты приехал, мальчик!

Гаснет свет.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Ночь. На садовой скамейке беседуют  М а н о л е  и  Д о м н и к а.

Д о м н и к а. На той неделе ты вовсе не приходил.

М а н о л е. Нет, не приходил. И больше не приду.

Д о м н и к а. Видать, совсем гонишь меня с глаз долой? Я думала, хоть ночью нет-нет да повидаю тебя.

М а н о л е. Я не гоню тебя.

Д о м н и к а. Шарахаешься, будто боишься меня.

М а н о л е. Что тебе померещилось? Чего мне тебя бояться?

Д о м н и к а. Ну вот, говорю, как глупая баба. Видать, этой ночью тебе плохо было, коли пришел.

М а н о л е. Откуда знаешь?

Д о м н и к а. Примечаю, что меня тогда ищешь. Только ночью и когда тебе плохо.

Маноле молчит.

Запомни, из дому я не уйду.

М а н о л е. Зачем уходить? Тебя кто гонит?

Д о м н и к а (помолчав). Ох, сынок, сильно тоскуют мои косточки. Не ухожу, потому есть пока нужда во мне. Я тебя кормила, я тебя на руках носила, я…

М а н о л е. Знаю, знаю, не охай больше.

Д о м н и к а. Не охаю я. Говорю. Им-то то же самое говорю.

М а н о л е. Кому — им?

Д о м н и к а. Старикам своим. Матушка-то говорит: «Эй, девонька, приходи. Ночь уже. Что шататься тебе по чужим?» И батюшка тоже глядит на меня с укором. А я им говорю: «Милые мои, не могу уйти, Маноле вернулся домой! Я его ходить учила. А до ночи есть еще время». Тогда батюшка почнет, почнет ковырять палкой землю, глянет на меня опять да скажет матушке: «Оставь ее, совсем она помешалась… Пусть ее, может, она знает что». И уходят они, на лице роса, а в руках туман. Но не гневаются. Потому снова приходят. Как и не устанут, не знаю.

М а н о л е (с глухим страхом). Иди и ложись, няня. Иди отсюда.

Д о м н и к а (поднимаясь). Видишь, вот опять гонишь меня. Но из дому я не уйду, так и знай. Кто о тебе позаботится? (Бредет прочь. Немного язвительно.) И скажи ты Аглае, пусть она мне молочка дает, а то сунет мяса, а я его разжевать не могу. (Исчезает.)

М а н о л е. Дожил до того, что боюсь болтовни выжившей из ума старухи. Заснуть бы мне, заснуть!.. Нет, не нужно. «Сон разума порождает чудовищ»{23}. Какая душная тишина в этой ночи. Будто остановилось время и неподвижность его давит немыслимой тяжестью на землю. (Вскидывается, как человек, которого душат. Вдруг вскрикивает.) Кто там?! Кто там крадется?

Из темноты, испуганная и смущенная, выступает  К р и с т и н а.

К р и с т и н а. Я, Кристина.

М а н о л е (опять опускается на скамью и разражается безудержным смехом. Но внезапно останавливается). Куда ходила ночью?

К р и с т и н а. Купалась.

М а н о л е. Сейчас?

К р и с т и н а. Да, глядите, у меня волосы мокрые. (Делает шаг к Маноле.)

М а н о л е. Не приближайся. Поищи, там должна быть скамья. Нашла?

К р и с т и н а. Да.

М а н о л е. Садись и рассказывай.

К р и с т и н а. Что рассказывать? Я люблю ночью, когда луна и тепло, покупаться в озере. Мадам Клаудия знает это. (Собирается встать.) Можно идти?

М а н о л е. Останься еще. (Почти умоляюще.) Тошно мне, Кристина.

К р и с т и н а. Вы плохо себя чувствуете?

М а н о л е. Мне очень хорошо. Что вы все время пристаете ко мне с этим вопросом? Словно всех удивляет, что я еще жив… Почему ты не отвечаешь?

К р и с т и н а. Потому. Что я ни скажу, все плохо получается.

М а н о л е. Ты сидишь там, и я едва угадываю тебя. И в самом доле, лучше уж ты молчи. Как статуя в боскете{24}. (Тихо смеется.) Но у статуй есть свои голоса, и я их слышу.

К р и с т и н а. Тогда вы и меня слышите, когда я молчу?

М а н о л е. Столько, сколько нужно. (Глухо.) Насколько хватит смелости суметь. Я ощущаю трепет твоего дыхания, знаю, что у тебя влажные волосы, что вся ты пахнешь травами. Я слышу жизнь в тебе.

К р и с т и н а (с храбростью, которая ей кажется сверхчеловеческой). Почему вы сказали, что…

М а н о л е. Что?

К р и с т и н а (едва решается повторить его слова). «Насколько хватит смелости суметь». Так вы сказали.

М а н о л е. Потому что я старик, Кристина, а ты — ребенок. Ты заметила, что я ни разу не спросил тебя, зачем ты поцеловала мне тогда руку? Предпочитаю не знать. Возможно, это было из жалости.

К р и с т и н а. Жалости?! Из обожания! Раньше, когда вы говорили со мной, я не могла поверить, что вы не разыгрываете меня. Я такая глупая, никчемная девчонка… Как могу я заинтересовать вас хоть чем-то? Знаю, быть того не может. Но это неважно… Я бы за вас жизнь отдала.

Маноле молчит.

Почему вы теперь молчите? Я сказала что-нибудь неприличное?

М а н о л е. Кристина… Уже поздно. Иди и усни. Доброй ночи, дорогая моя.

К р и с т и н а (прошла половину расстояния, отделяющего ее от Маноле. Сдавленным голосом). Спокойной ночи. (Медленно идет к выходу.)

М а н о л е. Кристина!

Кристина останавливается и оборачивается к нему.

Хочу, чтобы ты знала одну вещь, которой ты, возможно, не поймешь сейчас. Для меня ты значишь гораздо больше, чем можешь представить, потому что ты, присутствие твое… это жизнь. Понимаешь?

К р и с т и н а (отрицательно качает головой, потом с восхищением, в котором сквозит детскость, восклицает). Как хорошо! (И бежит.)

Медленно светает.

М а н о л е (растирает утомленное лицо). Какая разложившаяся маска! (Вызывающе.) Ну и что? Я не первый выживший из ума старец.

Свет гаснет.

М а н о л е (тихо насвистывая, разглядывает наброски, Аглае, которая возится в холле). Когда начну работать снова, сделаю вашу девочку в бронзе. (Потирает руки.) И это будет скоро. Скажите Николаю, чтобы привез мне глины.

А г л а я. Да, маэстро. Как будет счастлива Кристина! Она, которая боготворит вас, увидит себя изваянной вами! (Вздыхает.) Эх, бедная девочка…

М а н о л е. Что вы ее оплакиваете?

А г л а я. О будущем подумалось. Что она знает сейчас? Смеется и радуется, думает, что весь свет ее и что так оно всегда и будет.

М а н о л е. Все молодые думают точно так же. Потому что они молоды.

А г л а я. Но Кристина — девушка бедная. Здесь она привыкла к другой жизни, к другим людям.

М а н о л е. Ей нужно получить специальность. И потом, кажется, здесь она в своем доме.

А г л а я (смеясь). Ее дом! Вообразите, маэстро, что однажды она поймет, что ее здесь только терпят. Лучше всего для нее выйти замуж и обзавестись собственным домом.

М а н о л е (глядит на нее). Но она еще ребенок!

А г л а я. Ну, в ее возрасте я была замужем.

М а н о л е. Глупости! Это не аргумент.

А г л а я. Мать должна позаботиться обо всем. Нашла бы я ей хорошего человека, доктора или художника… Художники зарабатывают побольше, ездят всюду, жизнь у них красивая, похожа на ту, к которой она привыкла здесь. Вот было бы хорошо!

М а н о л е. Нашли бы ей! Прошли времена, когда родители устраивали браки своих детей, исходя из собственных расчетов.

А г л а я. Ох, Кристина совсем не похожа на нынешнюю молодежь. Она доверяет мне слепо. И она не легкомысленная. Я считаю, ее идеалом и не может быть человек молодой.

М а н о л е. Подойдите поближе.

А г л а я (подходит к нему и простодушно глядит прямо в глаза). Да, маэстро.

М а н о л е (с безрассудной яростью после этого поединка взглядов). Немедленно пошлите за глиной.

А г л а я. Сегодня же. (Улыбнувшись, возвращается к своим делам.)

Маноле склоняется над набросками, но ясно, что мысли его далеко. Входит  К л а у д и я.

К л а у д и я. Доброе утро, Ман, ты не можешь дать мне машину съездить в город за покупками?

М а н о л е. Разумеется. Аглая, скажите Костике, будьте любезны.

А г л а я. Он уехал за бензином, но я скажу, как только вернется. (Оживленно.) Знаете, сударыня, маэстро хочет делать статую с Кристины. Как девочка обрадуется! Маэстро так добр и внимателен к ней! Пойду навстречу Костике. (Уходит.)

М а н о л е. Ты надолго исчезаешь?

К л а у д и я (провожает Аглаю взглядом). Что за гадюка!

М а н о л е. Почему?

К л а у д и я (пожимает плечами). Ты не сказал мне, что решил возобновить работу.

М а н о л е. Всего лишь наброски. Лепка не слишком утомит меня.

К л а у д и я. Но доктор еще не разрешил тебе.

М а н о л е. Я по горло сыт опекой! Предпочитаю умереть, говоря мгновению: «Ты прекрасно!»{25}, чем влачить бесцельное существование.

К л а у д и я. Что же олицетворяет прекрасное мгновение? Статуя Кристины?

М а н о л е (досадливо). Это будет не статуя Кристины, а скульптура «Отрочество».

К л а у д и я (иронически). Ту, которая была выполнена в Венеции, ты назвал «Весна». Повторяешься, Ман.

М а н о л е. Все художники тяготеют к определенному, крайне ограниченному кругу мотивов, творческих идей. И миф молодости был для меня дороже всего. Навязчивая идея, если хочешь.

К л а у д и я. Какое изобилие аргументов, чтобы…

М а н о л е. Но это правда. Если появляется столько ложных произведений искусства, то лишь потому, что лжехудожники даже не подозревают о необходимости… иметь мотивы. Их поиски и работы субъективны.

К л а у д и я. Ман, я не вызывала тебя на эстетический спор. Ты не честен.

М а н о л е. В том, что говорю?

К л а у д и я. Нет, в том, что избегаешь говорить. Я не знала за тобой трусости. Ох, Ман, это ужасно! (Опускается на диван.)

М а н о л е (садится рядом и с неожиданной робостью берет ее руку). Ты права. Я был трусом. И то, что случилось, ужасно.

К л а у д и я. Почему я не могу возненавидеть тебя? (Короткая пауза.) Ты так сильно любишь ее?

М а н о л е. Не знаю, называется ли это любовью. Думаю, что нет.

К л а у д и я. Но ведь она так незначительна. Девчонка, каких много… Дурочка, ограниченная, чуть смазливенькая. Что ты в ней нашел?

М а н о л е. Знаю одно: не могу остановиться. (Пристально смотрит на Клаудию.) И не хочу. Уже не хочу.

К л а у д и я (вставая). Отныне я знаю, что ко мне ты больше не вернешься никогда. Отныне и впредь ждать мне нечего. Нет, молчи. Предпочитаю не слышать слов. (Пауза.) Остерегайся Влада. Он знает.

М а н о л е (холодно). Я не желаю ничего скрывать.

А г л а я (входя). Шофер приехал.

М а н о л е. Пусть подождет.

Аглая выходит.

К л а у д и я. Не нужно. Нам нечего больше сказать друг другу. (Направляется к двери, но останавливается за спиной Маноле и обнимает его голову.) Ну, разве я не «une brave femme»[10]?

М а н о л е (целует ей руку). Ты необыкновенная женщина.

К л а у д и я (с печальным юмором). Ты меня всегда баловал. (Уходит. Через несколько секунд возвращается с чемоданом в руке.)

М а н о л е. Как, ты заранее решила уехать насовсем?

К л а у д и я (пытается ответить, но не может, потом с трудом). Объясни всем, что меня срочно вызвали по телефону. Хорошо?

Маноле делает движение к ней, но Клаудия знаком останавливает его. Прикладывает палец к губам и сперва медленно, потом стремительно направляется к выходу. Маноле подходит к окну и смотрит на улицу. Слышен шум отъезжающей машины. Он стоит неподвижно, в то время как из сада доносятся голоса Кристины и Тома. Потом их смех. Хохоча, они проходят через сад. Оба в шортах, с теннисными ракетками и включенным транзистором в руках, и они не замечают Маноле, который стоит в глубине холла. Тома пытается стукнуть Кристину ракеткой, та, смеясь, уклоняется от удара.

Т о м а. Это только предупреждение. Раз ты нахалка, я надеру тебе уши.

К р и с т и н а (хохоча). Павлин. Точь-в-точь павлин. Ну, танцуй, если храбрый.

Т о м а (делает несколько танцевальных па). Это не идеально, но ты должна признать, что ритм я чувствую.

Кристина тоже начинает танцевать, оба составляют очень грациозную пару. В л а д, который появляется из какого-то угла сада, внезапно заражается хорошим настроением и, схватив какие-то металлические тарелочки, принимается грохотать, как целый оркестр, и танцует, как беснующийся шаман. Кристина и Тома останавливаются, смеются, глядя на него, и аплодируют.

Т о м а. Браво! Браво!

В л а д (пристукивая тарелками и подергиваясь в своем диком танце, декламирует нараспев).

Духи меня захватили! Голос их — голос мой!

Мне духи открыли! Семь трагедий и любовь.

(Останавливается и склоняется в поклоне перед Кристиной и Тома.)

Т о м а (хохоча). Что это, Влад?

В л а д. Понятия не имею. Я был одержим. Атомный шаман. Ну как дела с теннисом?

Т о м а (по-мальчишечьи хватает Кристину за шею). В пух и прах разбил. Но кролем она здорово плавает. (Взъерошивает ей волосы.)

К р и с т и н а (отвечает тумаком). Все говори, хвастун! Пять минут тридцать секунд до острова!

Т о м а (глядит на часы). Двенадцать. Голову на отсечение, что мест на стадионе нам уже не достанется. Даю тебе четверть часа. (Шутливо.) Хватит?

К р и с т и н а (смеясь). Законно. (Дурашливо подпрыгнув, бегом пересекает холл, так и не заметив Маноле, и исчезает.)

Т о м а (Владу). Ты не идешь?

В л а д. Меня спорт не интересует.

Т о м а. А тебе не повредило бы заняться спортом. Ты чересчур скованный. Даже когда хочешь казаться веселым.

В л а д. Что ты имеешь в виду?

Т о м а. Только то, что сказал. Ты всегда был немного мрачным, а теперь ты будто страдаешь и печенью, и желудком, и метафизическими коликами. (Заботливо.) Что-нибудь не получается, старик?

В л а д. Чепуха! Твои домыслы. Извини за неточность выражений.

Т о м а (смеется). Тогда хорошо. Пойду переоденусь. Может, все же пойдешь с нами?

Влад отрицательно качает головой.

(Делает приветственный жест и входит в холл. Видит Маноле.) Доброе утро, папа. Мы не знали, что ты здесь. Тебя не очень обеспокоили наши вопли?

М а н о л е. Нет. Вы куда-то уходите?

Т о м а. На матч. Пообедаем в городе. А вечером, вероятно, пойдем немного потанцуем.

М а н о л е. Кристина не привыкла выходить по вечерам.

Т о м а (смеясь). Какой ты ретроград, папа! Она взрослая девушка. И потом, она же идет со мной. (Выходит.)

Маноле, сжавшись, снова поворачивается к окну. Входит Влад, прислоняется к двери.

В л а д. Под счастливыми звездами рождаются некоторые.

Маноле не отвечает.

Молод, красив, одарен, обворожителен, в его возрасте работать в Дубне — чего еще можно желать? Впрочем, думаю, ему достаточно пожелать, чтобы тут же все исполнилось. Он станет ученым с мировой известностью, академиком и кончит на постаменте, в виде статуи.

М а н о л е (поворачиваясь и опускаясь в кресло). И брату своему завидуешь?

В л а д (ошеломленно). Значит, ты знал, что я тебе завидовал? И ничуть не беспокоился? Я говорю в прошедшем времени, ибо и эту чашу я выпил до дна. Да, какое-то время я завидовал тебе ужасно. Ты был таким сильным рядом с моей слабостью, таким уверенным рядом с моими сомнениями. Ты раздавил меня своей тяжестью, как лягушку.

М а н о л е. Не разыгрывай мелодрамы, Влад.

В л а д. И не думаю. Тем более что лягушка сохраняет за собой право противиться силе, которая раздавила ее. Знай, я не верю в твое искусство Прометея со здоровой печенью.

М а н о л е (без гнева). Не пойму, где я нахожу терпение, чтобы выносить все твои наглости?!

В л а д. Источник один и тот же: тебя это не трогает. Это-то и бесит меня. Кто может тебя задеть?! Только… (Разражается смехом.)

М а н о л е. Какая еще гадость пришла тебе в голову?

В л а д. Речь идет о чем-то более опасном: об идее! Я подумал об ахиллесовой пяте, и…

М а н о л е (усмехаясь). Поглядим, чем ты мне угрожаешь.

В л а д. Если говорить о Тома, то он сделан из того же теста, что и ты, — он избранник судьбы. Точное повторение тебя. Такое же счастливое равновесие, то же отсутствие проблем и сомнений, та же жизнеспособность, та же вера в разум. (Возобновляя буффонаду.) «И сотворил господь человека по образу и подобию своему»{26}. Сегодня я настроен на библейский лад. Но по чьему подобию создал он дьявольские творения? Тоже по своему же? Это логично! Из ничего ничто и создается.

М а н о л е. Если я правильно понял, дьявольское творение в данном случае ты, так как я — бог-отец.

В л а д. Звучит устаревшей метафорой, но я верю в это. Тома ты отдал свет, а мне — всю тьму свою.

Маноле улыбается.

Я подозревал, что это тебя позабавит. У тебя слишком много здравого смысла, чтобы принимать всерьез подобное толкование, почти символическое.

М а н о л е (почти шепотом). Что ты знаешь о мраке, Влад? Не пляши на канате.

В л а д. Знаю, что в каждом из нас существуют глубины, темные и неопределенные, где раскрываются злые пасти пещер.

М а н о л е. Помнишь офорт Гойи «Сон разума порождает чудовищ»? Не дразни чудовищ, Влад!

В л а д (поражен услышанным. Очень заинтересованно). Но ты не веришь в них, отец. Ведь правда?

М а н о л е (глядит на него, потом вспыхивает). Что ты шпионишь за мной, чего домогаешься?

В л а д. Скажи, отец.

М а н о л е. Ну да, я не желаю спать! И это всегда было девизом моего искусства: бодрствовать. Я никогда не создавал недоносков и чудовищ. Я человек. И по-моему, человек свободен и могуч. (С вызовом, в котором пробивается нота отчаяния.) Свободен и могуч!

В л а д. Я ждал живого ответа, а ты преподнес мне проповедь.

М а н о л е. Если бы ты ее понял… Но ты одурманен литературой, желчью и сарказмом. Избранники жизни! Тем, кого ты называешь так, звезды ничего не подарили! Они просто верят в человеческое достоинство и узнают, что в безграничности вселенной, враждебной или безразличной, одно лишь решение возможно для человека — до конца быть верным себе, сопротивляться страху перед бездной, биться с неизведанным и завоевывать землю для человека. (Переводит дыхание, почти спокойно.) Жизнь заслуживает любви именно потому, что она создала нас людьми, а не камнями или шакалами.

В л а д. Возможно, приятнее быть камнем или шакалом.

М а н о л е. В тебе есть и то и другое. Кто не верит в человека, верит в чудовищ. Между Никой Самофракийской{27} и шумерскими фигурами{28} нет тысячелетий, всего лишь ниточка. (Словно про себя.) Нить паутины.

В л а д. Достоинство человека! Какая жалость, что вера не изготовляется в лаборатории, как химический препарат. Отведал бы и я этого эликсира. (Зевает.) Ах, какая скучища… Мы и зрителям надоели с нашей дискуссией. Ну-ка, зритель, выходи на сцену. Наверное, и тебе есть что сказать. (Делает приглашающий жест в сторону холла кому-то незримому.) Входи!

К р и с т и н а (входит, смущенная тем, что ее обнаружили). Пожалуйста, простите меня… но я вошла потому, что не знала, что здесь разговор, и… (Оправдываясь.) Я не слушала!

В л а д. Хватит извинений! Мы другого и не ждали. Ведь свойство публики — не слушать.

М а н о л е. Оставь девочку в покое. Едешь в город, Кристина?

К р и с т и н а. Да, на матч, с Тома. (Застенчиво.) Вам не хочется, чтобы я ехала?

В л а д. Какие удивительные вопросы ты задаешь. Почему бы ему не хотеть?

К р и с т и н а. Мне показалось, что… Я хотела сказать, может быть, я нужна маэстро. (В замешательстве.) Знаете, мадам Клаудия уехала. То есть, конечно, вы знаете… Но она не говорила, что собирается уезжать.

В л а д (заинтересованно). Совсем уехала?

М а н о л е. Ей позвонили из Бухареста.

В л а д. Ах, телефон! Дьявольское изобретение!

М а н о л е. Ну, давай, Кристина, отправляйся, чего ты ждешь?

К р и с т и н а (тоненьким голосом). Я жду Тома.

Появляется  Т о м а.

Т о м а (торопливо). Готова? (Хватает ее за руку, кричит.) До свидания! (Кристине, которую тащит за собой.) Побыстрее, побыстрее!

Оба уходят.

Г о л о с  Т о м а (кричит). Влад! Не ждите нас к ужину.

В л а д (без надобности повторяет с иронией). Сказал, чтобы мы не ждали их.

Маноле поднимает голову.

Какая прелестная пара получается из Тома и Кристины, правда?

М а н о л е (помолчав. В его голосе и усталость, но и глухая угроза). Надеюсь, теперь уйдешь и ты?

В л а д. Ты меня гонишь? А я так надеялся на продолжение нашей приятной дискуссии. Я так ужасно соскучился! Кажется, я мог бы совершить что-нибудь невероятное, нелепое. Но непременно нелепое и неприличное!

М а н о л е (вскочив, делает шаг и, дерзка руки за спиной, тяжело глядит на сына). Уйди лучше!

В л а д (вздрагивающим от волнения голосом, но внешне непринужденно). Скажи, ты любишь эту девчурку?

М а н о л е (после продолжительного молчания). Напрасно. Я тебя не ударю.

В л а д (мгновение колеблется, но, сдавшись, направляется в сад. Подойдя к выходу из холла, останавливается). Знаешь, папа, я пришел к выводу, что ты прав. Я всего лишь дилетант, который не знает, чего хочет. (Пауза.) С сегодняшнего дня я отказываюсь от скульптуры. (Пауза. С глубоким отчаянием.) В тридцать лет — я человек без ремесла. Без смысла.

Маноле, который стоит спиной к нему, в профиль к зрителям, вздрогнул. Неуловимо возникает какой-то жест, но он быстро пресекает его и остается неподвижен.

(Не дождавшись ответа, продолжает бесцветным, усталым тоном.) Ах да. Я должен признаться еще кое в чем. Я утверждал, что не завидую тебе больше. Это потому, что теперь… я тебя ненавижу.

Но Маноле по-прежнему не реагирует на его слова. И Влад спешит уйти. Через два-три шага он прижимается к стене. Рыдания сотрясают его плечи. Потом он идет к выходу из сада. Маноле медленно поворачивается лицом к публике. Стоит так, неподвижно. Только кулаки, до сих пор стиснутые, медленно разжимаются в жесте отказа и бессилия.

Затемнение.

Обеденное время. К р и с т и н а  разбирает почту, делая пометки.

А г л а я  задумчиво глядит на нее, не зная, как начать разговор.

К р и с т и н а (про себя). Приглашение на концерт в филармонию, стенограмма заседания художников, письмо от норвежского скульптора. На это нужно ответить. (Матери.) Ему пишут, что, если б он не знал его искусства, его постигло бы крушение в бесплодных и анархических поисках. Представляешь? Счет за газ. Это тебе… Коктейль в бельгийском посольстве… (Погружается в мысли, потом важно раскланиваясь.) «Bonjour, monsieur… Merci. Oui, il fait très chaud, madame…»[11]. Но думаю, будет дождь.

А г л а я. Что с тобой творится?

К р и с т и н а. Какими они бывают, эти приемы в посольствах? (Смеется.) Я, наверное, умерла бы от волнения. Нужно все время быть изысканной и интеллектуальной… Держаться так, словно ты и внимания не обращаешь на такое множество дипломатов и лакеев…

А г л а я. Вот и выходи замуж за того, кто будет тебя водить туда.

К р и с т и н а. За какого-нибудь министра, да? (Продолжает разбирать почту.) Заседание в Академии… Я решила. Осенью сдаю экзамены в агрономический. Так сказал Тома.

А г л а я. Что еще сказал тебе Тома?

К р и с т и н а. Будто у нас есть время болтать! Хохочем, занимаемся спортом, танцуем. Говорит, пусть это будут настоящие каникулы, чтобы ни о чем не думать. Иногда он устраивает мне головомойку, что, мол, читаю я мало, что останусь неучем. Он прав. Однажды даже рассердился: я сказала, что Достоевский был марксистом.

А г л а я. А он разве не был?

К р и с т и н а (смеется). Иногда я такая дура!

А г л а я. А еще?

К р и с т и н а. Еще? Что учиться надо, человеком делаться. Знаешь, он очень сознательный, не то что я, понаслышке. Он такими вещами не шутит. Да что там, современный человек!

А г л а я (выказывает признаки нетерпения). А он не ухаживает за тобой?

К р и с т и н а. Тома? (Разражается хохотом.) Да ведь мы друзья с детства, мама. И вообще, разве за мной можно ухаживать? Вот бы он повеселился, скажи я ему!

А г л а я. Уймись, прошу! Учти, я бы ничего против не имела. Только бы маэстро не рассердился за то, что ты уделяешь ему мало внимания… Понимаешь… Он очень к тебе привязан.

К р и с т и н а. Так он ведь знает, что я его обожаю. Я ему прямо сказала. Чего ты так глядишь? Ей-богу!

А г л а я (ошеломленно и крайне заинтересованно). Ну? Что он тебе ответил?

К р и с т и н а (становится очень серьезной). Я не могу тебе сказать. Это мой талисман. Если со мной что-нибудь случится, даже несчастье, мне достаточно будет вспомнить его слова — и опять все встанет на место.

А г л а я (обрадованно). Браво, Кристина. Я знала, что ты разумная девочка. Бегу за покупками. (Уходит.)

К р и с т и н а (одна). Он мне сказал: «Ты — жизнь!» (Прикладывает ладони к щекам и издает короткий, взволнованный и счастливый смешок, словно ей не верится.) Я! (Довольно вздыхает.) Ах, как хорошо жить! (Возвращается к бумагам.) Только эта стенограмма длинна, как великопостный день. И почему это так много говорят на заседаниях, и все про одно и то же?! Как ее уложишь в две странички? (Работает.)

Со стороны сада появляются  М а н о л е  и  Т о м а, у которого через руку перекинут купальный халат.

Т о м а. Он захлопнул дверь перед моим носом и заперся. Ты, отец, думаешь, у него действительно нет таланта?

М а н о л е. Гораздо больше, чем у других. Но он отравлен дурной литературой и навязчивым стремлением к оригинальности. Большому таланту безразлично, находят его оригинальным или нет.

Т о м а. В тридцать лет открыть бесполезность своего существования трагичнее, чем обнаружить, что ты болен проказой.

Они подходят к холлу, и Кристина, услышав голоса, выходит на порог.

К р и с т и н а. Учтите, я здесь.

Т о м а. У нас нет секретов, Крис.

М а н о л е. Не забудь, что с завтрашнего дня ты начинаешь мне позировать, Кристина.

К р и с т и н а. Хорошо, маэстро. (Возвращается к своему столу.)

М а н о л е (сыну). Мне привезли глину, и я возобновляю работу. Мелочи пока.

Т о м а (глядит в сторону холла). Ужасно хорошенькая! Она сделалась очаровательной, правда? (Пауза.) Если бы у нее была еще хоть какая-нибудь специальность…

М а н о л е. В прежние времена таланты, искавшие своего пути, работали в мастерских под руководством мастера и даже за его подписью. Сегодня же они наводняют мир подражательными опусами. Гораздо лучше, что Влад нашел в себе силы остановиться, пока не обнаружит, что у него есть о чем сказать. (Садится.)

Т о м а (улыбаясь). Каким выдуманным мне представляется весь этот мир… Столько проблем, более важных…

М а н о л е. Чем искусство?

Т о м а. Это только по-моему, папа.

М а н о л е. Объясни, мне интересно. А то, что делаю я, тебе тоже кажется неважным?

Т о м а (торопливо). Этого я не говорил. Только я, должно быть, стал менее восприимчив к искусству.

М а н о л е (грустно смеется). Вот я отвергнут и другим своим сыном. Как король Лир{29}. Какое удовлетворение получил бы Влад, услышь он тебя, ведь он утверждал, что ты мой духовный наследник.

Т о м а (нежно). Так он прав, папа. Я чувствую, насколько я — твое дитя. Но будь тебе сегодня двадцать четыре, кто знает, возможно, и ты сделался бы физиком, а не скульптором. Тебе не кажется, что по сравнению с устремлениями и гигантскими возможностями познания наукой мир искусства стал слишком мал?

М а н о л е. Следовательно, ты больше не воспринимаешь Рембрандта{30}, Фидия{31}, Баха{32}?

Т о м а. Воспринимаю. Но их произведения приходят ко мне из прошлого, неся на себе груз истории развития человеческого духа, символизируя драмы и этапы. Потому-то они и вызывают во мне трепет братского единения. В то время как в нынешнем искусстве я редко угадываю сущность бытия. Между твоим миром и миром моих исследований — пропасть геологической эры. Ничего не поделаешь, папа, — искусство не впервые изживает себя и умирает.

М а н о л е. А будущее?

Т о м а. Допускаю, что, когда установятся новые отношения между человеком и вселенной, появится и новое искусство, способное их отразить.

М а н о л е. Новые отношения! К тому времени человек утеряет понимание своей человечности. Потому что только это изжитое и усталое, как ты называешь его, искусство воспитывает эту человечность. Твой брат уже вопит об «устаревшем мифе человека».

Т о м а (улыбаясь). Пап, я все же не превратился в робота. И, поверь, совсем не хочу теоретизировать. Зачем ты придаешь столько значения вопросу личного вкуса, да еще изложенному, возможно, легкомысленно. Я знаю, ты большой художник. (Заметив Кристину.) Кристина, пойдем искупаемся?

К р и с т и н а, которая появилась на пороге с листком бумаги в руках, кивает ему головой в сторону Маноле.

Папа, можно она пойдет со мной?

М а н о л е (глядя на него почти с неприязнью). Нет. Она мне нужна!

Т о м а (с шутливым жестом бессилия, Кристине). Я буду на пляже до обеда, если кончишь, приходи. Я должен наконец научить тебя, чтобы ты не выставляла из воды руки, словно мачты. До свидания. (Безмятежный, пересекает сцену и уходит.)

Слышен его свист: «Чао-чао, бамбина».

М а н о л е (хмурится под взглядом Кристины). Знаю, что он не прав. Но все-таки он отрицает меня.

К р и с т и н а. Маэстро, почему вы грустите?

Маноле молчит.

(Испугана его молчанием.) Почему вы не отвечаете? (Прикасается к его руке.)

М а н о л е (сильно вздрогнув). Кристина! (Хватает ее за руки и безудержно целует их.) Ты здесь. Ты рядом со мной, правда?

К р и с т и н а (растерялась; начинает понимать, что происходящее гораздо серьезнее, чем она думала. Пытается высвободить руки). Нет… Нет… Прошу вас… Не надо… Не надо… (Вырвала руки.)

Маноле остается с опущенной головой. Через мгновение, очень чистым движением, Кристина легко касается его волос, гладит их. Маноле встает, пристально глядит на нее.

(Ужаснувшись, отступает на шаг. Отрицательно качает головой, почти не отдавая себе отчета в том, что делает. Наконец горестно, испуганно.) Нет… не это!

М а н о л е. Кристина!

Но девушка поворачивается и бежит. Свет гаснет. Только слышен еще крик Маноле, повторяющего: «Кристина! Кристина!» Тишина.

Затемнение.

Сад, под вечер.

К р и с т и н а. Маэстро… Вы для меня как звезда. Как сказочная звезда. Я бы хотела служить вам всю жизнь, восхищаться вами… вдохновлять вас, я никогда не выйду замуж, клянусь вам, но вы не должны думать так, потому что… (Огорченно.) Как сказать ему это?.. Потому что я люблю вас как дочь, а вы… А если мне только почудилось, и он будет смеяться надо мной? Ну конечно, мне почудилось. Я дура, разложившийся элемент. Иначе как могли мне прийти в голову такие бесстыдные мысли? А если он все же обнял меня, что мне оставалось? Позволить ему делать со мной что хочет, а потом утопиться или стать падшей женщиной. Ах, как все это страшно! И никому не скажешь! Никогда мне не сдавать вступительные экзамены. Потерянный я человек, вот кто. (Она очень несчастна.)

Входит  Т о м а. Кристина вздрагивает.

Т о м а. Не вернулся?

К р и с т и н а. Нет.

Т о м а (не слишком озабочен). Где он гуляет? Знает ведь, что ему нельзя переутомляться. Я покричал его в лесу. Добрался до самого шоссе. Как ты за ним не углядела?

К р и с т и н а. Я же тебе сказала. После, как ты ушел на озеро, мне стало нехорошо и я ушла к себе в комнату. Его я оставила здесь.

Т о м а. Может, кто-нибудь из знакомых заехал за ним на машине. Но он мог оставить записку…

К р и с т и н а. Наверное, он был сердитый и пошел прогуляться.

Т о м а. Сердитый? Думаю, что его и вправду разозлил наш спор. Я это понял слишком поздно.

К р и с т и н а. У него могли быть и другие неприятности.

Т о м а. Что такое?

К р и с т и н а. Глупости. Мне всякие глупости лезут в голову. Смотри, теперь, когда ты рядом, мне хочется смеяться. Господи, какой ужас я пережила! Скажи, Тома, ведь правда же, этот мой возраст называют «идиотским возрастом»?

Т о м а. Это ты чуточку перебрала. Что у тебя случилось?

К р и с т и н а. И все же я не читаю бестселлеров, как мама! Мне пришла в голову глупая идея, и я ужасно испугалась. Но откуда могла прийти такая идея? Знаешь, Тома, наверное, я развратная женщина.

Т о м а (ласково). Возможно. Скажи и мне, что тебя испугало?

К р и с т и н а. Нет, не спрашивай. Хорошо, что все прошло. Пропало. Испарилось и исчезло. (Смеется.) Я ощутила себя такой смешной, что неплохо бы меня сунуть под пожарный шланг, хорошенько выстирать. Знаешь что, давай прихватим Влада и пойдем втроем поищем его.

Т о м а. Влада дома нет. И вообще, папа рассердился бы. Когда я ходил один, можно было отговориться, что гуляю. Но так, организованная погоня!..

К р и с т и н а. И мама, смотрю, задержалась!

Т о м а (улыбаясь). Все будто сговорились оставить нас одних. Наверное, очень приятно иметь свой дом… Я ведь только в интернатах да в общежитиях жил.

К р и с т и н а. Теперь мы можем вообразить себя хозяевами. (Восторженно.) Хочешь?

Т о м а. Как будто мы с тобой поженились?

К р и с т и н а. Эх, поженились! Ну и вкусы! Как два брата. Или один из нас гость, а другой — хозяин. (Подчеркнуто, играя роль хозяйки.) «Ах, какая радость, мой дорогой и старый друг! Какой счастливый ветер занес вас в мою пустынь?» Тома, как ты думаешь, мог бы кто-нибудь ухаживать за мной? Но так, серьезно.

Т о м а. Подожди-ка два-три годика.

К р и с т и н а. Правда? Я еще вся из углов и… неприметная. (Хлопает в ладоши.) Как хорошо! Почему ты молчишь, что ты за гость?

Т о м а. Я гляжу, как зажигаются звезды, одна за другой, будто сигналы.

К р и с т и н а (усаживаясь подле него). Думаешь, нас спрашивают о чем-то? Или передают нам что-нибудь?

Т о м а (улыбаясь). Вероятно, и то и другое. И человек должен ответить на все эти миллионы призывов, потому что только он их принимает.

К р и с т и н а. Понимаю. Нас спрашивают, каждого из нас, о чем-то важном для всех людей, и нужно ответить всей вселенной от имени всех людей. О, Тома, ты продолжаешь писать стихи.

Т о м а (смеясь). Клянусь, нет. Я думаю только, что через два месяца я окажусь за тысячи километров отсюда. Надолго. Может быть, на годы. И не смогу уже видеть, как зажигаются звезды над тополями и над твоей головой. Что с тобой, Кристи? (Берет ее руки в свои.) Почему ты плачешь?

К р и с т и н а. Я не плачу. У меня просто немного отсырели глаза. Когда ты сказал про отъезд, я вдруг почувствовала себя такой одинокой, такой потерянной, что чуть не спросила тебя, как дура: на кого ты меня оставляешь? (Смеется сквозь слезы.) Ей-богу, не могу я уже понять, что со мной, совсем сбилась с толку. (Глядя в небо.) Ах, раскинуть бы руки и полететь далеко, далеко… до самой этой голубой туманности, и раствориться в ней, чтобы не знать больше ничего…

Т о м а. Кристи!

К р и с т и н а (вскакивая). Не читай мне больше нотаций и не смейся надо мной, слышишь? Хватит с меня. Чем я виновата, что вы все взваливаете на мои плечи такую тяжесть?

Т о м а (смеясь). Я и не думал читать тебе нотаций.

К р и с т и н а. А не повредило бы. Вот стукнул бы меня разок-другой, так я, возможно, и поняла бы, что к чему.

Т о м а. Иди сюда! (Встает, берет ее за руки и притягивает к себе. Потом внезапно целует.)

К р и с т и н а (метнулась, высвободилась, приложила руку к губам). Зачем ты это сделал?

Т о м а. Потому что люблю тебя.

К р и с т и н а (вскрикивает). Тома! (И, прижав голову к его груди, начинает плакать.)

Т о м а. Кончено, кончено! Не такое уж это большое горе. Случается и с другими. Ну-ка, подними голову, я тебе вытру глаза. (Вытирает ей глаза платком.) Если глаза у тебя полны слез, то как мне увидеть в них ответ?

Взволнованная Кристина глядит на него, потом подымается на цыпочки и тянется к его губам. Они обнимаются. За спиной Тома появляется  М а н о л е. У него растерзанный вид. Долго стоит неподвижно. Потом, после того как слышатся два-три звука, предвещающих его ужас, Маноле начинает смеяться.

Папа, что с тобой?

Маноле резко обрывает смех. Пронзительные звуки нарастают, потом мало-помалу угасают.

М а н о л е (глухим, невыразительным голосом). Уходите отсюда.

Т о м а. Мы беспокоились. Кристина и я…

М а н о л е (тем же тоном). Уходите отсюда.

Испуганная  К р и с т и н а  вырывает руку и убегает.

Т о м а. Папа, но объясни мне…

М а н о л е. Иди за ней. Чтобы не убежала с каким-нибудь козлом. Ночь и лес кишат алчными тварями с человеческим обликом, женщина же слаба. Ей нравится звериный дух.

Т о м а. Она моя невеста, папа.

М а н о л е (взрываясь). Почему ты еще здесь? Я не хочу видеть тебя. Никогда.

Т о м а (кидается к нему). Папа!

М а н о л е. Не прикасайся ко мне. (Более спокойно.) Разве трудно понять, что я не хочу тебя видеть, что я никого не хочу видеть? Тебе нужно объяснение? Я сошел с ума. Пожалуйста! Ты доволен?

Т о м а (крайне озабоченно). Привезти доктора, папа, да? Бегу за доктором.

Стремясь отделаться от сына, Маноле согласно кивает головой и машет рукой, чтобы тот шел. Т о м а  быстро уходит. В то время как Маноле выходит на середину сцены, слышится шум отъезжающего автомобиля.

М а н о л е (приблизясь к рампе). Ты победила меня, ведьма. Отныне и впредь я не стану больше прятать голову в песок, чтобы не видеть тебя, не пытаюсь убежать. Я гляжу прямо тебе в лицо! И буду видеть только тебя. (Словно наслаждаясь отчаянием.) И я создам твой образ, чтобы и другие сошли с ума от страха и отвращения. (Овладевая собой, делает несколько шагов по саду; другим тоном.) Домника! Домника!

Будто ждавшая этого зова, появляется  Д о м н и к а.

Д о м н и к а. Звал меня, Маноле?

М а н о л е. Няня, собери-ка пожитки да устрой себе постель в холле. Никого не пускай в мастерскую. Только ты можешь входить ко мне. Поняла?

Д о м н и к а. Хорошо, сынок, как прикажешь.

М а н о л е (пересекает холл и входит в мастерскую. С порога). И хорошенько запри дверь, няня! Закрой на засов. (С двусмысленной усмешкой.) Не будем тревожить сон разума, пусть себе спит. (Закрывает дверь мастерской.)

Какое-то мгновение дом, облитый лунным светом, выглядит пустым и слепым, только звучат удары молотка.

Затемнение.

В саду.

Т о м а (входящей Клаудии). Бесполезно, да?

К л а у д и я (обескураженно). Он даже двери не открыл. Передал через старуху, чтобы пришла в другой раз.

Т о м а. Клаудия, останьтесь с нами, хоть на несколько дней. Нужно что-то делать.

К л а у д и я. Почему ты не известил меня сразу? Как все произошло, Тома?

Т о м а. В тот несчастный вечер я поверил в припадок… (Ему трудно выговорить это слово.)

К л а у д и я. Безумия?

Т о м а. Да. Я помчался за доктором. Однако отец выставил его за дверь с такой вежливостью и логикой, что медик счел сумасшедшим меня. И правда, тут кроется что-то другое, но я не могу понять что.

К л а у д и я. Что говорит Влад?

Т о м а. Влад? (Издает короткий язвительный смешок.) Пробудился от летаргии, как муха в тепле. Страшно возбужден, крутится весь день вокруг мастерской, улыбается, будто посвящен в тайну. Но со мною помалкивает.

К л а у д и я (после минутного колебания). А Кристина?

Т о м а (хмуро). Очень болела. (Просительно.) Поговорили бы вы с ней, помогли узнать, что происходит, вы оказали бы мне огромную услугу. Меня она избегает или, когда встречаемся, замыкается в молчании, из которого вытащить ее я не в силах.

К л а у д и я. Мне говорила Аглая, что в тот вечер…

Т о м а (нервно). Да, и что? Это правда, папа застал нас здесь, когда мы обнимались. Но я не понимаю, зачем Аглая рассказала вам это. Глупо. Это не имеет никакого отношения к случившемуся. (С едва уловимым беспокойством.) Или имеет?

К л а у д и я. Разумеется, Тома. Состояние Кристины, несомненно, результат волнения. Ее взволновала выходка Маноле. В ее возрасте это вполне понятно.

Входит поглощенный своими мыслями  В л а д.

В л а д. Какой сюрприз! Вы хорошо сделали, что приехали, Клаудия. (Целует ей руку.)

Т о м а (озабоченно). Не понимаю, однако, почему она избегает меня. И почему молчит?

В л а д. Ты говоришь о Кристине? (Клаудии.) Он умеет решать квадратуру круга, но элементарная логическая проблема — выше его возможностей.

К л а у д и я (поспешно). Дай мне сигарету, Влад.

В л а д (подавая сигарету, с иронией). С каких пор вы курите?

Т о м а. Какая еще логическая проблема?

К л а у д и я (торопливо). Он хотел сказать, как и я, что это несчастное происшествие взволновало девочку.

В л а д (улыбаясь). Точно. Как ясно вы формулируете!

Т о м а  переводит взгляд на него, но тут же, встрепенувшись, поднимается и уходит.

(Тихо Клаудии.) Интересно бы знать, насколько вы меня считаете негодяем.

Возвращается  Т о м а.

Т о м а. Мне показалось, ее увидел. В конце концов, Кристина поправится. Она молода. Серьезнее то, что происходит с отцом. Ума не приложу, где он берет силы работать по пятнадцать часов в день.

В л а д. Рубит прямо в камне, никакой лепки.

К л а у д и я (испуганно). Да, но ведь это самоубийство. Почему вы не остановите его?

Т о м а. Как?

К л а у д и я. И что он делает?

В л а д. Страшно хотелось бы увидеть. Во всяком случае, я жду сюрприза.

Т о м а. Не знаю, что он делает, но этот беспрестанный стук молотка пробирает меня до самого мозга. (Ожесточенно.) Ничего больше не понимаю. Все превратились в какие-то бродячие ребусы. Если бы я не убеждался время от времени, что голова моя в порядке, я бы решил, что спятил.

В л а д. Иногда это предпочтительнее.

Т о м а. Прибереги для себя это удовольствие.

В л а д (опять уходя в свои мысли). Да, но что он там делает? Простите… (Уходит.)

Т о м а. Опять пошел вертеться около мастерской. (Просительно.) Клаудия, прислать вам Кристи?

Клаудия кивает. Т о м а  уходит. Клаудия опускает голову на руки и не видит, что к ней приближается  А г л а я. Та, очевидно, взволнована, поэтому меньше следит за собой.

А г л а я. Что они вам сказали? Выдумки все это, правда? (Конфиденциально.) У них не хватает смелости признать правду. Я буду кричать о ней на весь свет! Он совсем спятил.

К л а у д и я. Что вы себе позволяете?

А г л а я. Я знаю, что говорю. Я, было, поверила, что это история Кристины и Тома так его взбесила. Взяла и пробралась тайком к нему в мастерскую, чтобы успокоить его, объяснить. Знаете, что он сделал? Швырнул в меня долото. И заорал на меня, порядочную женщину, вдову: «Сводня!» Так и заорал. После пятнадцати лет преданности и самопожертвования… (Всхлипывает.)

К л а у д и я (с отвращением глядит на нее). Да, ужасное слово! Когда его не заслуживаешь. (Резко.) Но никто не дал вам права называть его сумасшедшим. Это неправда!

А г л а я. Неправда? Я видела, что он делает. Как только он понял, что я в мастерской, он набросил простыню на… (испуганно) на эту вещь. (Взрываясь.) Ее и в сумасшедший дом не взяли бы.

К л а у д и я (заинтересованно и взволнованно). Но что вы увидели?

А г л а я. Не знаю… То есть. Это было три или четыре человека, мужчины и женщины. Не помню сколько. Совсем голые. Едва выступают из камня. Будто хотят втиснуться в него обратно. У одного видно только лицо. И глядели они на меня так странно и устрашающе, что я обернулась, чтобы увидеть, что у меня за спиной. А внизу, у их ног была огромная женщина, тоже голая, мертвая. Только глаза у нее — живые и будто смотрели на что-то. Так хитро, пристально, прищурясь, на меня. То есть тоже за мою спину. Тогда я обернулась еще раз и закричала.

К л а у д и я. Почему?

А г л а я. Мне показалось, что я понимаю, на что они смотрят, будто и я вижу… не знаю, смерть или еще что. Тут он набросил простыню. Он сумасшедший! (Вздрагивает и поднимается.) Надо бежать. Сюда идет дочка. Она не желает знать меня.

Аглая хочет выйти, но в эту минуту появляется  К р и с т и н а. Она бледна, осунулась, движется, как автомат. Аглая не решается уйти. И смиренно глядит на нее, полная материнской тревоги.

К р и с т и н а (бесцветно). Добрый день. Мне Тома сказал, что вы хотите говорить со мной.

А г л а я (со слезами на глазах). Посмотрите, какая она бледная! Что с тобой, доченька ты моя? Почему ты не скажешь маме, что с тобой?

Кристина сурово глядит на нее и рывком поворачивается спиной к ней. А г л а я  плача уходит.

К л а у д и я. Ты не посидишь со мной? (Притягивает ее за руку.)

Кристина садится как деревянная.

Я слышала, ты болела?

К р и с т и н а. Только два дня. Теперь все хорошо.

К л а у д и я (бережно). Поговорим с тобой как два старых друга. Согласна?

К р и с т и н а. Как вам угодно.

К л а у д и я. Ты знаешь, Тома очень горюет.

К р и с т и н а. Знаю. Я виновата. Во всем виновата я.

К л а у д и я. Ну что за ребячество? Что ты вбила себе в голову?

К р и с т и н а (упрямо). Я знаю, что виновата.

К л а у д и я. Послушай, девочка. Тебе нужно встряхнуться и прогнать эти глупые мысли.

К р и с т и н а (машинально). Да, мадам.

К л а у д и я. Посмотри мне в глаза. Ты любишь Тома?

К р и с т и н а (на этот раз вопрос дошел до ее сознания, она прижимает руку к губам). Я не отдавала себе отчета до того вечера, когда он меня поцеловал.

К л а у д и я (облегченно вздохнув). Слава богу! Тогда все хорошо. Будет хорошо.

К р и с т и н а. Никогда я не выйду замуж за Тома. И я не могу его больше видеть. Я виновата.

К л а у д и я. Да перед кем же, чудак человек?

К р и с т и н а (опять бесцветно). Перед Тома, который считает меня честным человеком. Перед вами, которая знает, что это не так.

К л а у д и я. Ну, я не в счет. Я уже к этому привыкла. А кроме того, я не догадываюсь, что ты имеешь в виду.

К р и с т и н а. Перед… ним…

К л а у д и я (решившись вложить персты в рану). Кристина со мной ты можешь говорить откровенно. Тебе пришло в голову, что Ман влюбился в тебя и что его болезнь — результат случившегося в тот вечер…

Кристина, вся сжавшись, глядит на нее и кивает.

Так ты маленькая романтическая чудачка. Все это выдумка твоей девичьей головушки.

К р и с т и н а (выходя из состояния безразличия). Ох, если бы это было правдой!

К л а у д и я. Но так оно и есть! Он же только пошутил. Сам мне признался.

К р и с т и н а (полна надежды). Вы меня не обманываете?

К л а у д и я. Он мне сам признался. (С усилием.) Говоря мне, что любит меня. Ну, теперь успокоилась? Беги к Тома, и побыстрее!

К р и с т и н а (собирается вскочить, потом останавливается). Не сердитесь, но я вам не верю. «Ты для меня — жизнь», так он мне сказал.

К л а у д и я (отворачивается и закусывает губу, пытаясь овладеть собой, потом с улыбкой гладит Кристину по голове). Он шутил, девочка.

К р и с т и н а (упрямо). Я должна поговорить с ним, должна! Если нет…

Слышны удары молотка.

Слышите? Будто гвозди в гроб заколачивает. Не могу больше слышать, не могу! (Затыкает уши, в то время как свет гаснет.)

Затемнение.

Мастерская. Слышно, как работает Маноле, слышно его тяжелое дыхание дровосека, но самого его не видно, так как угол, где он работает, скрыт от зрителей. Д о м н и к а  сидит у двери на стуле. Как у всех очень старых людей, у нее отсутствующий вид.

М а н о л е (прервав работу, выходит. Вытирает пот. Вид у него изнуренный). Няня, меня оставляют силы. (Падает на стул.) Няня, ты слышишь? (Тяжело дышит. Через некоторое время всматривается в старуху и замечает ее отсутствующий вид. Громче.) Есть еще молоко, няня?

Д о м н и к а (вздрогнув). На холод поставила, сынок. (Приносит молоко.)

М а н о л е (тяжело переводя дыхание). Опять, Домника, к тебе твои старики приходили?

Д о м н и к а. Только-только ушли. Потому, какая у них забота? Вот и гуляют. Ни пахать тебе, ни полоть. Весь день по гостям. Большими барами заделались.

М а н о л е. Все еще зовут к себе?

Д о м н и к а. А зачем, думаешь, ходят? Прикидываются: «Почему, мол, девонька, корова не доена?.. Да чего, мол, стоишь у плетня?» Какая корова, какой плетень? Будто не знают, что тут у нас дача?! Хитрые! Бери молоко, сынок. Пенку я сняла.

М а н о л е (пьет). Хорошо. Им-то оставила?

Д о м н и к а. Господи, Маноле, что тебе в голову пришло! Они же… (долгая пауза) померли.

М а н о л е (с мрачным юмором). Так, может, они голодные после такого пути. А что еще говорили старики?

Д о м н и к а. Ну, чего не наговорят! (Смеясь.) Сегодня про Митруца меня пытали.

М а н о л е. Какой такой Митруц?

Д о м н и к а. А кот, Митруц. Не я ль ему жестянку на хвост навязала? «Что ты, матушка, как можно!» Ну что сказать ей, что злодей Ионикэ, поповский сын, подбил меня кота держать, пока сам жестянку ему навязывал? (Заливается старческим дребезжащим смехом. И совершенно неожиданно смолкает.)

М а н о л е. Люди бы сказали: из ума выжила няня.

Д о м н и к а. Эх, горемычные, что они знают? Может, и впрямь из ума выжила… Так это когда готовишься в самую дальнюю дорогу. Одной ногой здесь, а другой — там, почитай, ушла наполовину.

М а н о л е (смеясь). Смерть, которую видят мои каменные люди, не похожа на твою, няня. Она без Митруца и без гостевания батюшки с матушкой.

Д о м н и к а. То-то они пялятся страховито как… Будто большое дело помереть, Маноле… Так уж положено. А что ты там делаешь — чистое злодейство, поломал бы лучше. Чтобы люди не видели. Ну что им нужно? Жизнь — жизнью, а смерть — смертью. Чего мешать их? Не положено закон рушить, Маноле.

М а н о л е (сердито). Хорошо, хорошо, иди спать.

Д о м н и к а (поднимаясь). Тогда доброй ночи. (Бредет к дверям.) С законом играть не пристало тебе. (Открывает дверь.) Оставить тебе дверь приоткрытой? Вон, послушай, соловей поет. Ах, сердешный, ах, ласковая птаха, какое чародейство вложил всевышний в твое горло? (Словно читая псалом.)

Солнце держало,

Луна подымала

Венцы над нами;

Были гостями

Чинары да ели,

Птицы нам пели,

Нас величали,

А горы венчали.

Знаешь, как я думаю, Маноле? Что вся наша жизнь — это таинство свадьбы. Венчается тьма со светом, зло с добром, и снова и снова беспрерывно зарождаются зори.

М а н о л е. Какие еще зори.

Д о м н и к а. Заря, сестра родная. Слышишь?

М а н о л е (довольно хмуро). Не слышу. И вообще, чтоб его кошка съела!

Д о м н и к а. Окстись, не мели. А как лягушки орут, тоже не слышишь, как деревья шумят? Господи, как велик и прекрасен жизни сад…

М а н о л е (выталкивает ее за порог). Хватит, оставь меня в покое, ничего я не слышу. (Закрывает за нею дверь. С усмешкой.) Жизни сад! (Идет к скульптуре.)

Дверь приоткрывается, и в мастерскую проскальзывает неясная тень, прижимается к стене и замирает.

(После долгой паузы поднимает глаза, видит тень у стены. Без удивления.) Опять пришла? (Усаживается спиной к своему безмолвному собеседнику.) Ты никак не поймешь, что нас двое совсем чужих. Ты — другой Маноле Круду. Тот, который стоял наверху, у края пропасти.

К р и с т и н а (ибо это она, испуганно отделяется от стены, делает шаг вперед). Маэстро!

М а н о л е (вздрогнув). А? (Оборачивается, проводит рукой перед глазами, будто прогоняя видение.) Это ты? (Тихо смеется.) Я беседовал с другим гостем. Тоже незваным. Его зовут скульптор Маноле Круду, и он невероятно назойливый человек. Читает мне проповеди. Я выставляю его за дверь, а он лезет в окно.

К р и с т и н а. Маэстро!

М а н о л е (словно только сейчас осознал ее непрошеное вторжение). А ты что здесь потеряла? Кто позволил тебе войти в мастерскую?

К р и с т и н а. Мне нужно поговорить с вами. Немедленно!

М а н о л е. Ты забываешься, девочка. Откуда ты взяла, что у меня есть желание разговаривать с тобой? Почему ты врываешься сюда без спросу?

К р и с т и н а (героически). Я пришла сказать вам, что никогда больше не увижусь с Тома и что…

М а н о л е (раздосадованно). Ну а мне что? Твое дело.

К р и с т и н а. И что я сделаю все, что вы захотите.

М а н о л е (после паузы). Подойди.

Растерянная Кристина делает два шага к нему.

Ты в своем уме, девочка? Что за странные сказки ты рассказываешь? И что ты себе позволяешь?

К р и с т и н а (растерянно, но готовая идти напролом). Вы сказали однажды, что для вас я… жизнь. Так я…

М а н о л е (разражается смехом). Я сказал это? (Приподнимает ей подбородок.) Ага, ты решила принести себя в жертву, не так ли? Кажется, шла речь, что ты будешь мне позировать.

К р и с т и н а (едва дыша). Да, маэстро.

М а н о л е. Хорошо, раздевайся.

Кристина испуганно глядит на него. Потом, смертельно побледнев, поднимает руку и расстегивает пуговицу на блузке.

(Хватает ее за руку и дает ей оплеуху.) Блаженная! Иди спать и выкинь дурь из головы. (Встает и направляется к своей скульптуре. Берет молот и долото. Не оборачиваясь.) Ты все еще здесь? Я занят.

К р и с т и н а (направляясь к выходу. В дверях). Прошу вас, простите меня, теперь я понимаю, что была ужасно смешной и бесстыжей.

М а н о л е (обернувшись к ней). Это неважно и со временем пройдет. Скорей, нужно чувствовать себя счастливой.

К р и с т и н а. Это правда. Но мне вас жалко. Вы так переменились и так печальны…

М а н о л е (вздохнув, скучающе). Излечу тебя и от этого. Но потом не надоедай мне больше. (Указывает на скульптуру.) Подойди и смотри.

Кристина подходит.

Если поймешь, что я сделал, догадаешься, что я уже по ту сторону и печали и жалости.

К р и с т и н а (зачарованная и испуганная, слегка пятится). На что глядят эти люди, что они увидали?

М а н о л е. Небытие, девочка. Смерть.

К р и с т и н а  взглядывает на него, издает сдавленный крик и бежит, оставив дверь открытой.

Гусыня! (Вновь идет к скульптуре, но, скрученный болью, хватается за сердце. Падает на стул, стонет.)

В дверь заглядывает  В л а д. Видит отца, но не отдает себе отчета в том, что происходит, или не хочет принимать этого во внимание. Осторожно проходит за спиной Маноле к скульптуре. Через некоторое время возвращается.

В л а д (настолько взволнован, что почти заикается. Подходит к отцу). Прости меня, отец! Я должен был увидеть ее! Потрясающее творение!

М а н о л е (во власти приступа, невнятно бормочет). Ампулу! (Показывает на куртку, висящую на гвозде.)

В л а д (только сейчас осознал серьезность положения). Что с тобой, папа, тебе плохо?

М а н о л е (хрипит). Ампулу!.. В кармане!

В л а д (бросается к куртке, достает ампулу). Что с ней делать, папа?

М а н о л е. Платок… Разбей… Скорее…

Влад разбивает ампулу в платок. Маноле хватает его и глубоко вдыхает запах лекарства.

В л а д (совсем потеряв голову). Позвать кого-нибудь? За доктором послать?

М а н о л е (делает отрицательный жест. Продолжает вдыхать, потом понемногу расслабляется). Воды, прошу.

В л а д (подавая стакан). Тебе легче?

М а н о л е (отвечает с большим запозданием, как человек, вернувшийся издалека). Пока да. По крайней мере могу дышать. (Пауза. Глядит на скульптуру.) Не успею закончить ее!

В л а д. Но она закончена, отец!

М а н о л е (глядит на него недоуменно и сосредоточенно). Что? Что ты сказал?

В л а д. Всякое добавление ее осквернило бы. (Благоговейно.) Какой ты большой скульптор, папа! (Возвращается к скульптуре.) Теперь я понимаю твои слова, что я ничего не знаю о мраке и почему предупреждал меня не плясать на канате. Каким глупцом я должен был тебе казаться с моими мелочными истериками и моим эстетическим шутовством! (Подходит к Маноле.) Но с этой твоей скульптурой случилось нечто: она ничего не потерпит рядом! Она — по ту сторону искусства и человеческого.

М а н о л е. Не ожидал от тебя таких слов.

В л а д (указывая на скульптуру). Она вынуждает меня произнести их. Вопреки моему сопротивлению. Это не человеческое творение, а противоположность его, средоточие паники, осязаемое отрицание. Сама смерть.

М а н о л е. Помоги мне подняться. Хочу ее видеть.

Влад помогает ему встать и подводит к скульптуре.

Как странно! Ты прав. Я не заметил, что кончил ее. Думал, что работы еще много. Но сейчас понял, однако, что полностью закончил ее. Словно лет десять назад. (Улыбается, потом улыбка переходит в почти жизнерадостный смешок.)

В л а д. Чего ты смеешься?

М а н о л е (указывая на скульптуру). Само уродство!

В л а д. Это шедевр!

М а н о л е. Как гигантская, вырванная с корнем и водруженная на постамент опухоль. (Вопросительно сыну.) Почему на постамент?

В л а д. Не понимаю, что ты хочешь сказать?

М а н о л е. Откуда такой шум? Невероятный шум, как водопад, ураган.

В л а д. Тебе чудится.

М а н о л е (внимательно прислушивается). Готово, теперь исчезло, прошло… Рассеялось… (Длинная пауза.) Какая ласковая тишина! Почему он не поет?

В л а д (испуганно). Кто не поет?

М а н о л е. Не пугайся, я не брежу. Никогда не было так ясно. (Трогает рукой голову, потом грудь.) И здесь… и здесь… (С улыбкой.) Так должна чувствовать себя женщина, которая родила чудовище. Очистившаяся, облегченная… и очень виноватая, стыдящаяся.

В л а д. Папа!..

М а н о л е. Молчи, Влад. Позволь мне поговорить с самим собой. Давно уж я не говорил со старым, вышедшим из моды каменотесом. Он был неглупый старик и с чувством достоинства. Ему не по нутру были умозрительные обоснования, претили непристойности. (Указывает пальцем на скульптуру.)

В л а д (робко). Я хочу у тебя кое-что спросить.

М а н о л е. Что ты сказал?

В л а д. Я хочу спросить тебя. Для меня это очень важно… После… (указывает на скульптуру) что можно еще создать? Что еще может быть потом? Не для тебя, но вообще, для художника.

М а н о л е. Ничего. Явно ничего не может уже быть после.

В л а д. Значит, тому, кто принял ее, не остается ничего другого, как бросить долото, упасть на землю и выть от ужаса. Как животное.

М а н о л е (после молчания). Но ее не нужно принимать.

В л а д (оторопев). Как? И это говоришь ты, ты, создатель ее?

М а н о л е. Не я ее создал, Влад, а мой страх. Теперь этот страх уже не во мне, а там, на постаменте, безумный и бесстыдный. Оттого я и смеялся сейчас, потому что открыл вдруг… что мне больше не страшно. (Возбужденно.) Никогда я не был так свободен и силен, как сейчас. (Хватается вдруг за грудь с выражением страшной боли на лице. Почти хрипит.) Ничего, это уже не имеет никакого значения. Устала плоть. На отдых просится. Только и всего.

В л а д (после долгой паузы, побуждаемый непреодолимым любопытством). Прости, папа, я не хочу тебя мучить, но для меня это вопрос жизни и смерти, ответь мне… Как же выйти из этого тупика?

М а н о л е (с трудом). Кое-что сделать все же можно… Одно-единственное… то есть… (Хватается за горло.) Кажется, у меня снова приступ.

В л а д (испуганно). Я все же позову кого-нибудь!

М а н о л е. Никого не хочу видеть!

В л а д (робко). Мне можно остаться возле тебя?

Маноле пожимает плечами, безразлично, но не протестуя.

Пойми, по сути дела… я всегда любил тебя.

Маноле, который прислонился к спинке стула с закрытыми глазами, только поднимает руку в знак молчания. Через некоторое время Влад, истерзанный любопытством, которого он не в силах сдержать, возобновляет разговор.

Ты не сказал, что еще можно сделать… (Опять указывает на скульптуру.)

М а н о л е (открывает глаза, он будто прислушивается к чему-то). Тсс! (Улыбка.) А он-то сильнее. Слышишь его?

В л а д. Кого?

М а н о л е (улыбаясь). Соловья.

И в то время, как Маноле стискивает горло рукой, охваченный новым приступом, с возрастающей силой слышится песня соловья. Свет медленно гаснет.

Затемнение.

В саду. В л а д, Т о м а, К р и с т и н а, К л а у д и я. Все наспех одетые.

В л а д. Пока все сводится к разговорам, потому что скульптуру никто не видел, кроме Стериана, когда тот приезжал составить список работ для парижской выставки. Но слухи распространились с быстротой молнии.

Т о м а. Справедливо. Эта скульптура зачеркивает творчество всей жизни отца. Это как отступничество.

В л а д. И все же она гениальное произведение. Не знаю, достигало ли два-три раза искусство отца таких высот.

Т о м а. Когда я вошел в мастерскую, меня просто парализовало. Счастье, что у человечества желудок страуса. Переварит оно статую, как переварило и войны, и крематории, и все другие подлости.

К л а у д и я (которая, погрузившись в свою боль, не слушала их). Почему он улыбается? Вы заметили? Молчит и все время улыбается. Это улыбка, которой я не понимаю. Даже во время ночного приступа она не сходила у него с губ…

К р и с т и н а (застенчиво). Он со мной вчера так ласково разговаривал…

К л а у д и я. Да, никогда Ман не был таким кротким. И таким отсутствующим.

В л а д. Есть две вещи, которые меня мучают и которые мне никогда не понять. В ночь, когда он закончил скульптуру, он мне сказал, что можно еще что-то сделать. И потом говорил о соловье. Правда, соловей пел, но я не понял, что ему казалось необычным?

К л а у д и я (глянув в небо). Скоро рассвет.

К р и с т и н а (смотрит в сторону). Идет доктор.

Д о к т о р  подходит к группе, которая как будто олицетворяет тревожное ожидание.

Д о к т о р (с жестом бессилия). Хочет вас видеть. После всех этих припадков любое волнение, любая тревога, даже самая маленькая, могут быть роковыми. Лучше, чтобы вы это знали! На всякий случай я ему сказал тоже. Да… (Повторяет жест.) Это все, что мы можем сделать.

Все хотят идти к Маноле.

Т о м а (задерживает доктора). Вы полагаете, что…

Д о к т о р. Мне не нравится его отсутствующий вид. (Смотрит на часы.) Я еще загляну в первой половине дня. (Пауза.) И самое главное: никаких эмоций! (Уходит.)

Холл. Входит  М а н о л е  в сопровождении  Д о м н и к и.

М а н о л е. Какое у тебя древнее лицо, няня! Будто тебе тысячу веков.

Молчание. Входят  К л а у д и я, Т о м а, В л а д, К р и с т и н а.

К л а у д и я. Мы здесь, Ман.

М а н о л е (минуту рассеян). Да. Не сердитесь, что я позвал Домнику. Она учила меня делать первые шаги в мире и воображает, что у нее еще один долг по отношению ко мне. Не станем портить удовольствие старухе. Она тоже торопится.

Домника отступает в угол.

М а н о л е. Опять у тебя глаза красные, Клаудия.

Клаудия отворачивается.

И Влад пришел?

К л а у д и я. Ты не видишь его, Ман? Он перед тобой.

М а н о л е. Да, правда. Так темно здесь, что…

Все испуганно переглядываются, так как ярко горит лампа.

А кто эта девочка?

Т о м а. Кристина, папа.

М а н о л е. Кристина? А, да, знаю. Ты и Тома должны народить детей, много и красивых. Слышите? (Впал в рассеянность.)

Т о м а. Пап, не лучше бы тебе лечь?

Маноле не отвечает.

К л а у д и я. Поздно, Ман.

М а н о л е. Вы правы, очень поздно. У меня мало времени.

Т о м а. Лучше поговорим завтра, папа.

М а н о л е (с трудом. У него все время вид человека, который погрузился в воду и изо всех сил пытается вынырнуть на поверхность. Только гигантская воля помогает ему в этом усилии). Завтра… вчера… я забываю. (Улыбается.) Я позвал вас сюда для того, чтобы… (Его сотрясает озноб.)

Т о м а. Доктор сказал, что тебе нужен абсолютный покой.

М а н о л е. Но я очень спокоен, мальчик, никогда я не был так… Я хотел сказать вам… сказать… да, вспомнил… Смерть — это личное дело, но жизнь… жизнь — это дело общее. Поэтому… (Его опять сотрясает дрожь.)

К л а у д и я. Тебе холодно, Маноле? (Укутывает его плащом, который прикрывает плечи Маноле.)

М а н о л е. Немного. Смеркается, да? Не прерывайте меня. Мне так трудно собраться, мысли разбегаются… Путь слишком далек, и темно… (Опять впал в рассеянность. Потом с усилием.) Но нужно… иметь теперь… Я…

Т о м а. Папа, прошу тебя!

М а н о л е. Влад, в тот вечер, когда я выбрался из ужаса, как из туннеля, я сказал тебе, что сброшена не последняя карта, что… (Тяжело дышит.)

В л а д. Что можно еще что-то сделать.

М а н о л е. Да. Ты не понял? Я могу…

Пауза.

В л а д (это вопль сердца). Скажи, папа!

М а н о л е. Могу… уничтожить скульптуру.

В л а д. Уничтожить? Произведение это неповторимо, папа. Оно не ложь.

М а н о л е. Но кому полезна такая правда? Это не мое завещание! Возьми молоток, Влад, и разбей ее! Прошу! Приказываю! Скорее! Я спешу!

В л а д (испуганно отступает). Я? Не могу, отец!

М а н о л е. Немощный мозгляк!

К л а у д и я (с отчаянием). Ман, умоляю, ты устанешь!

М а н о л е. Клаудия, ты никогда не стояла у меня на пути. И именно сейчас?.. Тома, ты! Ты разумнее, ты здоровее!

Т о м а. Я не могу, отец!

М а н о л е. Трусы! (С трудом поднимается, идет к мастерской. Шатается.)

К л а у д и я. Не позволяйте ему, он убьет себя!

Д о м н и к а (останавливает ее). Не мешай. Он знает, что делает.

В л а д (загораживает дорогу Маноле). Я пойду, папа! (Входит в мастерскую.)

М а н о л е (остается один в центре холла). Да, она была хорошо сделана.

Слышатся удары молотка, и скульптура с грохотом разбивается. Появляется  В л а д.

В л а д. Все, отец!

М а н о л е (легко коснувшись его щеки). Это хорошо. Ты понял, как обстоят дела, сынок. (С трудом.) Хорошо быть верным самому себе… Но еще важнее быть верным людям.

В л а д (испуганно разглядывая свои руки). Не знаю. Я ничего больше не знаю. У меня руки в крови.

М а н о л е. Где вы? Ужасно темно.

К л а у д и я. Нет, Ман. Это день.

Действительно, розовеет небо.

М а н о л е (всматривается в небо, с волнением). Правда. (Очень долгая пауза.) Идите. Прошу вас, идите! (Пауза.) Дай мне руку, няня.

Д о м н и к а. Вот она, сынок, дорогой мой мальчик, няня с тобой, не бойся.

М а н о л е. Чего мне бояться? «Солнце и луна»… Ведь так, няня?

Д о м н и к а. Так, Маноле.

Маноле закрывает себе лицо плащом.

(Причитает на крещендо.)

Как свадьбу играли,

Ярко звезды сияли,

Да одна упала;

Солнце держало,

Луна подымала

Венцы над нами;

Были гостями

Чинары да ели,

Птицы нам пели,

Нас величали,

А горы венчали.

З а н а в е с.

Аурел Баранга

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ{33}

Сатира в двух действиях

Посвящаю Раду Белигану{34}

Перевод Е. Азерниковой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ведущий спектакля }

Китлару, заместитель главного редактора газеты «Факел» }

Актер, исполнитель роли Китлару } — все три роли, разумеется, играет один актер.

Отилия, сотрудница газеты }

Джина, актриса, исполняющая роль Отилии }

Никулина Гологан, назовем ее домохозяйкой }

Марчика Тунсу, птичница } — все четыре роли, безусловно, играет одна актриса.

Режиссер спектакля «Общественное мнение».

Помощник режиссера.

Осветитель.

Кристиною, которого еще называют Шеф, главный редактор газеты «Факел».

Паскалиде, сотрудник газеты.

Туркулец, ответственный секретарь газеты.

Бэженару, заведующий редакцией.

Ионицэ }

Манолеску }

Думитраш }

Брахару }

Каламариу } — сотрудники газеты.

Секретарь главного редактора.

Чорей Георге, обиженный гражданин.

Возмущенный зритель по имени Йон Йон, рабочий.

Женщина из зала.

Константин Брана, министр по делам печати }

Общественное мнение, неперсонифицированная метафора } — обе роли, конечно, играет один актер.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена представляет два плана. На первом — два простых письменных стола и два стула, на втором, в глубине, возвышается массивный письменный стол с тремя телефонами и мягкое кресло. Эти два сценических плана — два места действия — при необходимости разделяет занавес, сделанный из газет.

Г о л о с  Р е ж и с с е р а (из-за кулисы). Внимание! Приготовились! Начали!

П о м о щ н и к  р е ж и с с е р а (высунувшись из-за другой кулисы). Давать звонок?

Г о л о с  Р е ж и с с е р а. Никакого звонка. Свет!

О с в е т и т е л ь (показываясь из ложи). Куда дать свет?

Г о л о с  Р е ж и с с е р а. На суфлерскую будку! Вместо оранжевого поставь голубой. Усиль свет! Так! Хватит!

О с в е т и т е л ь. И сколько времени так держать?

Г о л о с  Р е ж и с с е р а. Я махну тебе рукой.

Г о л о с  П о м о щ н и к а  р е ж и с с е р а. Готово!

Г о л о с  Р е ж и с с е р а. Открыть занавес!

Г о л о с  П о м о щ н и к а  р е ж и с с е р а. Да он же открыт!

Г о л о с  Р е ж и с с е р а. Тогда давайте звонок.

Звонок. На сцену выходит  В е д у щ и й.

В е д у щ и й. Уважаемые зрители, дирекция театра попросила меня перед началом спектакля дать вам кое-какие пояснения. Пьеса, которую вы сегодня увидите, по сути дела, не пьеса. Она хотела бы ею стать, но не стала. Герои ее не типичны, ситуации не реальны, в ней мало положительных персонажей и слишком много отрицательных; сюжет — основа основ пьесы — не отражает действительности, не дает убедительного представления о нашей жизни. В пьесе нет четкой идеи, и потому она не доходит, да и не может дойти, до зрителя. Пьеса не призывает, не мобилизует, не воспитывает. Так что наши требовательные зрители могут задать справедливый вопрос, почему же, несмотря на все эти недостатки, мы ее все-таки поставили? Потому что, во-первых, мы сами не без недостатков. Во-вторых, мы не хотели дать пищу для разговоров, будто мы не ставим национальную драматургию. И в-третьих, надо выполнять финансовый план. Не выполнишь плана — не получишь премию. И, наконец, комедия, если, конечно, эту пьесу можно назвать комедией, обладает бесспорным достоинством: она не нуждается ни в специальных костюмах, ни в особых декорациях. Все, что вы видите на сцене, мы смонтировали за один день из реквизита, хранящегося в театральных мастерских. Мы не особенно старались — пьеса вряд ли будет пользоваться успехом. Кстати, благо автора нет в зале, скажу вам честно, его пьесы не делают сборов, так что я удивлен, зачем вы пришли в театр?! Лично я на вашем месте остался бы дома. Вы можете сказать, что по телевидению сегодня нет ничего интересного: ни хоккея, ни фигурного катания. Но разве мало других развлечений: кино, например, картишки или, на худой конец, хороший детектив. Ну, уж раз пришли — так пришли. Только должен предупредить: вы будете скучать, зевать, скрипеть стульями. Вам придется извинить нас, если мы будем забывать текст, некоторые сцены повторять, другие пропускать. Не рассматривайте сегодняшний спектакль как законченную работу, достойную нашего театра, отнеситесь к ней как к репетиции. Генеральной, если хотите, но все же репетиции. (К кулисе, за которой, Режиссер.) Нужны еще какие-нибудь пояснения?

Г о л о с  Р е ж и с с е р а (из-за кулисы). Да!

В е д у щ и й. Так вот. Мы в редакции местной газеты. Автор назвал ее — это его личное дело — «Факел». Как видите, здесь одна из комнат редакции. За этим столом работаю я. За другим — мой коллега Паскалиде.

Входит  П а с к а л и д е.

Ты вошел раньше времени. Выйди!

П а с к а л и д е  уходит.

Это мой лучший друг. Я имею в виду, по пьесе. В жизни — не будем уточнять… (В кулису.) Теперь входи!

Входит  П а с к а л и д е  и садится за свой стол.

На заднем плане…

Занавес, разделяющий два плана, поднялся.

…кабинет Кристиною, нашего главного редактора. Некоторые называют его Шеф. Девять часов утра, и в редакции начинается обычная лихорадочная деятельность.

Одновременно звонят три телефона: на столе Китлару — так зовут Ведущего, — на столе Паскалиде и на столе К р и с т и н о ю.

К и т л а р у (поднимает трубку, слушает, кладет трубку). Летучка. Пошли, Паскалиде.

К и т л а р у  и  П а с к а л и д е  уходят. Телефон Кристиною продолжает звонить. На третьем звонке наконец входит сам  К р и с т и н о ю. Это мужчина лет сорока — пятидесяти. Он хорошо одет, более того, строго элегантен, за одиннадцать лет руководства газетой он приобрел импозантность.

К р и с т и н о ю (поднимает трубку и одновременно просматривает гранки газеты). Да… Да… Да… Да… (Прежде чем закончить разговор, хватает трубку второго звонящего телефона.) Разумеется… Разумеется… Разумеется… (Продолжает просматривать гранки.)

Звонит третий телефон.

(Еще не положив трубку второго, хватает третью.) Исключено! Исключено! Исключено!

Снова звонит первый телефон.

Да… Разумеется… Исключено! (Кладет трубку.)

В дверях уже появилась  с е к р е т а р ш а.

Туркульца и Бэженару ко мне.

С е к р е т а р ш а  исчезает. Шеф продолжает изучать гранки; входит ответственный секретарь газеты  Т у р к у л е ц — ему сорок лет, держится он с достоинством — и  Б э ж е н а р у, заведующий редакцией. Он в том же возрасте, но выглядит моложаво.

Садитесь. (После многозначительной паузы, из которой ясно, что шеф не в духе.) Вот что, друзья мои, я хотел задать вам один-единственный вопрос: вы что, хотите, чтобы я принял решительные меры?! Даю вам слово, я это сделаю. Но помните, вы меня к этому вынудили!

Т у р к у л е ц (спокойно, потому что он тысячу раз присутствовал при подобных сценах). Почему, товарищ главный редактор?

К р и с т и н о ю. Почему?! То есть как это почему, Туркулец?

Б э ж е н а р у (Туркульцу). Подожди, сейчас нам все объяснят. Почему, товарищ главный редактор?

К р и с т и н о ю. Ах вы не знаете… (Сдержанный, но все нарастающий гнев.) А то, что я совершенно один, — это вы знаете? Что у меня нет заместителя — знаете? Что некого назначить — вам известно? И за все это я в ответе, мне не на кого опереться, не от кого ждать помощи. (В качестве аргумента.) Сколько времени прошло с тех пор, как я просил подготовить предложения по реорганизации редакции? Напомнить? (Перелистывает календарь.)

Б э ж е н а р у. Это было в среду.

К р и с т и н о ю. Во вторник. У меня записано. И вы обещали через три дня дать предложения. Ну хорошо, сказал я тогда, пусть будет через четыре. В пятницу вы заявили, что работаете над этим. В понедельник — та же история. В среду — прошла уже неделя — вы заверили, что в пятницу все будет у меня на столе.

Б э ж е н а р у. В пятницу вас не было в редакции.

К р и с т и н о ю. Да, но я был в субботу. Наконец, сегодня — понедельник, а предложений нет. Хочу вам напомнить, речь идет об экономии, о проблеме чрезвычайно важной. Государственной! (Ему себя жалко.) Зачем же, друзья мои, вы вынуждаете меня принять решительные меры? Где ваши предложения?

Б э ж е н а р у. Все готово, товарищ главный редактор.

К р и с т и н о ю. Готово?! Где готово?! У меня ничего нет!

Т у р к у л е ц (слабо). Это очень щекотливый вопрос…

К р и с т и н о ю. А иначе зачем бы я к вам обращался? Слава богу, вы ответственный секретарь редакции, много лет работаете со мною, у вас есть опыт, практика, организаторские способности. Вы прекрасно ориентируетесь. (Бэженару.) И вы тоже. Ну и как же вы сориентировались? Сколько единиц мы должны сократить?

Б э ж е н а р у. Пять.

К р и с т и н о ю. Конкретно! Мне нужны фамилии. Из отдела «Жизнь страны» кого вы предлагаете?

Т у р к у л е ц. С этим отделом сложно…

К р и с т и н о ю. Почему — сложно? (Звучит как афоризм.) На свете нет ничего сложного, стоит только захотеть… На ком же вы остановились?

Б э ж е н а р у (знает, что именно хочет услышать шеф). Китлару! Сократим Китлару.

Т у р к у л е ц. Могут возникнуть всякие разговоры.

К р и с т и н о ю. Какие же?

Т у р к у л е ц. Ну, например, что его сокращают за критику, что это самая настоящая расправа.

К р и с т и н о ю (пространно). Я… незлопамятен… И потом, почему я должен быть против Китлару? Больше того, признаюсь вам по секрету, он мне даже симпатичен. Очень… (Категорично.) Но не могу же я тянуть на собственном горбу всех непригодных к работе людей, стать предводителем неудачников. Я пожертвовал университетской карьерой, чтобы поднять газету на должную высоту… Прошу вас, не вынуждайте меня прибегать к решительным мерам. Иначе, даю вам слово, я пойду к начальству и попрошу освободить меня от занимаемой должности.

Б э ж е н а р у (словно произошла катастрофа). Это невозможно! Вы уйдете из газеты? Уж лучше уйдем мы.

К р и с т и н о ю (принял «ответственное решение»). Вот соберу вещи, позвоню куда следует, меня примут, пусть через неделю, и подам заявление об уходе.

Б э ж е н а р у. Но почему?

К р и с т и н о ю. А потому, что товарищ Туркулец, которому ситуация известна не хуже, чем мне, защищает и покрывает Китлару. Что у меня общего с Китлару? Он меня критиковал? Это его право, это его дело, это его одного касается. Вы можете мне объяснить, чем занимается этот Китлару последние шесть месяцев? Три непошедших материала и одна статья, да и ту я правил. Вот и вся его работа.

Т у р к у л е ц. Но он готовил все материалы, поступавшие в редакцию от читателей.

К р и с т и н о ю. Все! Решено! Подаю заявление… Я не могу своим именем покрывать бездарность, товарищ Туркулец. Имя, которое я ношу, досталось мне не по наследству. Я его сам сделал. И издеваться над ним не позволю. Я ухожу, пусть другой займет мое место, и выкручивайтесь тогда как знаете.

Б э ж е н а р у (с сочувствием к «страданиям» шефа). Не понимаю, зачем так расстраиваться! Мы ведь сокращаем Китлару. Это решено.

Т у р к у л е ц. Как это — сокращаем? Увольняем? А с какой мотивировкой?

Б э ж е н а р у (с готовностью). Безделье, статья семьдесят шестая. И пусть сам ищет себе работу, трудоустраивать я его не буду.

К р и с т и н о ю (под бременем ответственности). Подумайте сами. Речь идет о государственных деньгах! Это вопрос сознательного отношения к делу. Государство прилагает огромные усилия. Результаты грандиозны. Страна вышла на международную арену во всех областях. Мы тоже обязаны сделать все, чтобы не ударить в грязь лицом. В воскресенье я был на строительстве гидростанции Арджеш{35}. Вы были там, Туркулец? Вам нужно обязательно побывать там. Если хотите, я поеду с вами еще раз. Клянусь, я был потрясен.

Звонит телефон.

(Снимает трубку.) Разумеется. (Кладет трубку.) Итак, вы говорите, что предложения готовы?

Б э ж е н а р у. Так точно, готовы.

К р и с т и н о ю. В двенадцать ноль-ноль принесите их мне на подпись. В одиннадцать тридцать пришлите ко мне Китлару. Я сам с ним поговорю.

Т у р к у л е ц. Мне кажется, что он знает.

К р и с т и н о ю. Знает? Как это — знает? Разве разработка предложений не держалась в секрете?

Т у р к у л е ц. Именно потому он и знает. «Секретно» — значит все всё знают.

К р и с т и н о ю. Впрочем, это не имеет значения. Я должен ему объяснить. Конечно, разговор будет малоприятный, но и это я беру на себя. Так, что еще? Послезавтра у нас профсоюзное перевыборное собрание… Что вы решили? Кого мы предложим?

Б э ж е н а р у. Вэздэуцану.

К р и с т и н о ю (неприятно удивлен, но спокоен). Вэздэуцану. А что он умеет делать, ваш Вэздэуцану?

Б э ж е н а р у. Я говорил, что он слабоват.

К р и с т и н о ю. Слабоват? Очень слаб. Никакой энергии. Никакого кругозора.

Б э ж е н а р у. Кандидатура Белчу была бы лучше.

К р и с т и н о ю. Безусловно.

Б э ж е н а р у. Тогда предложим Белчу.

К р и с т и н о ю (после «зрелого размышления»). Впрочем… Если вы решили Вэздэуцану, пусть будет Вэздэуцану… Попробуем… Так, что еще? Кого вы предлагаете включить в состав делегации журналистов для поездки в Швецию?

Б э ж е н а р у. Предложения готовы. (Лихорадочно ищет в портфеле.) Черт возьми, где же они? Вот, пожалуйста.

К р и с т и н о ю. На ком вы остановились?

Б э ж е н а р у. На вас.

К р и с т и н о ю (тоном «жертвы»). Опять я!

Б э ж е н а р у. Но это необходимо! Ведь это же международный конгресс. Нам рекомендовали послать туда ответственного товарища. Значит, вас. Жена ваша сможет поехать?

К р и с т и н о ю. Нет, на этот раз я возьму сына. Дальше. Что там еще? Ах да… Список представляемых к награждению в связи с двадцатилетием нашей газеты.

Звонит телефон.

(Снимает трубку.) Исключено! (Кладет трубку.) Список приготовили?

Б э ж е н а р у. Готовят.

К р и с т и н о ю (словно мученик). Готовят! Готовят! Меня бесит это слово! Не готовят, а готово — вот как нужно отвечать! Когда вы научитесь экономить время? Время не ждет… Подумайте над этим. И не вынуждайте меня прибегать к решительным мерам! Прошу вас!

Снова звонит телефон.

(Слушает, закрывает трубку рукой. Присутствующим.) Вы не могли бы на минуту выйти?

Т у р к у л е ц  и  Б э ж е н а р у  уходят.

Да… Разумеется… Исключено. (Кладет трубку.)

Занавес из газет опускается.

К и т л а р у (у рампы, зрителям). Я каждый раз задаю себе вопрос: кто поддерживает шефа? И не нахожу ответа. А вот почему он сам отсюда не уходит — это я знаю. Раньше, например, были поместья, заводы, банки, пароходы. Они принадлежали иксу, игреку, зету. Они приносили доход, давали власть, открывали пути к развлечениям. Как известно, поместья, заводы и пароходы были национализированы. Но остались в человеке тщеславие, зависть, жажда власти. От них так легко не избавишься! Стул, простое кресло, мягкое кресло обеспечивают власть. (Жест в сторону кабинета шефа.) Да-да. И здесь, как и везде, существует своя иерархия. Работа его не интересует, он ничего не понимает, ничем не увлечен — вот он и держится за свой стул обеими руками. Я спрашивал себя, почему люди молчат? И понял: одни по инерции, другие из страха, третьи из равнодушия. Не ровен час и сам скатишься ступенькой ниже. И все же будем объективны. Не все молчат. Вот я, например, говорю. При каждом удобном случае. А теперь, как сказал Туркулец, расхлебываю. Надеюсь, вы поняли, что речь здесь шла обо мне. Я — Китлару. (Выйдя на игровую площадку.) Паскалиде, как ты думаешь, меня выгонят?

П а с к а л и д е (не отрывая глаз от бумаг). Выгонят!

К и т л а р у. Ты уверен?

П а с к а л и д е. Даю голову на отсечение. (Взглянув на Китлару.) Но в этом виноват не шеф, а ты сам!

К и т л а р у. Я?

П а с к а л и д е. А кто же? Я тебя тысячу раз предупреждал: не лезь на рожон. Взбрендило критиковать начальство — критикуй… Если уверен, что начальство висит на волоске, иначе рискуешь прослыть не просто глупцом, но человеком неблагоразумным. (Уходит с корректурой.)

Входит  О т и л и я, редактор отдела «Жизнь семьи». Красива без вызова, кокетлива в меру, вежлива без угодливости.

О т и л и я. Материал готов.

К и т л а р у. Как вы его назвали?

О т и л и я. «Отцы и матери, которые пишут за детей сочинения, виноваты больше, чем их дети».

К и т л а р у. Потрясающий заголовок! А что, если сократить? (Берет рукопись, правит.) «Родители-второгодники».

О т и л и я (встав за спиной Китлару, вместе с ним просматривает рукопись). Это правда?

К и т л а р у. Что?

О т и л и я. Вы уходите?

К и т л а р у. Нет. Меня выгоняют.

О т и л и я. Но это невозможно.

К и т л а р у. Почему же?

О т и л и я. Потому что вы прекрасный работник, способный человек!

К и т л а р у. Как раз поэтому и выгоняют. (Читает, ошеломленно.) Что это? «Родители по самой своей сути — демагоги».

О т и л и я. Простите. Не «демагоги» — «педагоги». Я сама печатала и ошиблась, а исправить забыла.

К и т л а р у. Что с вами, Отилия?

О т и л и я. Со мной?

К и т л а р у. Да. Когда вы пришли в газету?

О т и л и я. Шесть месяцев и четыре дня тому назад. Девятого сентября шестьдесят третьего года.

К и т л а р у. Прекрасно. Я снова узнаю ваши деловые качества: точность, пунктуальность, собранность, которые делают из вас журналиста, я боюсь сказать, безупречного, но, во всяком случае, перспективного.

О т и л и я. Спасибо.

К и т л а р у. Не благодарите. Ибо сегодня, увы, я не могу этого о вас сказать. Вы стали апатичны, равнодушны. Не слушаете…

О т и л и я. Смотря о ком говорят…

К и т л а р у. Что-нибудь случилось? Неприятности? Вы чем-то расстроены?

О т и л и я. Нет.

К и т л а р у. Тогда что же?

О т и л и я (смущенно, но искренне). Я влюблена.

К и т л а р у. Влюблена. Разве этого плохо? Сколько вам лет?

О т и л и я. Тридцать.

К и т л а р у. Тридцать… Конечно, это ваше дело, но я не вижу повода для огорчения. Выходите замуж…

О т и л и я. Оставим этот разговор.

К и т л а р у. Как хотите. Но поверьте, что я говорю это лишь из глубокой симпатии к вам.

О т и л и я. Я вам симпатична?

К и т л а р у. Конечно. (Продолжает читать рукопись.) Вот этот кусок надо вычеркнуть, это повторение того, о чем вы уже сказали на первой странице.

О т и л и я. Вы правы. Так лучше… (После большой паузы.) Выходите замуж… Легко сказать!

К и т л а р у. Что?

О т и л и я. Вы сказали: «Выходите замуж». Для этого минимум надо, чтобы меня любили.

К и т л а р у. А он что, не любит вас?

О т и л и я. Он даже не подозревает, что я его люблю.

К и т л а р у. Так скажите ему.

О т и л и я. Смелости не хватает.

К и т л а р у. Он высокомерен?

О т и л и я. Просто очень занят.

К и т л а р у. Тогда станьте его любовницей. Для этого всегда находят время.

О т и л и я. Невозможно. Он не начальник.

К и т л а р у. Тогда — сдаюсь. Других предложений у меня нет. Несите статью в секретариат, она пойдет в воскресный номер. Третья страница, без продолжения.

О т и л и я (с подтекстом). Без продолжения. Понятно. (Уходит.)

Китлару звонит. Входит  с е к р е т а р ш а.

К и т л а р у. Меня кто-нибудь ждет?

С е к р е т а р ш а. Да, несколько человек.

К и т л а р у. Просите.

С е к р е т а р ш а  уходит. Входит  Ч о р е й, мужчина лет пятидесяти. У него усталый вид.

Ч о р е й. Здравствуйте.

К и т л а р у. Добрый день.

Ч о р е й. Чорей Георге. Бывший работник мясокомбината в Салонте{36}.

К и т л а р у. Садитесь, пожалуйста.

Ч о р е й. Надеюсь, вы обо мне знаете.

К и т л а р у. Нет.

Ч о р е й. Странно. Я несколько раз писал в редакцию.

К и т л а р у. Возможно. Видимо, ваши письма попали в другой отдел.

Ч о р е й (оскорбленно). Три письма — и ни одного ответа.

К и т л а р у. Сочувствую.

Ч о р е й. Расскажу с самого начала. В прошлом году я обнаружил жулика, Георге Саке, из комиссии по определению пенсий. Знаете, как чисто он работал…

К и т л а р у. Именно это я и хотел бы узнать: в чем заключалось нарушение закона.

Ч о р е й. За пятьсот лей он записывал в трудовую книжку любой стаж, и нечестные люди незаконно получали пенсию больше, чем им положено.

К и т л а р у. Интересно. А как вы об этом узнали?

Ч о р е й. Он и мне предложил такую махинацию. Я написал на него жалобу.

К и т л а р у. Куда?

Ч о р е й. В местком.

К и т л а р у. И?!.

Ч о р е й. И мне ответили, что лучше бы я занимался делом, а не кляузами.

К и т л а р у. И вы сложили оружие…

Ч о р е й. И не подумал. Я написал жалобу на имя директора комбината.

К и т л а р у. Прекрасно.

Ч о р е й. Прекрасно, да не очень. Меня проработали на собрании и вкатили выговор.

К и т л а р у. Выговор?

Ч о р е й. С предупреждением. Тогда я написал в главное управление.

К и т л а р у. Так… И?..

Ч о р е й. Меня проработали еще раз и шестнадцатого февраля шестьдесят четвертого года меня уволили с работы.

К и т л а р у. Не может быть!

Ч о р е й. Может. У меня с собой копия приказа. А вчера утром я раскрыл вашу газету и прочел, что Георге Саке осужден за мошенничество с трудовыми книжками. Жулик причинил государству ущерб на миллион лей. Понимаете?

К и т л а р у. Понимаю. Справедливость восторжествовала.

Ч о р е й (со скрытой болью). Восторжествовала. Но не для меня: я-то не работаю.

К и т л а р у. Ваш адрес? Где вы живете?

Ч о р е й. В Салонте?

К и т л а р у. В Бухаресте.

Ч о р е й. У свояченицы. Улица Кэлэрэш, девять.

К и т л а р у. У вас есть телефон?

Ч о р е й. Нет.

К и т л а р у. Тогда зайдите еще раз, в четверг, в это же время. (Провожает его до двери.) Следующий.

Пауза.

Следующий.

Пауза.

(Обеспокоенно.) Следующий.

Пауза; за сценой беспорядочные звонки.

Г о л о с  Р е ж и с с е р а (из-за кулис). Что случилось? Почему не выходит Нели?

Беготня за сценой.

Михэилеску! Ты что делаешь? Где Нели?

П о м о щ н и к  р е ж и с с е р а (выходя на сцену). Ее нет.

Р е ж и с с е р (выходя на сцену). Как это — нет?

П о м о щ н и к  р е ж и с с е р а. Не явилась. Она и на репетиции всегда опаздывала. В первой сцене Нели не занята, и я начал спектакль, уверенный, что она придет.

Р е ж и с с е р. Может, она не знала, что сегодня спектакль?

П о м о щ н и к  р е ж и с с е р а. Как это — не знала? Знала! Я разговаривал с ней утром по телефону. (Удрученно.) И Василиу не пришла.

Р е ж и с с е р. Я с ума сойду. Не пришла! Как это — не пришла?

П о м о щ н и к  р е ж и с с е р а. Позвонила и сказала, что охрипла… Говорила не она, а ее муж.

Р е ж и с с е р. Почему же ты мне не передал?

П о м о щ н и к  р е ж и с с е р а. Я думал, что к вечеру хрипота пройдет.

А к т е р (который играет Китлару). Что будем делать? А то я стою здесь как дурак… Публика смеется.

Р е ж и с с е р. Отменим спектакль.

А к т е р (выходит к рампе). Дорогие товарищи, мы просим нас извинить… (Смущенно импровизирует.) Произошел неприятный инцидент… Непредвиденный… Совершенно неожиданный… С одной нашей актрисой, вернее, с двумя, произошел несчастный случай. Нам, видимо, придется отменить спектакль. Одну минутку, простите… (Режиссеру.) Так что будем делать?

Г о л о с  и з  з а л а. Надо было отменять спектакль с самого начала, а не сейчас…

Д р у г о й  г о л о с. Раз у вас играть некому, то и билеты не надо продавать.

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь (подходит к рампе или даже поднимается на сцену). Товарищи, я билет покупал на заводе. С трудом! Чтобы достать билет на этот спектакль, мне пришлось взять в нагрузку еще четыре билета на другие спектакли. Я на них и идти-то не собираюсь. У меня деньги не краденые. Что там у вас произошло — меня не касается. Я требую, думаю, и другие меня поддержат: продолжайте спектакль. С актерами, без актеров — ваше дело, но продолжайте!

Г о л о с  и з  з а л а. Правильно говорит товарищ!

А к т е р (исполнитель роли Китлару). Одну минуту…

Р е ж и с с е р. Джина здесь?

Д ж и н а (исполнительница роли Отилии выходит в рабочем халате на сцену). Я здесь, маэстро.

Р е ж и с с е р. Костюм в вашей гримерной?

Д ж и н а. Да.

Р е ж и с с е р. Переоденьтесь и выходите на сцену. Можете читать текст или говорить под суфлера.

Д ж и н а. Я знаю пьесу наизусть. Все роли.

П о м о щ н и к  р е ж и с с е р а (в сторону). Сколько времени она ждала такого случая!

Р е ж и с с е р (Китлару). Извинитесь перед зрителями, и продолжим спектакль.

А к т е р (у рампы). Уважаемые зрители, простите за этот неприятный инцидент, уж и сам не знаю, как это еще назвать. Мы глубоко сожалеем. Но вы теперь сами поймете, в каких условиях нам порой приходится работать. В начале сезона мы включили в репертуар «Ромео и Джульетту». Два месяца репетировали, оставалось три недели до премьеры — и пожалуйста, в один прекрасный день является кинорежиссер и забирает у нас Ромео на съемку в Марамуреш{37}. Целый месяц мы прождали Ромео и только собрались возобновить репетиции, как Джульетта уехала в Женеву на конгресс многодетных матерей. Чтоб спасти план, начали репетировать легкую комедию, но за два дня до премьеры Министерство культуры заявило, что пьеса слаба и недостойна нашего театра.

Г о л о с  Р е ж и с с е р а. Все готово. Продолжаем!

А к т е р. И так далее. И тому подобное. (К кулисе, где находится Режиссер.) Откуда продолжать?

Г о л о с  Р е ж и с с е р а. Повторите последние реплики из сцены с Чореем. Пусть он войдет.

П о м о щ н и к  р е ж и с с е р а. Его нет. Он не знал, что еще может понадобиться, и уехал на телевидение.

Р е ж и с с е р. Беги за ним.

А к т е р (у рампы, зрителям). Телевидение — это наш бич. Когда тебя приглашают — это еще куда ни шло. Но когда приглашают других — это катастрофа. Не с кем играть. Нет партнеров.

В пальто торопливо входит  и с п о л н и т е л ь  р о л и  Ч о р е я, и повторяются последние реплики.

К и т л а р у. Справедливость восторжествовала.

Ч о р е й. Восторжествовала. Но не для меня: я-то не работаю.

К и т л а р у. Ваш адрес? Где вы живете?

Ч о р е й. В Салонте?

Г о л о с  и з  з а л а. Эту сцену мы уже видели.

В зале шикают.

К и т л а р у. В Бухаресте.

Ч о р е й. У свояченицы. Улица Кэлэрэш, девять.

К и т л а р у. У вас есть телефон?

Ч о р е й. Нет.

К и т л а р у. Тогда зайдите еще раз, в четверг, в это же время.

Ч о р е й  уходит.

Следующий… Следующий.

Входит разряженная  Н и к у л и н а  Г о л о г а н — Джина, исполнительница роли Отилии.

Товарищ?

Н и к у л и н а. Никулина Гологан.

К и т л а р у. Садитесь, пожалуйста. Слушаю вас.

Н и к у л и н а. Я, товарищ редактор, пришла к вам с жалобой на вашу газету. Вы поместили против меня статью.

К и т л а р у. Против вас?

Н и к у л и н а. Да. Она у меня с собой. (Разворачивает газету.) Вот, рубрика «Нам пишут читатели», статья «Скандал в доме». Все в ней — ложь и клевета, или, как сейчас говорят, инсинуации. Вы пишете, будто в моей квартире на шестом этаже всю ночь гуляют, магнитофон орет и весь дом будит, а я вовсе даже в десять спать ложусь — так мне врач прописал, о чем у меня даже справка есть. Можете проверить. (Кладет справку на стол.)

К и т л а р у. Я вам верю.

Н и к у л и н а. А скандалит моя соседка, Динка Маргарита, которая не работает по причине отсутствия кругозора, а сейчас хоть и поступила на временную работу диспетчером, так это по блату, о чем и на профсоюзном собрании говорили. Ее заклеймили как тунеядку. Вот выписка из протокола — можете посмотреть. (Кладет на стол.)

К и т л а р у. Не надо.

Н и к у л и н а. А что касается скандала, о котором написано в газете, будто он имел место четвертого сентября вечером, — тут уж никакого соответствия! Потому что было это в пять утра, когда вернулся мой муж из командировки, а я в спальне была.

К и т л а р у. Ну и что, это ваше право.

Н и к у л и н а. Да. Но я была не одна! А со знакомым интеллектуалом, мы с ним литературу обсуждали, а мой муж дверь взломал и стал грозить, что подожжет дом, хотя он не имеет никакого полного права, потому что это моя жилплощадь, а не его. Когда он перебрался в Бухарест, у него и прописки-то не было… Потому что он жил в Лугоже{38} и работал на фабрике «Арома»…

К и т л а р у. Сигареты?

Н и к у л и н а. Да нет! Томатный сок в бутылках. Потрясающий. Идет на экспорт. Хотите я вам принесу попробовать? Или не уважаете?

К и т л а р у. Не уважаю.

Н и к у л и н а. Так вот. Столковались они, значит, с соседкой, между ними давно уже шуры-муры, вот она и дала ему телеграмму, чтобы он в среду приехал. Обычно-то он в субботу возвращается. И все это — чтобы отнять у меня жилплощадь, о чем у меня есть доказательства и документы — вот, можете убедиться. (Кладет их на стол.)

К и т л а р у. Не надо.

Н и к у л и н а. Что же касается драки, так ее и вовсе не было, потому как увидел интеллектуал, какая заварушка получается, вышел из комнаты и сказал «Куки, дорогая, я не выношу скандалов» — и ушел через черный ход.

К и т л а р у. И больше не пришел?

Н и к у л и н а. Как же он мог прийти, если ему ключицу сломали? Так что напишите статью в газете, которая восстановит факты и осудит тех, кто нарушает покой трудящихся, чтобы отнять у них жилплощадь, которую, сами знаете, не так легко получить… Статья завтра появится?

К и т л а р у. Завтра нет, но непременно появится.

Н и к у л и н а. Когда?

К и т л а р у. Когда и у нас будет площадь.

Н и к у л и н а. Боже мой, и у вас проблема площади!

К и т л а р у. Конечно.

Н и к у л и н а. Ну, это уж ваше дело. Я не вмешиваюсь, не люблю влезать в чужую жизнь… А товарищ Бэженару где работает?

К и т л а р у. Этажом выше.

Н и к у л и н а (собирая бумаги). Так что я вас не буду задерживать, вижу, вы заняты… Успеха в труде! (Собирается уйти, вдруг вспомнила.) Да! Про ключицу, пожалуйста, не пишите, между нами говоря, хоть мой друг — интеллектуал, а и он двинул. Привет, товарищи! (Уходит.)

Пауза. Китлару и Паскалиде работают.

К и т л а р у. Паскалиде, ты что делаешь? Пишешь?

П а с к а л и д е. Пишу.

К и т л а р у. Ну и получается?

П а с к а л и д е. Да где там.

К и т л а р у. Знаешь, а мне не хочется уходить. Обидно как-то.

П а с к а л и д е. Ну, сделай что-нибудь.

К и т л а р у. Что?

П а с к а л и д е. Возмутись! У тебя же незапятнанное прошлое.

К и т л а р у (иронично, с оттенком грусти). В том-то и беда. У меня чистое прошлое, у меня светлое будущее, у меня только нет настоящего.

Паскалиде встает, включает радио. Звучит музыка, по усмотрению режиссера, не громкая и не слишком джазовая.

Мне жаль расставаться с газетой, с людьми. Я привык к тебе, Паскалиде. Мне будет не хватать тебя.

В этот момент радио передает: «Сегодня утром возвратился из Варшавы министр по делам печати товарищ Йон Пэскэлою. В аэропорту Отопень{39} его встречали…»

П а с к а л и д е (выключает радио). «Мне будет не хватать тебя!» Велика важность! Тебе будет не хватать Паскалиде… Другого, поприличнее друга ты не мог найти? Был бы ты хоть другом Пэскэлою.

К и т л а р у. Чьим?

П а с к а л и д е. Пэскэлою. Чтобы ты мог громко заявить: «Сегодня вечером я ужинаю в «Атэне-Паласе»{40} с моим другом Пэскэлою». — С кем? — «С Пэскэлою». И чтобы однажды, когда твои дела будут из рук вон плохи, здесь раздался телефонный звонок. Простой звонок. «Товарищ Пэскэлою просит товарища Китлару». Простой звонок… Ты знаешь, дружище, как через века будут писать о предыстории и истории нашей планеты? Был каменный век, бронзовый век, век железа и век телефонов…

Б э ж е н а р у (входя, замогильным голосом). Китлару, тебя ждет шеф…

П а с к а л и д е. Если меня будут спрашивать, я в отделе проверки. (Выходит.)

К и т л а р у (зрителям). Меня ждет шеф! Пробил мой час… Последний час… Любой час ранит, последний убивает. Кто это сказал? Не помню. Забыл. (Уходит.)

Медленно поднимается внутренний занавес. В своем кабинете  К р и с т и н о ю  снимает телефонную трубку, одновременно читает, вернее, просматривает машинописный текст.

К р и с т и н о ю. Да… Да… Да…

Прежде чем он произносит последнее слово, звонит второй телефон.

(Вешает трубку, отвечает по второму телефону.) Разумеется. (Продолжает читать рукопись.)

Звонит третий телефон.

(Снимает трубку.) Исключено! (Кладет трубку.)

Входит  К и т л а р у.

(Застыл в задумчивости. Наконец он «заметил» Китлару, что-то пробормотал.) Пожалуйста, Китлару. Садитесь.

Китлару подходит к столу.

Я вас вызвал вот по какому поводу…

Входит  с е к р е т а р ш а.

Попросите ко мне Бэженару!

С е к р е т а р ш а  уходит.

Садитесь, прошу вас… (Нарочитая вежливость.) Нам надо кое о чем поговорить. Будьте уверены, мне это в достаточной степени тяжело. Очень тяжело… Я бы предпочел вызвать вас и сказать…

Входит  с е к р е т а р ш а.

Что случилось?

С е к р е т а р ш а. У телефона товарищ министр Пэскэлою. По прямому. (Уходит.)

К р и с т и н о ю (от страха готов сбежать, но овладевает собой, поднимает трубку). Да… Да… Конечно. Он рядом со мной. (Закрывает рукой трубку, потрясенный событием, шепчет Китлару.) Товарищ Пэскэлою.

К и т л а р у (берет трубку). Да, я… Не могу, старик, клянусь, не могу. Никак… Когда?.. Хорошо, старик, хорошо… Да разве от тебя можно отделаться? В восемь — точно. В «Атэне-Паласе». Обнимаю. (Кладет трубку.)

К р и с т и н о ю (после небольшой паузы). Значит, на чем мы остановились? Ах да… Что и мне очень тяжело. А почему вы не садитесь? Садитесь, пожалуйста. Чашечку кофе? Коньяк? (Звонит.)

Входит  с е к р е т а р ш а.

Кофе и коньяк.

К и т л а р у. И стакан воды.

К р и с т и н о ю. Минеральной!

С е к р е т а р ш а  выходит.

Так о чем я говорил? Ах да… О здоровье. Как вы себя чувствуете?

К и т л а р у. Хорошо.

К р и с т и н о ю. У вас, кажется, было что-то с печенью. Смотрите, не играйте с огнем. Здоровье — прежде всего. Выглядите вы прекрасно. Лучше, чем в прошлом году. В прошлом году меня даже беспокоило ваше состояние. И я сказал Бэженару: «Знаешь, меня очень волнует Китлару. Человека, подобного ему, не так-то легко найти».

Входит  с е к р е т а р ш а  с кофе, двумя рюмочками коньяку, стаканом минеральной воды.

Пожалуй, вам лучше коньяк не пить. (Пьет сам.) Итак, на чем мы остановились? Ах да. Что и мне очень тяжело. Не хватает людей, нет заместителя, не на кого опереться. Кроме вас, никто меня не поддерживает. Туркулец, по-моему, совсем в маразме…

К и т л а р у. Туркулец — очень способный человек.

К р и с т и н о ю. Способный-то он способный, но устарел непоправимо. Могу привести лишь один пример. Вы, конечно, в курсе дела кампании за экономию. Как понимаете, проблема чрезвычайной важности.

К и т л а р у. Государственной…

К р и с т и н о ю. Совершенно верно. Вот уже месяц, как прошу Туркульца и Бэженару разработать мне этот вопрос — и ничего не удается добиться.

Входит  Б э ж е н а р у.

А мы тут беседуем о сокращении бюджета.

Б э ж е н а р у (с вопиющей бестактностью). Все готово. Я принес…

К р и с т и н о ю (метнув на него угрожающий взгляд). Разве я тебя просил? (Китлару.) Это очень щекотливый вопрос, согласен, но его надо решать… (Звонит.)

Входит  с е к р е т а р ш а.

Почему не пришел Туркулец? (Китлару.) Вот видите? Его надо три раза вызывать, прежде чем он явится. Итак, на чем мы остановились? Да… Так вот, не хватает людей…

Входит  Т у р к у л е ц.

(Нервно.) Входите, входите. Вы что, хотите, чтобы вас встречали с духовым оркестром? Садитесь. (Китлару.) Я вчера был у начальства. И снова говорил о нехватке людей, о заместителе. Выдвини кого-нибудь из редакции, сказали мне. Прекрасно, говорю, если даете мне это право — выдвину. И я вот что подумал и считаю, что решил правильно. Китлару, идите ко мне заместителем.

К и т л а р у. Я?

К р и с т и н о ю. Вы. Человек вы образованный, квалифицированный, мы столько лет работаем вместе. Я вас знаю, вы меня знаете.

К и т л а р у. А если я не соответствую?

К р и с т и н о ю. Вырастете. Изучите вопрос о сокращении бюджета — точно, конкретно, без спешки, без суеты, внимательно, компетентно и ответственно. Это очень деликатная проблема, чрезвычайно. В ваших руках — судьба человека. Но я не беспокоюсь — вы справитесь… Если будут трудности (молчаливый и сообщнический жест в сторону телефона), посоветуетесь с товарищами… А вы (адресуется к Туркульцу и Бэженару, застывшим в изумлении) помогите товарищу Китлару. И пожалейте меня. Поставьте себя на мое место. Вы, товарищ Китлару, человек тонкий, и вы меня поймете: не могу же я тянуть на собственном горбу непригодных к работе людей, стать предводителем неудачников.

Б э ж е н а р у. Не можете, товарищ главный редактор. Этого никто не имеет право от вас требовать, никто.

К р и с т и н о ю. Я пожертвовал университетской карьерой, чтобы поднять на должную высоту газету. Прошу вас, не вынуждайте меня прибегать к решительным мерам. Иначе, даю вам слово, я пойду к начальству и попрошу освободить меня от занимаемой должности.

Б э ж е н а р у. Это невозможно! Вы уйдете из газеты? Уж лучше уйдем мы.

К р и с т и н о ю. Что скажете, Туркулец? Теперь вы довольны?

Т у р к у л е ц. Очень.

К р и с т и н о ю. Сколько дней вам нужно?

Б э ж е н а р у. Три.

К р и с т и н о ю. Даю вам четыре. Хорошо, неделю. Главное — серьезно отнестись к заданию. Подумайте сами: речь идет о государственных деньгах. Это вопрос сознательного отношения к делу. Государство прилагает огромные усилия. Результаты грандиозны. Страна вышла на международную арену во всех областях. Мы обязаны сделать все, чтобы не ударить в грязь лицом. В воскресенье я был на строительстве гидростанции Арджеш.

Б э ж е н а р у. А Железные ворота{41}? Это грандиозно.

К р и с т и н о ю. О Железных воротах и говорить нечего!

Б э ж е н а р у. А нефтеперегонный комбинат в Брази{42}?!

К р и с т и н о ю. Что — нефтеперегонный комбинат?

Б э ж е н а р у. Просто так, к слову…

К р и с т и н о ю (компетентно). Это совсем другое дело. Другой профиль, другой технологический процесс… Что там у нас еще? Да… Китлару, дорогой, вы должны нам пойти навстречу… Помочь. Послезавтра у нас перевыборное собрание. На ком мы остановились?

Б э ж е н а р у. На Вэздэуцану.

К р и с т и н о ю. Ну ответьте мне, пожалуйста, что может Вэздэуцану? Пустое место.

Б э ж е н а р у. Абсолютный нуль.

К р и с т и н о ю. Вот мы и подумали: возьмите на себя эту нагрузку.

К и т л а р у. Как же совмещать все это?

К р и с т и н о ю. Соглашайтесь.

К и т л а р у. Сумею ли я?

К р и с т и н о ю. Сумеете. Главное — организовать работу, создать актив. Как говорится, взялся за гуж, не говори, что не дюж. И еще надо рекомендовать кого-нибудь в состав делегации журналистов для поездки в Швецию.

Б э ж е н а р у (снова допуская ошибку). Да уже все готово, все оформлено.

К р и с т и н о ю (кидает возмущенный взгляд). Кто тебя просил?! Разве я не сказал, что не поеду? (Китлару.) Должен был ехать я. Теперь — ни в коем случае. Поезжайте вы.

К и т л а р у. Именно теперь? Как же так, брошу газету, местком и поеду в Швецию?..

К р и с т и н о ю. В командировку. Меня это не беспокоит — вы справитесь. Надо составить список представляемых к награждению в связи с двадцатилетием нашей газеты. У вас есть награды, Китлару?

К и т л а р у. Значок «Отличнику противопожарной охраны».

К р и с т и н о ю («удивлен и возмущен»). Значок…

К и т л а р у. Помните, когда загорелась печка…

К р и с т и н о ю. Это несправедливо. Бэженару! Орден Труда второй степени — товарищу Китлару. Договорились?

Б э ж е н а р у. Не беспокойтесь. Списки готовят.

К р и с т и н о ю (снова нахмурился). Опять готовят! Готовят! Меня бесит это слово. Я весь киплю от возмущения. Не готовят, а готово. Когда вы научитесь экономить время? Время не ждет… Подумайте над этим. И не вынуждайте меня прибегать к решительным мерам.

Звонит телефон.

(Берет трубку.) Да. Разумеется. Разумеется… Исключено!

Занавес из газет падает на стол его величества главного редактора.

К и т л а р у (у рампы). Стоит пьесе добраться до этого места, как критики, асы своего дела, немедленно начнут придираться, обнаружив уязвимое место. Потому что одно из двух: если я герой положительный, то я должен откровенно и честно заявить шефу, что звонил не министр по делам печати Пэскэлою, а мой добрый приятель Паскалиде. А если я стану молчать и попытаюсь извлечь выгоду из этой ситуации, то, значит, я персонаж отрицательный. Что делать? (После недолгих размышлений.) Решил! Пусть я буду отрицательный, зато перейду к положительным действиям. (Берет телефонную трубку.) Анжела, всех сотрудников редакции — ко мне.

Приоткрыв дверь, всовывает голову  Б э ж е н а р у.

Что у тебя, Бэженару?

Б э ж е н а р у. Что у меня может быть? Тружусь.

К и т л а р у. Над кем? (Поправляется.) Над чем?

Б э ж е н а р у. Над вопросами экономии.

К и т л а р у. Давай, действуй…

Б э ж е н а р у. Конечно, только всякие неприятности отвлекают.

К и т л а р у (с деланной заинтересованностью). Какие еще неприятности, старик?

Б э ж е н а р у. С машиной.

К и т л а р у. Какой машиной?

Б э ж е н а р у. Я ведь, если помните, купил «Таунус»{43}. По случаю, не новый, конечно. У одного актера — Белчугэряну. Знаете такого?

К и т л а р у. Понятия не имею.

Б э ж е н а р у. Так вот, Белчугэряну не сказал мне, что вывез машину из-за границы, не уплатив за нее пошлину. Понимаете?

К и т л а р у. Нет.

Б э ж е н а р у. Я с ним полностью расплатился, а теперь получил повестку с требованием уплатить пошлину.

К и т л а р у (с деланной тревогой). Да что ты? Много?

Б э ж е н а р у. Тридцать тысяч лей. Теперь она мне встанет дороже новой. И я подумал…

К и т л а р у. Подумал?! Это уже прогресс. О чем же ты подумал, Бэженару?

Б э ж е н а р у. Стоит только вам захотеть… Я ведь, когда вам было туго…

К и т л а р у. Ну, ну…

Б э ж е н а р у. Я не был среди тех, кто кидал в вас камни. Я защищал вас, как брата родного.

К и т л а р у. Ну как же, старик, как же…

Б э ж е н а р у. Так что стоит вам захотеть…

К и т л а р у. Что я должен захотеть?

Б э ж е н а р у. Замолвить за меня словечко сегодня вечером…

К и т л а р у. Перед кем?

Б э ж е н а р у. Перед товарищем… Вам-то он не откажет.

К и т л а р у. И что я должен его попросить?

Б э ж е н а р у. Освободить меня от пошлины.

К и т л а р у. Пиши заявление.

Б э ж е н а р у. У меня нет бумаги.

К и т л а р у. Вот бумага.

Б э ж е н а р у. Нечем.

К и т л а р у. Держи ручку.

Б э ж е н а р у. С чего начать?

К и т л а р у. Сначала… «Министру по делам печати…» (Садится за стол Паскалиде.)

Входят  Б р а х а р у — отдел «Международная жизнь», И о н и ц э — «Сельское хозяйство», М а н о л е с к у — «Наука и культура», О т и л и я — «Жизнь семьи», Д у м и т р а ш — из отдела «Массовая культура», и, кроме того, он занимается страничкой юмора — и  Т у р к у л е ц.

Входите, друзья, входите. А где Паскалиде?

Т у р к у л е ц. В отделе проверки. Сейчас придет.

К и т л а р у. Где Иосиф?

Т у р к у л е ц. В командировке.

Б э ж е н а р у (подходит с заявлением в руках). Готово.

К и т л а р у. Все изложил?

Б э ж е н а р у. Все.

К и т л а р у. Отлично. (Рвет заявление и бросает в корзину.) Отказать. Мошенничество мы не поощряем. Вы свободны.

Бэженару выскакивает как ошпаренный.

(Собравшимся сотрудникам.) Я созвал вас, товарищи, чтобы ввести в курс дела: меня назначили заместителем главного редактора. В этом качестве я должен сделать — и мы это сделаем вместе — из нашего «Факела» современную газету. Современную — не в смысле модную. Под современностью я понимаю подлинную тягу к новому. Для этого нам придется расстаться с самыми стойкими врагами газеты.

М а н о л е с к у («бдительно»). Неужели среди нас есть враг?

К и т л а р у. Хуже, Манолеску, он — в нас самих. Это шаблон. Шаблон мышления, шаблон выражения мыслей. (Брахару.) Ты не знаешь, что значит шаблон мышления? Это леность воображения, паралич фантазии, боязнь самостоятельности. В то время как первая обязанность человека и коммуниста — прежде всего быть самим собой, личностью единственной и неповторимой. Не стоит упрекать меня в высокомерии, и не становитесь в позицию ложной скромности — она хуже любой надменности. Мы должны вычеркнуть из нашего словаря семьдесят пять слов, с помощью которых излагаем свои мысли, — они стерты, их никто не слышит, — и сорок восемь фраз, переделывая которые мы маневрируем согласно необходимости. Они не убеждают, Туркулец, и это самая печальная ошибка, в которой мы продолжаем упорствовать. Мы должны пересмотреть всю систему нашей работы над печатным словом. Не постулаты — аргументы. Вместо патетических деклараций — веские доказательства, скупые, как цифры. Но чтобы научиться писать таким образом, надо повернуться лицом к действительности. Особое внимание следует уделить вопросам экономики. Проблема должна быть рассмотрена — чувствуете, как я сам увяз в шаблонах — с компетентностью опытного специалиста. Журналист, который, придя на завод, знает меньше, чем главный инженер, выглядит профаном, болтающим о вещах, в которых он ровно ничего не смыслит, или глупцом, которого легко провести, ибо он не в силах ничего проверить. Пора кончать с дилетантством, нам нужны газетчики с серьезной профессиональной подготовкой. Такой журналист не может сиднем сидеть в редакции. Сколько человек работает у нас в промышленном отделе, Туркулец?

Т у р к у л е ц. Девять.

К и т л а р у. Все должны отправиться на фабрики, на заводы и стройки. Мы должны знать, о чем думают люди, что их беспокоит. Ионицэ, сколько лет ты работаешь в сельскохозяйственном отделе?

И о н и ц э. Пять.

К и т л а р у (с глубокой скорбью). Я читал твои материалы. Они ниже всякой критики. Написаны непрофессионально.

И о н и ц э («оправданное» возмущение). А другие говорят, что они вполне проходимы.

К и т л а р у. Статья, которая «проходима», более опасна, чем плохая статья. Потому что плохая пойдет в корзину, а та, которая «проходима», — в газету. Кто тебя привел в редакцию?

И о н и ц э. Шеф.

К и т л а р у. Где он тебя нашел?

И о н и ц э. В сельскохозяйственном институте.

К и т л а р у. Он ошибся, Ионицэ. И в отношении тебя и в отношении газеты. Тебе нечего делать в журналистике. Если ты останешься в газете — погибнешь. Став неудачником, ты начнешь подкапываться под людей, лгать, клеветать. Будь честным, Ионицэ, и возвращайся к своей профессии. Лучше хороший агроном, чем неудавшийся журналист. Остальных людей из отдела — в село. И это не просто короткая кампания. Это надолго, пока вы работаете в газете.

И о н и ц э. Между прочим, и до сегодняшнего дня мы там бывали.

Б р а х а р у. И я могу подтвердить: бывали.

К и т л а р у. На прогулке! С каких пор вы не были в родильных домах, Отилия?

О т и л и я. С рождения.

К и т л а р у. Мой вам совет: встаньте завтра пораньше и отправляйтесь в больницы. Вы должны знать, отчего страдают люди. Не от каких болезней — это дело врачей, — а от каких неполадок. Пойдите в родильные дома, в загсы, выясните, сколько людей вступают в брак и почему разводятся. Побывайте в суде: каждый человек — это неповторимая драма, неореалистический фильм. Думитраш, ты чем занимаешься?

Д у м и т р а ш. Страничкой юмора.

К и т л а р у. Тогда отправляйся в морг.

Д у м и т р а ш. Куда?

К и т л а р у. Ты не ослышался: в морг. Выясни, почему люди кончают жизнь самоубийством — ведь еще случаются подобные вещи, — отчего произошел несчастный случай. Я не хочу сенсационного репортажа, но хочу подробностей — живых, точных и ясных.

Д у м и т р а ш. Где находится морг?

К и т л а р у. Попробуй броситься под троллейбус — узнаешь. Несколько дней назад я смотрел румынский фильм «Небо в осенние сумерки». Ты его видел, Манолеску?

М а н о л е с к у. Нет, но слышал о нем. В Мар дель Плато{44} он получил премию.

К и т л а р у. За лучшие титры.

М а н о л е с к у. Вы хотите рецензию о фильме?

К и т л а р у. Нет, ты же занимаешься экономическими вопросами. Вот и отправляйся на студию «Бухарест» и выясни, во что этот фильм обошелся государству. Проверь все по документам.

М а н о л е с к у. А если мне их не дадут?

К и т л а р у. Добейся. Мы должны оживить газету, в репортаж ввести загадочность, последним известиям вернуть живость, интервью — интеллигентность, «круглому столу» — дух полемики. И еще, Туркулец, отмени внизу вахтера.

Б р а х а р у. Прекрасно.

К и т л а р у. Пусть к нам приходит кто хочет. Ну вот, кажется, все. А теперь за работу.

Р е д а к т о р ы  выходят. Т у р к у л е ц  поспешно возвращается.

Что случилось, Туркулец?

Т у р к у л е ц. Забыл макет полосы. А Манолеску хочет зайти к тебе.

К и т л а р у. Зачем?

Т у р к у л е ц. Понятия не имею.

К и т л а р у. Тогда я тебе скажу: сначала он признается, будто счастлив, что именно я, а не кто другой стал заместителем главного редактора, а потом пойдут сплетни. Что А «болтает», что Б «бездельничает», что В «за вами следит», что Г «вхож к начальству», что Д «развел здесь семейственность», что Е «обладает кое-какими достоинствами, но ленив», а Ж — «язва», что З «пьет», что И «ничем, кроме денег, не интересуется», что К «молчит, но это самое опасное», что на Л, М, Н, О, П, Р, С, Т «нельзя положиться», что У «подозрителен», а о Ф и говорить нечего, все знают.

Т у р к у л е ц. Ты преувеличиваешь.

К и т л а р у. Наоборот. Упрощаю. Хочешь, докажу? (В телефон.) Манолеску, зайдите ко мне. Ничего не поделаешь, Туркулец! Действительность порой оказывается схематичнее, чем скверная пьеса.

Входит  М а н о л е с к у.

Пожалуйста, Манолеску, садитесь. Что нового?

М а н о л е с к у. Ничего, товарищ Китлару… Просто хотел вам сказать, что я рад… Поздравляю вас от всего сердца.

К и т л а р у (Туркульцу). Что я говорил!

М а н о л е с к у. Хотя должен предупредить: вы взялись за нелегкое дело.

К и т л а р у. Почему, Манолеску?

М а н о л е с к у. Как будто вы не знаете?! Вы думаете, будто все рады. Нет. Отдельные товарищи отнюдь не в восторге.

К и т л а р у. Кто?

М а н о л е с к у (скромно). Это не столь существенно.

К и т л а р у. Ну все-таки.

М а н о л е с к у. Думитраш.

К и т л а р у. Думитраш?

М а н о л е с к у. Вас это удивляет. Что делать, я должен сказать: Думитраш — самый опасный из всех.

К и т л а р у. А еще кто?

М а н о л е с к у. Это не существенно.

К и т л а р у. Но все же любопытно узнать.

М а н о л е с к у. Не подумайте только, что я преследую какую-то цель. Ну вот Иосиф. Помалкивает себе в тряпочку и копает исподтишка.

К и т л а р у (Туркульцу). Убедился?! Увы, Манолеску, что делать? Таковы люди, а жизнь — чего греха таить — как маятник: протянешь к нему руку, а он себе гуляет по загранице.

У Манолеску от удивления отвисла челюсть.

Поразмышляйте-ка на досуге об этом.

М а н о л е с к у  выходит, словно получил удар под дых.

Т у р к у л е ц (после паузы). Не понял.

К и т л а р у. Что?

Т у р к у л е ц. Сравнения с маятником.

К и т л а р у. Ах с маятником. Да так, бессмыслица. Но вообрази только, может ли Манолеску допустить мысль, что его шеф брякнул чушь. Ведь единственный смысл своего существования он видит в том, чтобы делать вид, будто он меня обожает. Кстати, и ты должен привыкнуть к мысли, что отныне ты имеешь дело с необыкновенной личностью. Но все это — полбеды. Беда, если я когда-нибудь поверю, что ты именно так и думаешь. Так рождается круговая порука, фальшь, ложь. Самая опасная, ибо принимает обличье правды. Кстати, оставь мне на первой полосе тридцать строк для статьи «Иллюзия правды».

Т у р к у л е ц. Ты меня режешь. Когда же мы теперь выйдем?

К и т л а р у. Ты или выйдешь вовремя, или навсегда исчезнешь из моего сердца.

Т у р к у л е ц  уходит. Китлару звонит, появляется  с е к р е т а р ш а.

Там кто-нибудь ждет?

С е к р е т а р ш а. Девушка.

К и т л а р у. Пусть войдет.

С е к р е т а р ш а  выходит. Входит, в национальном крестьянском костюме, девушка. Это  Д ж и н а, актриса, уже сыгравшая роль Отилии и Никулины Гологан.

Д е в у ш к а. Это газета?

К и т л а р у. Да.

Д е в у ш к а. Значит, сюда. Я — Марчика Тунсу. Может, слышали?

К и т л а р у. Как?

М а р ч и к а. Марчика Тунсу. Не слыхали? Из сельскохозяйственного кооператива «Первый май», Гидичский район. Слыхали? Нет? А пришла я к вам с жалобой, чтобы вы ее в газете пропечатали, с фотографиями.

К и т л а р у. Посмотрим, что за жалоба. (Берет в руки бумагу.)

М а р ч и к а. Пишите. Я, Марчика Тунсу… Написали?

К и т л а р у. Написал.

М а р ч и к а. До первого августа тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года я работала на птицеферме, заведовала цесарками. Я сама эту ферму организовала, потому как раньше у нас ни одной цесарки не было. Яйца принесла, пересадила на них наседку, и она сперва высидела восемь цесарок, а потом из восьми получилось шестьдесят, а из шестидесяти — четыре сотни цесарок. Так что к первому августу текущего момента мною было высижено, выкормлено и выращено две тыщи двести шесть цесарок. Вот. А тут явился Вангеле Ион, чтоб ему пусто было.

К и т л а р у. Кто?

М а р ч и к а. Бухгалтер. Может, слыхали? Двоюродный брат председателя — дяди Захарии Лунгу. Он и говорит: это почему Марчика Тунсу работает на цесарках, пусть, мол, теперь Иляна, племянница бригадира Влада, поработает, а Марчику на известку кинем. А я никуда не пойду, говорю, потому как цесарки без меня погибнут. А он мне: «Иди-ка ты, Марчика, подальше, а то хуже будет». Тут я прямым ходом в районный совет, нашла там кого следует и говорю: «Я, Марчика Тунсу…»

Звонит телефон.

К и т л а р у (в трубку). Как?

М а р ч и к а. Марчика. Оглохли?

К и т л а р у (в трубку). Хорошо. (Кладет трубку.)

М а р ч и к а. Так вот, говорю, вы должны приказать, чтоб я работала с цесарками, чтоб меня забрали с известки, потому как я их высидела, выкормила, а когда ушла, на них болесть напала. Ящурная холера называется, по-вашему, по-ученому. Из двух тыщ двести шести осталось восемьсот цесарок, дай то несушек из них, дай бог, пять наберется. И мне ответили: хорошо, мол, проверим факты, а вы пока возвращайтесь на свою известку.

К и т л а р у. И вы возвратились?

М а р ч и к а. Погоди. Не перебивай. Сейчас самое интересное начнется. Прямо кино. Я как увидела, что, пока по начальству языком чешу, цесарки мои мрут как мухи, так и дунула в область, нашла там хорошего человека и говорю ему: «Я, Марчика Тунсу, пришла протестовать по проблеме цесарок, поскольку они являются народным достоянием». И давай и давай… Что из восемьсот осталось три сотни. Пусть, мол, поедут на место происшествия — сами убедятся. Прошел месяц, прошло два, и, когда приехал к нам этот товарищ, дяденька Захария — председатель и дядюшка Вангеле — бухгалтер, чтоб им ни дна ни покрышки, сказали, будто у нас тех самых цесарок и в помине не было, будто они ничего о том слыхом не слыхивали, будто это Марчика Тунсу рехнулась и у нее там всякие… гальюнцинации перед глазами крутятся. Так что я решила: уж раз я все равно здесь, у вас в Бухаресте, выступаю с ансамблем песни и пляски нашего района на республиканском смотре — между прочим, я и три года назад тоже пела, и если бы наш дирижер Каркуляну не пялил глаза на Тицу Василе, то я, а не она получила бы первую премию… Так вот, я и подумала: почему бы мне не прийти к вам, чтобы вы пропечатали это в газете?

К и т л а р у (с теплой улыбкой). А на фестивале что вы поете?

М а р ч и к а. «Не едет мой милый, не едет…».

К и т л а р у (приветливо). А мне не споете?

М а р ч и к а. Спою, если напечатаете!

К и т л а р у. Конечно, напечатаю.

М а р ч и к а. Тогда спою.

И пока она поет, сцена наполняется удивленными, остолбенелыми  с о т р у д н и к а м и, застигнутыми врасплох этим необычным зрелищем.

П а с к а л и д е (вбегая, искренне встревоженный). Что с тобой, старик, ты с ума сошел?

К и т л а р у. Да!.. И прекрасно!.. И замечательно!.. И здорово!.. (У рампы.) Товарищи, не презирайте сумасшедшего. Разве первый человек, который в космическом корабле отправился к звездам, не был безумцем? А тот, кто, склонившись к кроватям прокаженных, остался с ними в Африке на целых сорок лет, не был сумасшедшим? А неизвестный, который, чтобы доказать меру человеческого терпения, прошел сквозь «пылающую пустыню», где тлеет кожа на теле человека! Разве его не называли сумасшедшим? Граждане, не бойтесь безумцев, опасайтесь предателей, лицемеров, иуд и подлецов… (Пауза.) Но мне кажется, что вы устали. Нет? А я устал. Так что предлагаю антракт на пятнадцать минут. Согласны? Спасибо!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же декорация. Несколько дней спустя.

П а с к а л и д е. Ты чего там строчишь, Китлару?

К и т л а р у. Статью.

П а с к а л и д е. Ты, наверное, и по поводу моей смерти статьей разразишься.

К и т л а р у. Ради такого случая я издам экстренный выпуск. (В телефон.) Манолеску ко мне.

Входят  О т и л и я  и  Б р а х а р у.

Садитесь.

Входит  М а н о л е с к у.

(В трубку.) Туркулец, зайди ко мне со вчерашними телеграммами из-за рубежа. (Со сдержанной резкостью.) Манолеску, твои материалы не пойдут. Ни один. Возьми их и прочитай еще раз.

У Манолеску вытянулось лицо.

А ты, Брахару, просто издеваешься над читателями.

Б р а х а р у. Я?

К и т л а р у. Именно. Ты, видимо, или считаешь их наивными дурачками, или рассчитываешь, что газету никто не читает.

Входит  Т у р к у л е ц.

Туркулец, дай-ка мне полосу. (Брахару.) Заголовок (читает): «Конрад Аденауэр{45} выехал в Париж для встречи с де Голлем{46}». Это заголовок, а теперь содержание. (Читает.) «Конрад Аденауэр выехал в Париж для встречи с де Голлем». Точка. Журналистика подобного типа оскорбительна для читателя. Вот уже пять дней, как мы пытаемся как-то изменить работу газеты.

Т у р к у л е ц. И результаты заметны.

К и т л а р у. «Заметны», «наблюдаются». Не должно наблюдаться, должно бить в глаза. Отилия, давайте прочтем ваш материал.

Все остальные выходят.

(После паузы.) Отилия, я — невозможный тип.

О т и л и я. Вы?

К и т л а р у. Я — неудобный, неуравновешенный, резкий… Это идет от…

О т и л и я. Застенчивости.

К и т л а р у (удивленный). Вы так думаете? (Коротко.) Ну ладно, оставим психоанализ. Заголовок? Какой заголовок? (Читает.) «Преждевременные роды, преждевременные браки, преждевременная смерть». Это о чем речь?

О т и л и я. Во-первых, о роддомах. Я видела, как выращивают детей, рожденных раньше срока. С какой самоотверженностью выхаживают преждевременно родившихся. Я присутствовала на бракоразводном процессе, ей семнадцать, ему девятнадцать. Они познакомились восьмого января, поженились двадцать седьмого, подали на развод пятого февраля.

К и т л а р у (читает). «Преждевременные браки…». Хорошо… Хорошо… Очень хорошо… Отлично. (Находит в рукописи листок.) Что это?

О т и л и я. Простите. Это к статье не имеет отношения.

К и т л а р у. Стихи? Вы пишете стихи? (Читает.) «Упрек. Ему».

В мечтах моих к тебе стремилась

С надеждой тайной, грустью и мольбой,

И боль в груди, как птица, билась,

Все было переполнено тобой!

А ты живешь, не ведая печали,

Не видя слез моих, не зная мук…

Сиреневые сумерки едва ли

Спасут меня от горечи разлук…

(Ставит свою «визу» на «материале».) Пойдет. Во всяком случае, стихи ясные, понятные… Ну-ка, прочитаем еще раз. «Упрек… Ему». (Искренне удивлен.) «Ему». Кому «ему»?

О т и л и я. Этого я не могу сказать.

К и т л а р у. Почему, Отилия?

О т и л и я. Потому что не хочу.

К и т л а р у. Что значит — не хочу? Я же ваш начальник.

О т и л и я. Ах начальник?! Тогда другое дело. Так что — это приказ? Вы не догадываетесь?

К и т л а р у. О чем я должен догадываться? Я знаю, что вы влюблены. В кого, Отилия?

Долгая и неловкая пауза.

В меня?

О т и л и я (просто). Да… (Выйдя из образа.) Давай пропустим эту сцену.

А к т е р. Почему?

Д ж и н а. Я ее не репетировала как следует, и вообще она ужасная. (Режиссеру в кулисах.) Маэстро!

Р е ж и с с е р (входя). Что случилось?

Д ж и н а. Пропустим эту сцену.

Р е ж и с с е р. Почему?

О т и л и я. Она фальшивая. Кто я такая в этой пьесе? Автор дает общую ремарку: «Отилия Паску, тридцати лет». А дальше? Что я знаю о себе? Что было в моей жизни? Что я пережила? Какие у меня были радости, какие огорчения? Могу я узнать, почему я его люблю?

А к т е р. Законный вопрос!

Д ж и н а. Потому что он неуклюжий, замкнутый, замороченный работой, но одаренный мужчина? Но в Румынии по меньшей мере несколько миллионов одаренных мужчин. Не могу же я любить всех!

А к т е р. Меня ты вполне убедила.

Д ж и н а. Может, вы мне объясните, какого рода чувство я к нему питаю? Я его люблю застенчиво, скрытно, не имея мужества признаться. Почему у меня нет мужества? Может, это запрещено законом? И откуда вы вытащили на свет божий эти схемы? Где автор? (Выходит к рампе.) Вы в зале? Ничего не видно — свет прямо в глаза. Маэстро, не сердитесь… Может быть, вы сумеете объяснить мне роль, чтобы я знала, что мне играть. Молчите… (Огорченно.) Просто не знаете, что сказать… Маэстро, вы написали семнадцать пьес, я их прочла, в некоторых из них даже играла: в них нет ни одной мало-мальски приличной женской роли. Это вас не тревожит?

Р е ж и с с е р. Пожалей его — ему и так нелегко.

Д ж и н а. Нелегко? А мне — легко? И вообще я вас не понимаю. Кто мешает автору писать честно? Разве у нас не любят? Не страдают? Не расходятся? Не лгут? Не ищут друг друга? В зале есть женщины? Есть, конечно. Вы хоть скажите, неужели я не права! Может быть, у нас нет покинутых, отвергнутых, несчастных? Никто не страдает? Не умирает?

А к т е р. Ого! Если бы не умирали, то за последние двадцать лет население увеличилось бы вдвое.

Д ж и н а. Где пьесы с большими страстями? Где ревность, ненависть, месть, раскаяние, где страсти, страдания? Куда девались великие роли? Где Эдип, Лир, Гамлет?

А к т е р. Видишь, ты ссылаешься на мужские роли.

Д ж и н а. Где Федра, Андромаха, Медея? Где Офелия, черт возьми!

Р е ж и с с е р. Именно сегодня тебе приспичило получить ответ на все твои вопросы?!

Д ж и н а. Маэстро, — я к вам обращаюсь, к автору, — может быть, вы плохо знаете жизнь людей. Выберите время, и я расскажу вам, что значит тридцать пять лет в жизни женщины…

А к т е р. Попробуй — расскажи. И в награду получишь не роль, а ребенка.

Д ж и н а. Дальше так продолжаться не может. Эту пьесу я знаю наизусть. Но эту роль, как она написана, я играть не буду. Не потому что не хочу — не могу. Чем жевать эту жвачку на сцене, лучше пойти домой пожарить котлеты… Или устроить себе какую-нибудь халтурку через Госконцерт. Пусть надо мной издеваются, что я так низко пала, так ведь есть за что. Нет, я не могу играть. Я охрипла, у меня нет голоса, я сиплю…

Р е ж и с с е р. Джина, это невозможно. Так нельзя. Ты меня режешь. Я попрошу автора переделать твою роль.

А к т е р (шепотом). Джина, в зале зритель.

Д ж и н а (в полный голос). Откуда начнем? (Суфлеру.) Где мы остановились?

Г о л о с  с у ф л е р а (из будки). О чем я должен догадываться?.. Я знаю, что вы влюблены…

К и т л а р у (повторяет сцену с легким, едва заметным оттенком иронии). О чем я должен догадываться?.. Я знаю, что вы влюблены… В кого, Отилия? В меня?

О т и л и я. Да.

К и т л а р у. Ужасно.

О т и л и я. Что же тут ужасного?

К и т л а р у. Вы понимаете всю трагичность ситуации? Скажем, решил я дать вам премию — и поди разберись: то ли вы ее заслужили, то ли это награда за чувства непринципиального характера, которые вы ко мне питаете. Разве это не ужасно?

О т и л и я. А у меня ведь самые чистые намерения…

К и т л а р у. С другой стороны, я должен задуматься. Поскольку все обернулось так серьезно, значит, я допустил ошибку и должен сделать выводы.

О т и л и я. Какие выводы?

К и т л а р у. Еще не знаю какие, но должен сделать.

О т и л и я. Нет уж. Чем заставлять вас мучиться, лучше мне уйти. Попрошу перевода в «Женщину». В худшем случае — в «Крестьянку». Нет-нет, и, пожалуйста, не отговаривайте меня. Дайте мне побыть одной и пересмотреть свою жизнь.

К и т л а р у. Жизнь прекрасна, ее надо не пересматривать, а любить. Надеюсь, я убедил вас.

О т и л и я. Окончательно.

К и т л а р у. Тогда все в порядке.

Отилия уходит, входит  Т у р к у л е ц.

Что случилось?

Т у р к у л е ц. Я принес полосы.

К и т л а р у. Как настроение людей?

Т у р к у л е ц. Как никогда в жизни. Великолепное!

К и т л а р у. Правда? Это самый большой подарок, который ты мог мне сделать.

Они уходят. Поднимается занавес — газетный. В кабинете главного редактора — К р и с т и н о ю, Б э ж е н а р у, И о н и ц э, М а н о л е с к у и Б р а х а р у.

Б э ж е н а р у. Товарищ главный редактор, скажу вам откровенно, как говорил всегда: этот человек творит бог знает что.

К р и с т и н о ю. Ты о Китлару?

Б э ж е н а р у. Конечно, мы все несем ответственность, но я вас должен предупредить: с вас спросят в первую очередь. Я не журналист, не пишу, не вмешиваюсь в редакционные дела, но за столько лет административной работы я кое-чему научился. И я вас спрашиваю: разве это газета?!

К р и с т и н о ю. Как идет продажа?

Б э ж е н а р у. Я не проверял. И меня это не интересует. Разве наша цель — любой ценой увеличить тираж? И это называется газета?! Разве мы так привыкли работать, а мы в газете с первого дня! Люди мне жаловались… Он меняет, переделывает, подгоняет, не дает никому перевести дух. Позавчера ночью всю газету переделал. Плакали государственные денежки. Или он возместит из своего кармана?

К р и с т и н о ю (еще «объективно»). Надо признать все же, газета выглядит лучше.

Б э ж е н а р у. С чисто формальной стороны. А содержание?

К р и с т и н о ю. Содержание более живое, более разнообразное…

Б э ж е н а р у. Но как он ведет себя с людьми! Ионицэ, скажите.

И о н и ц э. Я бы не хотел, чтобы потом говорили, будто я субъективен… Поскольку он сказал, что мне не хватает профессиональных навыков и мне нечего делать в редакции. Но разве вы так разговариваете с нами?

К р и с т и н о ю (польщенный). Надеюсь, что нет.

И о н и ц э. Разглагольствует: «Кто тебя сюда устроил?»

К р и с т и н о ю (первый тревожный сигнал). Кто это спросил? Китлару?

И о н и ц э. Конечно! Да к тому же при всех! «Кристиною?» Делает паузу, смотрит на Паскалиде со своей ядовитой усмешкой. И снова с намеком: «Шеф?» А потом делает вывод: «Он ошибся. Дважды ошибся. По отношению к тебе и к редакции».

К р и с т и н о ю (размышляя). «Ошибся»? Кто? Я?

И о н и ц э. Вы! А Китлару еще раз повторяет: «Ошибся». (Кричит, стуча кулаком по столу.) Я вас спрашиваю — и не сомневайтесь, повторю свой вопрос в любой инстанции, — кто здесь главный редактор, а кто заместитель?!

Звонит телефон.

К р и с т и н о ю (берет трубку). Исключено! (Кладет трубку.)

И о н и ц э. Пользуясь своими связями, он хочет меня запугать. А я приехал из деревни, мой отец и братья работают в кооперативе. Я, простите меня, я взволнован, но… (Вот-вот расплачется.)

Б р а х а р у. Хватит, Ионицэ, возьми себя в руки. (Шефу.) Хотя я его понимаю… Что, собственно, хочет доказать Китлару? Что до него газета не существовала? Прав Бэженару, мы опытные работники, с первого дня в газете. Не на готовенькое явились — потрудиться пришлось.

М а н о л е с к у. Я вам приведу лишь один пример. Приношу я ему материал, а он говорит: «Хорошо». На следующий день: «Манолеску, я читал твой материал — в корзину его». Я говорю: «Его читал главный». — «Ну пусть он и публикует в своей газете, если ему нравится».

Звонит телефон.

К р и с т и н о ю (еще более раздраженно, в трубку). Исключено! (Бросает трубку. Видно, он с трудом себя сдерживает.) У вас нет сигареты?

Брахару протягивает ему пачку.

Б э ж е н а р у. Да что говорить, его намерения ясны. Он собрал свою клику — Паскалиде, Туркулец, Отилия. С Отилией вообще одному богу известно, что там за шуры-муры.

И о н и ц э. Не богу, а всем известно.

Б э ж е н а р у. И хочет прибрать к рукам газету. Он так и сказал: «Надо провести чистку». Так что это цветочки, ягодки впереди.

К р и с т и н о ю. Теперь-то вы понимаете, как я был прав, когда говорил: «Помогите мне принять решительные меры!» Вы не помогли…

Б э ж е н а р у. Мы ошиблись, что уж говорить.

К р и с т и н о ю. С вашим головотяпством вы его еще и в Швецию пошлете!

Б р а х а р у. К тому же он демагог. Упразднил вахтера: пусть, мол, ходит кто хочет.

Снова звонит телефон.

К р и с т и н о ю (снимает трубку, он на пределе нервного напряжения — вот-вот сорвется). Разумеется. (Бросает трубку.)

Б э ж е н а р у. А как он ведет себя с посетителями! У меня наверху сидит гражданка Гологан. Она была у него с жалобой. То, что он ей сказал, а вернее, предложил, я даже повторить не могу.

К р и с т и н о ю. Он не совсем здоров…

Б э ж е н а р у. А позавчера какую он гулянку устроил?

К р и с т и н о ю. Здесь?

Б э ж е н а р у. Пьяные выкрики были слышны внизу в типографии, так что мне рабочим в глаза стыдно смотреть.

Б р а х а р у. Ну, это не так уж страшно.

К р и с т и н о ю (у него лопается терпение). Не страшно?! Ты сказал — «не страшно»?!

Б р а х а р у. Страшно другое. Он хочет скомпрометировать вас и выгнать из газеты. Он громогласно заявил: «Пока я его не выгоню — не успокоюсь».

Входит  Т у р к у л е ц.

К р и с т и н о ю. Что случилось, Туркулец?

Т у р к у л е ц. Принес макет полосы.

К р и с т и н о ю. Прекрасно. Оставь.

Т у р к у л е ц. И сообщение Аджерпрес{47}.

К р и с т и н о ю. Что там? (Берет листок, читает.) «Товарищ Пэскэлою освобожден от обязанностей министра по делам печати как не справившийся с работой». (Читает еще раз.) «Освобожден». О-сво-бож-ден!

Т у р к у л е ц  уходит.

Что скажете, товарищи? (Перечитывает, не веря своим глазам.)

Б р а х а р у. Пора!

И о н и ц э. Послужил — и хватит.

К р и с т и н о ю. О-сво-бож-ден, как не справившийся с работой. (Твердо и решительно.) И этот несчастный Китлару, этот абсолютный нуль, этот тупица воображает, что все сойдет ему с рук? Это у кого? У меня?! У меня, который пожертвовал университетской карьерой, чтобы поднять на должную высоту нашу газету! (В крайнем раздражении.) Собрание. Немедленно провести собрание! Открытое! (Приказывает.) Бэженару, срочно готовь сообщение. Короткое, до с перечислением всех фактов… Брахару, поговорите с людьми! Пусть скажут все.

Звонок телефона.

(Берет трубку.) Да. Разумеется! Исключено! (Кладет трубку.) Собрание!

Б э ж е н а р у. Кто будет его вести?

К р и с т и н о ю. Я.

Б э ж е н а р у. Кого в президиум?

К р и с т и н о ю. Меня, Бэженару, Брахару. Манолеску, ты выступишь с предложением.

М а н о л е с к у. Кто будет вести протокол? Это очень важно.

К р и с т и н о ю. Ионицэ. Его предложит Каламариу. Подготовь его. Вообще, людей следует подготовить: пусть говорят открыто, смело, принципиально и конкретно, пусть не распыляются по мелочам, пусть покажут, какое зло причинил этот человек нашей газете. Пусть расскажут, какой он беззастенчивый карьерист и авантюрист. И кстати, пусть напомнят о его знакомстве с Пэскэлою.

М а н о л е с к у (ошарашен радостным известием). Он знаком с Пэскэлою?

К р и с т и н о ю. Друзья-приятели.

М а н о л е с к у. Черт знает что! Дружок Пэскэлою смеет критиковать мои материалы!

И о н и ц э. А мне — говорить, что у меня ни капли таланта и мне не место в газете!

К р и с т и н о ю. Ладно. Теперь мы посмотрим, кто вылетит из газеты. Манолеску, ты подымешь вопрос о его дружбе с Пэскэлою. И вообще, пусть расскажет о своей личной жизни. Где эта гражданка?

Б э ж е н а р у. Какая?

К р и с т и н о ю. Которой, как ты сказал, он предложил…

Б э ж е н а р у. У меня. У меня наверху.

К р и с т и н о ю. Пусть задержится. Может понадобиться на собрании. Поговори с ней. Ну что?! Разве я не говорил вам, что надо перейти к решительным действиям. Пришло время.

Звонит телефон.

(В трубку.) Разумеется! Разумеется! Разумеется!

Внутренний занавес падает, как гильотина.

Кабинет Китлару.

К и т л а р у (разговаривает по телефону). Вы нас прервали. Соедините еще раз, пожалуйста… Товарищ председатель? Говорит заместитель главного редактора газеты «Факел», Китлару. У меня к вам вот какой вопрос. В вашем хозяйстве были цесарки?.. Да или нет?.. Це-сарки!.. И да и нет? Не понимаю… Были, а сейчас нет. В бухгалтерских отчетах не значатся? Допустим. А на птицеферме?.. У вас нет птицефермы? А птичница Марчика Тунсу есть?.. Как это была? А сейчас почему ее нет?.. На фестивале? Получила первую премию? Примите мои поздравления! Обязательно сообщим в газете. Скажите, а зачем вы ее перевели на известку?.. Клевета? Неужели?.. Ах переведете обратно?! Когда же?.. Когда будут цесарки. А когда будут цесарки?.. Тогда, когда вы переведете на ферму Марчику Тунсу. Все понятно. В четверг я у вас буду. (Кричит.) Да не нужны мне цесарки! Я не ем цесарок! Я вегетарианец! Понятно? Ве-ге-та-ри-а-нец! (Кладет трубку. Нажимает на кнопку звонка.)

Входит  с е к р е т а р ш а.

Попросите, пожалуйста, товарища Чорей.

С е к р е т а р ш а  уходит. Входит  Ч о р е й.

Садитесь. Я занимался вашим делом. Кажется, вы правы.

Ч о р е й. «Кажется». Когда говорят «кажется, вы правы», это значит, что ты или не прав, или что, хоть правда на твоей стороне, тебе от этого ни тепло ни холодно.

К и т л а р у. Вы правы. Я созвонился с Салонтой, там новый директор, видимо порядочный человек. Он говорит, что вы правы. Единственное, что, по его словам, не соответствует действительности, — это история с собранием. Вы говорите, что было устроено собрание специально с целью вас снять.

Ч о р е й. У меня есть резолюция.

К и т л а р у. А он говорит, что собрания не было, что вы сами подали заявление об уходе. Где правда? Мне-то кажется, что невозможно устроить собрание с единственной целью — уволить человека. Поезжайте в Салонту и держите меня в курсе дела.

Ч о р е й  уходит. Входит  П а с к а л и д е.

Что с тобой, Паскалиде? Ты мрачен, как могильщик.

П а с к а л и д е. Метко сказано.

К и т л а р у. Ты потерпел кораблекрушение?

П а с к а л и д е. Полное. Ты видел сообщение?

К и т л а р у. Нет. Что за сообщение? (Берет листок, читает.) «Товарищ Пэскэлою освобожден от обязанностей министра по делам печати как не справившийся с работой». Освобожден. Что ты на это скажешь?

П а с к а л и д е. Что ж тут говорить?

К и т л а р у. Был у меня в этом мире приятель, который меня поддерживал, да и того сняли.

П а с к а л и д е. Что мне сказать?! С тех пор как я позвонил от его имени, я словно влез в его шкуру. Себя зауважал. С собой стал считаться. Себе открывал дверь и пропускал вперед. Смотрел на себя в зеркало и говорил: «Ты видел, какой силой обладаешь? Тебе достаточно одного звонка…» И вот — освобожден. Меня освободили, Китлару. Словно я умер и присутствую на собственных похоронах. Пойду напишу о себе некролог. (Уходит.)

К и т л а р у (у рампы). Даю вам честное слово, хотя настроение у меня неважное — такую «руку» потерял в Министерстве, — все равно я счастлив. «Освобожден от занимаемой должности…». Всего несколько слогов — ОС-ВО-БОЖ-ДЕН! Но какой в них глубокий смысл! Они напомнят кое-кому, что никто не рождается министром и не обязан умереть министром.

Внутренний занавес поднимается. И два кабинета становятся как бы единым помещением, набитым людьми. Весь  к о л л е к т и в  р е д а к ц и и  в сборе.

К р и с т и н о ю. Товарищи! Занимайте места. Начинаем собрание.

К и т л а р у (удивленно). Какое собрание?

П а с к а л и д е. Понятия не имею… Может быть, траурный митинг в честь Пэскэлою.

К р и с т и н о ю. Товарищи, общее собрание редакции, посвященное некоторым аспектам работы газеты, считаю открытым. Для ведения собрания необходимо избрать президиум в составе трех человек. Возражений нет? Голосуем. Единогласно. У кого есть предложения по составу?

Поднимается рука.

Пожалуйста, товарищ Манолеску…

М а н о л е с к у. Я предлагаю в состав президиума товарищей Кристиною, Бэженару и Брахару.

К р и с т и н о ю. Как будем голосовать? Списком? Кто за? Против? Воздержался? Спасибо. Прошу президиум занять места. Нам надо выбрать секретаря собрания. Какие будут предложения? (Тому, кто поднял руку.) Пожалуйста, товарищ Каламариу.

К а л а м а р и у. Предлагаю секретарем товарища Ионицэ.

К р и с т и н о ю. Нет возражений? Нет. Пожалуйста, товарищ Ионицэ. Президиум поручил вести собрание мне. Товарищи, на повестке дня нашего собрания всего один вопрос: некоторые аспекты деятельности газеты за последнее время. Слово для информации предоставляется товарищу Бэженару. Договоримся о регламенте. (Улыбаясь.) Товарищ Бэженару, надеюсь, сообщение будет кратким.

Б э ж е н а р у. Кратким…

К р и с т и н о ю. Пусть это сообщение послужит основой для дискуссии — искренней, честной, без реверансов. (Садится, но, вспомнив, добавляет.) Давайте договоримся — перерыв будем делать каждые два часа работы. Курить не будем. Согласны? Пожалуйста, товарищ Бэженару.

Б э ж е н а р у (у микрофона, читает). «Товарищи, в работе редакции за последнее время — я имею в виду последние шесть месяцев — наметились значительные успехи. Всякий, кто перелистает газету за полгода, сможет убедиться, что наша газета стала более живой, интересной, насыщенной важными материалами. Наши связи с читательскими массами расширились… (Не увидел точку.) Расширились. Приведу только одну цифру. Три месяца назад мы отметили рост тиража, который по сравнению с соответствующим периодом прошлого года увеличился на девять процентов. Но успехи эти не могут заслонить наших недостатков. Тем более что основные недостатки связаны с деятельностью товарища, занимающего в редакции высокий пост. Я имею в виду товарища Китлару.

Движение в зале.

(Выпил воды.) Товарищ Китлару был принят в нашу газету в тысяча девятьсот пятьдесят первом году бывшим руководством. Откровенный выскочка, карьерист, человек без угрызений совести, Китлару сразу после прихода в редакцию занял ведущие посты: заместителя заведующего отделом «Жизнь страны», потом — заведующего этим отделом и в последнее время, обманув доверие руководства, пробрался на важнейший пост — заместителя главного редактора. Все это время Китлару развивал деятельность, несовместимую с высоким званием журналиста. Китлару не желал повышать квалификацию, отказывался поднимать свой политический уровень и неуклонно вел линию на подрыв престижа газеты и ее руководства, на ослабление идеологических позиций нашей газеты… (Не поставил точку.) Газеты. Материалы, подготовленные или написанные Китлару, были пропитаны духом дешевой сенсации. Под прикрытием так называемой борьбы за качество, сражаясь якобы за «журналистику высокого класса», Китлару протаскивал статьи ошибочные, а порой и враждебные».

Д у м и т р а ш. Какие? Назовите!

К р и с т и н о ю. Мы вам предоставим слово. Подшивка у нас. (Бэженару.) Продолжайте.

Б э ж е н а р у. «Руководство газеты, и в частности главный редактор товарищ Кристиною, множество раз обращало внимание на недостойное поведение Китлару, но Китлару продолжал проводить свою недостойную линию. Окружив себя людьми без опыта, со слабой теоретической подготовкой, лишенными бдительности, Китлару направил свой удар на основные кадры редакции, против старых работников, имеющих огромный опыт, беспредельно преданных газете. Высокомерный, не признающий критики, безответственный, Китлару преследовал единственную цель — расколоть коллектив редакции и захватить руководство газетой. Можете представить себе, что бы произошло, если бы его замысел удался. Надо сказать прямо, что все эти годы передовые сотрудники редакции неоднократно сигнализировали о недостойном поведении Китлару, требовали удаления его из редакции. Если этого до сих пор не случилось, так только потому что, с одной стороны, Китлару умел ловко маскировать свои истинные намерения демагогическими декларациями, с другой — потому, что руководство проявило слишком большую терпимость, надеясь, что Китлару исправится. Но этого не случилось да и не могло случиться. Сегодня облик Китлару нам всем ясен. Мы уверены, что собрание серьезно, со всей ответственностью проанализирует деятельность Китлару, осознает опасность, которая угрожала редакции, сделает соответствующие выводы и примет необходимое решение». (Садится.)

К р и с т и н о ю. У кого есть вопросы? Нет? Предлагается вопросы задавать в письменном виде. Нет возражений? Принято. Информация, конечно, могла быть более подробной, но и в таком виде, я думаю, она дает хорошую основу для дискуссии. Кто хочет выступить?

Тишина.

Давайте, товарищи, давайте… Кто-то должен начать.

Молчание.

Товарищ Паскалиде?

П а с к а л и д е. Нет… Возможно, позже.

К р и с т и н о ю. Пожалуйста. Но я все же тебя записываю. Давайте, давайте, товарищи. (Записывает по мере поднятия рук.) Итак, товарищ Отилия, товарищ Туркулец, товарищ Думитраш, товарищ Манолеску, Ионицэ, Брахару. Кто еще? Кто еще? Тогда я предлагаю не подводить черту. Желающие выступить могут записаться в перерыве. Переходим к прениям. Слово имеет товарищ Ионицэ.

О т и л и я. Но я записалась раньше.

К р и с т и н о ю. Порядок выступлений определяет председатель собрания.

Шум в зале.

Пожалуйста, товарищ Ионицэ.

И о н и ц э. Я целиком и полностью согласен с товарищем Бэженару, хотя его сообщение и могло быть более обширным, аргументированным, основанным на большем количестве конкретных примеров.

К р и с т и н о ю. Справедливо.

И о н и ц э. Считаю своим долгом заметить, что было бы лучше, если б наше собрание состоялось значительно раньше. Это избавило бы редакцию от ошибок, рассеяло бы тяжелую атмосферу, которая давит на коллектив редакции.

О т и л и я (возмущенно). Откуда вы взяли тяжелую атмосферу?

К р и с т и н о ю. Вы получите слово. Пожалуйста, продолжайте.

И о н и ц э. И хотя товарищ Отилия отрицает, я хочу подчеркнуть — и это не только мое мнение, — что в редакции царит нездоровая, гнетущая атмосфера, которую с упорством, достойным лучшего применения, создает товарищ Китлару. Товарища Китлару я знаю давно и не боюсь сказать откровенно: не считаю его порядочным человеком. Я всегда спрашивал себя, каковы его намерения, какую цель он преследует, кому служит.

О т и л и я (едва сдерживая возмущение). Это невозможно слушать!

К р и с т и н о ю. Прошу соблюдать дисциплину на собрании.

П а с к а л и д е. Это называется «собрание»?

К а л а м а р и у. Товарищ председатель, вы должны призвать Паскалиде к ответственности. Пусть не забывает, где он находится.

К р и с т и н о ю (Паскалиде). Прошу не забывать, где вы находитесь. Не мешайте вести собрание и не вынуждайте меня принять решительные меры! Пожалуйста, товарищ Ионицэ, продолжайте…

И о н и ц э. Я уже сказал, что давно знаю Китлару. В выступлении товарища Бэженару говорилось о слабой профессиональной подготовке Китлару, о низком идейном уровне. Это общеизвестно. А теперь о моральном облике. Китлару прилагал немало усилий, чтобы выглядеть в глазах людей честным человеком. Перед лицом всего коллектива я заявляю: Китлару не был честным ни в больших, ни в малых делах. Не буду останавливаться на мелочах, как, например, использование редакционной машины в личных интересах, не стану напоминать, как он сам себя выдвинул на премию, — это всем известные факты. Считаю нужным раскрыть другой аспект. Вам известно, что в последнее время он визировал все материалы. Спрашивается, какими критериями он руководствовался? Я могу доказать, что он пропускал материалы тех сотрудников, с которыми был связан денежными или другого рода интересами.

О т и л и я (возмущение, дошедшее до апогея). Ты подлец! Ты негодяй!.. Я не первый раз слышу это. Поначалу я думала, что ты по крайней мере веришь в то, что говоришь. Теперь я уверена: ты не веришь… Ты не идиот… Ты — негодяй.

К р и с т и н о ю. Товарищ Отилия, прошу вас.

И о н и ц э (не сдерживая гнева). Товарищи… Я не позволю… Я из села… Мои отец, мать…

О т и л и я. Это подлость! Я не могу здесь больше оставаться. Мне плохо… Прошу меня отпустить.

В зале откровенный шум.

И о н и ц э. Папа… мама… братья… все работают в кооперативе…

К р и с т и н о ю. Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы отпустить товарищ Отилию? Пожалуйста, товарищ Отилия. Можете уйти.

О т и л и я  уходит.

Продолжаем работу. Пожалуйста, товарищ Ионицэ.

И о н и ц э (садясь). Я кончил, остальное дам в письменном виде.

К р и с т и н о ю. Слово имеет товарищ Брахару.

Б р а х а р у (тихий, сама скромность). Прежде всего я хочу осудить поведение товарищ Отилии, которое является свидетельством той нездоровой атмосферы, о которой говорил товарищ Ионицэ… Вина за создание подобной атмосферы целиком ложится на товарища Китлару, который, вместо того чтобы спаять наши ряды, прибегал к самым низким средствам разложения коллектива: сплетням, доносам, инсинуациям, клевете. Хочу привести один пример. Чтобы завоевать дешевую популярность, товарищ Китлару упразднил вахтера у входа, чем поставил под угрозу безопасность работников редакции. Учитывая эти факты и многие другие, говорить о которых нет времени, я высказываю свое полное согласие с тем, что сказал товарищ Бэженару, и с организационными выводами, которые из этого вытекают. (Садится.)

К р и с т и н о ю. Товарищ Манолеску.

М а н о л е с к у. Мне хотелось бы задать товарищу Китлару несколько вопросов.

К р и с т и н о ю. Пожалуйста.

Китлару, который до сих пор молчал, ошеломленный столь неожиданно развернувшимися событиями, словно речь шла о ком-то другом, а не о нем, встает.

М а н о л е с к у. Почему вы злоупотребляли своим близким знакомством с бывшим министром по делам печами Ионом Пэскэлою?

К и т л а р у. Я его не видел ни разу в жизни. Я с ним не знаком.

К р и с т и н о ю. Не знакомы?

К и т л а р у. Нет.

К р и с т и н о ю. Отлично! Я возьму слово. Позже!

М а н о л е с к у. И связанный с первым — второй вопрос. Правда ли, что ваш отец был крупным промышленником?

К и т л а р у. У меня не было отца.

К р и с т и н о ю. Как это, Китлару? Каждый человек имеет отца.

К и т л а р у. Мой погиб до моего рождения. В Лупени{48}, во время восстания.

И о н и ц э (который все записывает). Где?

К и т л а р у. В Лупени. В тысяча девятьсот двадцать девятом году, как известно, долина Жиу была охвачена народным восстанием.

М а н о л е с к у. Товарищ председатель, если не ошибаюсь, мы здесь собрались не для того, чтобы Китлару преподавал нам историю.

К и т л а р у. Я не преподаю историю, а мой отец был среди ее творцов.

М а н о л е с к у. И наконец, третий вопрос. Не было ли у вас грехов, так сказать, морального плана?

К и т л а р у. Нет.

К р и с т и н о ю. Значит, у вас короткая память, чрезвычайно короткая. Бэженару, позови гражданку.

В зале шум.

Б э ж е н а р у. Минутку.

Входит разряженная Н и к у л и н а  Г о л о г а н.

К р и с т и н о ю. Прошу соблюдать порядок. Пожалуйста, сюда.

Будьте добры, расскажите собранию все, что вам известно…

Н и к у л и н а. Я пришла сюда, чтобы обжаловать статью, которая была напечатана в вашей газете и содержала клевету на меня. Она написана под нажимом моего мужа, а он задумал выселить меня с площади. Сам он, когда мы поженились, даже прописки бухарестской не имел. И я пришла к товарищу жаловаться, потому что кому приятно, когда его выгоняют с площади без всякого права!

К р и с т и н о ю. Не вдавайтесь в подробности, они не имеют значения.

Н и к у л и н а. А адвокат сказал, имеют.

К р и с т и н о ю. Расскажите лучше, что с вами произошло в редакции.

Н и к у л и н а. Я пришла сюда, потому что верю в печать. И товарищ Бэженару мне объяснил, что газета — это коллективный организатор…

К р и с т и н о ю. Это мы знаем.

Н и к у л и н а. А я сегодня узнала. Так вот, стала я жаловаться, что меня просто так, за здорово живешь муженек с моей жилплощади выписывает…

П а с к а л и д е (в тон Никулине, повторяет ее фразу). «…а он, когда мы поженились, даже бухарестской прописки не имел…»

Н и к у л и н а (не чувствуя иронии). Совершенно верно, товарищ.

К р и с т и н о ю (останавливая Паскалиде). Прошу вас… А что вам сказал товарищ Китлару?

Н и к у л и н а. Сначала он меня внимательно слушал, а потом… (Бэженару.) Все говорить?

К р и с т и н о ю. Все.

Н и к у л и н а. Он сказал: зачем нам здесь разговаривать, пойдем лучше в другое место… Я говорю: «В «Катангу»{49}?»

П а с к а л и д е. Куда?

Н и к у л и н а. В кафе «Катангу», потому что туда я ходила обычно со своим другом интеллектуалом поговорить о литературе. И тогда он сказал: зачем идти в «Катангу», лучше пойти к нему домой. Сказал, что живет один. Я ему ответила: «Товарищ, я сюда пришла не за тем, за чем вы думаете». Тогда он начал… приставать… Я испугалась и закричала.

В этот момент в зрительном зале начинается движение.

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь. Так больше нельзя! Пустите меня!.. Так невозможно… Если в газете случается подобное, значит, завтра такое может случиться и со мной… Так нельзя! Да я же был здесь и все видел собственными глазами. Эх вы, товарищи! Как же вы позволяете этой особе так бессовестно врать? (Вскакивает на сцену.)

К р и с т и н о ю. Товарищ!

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь. Я вам не «товарищ». Кончайте эту лавочку… Я здесь сидел и все видел… (Китлару.) А вы почему молчите, почему не поставите их на место?! Где тут главный? Эй, товарищ! (Режиссеру спектакля, который выходит из-за кулис.) Вы здесь главный?

Р е ж и с с е р. Товарищ?

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь. Йон Йон — сборщик завода имени Двадцать третьего августа{50}. А вы куда смотрите? Почему разрешаете так врать? Ведь у человека из-за этого могут быть неприятности!

Р е ж и с с е р. Так написана пьеса…

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь. Пьеса пьесой, но пусть правду говорит. Пока истину не восстановим, я отсюда не уйду. (Садится на сцене.)

Н и к у л и н а (Кристиною). А мне что делать? Стоять?

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь (Никулине). Освободи! Освободи площадь!

Н и к у л и н а. Площадь? Так я об этом же. (Президиуму.) Желаю успеха в вашей работе.

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь (Никулине). Давай, проваливай!

Н и к у л и н а  уходит.

Ж е н щ и н а (из зала). Йон, иди сюда.

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь (со сцены). Отсюда лучше видно.

К р и с т и н о ю. Продолжим, товарищи, должно выступить много народу. Поступило предложение ввести регламент. Согласны? Согласны! Слово имеет товарищ Туркулец.

Т у р к у л е ц. Я давно знаю Китлару. Могу даже сказать, что мы друзья. Быть другом не означает быть слепым или быть необъективным. Напротив…

К р и с т и н о ю. Туркулец, не обижайся, но ты отклонился от темы…

Т у р к у л е ц. Я сначала хочу сказать о натуре и характере Китлару. Это энтузиаст, человек, который не может мириться ни с инерцией, ни с застоем. Застой, товарищи…

К р и с т и н о ю. Туркулец, твое время кончилось. Слово имеет товарищ Думитраш.

Д у м и т р а ш. Я бы хотел сказать несколько слов о том, как товарищ Китлару мне помог… И не только мне. Всей молодежи редакции. И то немногое, что я сегодня знаю, — это…

К р и с т и н о ю. Думитраш, твое время истекло. Товарищ Паскалиде.

П а с к а л и д е. Товарищи! Я знаю, мое время истекло. Я кончил. (Садится.)

К р и с т и н о ю. Если нет желающих выступить, дадим слово товарищу Китлару. Прошу!

К и т л а р у (подходит к микрофону. Он взволнован. Мы так и не узнаем, может быть, он прикидывается, чтобы подчеркнуть пародийный характер своей самокритики). Товарищи, поверьте, мне очень тяжело. (Бессвязно, без знаков препинания. Видно, что ему трудно собраться с мыслями.) Я осознал свои ошибки и с помощью товарищей сумею… Товарищи, я заблуждался, и очень серьезно… Я обязан не только признаться в этом, но более глубоко проанализировать причины этих ошибок… Я обязан задать себе вопрос: «Почему могли произойти подобные факты?» Подобные факты… Я думаю, товарищи, что многое… зависело от того, что в последнее время я потерял контакт с жизнью и, как следствие этого, утратил перспективу… Я, товарищи, должен честно признать, что за деревьями не увидел леса… и не случайно… не случайно… я оказался сегодня, как справедливо отмечали товарищи, лишенным способности разобраться в жизненных проблемах… Я потерял перспективу потому, что у меня притупилась… и прежде всего, не имея твердой позиции, потеряв почву под ногами, я не приложил никакого усилия, чтобы иметь… или не иметь… Потому что ясно, что у меня нет… нет…

В этот момент на сцену поднимается из зала  м у ж ч и н а  лет сорока пяти — пятидесяти, со спокойным, улыбающимся лицом.

К р и с т и н о ю. Ваша фамилия?

Б р а н а. Константин Брана — новый министр по делам печати. Не беспокойтесь, пожалуйста… Я сяду здесь… Я узнал о вашем собрании и решил присутствовать. (Садится рядом с Китлару.)

К р и с т и н о ю. Вы нам окажете большую честь, прошу вас сюда…

Б р а н а. Пожалуйста, не беспокойтесь… Как я уже сказал, я хоть и новый человек, но вопросами печати занимаюсь давно… Вот уже много лет я наблюдал за вашей газетой. Должен сказать, что меня радуют те успехи, которые произошли у вас за последнее время… Успехи эти весьма ощутимы. Мы в курсе дела, какие усилия приложило руководство газеты, чтобы утвердить новый стиль работы. Нам известно и о том, как много сделал в этом плане товарищ Китлару, о его инициативе, о вашем общем стремлении выпускать газету живую, интересную, политически острую. (Китлару.) Привет, старина! Как поживаешь?

К и т л а р у (ясно, что он его никогда в жизни не видел). Прекрасно, дружище. А ты-то как?

Б р а н а. Как я уже сказал, я пришел, чтобы на месте познакомиться с вашей работой, послушать, что скажут люди, узнать, какие есть еще недостатки, каковы ваши планы, чтобы суметь обобщить и использовать ваш опыт. Продолжайте, товарищи…

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь. Вот это мне нравится… Честное слово, здорово. (В зал, туда, где сидит его жена.) Джета, иди домой. Здесь дело, видно, затягивается.

К р и с т и н о ю. Товарищ, прошу вас.

В о з м у щ е н н ы й  з р и т е л ь. Если разрешите, я хочу добавить пару слов. Я полностью согласен с только что выступавшим товарищем. (Показывает на Брану.) Газета в последнее время действительно стала намного лучше. Я ее, правда, получаю с опозданием, вместо вторника — в пятницу, и все же она стала лучше. Особенно с тех пор, как появилась рубрика «Маленькие объявления». Я не могу сказать, что она стала очень хорошая, но, во всяком случае, намного лучше…

К р и с т и н о ю. Конечно, лучше, это ясно каждому. Прошу вас, товарищи, прошу. (Министру.) Вы пришли вовремя — прения в полном разгаре… Правда, прения очень жаркие, все это потому, что таков стиль, который я внедрил в работу коллектива редакции. Без реверансов, по-деловому. (Вдруг весело.) Давайте, товарищи, кто хочет слово? Товарищ Паскалиде?..

П а с к а л и д е. Я уже выступал.

К р и с т и н о ю. Туркулец, давай, Туркулец…

Т у р к у л е ц. Я уже все сказал…

К р и с т и н о ю. Думитраш… Давай, Думитраш!

Д у м и т р а ш. Пусть скажут другие, а я уже выступал…

К р и с т и н о ю. Товарищ Отилия не вернулась? Жаль!.. Тогда предоставляю слово товарищу Брахару.

Б р а х а р у. Я с удовольствием беру слово второй раз — поскольку строгий регламент не позволил мне обо всем сказать… Работа в печати — это работа прекрасная. Она требует полной отдачи…

К р и с т и н о ю. Безусловно. Без отдачи у нас нельзя.

Б р а х а р у. В первой части моего выступления я, может, был излишне строг к товарищу Китлару. Но почему, товарищи? Из любви к нашей газете и к самому Китлару. Он достоин нашей любви. Ту дерзкую смелость, с которой он работает, мы должны всячески поддерживать и развивать. (Садится.)

К р и с т и н о ю. Прошу, товарищ Ионицэ.

И о н и ц э (с повадками заправского оратора). Товарищ Брахару сказал все, что я собирался сказать, так что, рискуя повториться…

К р и с т и н о ю. Рискуйте, рискуйте.

И о н и ц э. …хочу подчеркнуть тот факт, что если мы критикуем недостатки работы редакции, то с единственной, конструктивной целью…

К р и с т и н о ю. Конструктивной, и никакой другой…

И о н и ц э. …или если обращаем внимание на недостатки… главного редактора…

К р и с т и н о ю. Обращайте, прошу вас, не бойтесь.

И о н и ц э. …или заместителя главного редактора, то мы делаем это только потому, что нас побуждает к этому святая неудовлетворенность, о которой говорил на последнем заседании товарищ Китлару. Мы, так же как и он, не можем мириться с застоем. Товарищи, вы прекрасно знаете, что я пришел в редакцию прямо из села… Мой отец, мать, братья и родственники — все работают в кооперативе…

К р и с т и н о ю. Прекрасно. Но послушаем и других… Манолеску…

М а н о л е с к у. Я считаю необходимым сказать, что, хотя у нас и были в последнее время, как сказал новый министр, несомненные успехи, они могли бы быть более значительными, если бы главный редактор, загруженный по горло делами, все же чаще бывал в нашей среде.

К р и с т и н о ю. Совершенно правильно!

М а н о л е с к у. Справедливость требует сказать, что в последнее время все тяготы редакционной работы пали на плечи товарища Китлару. Заместитель главного редактора, выражаясь фигурально, тянет, как настоящий тягач. Но мы должны ему помочь. Ни один человек, как бы талантлив он ни был и какие бы добрые намерения ни имел, не может дать максимального коэффициента полезного действия, если ему не помогают. Что же касается меня, то я беру обязательство — поддерживать руководство, перенимать опыт товарища Китлару, отдавать газете все свои силы и знания, чтобы вместе со всем коллективом поднять нашу газету на должную высоту. (Садится.)

К р и с т и н о ю. Есть еще желающие выступить?.. Тогда разрешите сказать несколько слов мне. Товарищи, прежде всего позвольте мне поблагодарить нашего нового министра по делам печати за то, что он оказал нам честь, придя на наше собрание. Во-вторых, выразить глубокое удовлетворение добрыми словами, сказанными им в адрес нашей газеты. Эти слова должны стать путеводной звездой в нашей повседневной работе… А также привлечь наше внимание к нашим недостаткам. Лично я не могу быть доволен тем, как работали в последнее время отдельные товарищи, такие, как Брахару, Ионицэ, Манолеску, и другие. Я уже не говорю о сложившейся в работе администрации газеты ситуации, которая становится с каждым днем все более тревожной, — речь идет о товарище Бэженару. Мы посоветуемся с товарищем Китлару и примем самые решительные меры. В то же время считаю необходимым отметить плодотворную работу товарищей Туркульца, Паскалиде, Думитраша, Отилии — жаль, что ее здесь нет, — чей вклад ощутимо сказался на улучшении работы нашей газеты. И конечно, я должен от всего сердца поблагодарить моего самого близкого сотрудника товарища Китлару, в деятельности которого были кое-какие недостатки, но ему на них быстро указали, и это прекрасно, ибо каждый из нас должен относиться к своей работе с большей дозой самокритики. И прежде всего это касается меня самого. Товарищи, через несколько дней нашей газете исполняется двадцать лет. Может быть, это и мало по сравнению с историей, но в жизни каждого из нас двадцать лет неустанной работы, когда никто не мыслил себя вне газеты, — это очень много. Так воспользуемся же этой славной годовщиной, чтобы превратить страницы нашей газеты в строительную площадку, достойную нашей великой эпохи. И на этом, если вы не возражаете, закроем собрание.

Сцена постепенно пустеет. Каждый из  у ч а с т н и к о в  исчезает вместе со своим стулом. Внутренний занавес опускается.

К и т л а р у (у рампы). Итак, собрание состоялось. Что последует дальше? Возможно, будет новое собрание, потому что, как перед каждым собранием проводят собрание, на котором готовят собрание, после каждого собрания проводят собрание, анализирующее собрание, которое состоялось. И наконец, новое собрание — для подготовки будущего собрания. Следовательно, собрание!

Внутренний занавес поднимается. В кабинете главного редактора — К р и с т и н о ю, Б р а х а р у, Б э ж е н а р у, М а н о л е с к у. По радио звучит торжественная музыка.

К р и с т и н о ю (в полном изнеможении). Что ты наделал, Бэженару?

Б э ж е н а р у. Не сориентировался.

К р и с т и н о ю (в агонии). Что ты наделал, Брахару?

Б р а х а р у. Кому могло прийти в голову, что этот тип — всеобщий приятель?

М а н о л е с к у. И к тому же нового министра он сюда привел. Срочно. Это он его привел. Ясно как божий день.

К р и с т и н о ю. Я знал, что у меня нет верных людей, что мне не на кого опереться, но такой катастрофы я все же не ожидал. Думаете, Китлару мне это простит? Он не простит никому из нас, он нас будет теперь преследовать до гробовой доски. И он будет прав. Это называется информация, Бэженару?!

Б э ж е н а р у. Краткая.

К р и с т и н о ю. Разве мы так с вами договаривались?

М а н о л е с к у. Но ведь в конце собрания положение выправилось…

К р и с т и н о ю. Ничего не выправилось, ничего не выправилось.

В этот момент радио передает: «Сегодня в двенадцать часов коллективу Министерства по делам печати представлен новый министр товарищ Константин Брана…»

(Выключает радио.) Сегодня в двенадцать!

Б р а х а р у. Да, в двенадцать!

К р и с т и н о ю. В двенадцать, сказали?!

Б э ж е н а р у. Точно.

К р и с т и н о ю. Сейчас который час?

Б э ж е н а р у. Двадцать минут первого.

К р и с т и н о ю. У вас правильные часы?

Б э ж е н а р у. Проверял по радио.

К р и с т и н о ю. Тогда кто же это был? (С возрастающим бешенством.) Кто это был?

И все словно окаменели.

К и т л а р у (у рампы). Кто это был? Вам-то, конечно, ясно, что я его не знаю. Я не видел его никогда в жизни. И все же прекрасно знаю, кто это был. Необыкновенная личность! Человек, которого можно встретить где угодно и всюду. В городе, в селе, в поезде, на улице… У него разное обличье — это рабочий, крестьянин, государственный служащий, солдат, студент — все, кому дороги интересы нашего народа, нашей партии. Он разного возраста — молодой или старый. Это может быть женщина или мужчина, коммунист или беспартийный, но от его внимания ничего не ускользнет. Его нельзя ввести в заблуждение, он думает, оценивает… Это общественное мнение… Уважаемые зрители, начиная с этого момента наша пьеса может пойти по разным путям, развиваться в разных вариантах. Например…

Застывшие Кристиною и его подпевалы оживают.

К р и с т и н о ю. Кто это был? Кто был это? Это кто был?

Б р а х а р у. Кто это мог быть? Министр, кто же еще? Возможно, его назначили не сегодня, а вчера.

К р и с т и н о ю. Ясно. Оставьте меня одного, прошу вас. (Звонит.)

Появляется  с е к р е т а р ш а.

Китлару! У меня нет людей, мне не на кого опереться!

С е к р е т а р ш а, Б р а х а р у, М а н о л е с к у  уходят. Кристиною включает радио: раздается приятная, успокаивающая музыка. Входит  К и т л а р у.

Заходи, Китлару, садись… Как поживаешь?

К и т л а р у. Хорошо.

К р и с т и н о ю. Как сердце? Могу поклясться, что во время собрания я все время думал о твоем сердце. (В отчаянии.) Что скажешь, каковы люди! Ты хоть почувствовал, как я все время пытался их утихомирить?.. Все время пытался успокоить.

К и т л а р у. Почувствовал.

К р и с т и н о ю. Что делать, Китлару! Таковы люди. С такими мне приходится жить и работать — других взять неоткуда… Но в конечном итоге собрание прошло хорошо… Очень хорошо… И я уверен, министру понравилось. Когда ты собираешься в Швецию? Воспользуйся случаем, отдохни, ни о чем не думай, займись своим здоровьем. Я тебя очень прошу…

К и т л а р у (у рампы). Таков оптимистический вариант… Но события могут повернуться совсем по-другому!

К р и с т и н о ю (та же поза, та же реплика, тот же тон). Кто это был? Кто был это? Это кто был?

Б р а х а р у. Я ничего не понимаю.

Б э ж е н а р у. И я.

М а н о л е с к у. Давайте позвоним в министерство.

К р и с т и н о ю. Верно. (Звонит.)

Входит  с е к р е т а р ш а.

Соедините меня с министерством.

С е к р е т а р ш а  уходит.

Кто это мог быть?

Входит  с е к р е т а р ш а.

С е к р е т а р ш а. Приемная министра. (Уходит.)

К р и с т и н о ю (в трубку). Алло! Говорит Кристиною. Министр у себя?.. Да? Еще у себя… у него люди?.. Скажите, он давно в министерстве?.. С утра, с восьми? И не выходил? Еще один вопрос, у министра есть заместитель?.. А, еще не назначен?! Спасибо… (Положив трубку, собрался, успокоился, он снова хозяин положения.) В конце концов, почему я должен ломать себе голову? Меня это не интересует… И знать не хочу и узнавать не собираюсь… Собрание было?.. Хорошее?! Настоящее?! Принципиальное? Люди сказали свое слово! Открыто, честно, принципиально. Так ведь, Брахару?

Б р а х а р у (все возрастающее ликование). Конечно!

К р и с т и н о ю. Моя обязанность — прислушиваться к мнению коллектива и принять решительные меры. (Звонит.)

Входит  с е к р е т а р ш а.

Китлару ко мне! Оставьте нас одних, пожалуйста!

Все уходят. Звонит телефон.

(Снова обрел привычный апломб.) Да. Разумеется. Исключено! (Кладет трубку.)

Входит  К и т л а р у.

Послушай, Китлару, вот что я хочу тебе сказать…

К и т л а р у. Я знаю.

К р и с т и н о ю. Откуда?

К и т л а р у. По вашему лицу. Вы принадлежите к типу людей сердечных, открытых, у которых все написано на лице…

К р и с т и н о ю. Спасибо, что хоть какие-то положительные качества ты у меня заметил…

К и т л а р у. Вы принадлежите к категории людей, которые не опасны, когда им грустно, неспокойно или что-нибудь угрожает. Тогда вы добры, великодушны, полны участия. Вы принадлежите к людям, которые становятся опасными, когда находятся в хорошем расположении духа, веселы и счастливы. Тогда вы способны на любые преступления. Я это знаю. Потому — ухожу. Все кончено.

К р и с т и н о ю (скрытая угроза). Нет, еще не кончено, Китлару! Только начинается!

К и т л а р у. Что со мной может случиться? Самое страшное — я умру. Тут все понятно: одни умирают сразу, другие медленно угасают.

К р и с т и н о ю. Да? А я к какой категории принадлежу?

К и т л а р у. К третьей: вы давно мертвы, но еще не знаете этого. (Подходит к рампе.) Это пессимистический вариант. Не исключено, что события могут развернуться и по-другому. И чем больше я думаю, тем яснее вижу наиболее вероятный вариант. Общественное мнение скажет свое веское слово, заставит к себе прислушаться. И теперь я понимаю, почему автор настаивал, чтобы у Общественного мнения и у министра был один и тот же облик. Автор хотел выразить простую мысль: справедливые стремления людей должны находиться в гармоническом единстве с решениями и действиями руководителей.

К р и с т и н о ю (та же реплика, тот же тон). Кто это был? Кто был это? Это кто был?

М и н и с т р (входя). Зачем вы пытаетесь разгадать тайну, которая тайной не является. Вы не в силах понять одну простую истину: я был и там и здесь. Разве в обязанности руководителя не входит всегда быть повсюду? Знать обо всем, быстро принимать решения. Например, вы, товарищ Кристиною. Вы безнадежно устарели и не видите перемен, происшедших в стране. Вы освобождены от занимаемой должности. Освобождены! Главным редактором назначен товарищ Китлару. (Обращается к Брахару, Бэженару и Манолеску.) А с вами мы подумаем, как поступить. (Китлару.) Желаю успеха!

Внутренний занавес опускается, горят настольные лампы. К и т л а р у  редактирует рукопись. П а с к а л и д е  пишет.

К и т л а р у (поднимает глаза от рукописи). Паскалиде…

П а с к а л и д е. Да…

К и т л а р у. Что бы ты сказал, если бы узнал, что два часа назад меня назначили главным редактором?

П а с к а л и д е (продолжает писать). Что в период перехода от капитализма к коммунизму расцветает все самое прекрасное в человеке, но одновременно вылезают наружу его низкие и подлые качества. Поэтому в этот период я руководствуюсь тремя заповедями: не удивляйся, не жалуйся и не бойся. (Уходит с рукописью.)

Входит  Т у р к у л е ц.

К и т л а р у. Я тебя слушаю, Туркулец.

Т у р к у л е ц. Начал поступать сигнал. (Собирается уходить.)

К и т л а р у. Подожди, не уходи. Что бы ты сказал, если бы узнал, что два часа назад меня назначили главным редактором?

Т у р к у л е ц. Что за двадцать лет моей работы я многое видал, но у меня нет времени удивляться. Я из тех, кто работает. Делает газету. (Уходит.)

Появляется  О т и л и я.

К и т л а р у. Что с вами, Отилия? Почему вы в этот час в газете?

О т и л и я. Я сегодня дежурю по номеру. Как говорят, «свежая голова».

К и т л а р у. Вот человек, который мне нужен. Что бы вы сказали, Отилия, если бы узнали, что два часа назад меня уволили?

О т и л и я (суфлеру). Не суфлируйте. Я вынуждена отойти от текста. (Китлару.) Давай импровизировать. Спроси меня еще раз.

К и т л а р у. Что бы вы сказали, Отилия, если бы узнали, что два часа назад меня уволили?

О т и л и я. Что я рада. Такого рода опыт не помешает. Вы были слишком уверены в себе, защищены от любой ошибки. Ты понимаешь, как фальшиво написал автор мою роль, если требовал, чтобы я любила тебя с самого начала пьесы. (Короткая пауза.) Но во время собрания, когда я увидела тебя растерянного, сбитого с толку градом обвинений, не понимающего, что происходит, огромная симпатия, на этот раз подлинная и глубокая, затопила мое сердце.

К и т л а р у. Это значит, что ты можешь меня полюбить…

О т и л и я. Ну зачем говорить глупости? Совершенно ясно, что надо готовить хэппи-энд пьесы, чтобы обеспечить ей успех.

К и т л а р у. Итак?

О т и л и я. Итак? Если действительно вас выгнали, значит, приготовьтесь к трудным дням… К долгим тяжелым дням, когда не звонит телефон, никто не стучит в дверь, когда лучший приятель забудет ваш адрес и плотная тишина окружит вас… В такие дни человек, который придет к вам, — настоящий человек. Потому что он человек.

К и т л а р у. Вы бы пришли, Отилия?

О т и л и я. Зачем вы пытаетесь вырвать у меня признание? Думаю, пришла бы. И знаете почему? Презираю трусость. Если сравнивать преступника с трусом, преступник мне кажется менее жалкой фигурой. Он хотя бы рискует.

К и т л а р у. Я тебя люблю, Отилия.

О т и л и я. Неужели? Может быть, ты даже хочешь меня поцеловать?

К и т л а р у. Нет! Я хотел бы задать тебе еще один вопрос. Что бы ты сказала, если б узнала, что меня назначили главным редактором?..

О т и л и я. Я бы расхохоталась и сказала бы, что именно теперь я должна присматривать за тобой, как бы слава не опьянила тебя. (Уходит.)

К и т л а р у (у рампы). Дорогие зрители, вы видели несколько возможных вариантов и можете выбрать тот финал, который вас больше устраивает. Что касается меня, я вам обещаю: как бы ни развернулись события, я останусь таким, каким был. Простым, ровным, спокойным, готовым протянуть руку любому вошедшему, который скажет: «Добрый день». (Став Ведущим.) На том наш спектакль кончается. В эпилоге комедии «Как вам это понравится» Шекспир просит, чтобы актерам аплодировали. Наш автор, не будучи классиком, на это не претендует.

Пока он кланяется, падает занавес.

Пауль Эверак

СМЕЖНАЯ КОМНАТА{51}

Пьеса в трех действиях

Перевод А. Лубо

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Марчел Бондок.

Алина Ранетти-Бондок, его жена.

Мира Бондок, их дочь.

Теофил Хотэрану, жених Миры.

Павел Кристиан.

Соня Кристиан, его бывшая жена.

Вениамин Флавиу.

Рета Столеру.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Средняя комната в квартире. Справа двери в две другие комнаты. Еще одна дверь слева. В глубине справа входная дверь. В кресле удобно расположился молодой человек лет 30-ти. Одет тщательно, с некоторой долей педантизма. Т е о ф и л  Х о т э р а н у — человек серьезный, уравновешенный, но не скованный. В разговоре неизменно благожелателен, вежлив, спокоен, предупредителен, но не угодлив. Лицо не отражает сильных душевных порывов, мимика свидетельствует об искреннем участии ко всему, о чем он говорит. Уверенного в себе Теофила трудно вывести из равновесия. Через некоторое время дверь открывается. Теофил встает. В комнату входит  П а в е л  К р и с т и а н. Проходит. Павел Кристиан несколько старше 45-ти лет. Лицо чрезвычайно подвижное, как, впрочем, и все тело. Все существо Павла будто находится в состоянии постоянного напряжения. Он умеет слушать, взвешивать. Живой, но отнюдь не нервный. Излагает мысли точно и ясно, без лихорадочного возбуждения. На лице постоянное выражение радостного оживления, что придает ему иногда вид безобидного шутника. Не подозрителен и сам ничего не скрывает. Выглядит, скорее, наивным интеллигентом, искренность и прямота которого обескураживают.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

К р и с т и а н. Не стоит срываться с места. Возможно, что сегодня вечером я помру. (Проходит к себе в левую дверь и закрывает ее за собой, затем снова открывает.) Хотя не думаю. (Исчезает.)

Входная дверь снова открывается. На этот раз в комнату входит  М а р ч е л  Б о н д о к. Ему около 45-ти лет. На нем хорошо сшитый костюм. Не без успеха старается быть элегантным. Открытое и от природы жизнерадостное лицо под воздействием времени приобрело выражение практичной серьезности. В нем чувствуется организатор, человек, привыкший командовать и подчинять. У него внешность довольно способного, от природы благоразумного человека. Достаток облагородил его черты, не лишенные красоты. Умеет подавать себя и, хотя устал на работе, подтянулся и заулыбался при виде Теофила. Идет к нему с протянутой рукой.

Б о н д о к (искренне, сердечно). Ну как дела, молодой человек? Здравствуйте! Давно ждете?

Т е о ф и л. Приветствую вас. Недавно. Минут двадцать. Вошел, когда уходила домработница.

Б о н д о к. Кто-нибудь есть дома?

Т е о ф и л. Только сосед.

Б о н д о к (с огорчением). А! Что вы не садитесь? Скоро должна появиться и Мира.

Т е о ф и л. Вы думаете?

Б о н д о к. Вот-вот должна подойти. Вы обедали? Я тоже успел кое-что перехватить в министерстве. Что предпочитаете — коньяк? Ликер?

Т е о ф и л. Пожалуй, ликер. Да вы не беспокойтесь.

Б о н д о к. Да какое там беспокойство. Все готово. Жена, должно быть, в городе. Помешалась с этой выставкой.

Т е о ф и л. Когда она откроется?

Б о н д о к. На днях, вероятно в четверг. Ей здорово досталось, у них там форменное столпотворение: афиши, панно, с ног сбиваются. В конце концов, каждому свое, взялся за гуж, не говори, что не дюж. А вы чем можете похвалиться, что строите теперь?

Т е о ф и л. Районный магазин.

Б о н д о к. Недурно. А будет еще лучше! Вы молоды. В отпуск собираетесь?

Т е о ф и л. Попозже. Летом. Я как раз хотел поговорить об этом с Мирой. Хочется отдохнуть вместе.

Б о н д о к. К морю?

Т е о ф и л. И в горы заглянем.

Б о н д о к. Это просто необходимо. Тем более что и Мира измоталась. Трудится не покладая рук. Я ею доволен. Очень добросовестный работник, говорит о ней коллега Маринча. Они теперь довольны ее работой. Но это не страшно, если любишь работу. Только приходит усталая. Ничего не поделаешь. Вначале всегда так.

Т е о ф и л. Я думал… не заболела ли?

Б о н д о к. С чего ей болеть?

Т е о ф и л. Я позвонил сегодня в институт. Сказали, что в отгуле. Поэтому и пришел.

Б о н д о к. Нет, дружище, видно, что-нибудь другое. А впрочем, кто знает? Я ее не видел… два дня. Ухожу в шесть утра, а возвращаюсь иногда к ночи, но мне жена сказала бы. Ладно, она сама вам все объяснит. Ну а как идут дела? Вы довольны?

Т е о ф и л. Да, конечно.

Б о н д о к. Трудное время. Я бы тоже удрал куда-нибудь, совсем замотался, да разве можно? Замещаю сейчас генерального директора Драгню. Он, бедняга, отдувается перед комиссией сверху. Трудно сказать, как выкарабкается. По-своему он тоже прав. Принял на свой страх и риск кое-какие меры… Плохо все же, когда поспешишь.

Т е о ф и л. Действительно.

Б о н д о к. А если бы не принял своевременно? Очень трудно выбрать подходящий момент. Страшно трудно. Вроде бы тебе предстоит переправить зимой через реку армию. Ночью река замерзает, и ты, заранее все взвесив, назначаешь точный час переправы. А если ты ошибся и лед не выдержит, то произойдет катастрофа. Хотя план был правильный.

Т е о ф и л. Я думаю, лучше всего было бы построить мост.

Б о н д о к. Само собой, если возможно. Вы рассуждаете, как заправский строитель. Да разве это всегда возможно? Бывает, что остаются считанные минуты, когда лед становится как зеркало. И ты не знаешь, окреп он или подтаял. Надо быть очень внимательным, обладать невероятным инстинктом, дорогой Хотэрану. Если бы в жизни все было как в архитектуре, мы бы легче находили выход. Да и у вас, наверно, не все идет как по маслу?

Т е о ф и л. И у нас, но без особых потрясений.

Б о н д о к. А кто говорит о потрясениях? Да если бы они и случались, мы настолько закалились, что даже не замечаем их. Я вот, к примеру, был бы в восторге, если б меня немедленно уволили. Хоть бы книжку смог в руки взять, заняться научной работой, по специальности… Думаете, это было бы потрясение? Совсем напротив. Хоть на время обрел бы покой, поинтересовался бы, чем занимается моя дочь, жена, взял бы кипу книг, журналов, устроил бы себе рабочий кабинет.

Т е о ф и л. Где?

Б о н д о к. Да вот здесь… или в смежной комнате. Надеюсь, что этот уважаемый господин согласится наконец нас покинуть. Ведь ему самому неудобно. Человеку за сорок пять, а он вынужден ходить через чужую квартиру, все время терпеть нас под дверью. Как бы мы ни следили за собой. Да что тут объяснять, положение и для него невыносимое.

Т е о ф и л. А есть какая-нибудь надежда?

Б о н д о к. Надеюсь, что он переедет, а нам отдадут его жилплощадь.

Т е о ф и л. Он просил дать ему другую квартиру?

Б о н д о к. Не знаю, что он там просил, мы не очень-то общаемся, но это было бы нормально, не так ли? Когда нам дали эту квартиру, мы только что приехали из провинции. Мира жила в общежитии, а я не был тем, чем стал теперь, занимал более скромный пост. Тогда нас это устраивало. Но с тех пор прошло четыре года. Жена завоевала себе имя в живописи, дочь тоже вступила в жизнь, я думаю, что мы требуем не бог весть что, всего лишь комнату. Не так ли?

Т е о ф и л. Конечно.

Б о н д о к. Видите ли, здесь мне негде развернуться, разговаривать могу лишь в определенных рамках, хотелось бы кое-кого пригласить. Что за человек мой сосед, я не знаю и потому не могу рисковать. Насколько мне известно, его несколько лет тому назад уволили, кто знает, что у него на уме… Щекотливый вопрос.

Т е о ф и л. Понимаю. Но почему его поселили вместе с вами?

Б о н д о к. Нам предоставили площадь в один день, и в ту пору мы были очень довольны. Но жизнь не стоит на месте. Тогда мы восприняли это как временное решение.

Т е о ф и л. Возможно, надо настаивать…

Б о н д о к. Я не люблю настаивать. Мне предлагали большую квартиру на окраине. Но на что она мне? Здесь мы в самом центре. Осталось добиться пустяка: смежной комнаты. Знаете, как я стремлюсь к этому — как к оазису, как к месту, где я смогу отдохнуть после стольких лет беготни и труда. Усядусь и буду смотреть на улицу. Там чудесный балкон.

Т е о ф и л. Я считаю, что все сказанное вами справедливо.

Б о н д о к. Это важная перемена не только для семьи Бондок, это и социальная перемена. И не только потому, что я помощник генерального директора, а потому, что я такой же человек, как все остальные. К тому же и для жены обстановка разрядилась бы и для Миры. Кстати, где она застряла? И для нее вопрос стоит очень остро, вам это хорошо известно.

Т е о ф и л. Мне кажется, Миру не особенно должен волновать квартирный вопрос.

Б о н д о к. И все же, дорогой Теофил, пока это проблема. Возможно, именно этим объясняются ее задержки в городе. Объясняются, но не извиняют, конечно, за исключением тех случаев, когда вы нас предупреждаете.

Т е о ф и л. Насколько мне известно, я не особенно часто вас беспокою.

Б о н д о к. Напротив, позвольте мне откровенно признаться, я очень благосклонно смотрю на дружеские чувства, которые испытывает к вам моя дочь, и даже на перспективы этой дружбы… (Улыбаясь.) Конечно, если они не затягиваются за полночь…

Т е о ф и л. Но, господин Бондок, не знаю, чем…

Б о н д о к (прерывает его, сговорчиво). Позвольте, в эту область я не хочу вмешиваться, потому что полностью доверяю своей дочери и, как говорится, ее избраннику. Вы оба молоды, работаете и имеете право развлекаться. Как поживают ваши двоюродные братья?

Т е о ф и л. Спасибо, хорошо. Джику завел себе такую компанию.

Б о н д о к. Джику — журналист?

Т е о ф и л. Нет. Журналист — это Ликэ. Джику работает в контрольной комиссии, по технике.

Б о н д о к. Быстро он вырос. Он год учился у меня на вечернем, когда я еще работал в провинции. Хороший парень. Надеюсь, он не слишком трагически воспринял некоторые мои педагогические уколы. А журналист что говорит? Вы с ним накоротке?

Т е о ф и л. Видимся иногда.

Б о н д о к. Боевой парень, я за ним слежу. Так и надо. В наше время нужно быть напористым, чтобы избавиться от всего этого шлака, рутины и некомпетентности, от всех этих тупоголовых, которые наносят такой ущерб общественным делам. Повсюду электроника, дорогой! Поэтому я рад, что Мира выбрала себе эту специальность и с самого начала каждодневно сталкивается со сложными проблемами.

Т е о ф и л (мягко). Каждодневно — это, пожалуй, слишком сильно сказано.

Б о н д о к. Нет, нет, эти проблемы достаточно сложны даже для более опытных людей, чем она.

Т е о ф и л. Я хотел сказать, что ее и вчера не было в институте. Я звонил. Я думал, вы в курсе.

Б о н д о к. Нет, дорогой мой. Так ее там не было?

Т е о ф и л. Когда я позвонил, не было. Мне предложили позвонить еще раз. Но позднее я был занят. Вчера вечером я позвонил домой, но ваша жена ответила, что она вышла.

Б о н д о к. Вполне возможно. У вас была назначена встреча?

Т е о ф и л. Нет. Поэтому-то я сегодня и забеспокоился, когда не смог дозвониться по телефону.

Б о н д о к. Не волнуйтесь! Быть может, ее куда-нибудь послали.

Т е о ф и л. Мира очень прямой человек. Когда она хочет сказать мне что-нибудь, то говорит в глаза. Не скрывает.

Б о н д о к. Да ей и скрывать нечего, господин Теофил. Даже от нас.

Т е о ф и л. Я не намерен устраивать драму, даже если положение окажется… несколько иным.

Б о н д о к. Зачем вы говорите глупости, простите, что я так. Это маленькая подробность, которая мне неизвестна. Вы застали меня врасплох. По правде говоря, я не совсем в курсе, кто бывает в этом доме. Я даже не нахожу в нем места. Когда я завладею этой смежной комнатой, я буду несомненно более осведомлен в семейных делах. Поэтому я должен бороться за нее с двойным упорством. И я обещаю вам это сделать.

В этот момент из-за стены доносится несколько аккордов на скрипке.

Т е о ф и л. Сосед?

Бондок пожимает плечами.

Он вам не мешает?

Б о н д о к. Страшно. Но я пытаюсь поставить себя в его положение. Человек, который по той или иной причине в течение нескольких лет был лишен радости труда. И находил утешение в скрипке! Я убежден, что этот бедняга — неплохой человек. Вина его лишь в том, что в данное время он мешает нам жить. А как хорошо можно было бы жить. После стольких трудов и треволнений. Не правда ли?

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Входит  А л и н а  Р а н е т т и - Б о н д о к. Ей недавно перевалило за сорок, но глаза у нее удивительно детские, наивные. Это чувствительная, исполненная душевных порывов особа. Мало-помалу ее сковал панцирь социальной и светской респектабельности, которая делает ее малообщительной и даже чуть неестественной. Она еще не утратила прирожденной доброты и живости, но их постоянно подавляют условности жизни, придавая ей скованный и неприступный вид. Порой она похожа на жизнерадостную куклу, порой — на грустную куклу, но чаще это респектабельная дама, вращающаяся среди интеллигенции. Она с приветливой миной подходит к сидящим в гостиной. В руках у нее тяжелые картины в рамках, сумочка и хозяйственная сумка со множеством пакетов.

А л и н а. Извольте видеть, двое элегантных мужчин чокаются здесь, пока другие сломя голову носятся по городу, еле справляясь с множеством дел. Здравствуйте, Теофил, как дела? Ты обедал, Марчел? Освободите меня от этих покупок, и я отплачу вам за это кофе. Что здесь у вас стряслось?

Б о н д о к. Ничего.

А л и н а. Что вы на меня так уставились, у меня растрепанный вид? Одну секунду, и я снова предстану перед вами во всей красе. Имейте в виду, что помаду я съела с досады, погрызлась с этими типами из типографии, вывела их на чистую воду.

Б о н д о к. Они всегда были такими.

А л и н а. Еще этот Гэмуля пришел в зал и потребовал, чтобы я все портреты повесила вместе. Но это неправильно. Ведь они отражают разные эпохи, вы понимаете? Разные видения жизни. Я ведь тоже росла. Зачем тогда выставлять? Пусть будет заметна эволюция. Хорошо еще, что пришел Флавиу, они очень мило часа два переругивались через мою голову. Тем временем я развесила все как хотела. Гэмуля ушел, ворча что-то себе под нос. После еще раз просмотрела все вместе с Флавиу, у него хороший вкус. Все это было прекрасно, но я смертельно устала.

Б о н д о к. А картины зачем принесла?

А л и н а. С них-то и начались несчастья. Флавиу не разрешил мне вывесить несколько картин. «Госпожа, уважаемый товарищ, — сказал он, — мне-то они нравятся, но я не думаю, что…» И объяснил.

Т е о ф и л. Насколько я слышал, он человек опытный.

А л и н а. Настоящий человек. После того как я сняла эти картины, остался пустой стенд. Ну, думаю, что теперь делать? И вдруг меня осенило, что где-то здесь у меня остались юношеские рисунки. Браво. Теперь молодым у нас дорога. Но ведь я-то уже старуха, не правда ли, господин Теофил?

Т е о ф и л. Госпожа, что касается меня, я…

А л и н а. Ну ладно, давайте лучше перейдем к кофе.

Т е о ф и л. То, что вы выставили не все свои картины, я считаю признаком требовательности к себе.

Б о н д о к. Моя жена — женщина совестливая. Прежде чем поступить так или иначе, как правило, спрашивает себя, удобно ли это.

А л и н а. Возможно, даже слишком совестливая. Но эти картины на самом деле плохие. Флавиу был прав, мне он этого не сказал, но я почувствовала. Понимаете, Теофил, моя старая студия пошла на слом, строят новую, а пока я делю с Гицулеску такое помещение, что врагу не пожелаешь. А дома — хозяйство, благоухает луком, бесконечные телефонные звонки, главным образом Мире…

Т е о ф и л. Понимаю.

Б о н д о к (заметив ее оплошность). Невелика беда. А где рисунки, что ты собираешься повесить вместо снятых картин?

А л и н а. В соседней комнате. Мне негде было их свалить. Вот я и попросила господина Кристиана, еще тогда, в начале, положить их у себя. Надо спросить у него. Они в сундуке.

Б о н д о к. Надеюсь, не сейчас.

А л и н а. Именно сейчас, потому что к пяти я пригласила маэстро Флавиу, чтобы он помог мне отобрать рисунки. Он был очень любезен и в хорошем настроении. Это человек, с мнением которого я считаюсь, да и не только я. И другие считаются, лица весьма высокопоставленные…

Б о н д о к. И ты думаешь, что среди этих рисунков…

А л и н а. Я уж не помню, что туда всунула, мне тогда не было и двадцати. Может быть, все же… А если там не окажется ничего стоящего, пусть стенд останется пустым…

Т е о ф и л. Это не рекомендуется. Пустое пространство полагается чем-то занять.

А л и н а. Я тоже так решила. Столько разговоров было, прежде чем удалось достать зал. И мужа совсем замучила… На худой конец, до четверга я еще могла бы… да негде. Вот разве ночью в Мириной комнате, ведь она все равно частенько ночует где-то на стороне. И эту ночь не спала дома. (Смотрит с испугом, поняв, что снова проговорилась.)

Б о н д о к. Как?

А л и н а. Поехала к подруге… Наверно, к Санде. Она мне утром сказала, но я была в ванной и не расслышала. А она еще не вернулась? Не пугайтесь, наверное, где-нибудь задерживается. Может, у парикмахера. (Подходит к дверям смежной комнаты и стучит.) Господин Кристиан! Господин Кристиан, прошу извинить, в сундуке у окна несколько эскизов и рисунков. Будьте так любезны, достаньте мне их. (Тише, остальным.) Мне бы эту комнату, я бы чудеса сотворила.

Появляется  К р и с т и а н  со старой папкой.

Да, да, эти самые. Благодарю вас, господин Кристиан.

Т е о ф и л. Ну, я пошел.

А л и н а (не замечая его смущения). Может быть, еще посидите? Или позвоните позднее. Я скажу Мире, что у вас было к ней срочное дело. Мне бы самой хотелось, чтобы она была здесь за хозяйку. Тем более для такого гостя, как Флавиу, он у нас будет впервые. Люди у нас бывают редко. Негде принимать.

Т е о ф и л. Господин Бондок мне уже говорил. Ну, всего хорошего и целую руку.

Б о н д о к. Передайте привет Джике. Скажите, что я искренне рад его успехам.

А л и н а. И, пожалуйста, заходите. Мира всегда так хорошо говорит о вас.

Т е о ф и л. Это очень приятно. Всего доброго. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

А л и н а. Можно убрать ликер?

Б о н д о к (мрачно). Можно.

А л и н а. Что с тобой? Неприятности в министерстве?

Б о н д о к. В связи с чем?

А л и н а. Откуда мне знать, может быть, с этим следствием, с Драгней. Если Драгню уволят, тебя не назначат на его место? Ведь ты его заместитель. Это было бы вполне логично.

Б о н д о к. Пожалуй. Но пока что я просто работаю за него. Подписываю за него.

А л и н а. А его уволят?

Б о н д о к. Откуда мне знать? Меня это отнюдь бы не обрадовало.

А л и н а. Само собой.

Б о н д о к. Любая комиссия — штука паршивая. Привыкнешь идти с человеком рука об руку, и вдруг наступает момент, когда приходится бросать его одного.

А л и н а. И Христос остался один, хотя это был Христос. Хотя все клялись, что…

Б о н д о к. Не болтай глупостей, дорогая. Положение здесь куда сложнее. Я бы охотно поддержал его, если б знал, что это может его спасти.

А л и н а. А с ним кончено?

Б о н д о к. И этого нельзя сказать наверняка. Тогда, с Альбертом было куда проще. Всем было ясно, что человек он отсталый, цепляется за свое место. А с такими людьми, как Драгня, никогда не можешь быть уверен. Завтра возьмет да и вынырнет там, где его совсем не ждали. А когда такие падают, то имеют дурную привычку увлекать за собой других.

А л и н а. Боишься, что и тебя…

Б о н д о к. Я давал ему кое-какие советы, и не плохие. Для него же было бы лучше, если бы он меня послушался. А теперь боюсь, что наступит день, когда придется напомнить ему об этом. Мне этого, даю слово, не хотелось бы. Я хорошо относился к нему. К тому же ведь он взял меня сюда на работу.

А л и н а. Тогда помоги ему, дорогой. Представь себе, что мне это тоже не безразлично, особенно теперь.

Б о н д о к. Сейчас я могу только ждать. Один я не в состоянии что-либо сделать. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я сам пострадал.

А л и н а. Так ты же говоришь, он прав.

Б о н д о к. Все дело в том, чтобы определить момент, когда можно разрешить себе быть правым. Совсем ни к чему быть правым несвоевременно, и, кроме того, где уверенность в том, что время не внесет свои поправки? В создавшемся положении мне нельзя быть провидцем, мечтателем. Это — удел художников и поэтов. Мы же должны давать продукцию, не так ли? Двигаться вперед. Ошибся — придет другой и поправит. Не ошибся? Когда-нибудь снова всплывет на поверхность. Такова жизнь.

А л и н а. Я очень сочувствую, что тебе приходится переживать.

Б о н д о к. Сочувствуешь, а помочь не помогаешь.

А л и н а. Чем же я тебе могу помочь в министерстве?

Б о н д о к. Скажешь тоже… в министерстве! Как ребенок! Речь идет об обстановке, о простых вещах, о мелочах, которые могут иметь значение.

А л и н а. Например?

Б о н д о к. Например, Гэмуля. Не надо было с ним ссориться. Он в коллегии. К его слову там прислушиваются. А ты, я вижу, полностью стала на сторону Флавиу.

А л и н а. Флавиу — умница. И в живописи лучше разбирается.

Б о н д о к. Возможно. И человек более тонкий. Сразу видно. Но его влияние пока что незначительно.

А л и н а. Это ты так думаешь. Он только делает вид, что не вмешивается. А на самом деле… Ведь согласился же он зайти.

Б о н д о к. Именно это мне и не нравится. Человек с положением, а занимается такими…

А л и н а (задетая за живое). Это чем же именно? Моими картинами? Браво!

Б о н д о к (заметив свою оплошность). Нет, дорогая, нет! Мне бы очень хотелось, чтобы ты имела успех, больше, чем кому-либо другому. Именно поэтому я и считаю, что нужно действовать двумя пешками, а не одной, каким бы влиятельным ни был Флавиу. Кстати, ты только что проговорилась при парне.

А л и н а. Я заметила, да поздно. Извини.

Б о н д о к. Парень деликатный, не стоит его мучить. Даже если наша барышня делает глупости. Я убежден, что она его разыграла, просила сказать по телефону, что ее нет, специально чтобы подразнить. В их возрасте таким образом стимулируют чувство. А где она на самом деле?

А л и н а. Не знаю, пошла к Санде.

Б о н д о к. Ты думаешь? В любом случае скажи ей, чтобы она его успокоила. Двоюродный брат Теофила в комиссии, которая разбирается с Драгней. А другой… Вот морока! Жизнь — это борьба, поэтому и приходится бороться из любви к ней.

А л и н а (прибирая комнату). Марчел, а если тебя уволят, нам уже не дадут эту комнату? Ведь она нам очень нужна.

Б о н д о к. Знаю.

А л и н а. Ты должен теперь поднажать.

Б о н д о к. Любое вмешательство сейчас несвоевременно. Немного терпения, и, возможно, мы будем разговаривать с другой позиции. (Твердо.) В конце концов, я ничем не запятнан, способный, трудолюбивый.

А л и н а. И молодой!

Б о н д о к (подходит к ней, с нежностью). Спасибо, Алина. Мне хочется сделать тебя счастливой, дорогая, дьявольски счастливой! Прежде всего — тебя, потом — Миру. Мы заслужили это, не так ли? (Обнимает ее.) Желаю тебе успеха, большого успеха.

А л и н а (тронута). И я тебе. А теперь побегу переоденусь. Он должен найти меня очаровательной. Это не помешает, верно?

Б о н д о к. Да ты всегда очаровательна, дорогая. Выработала свой стиль.

А л и н а (недоверчиво). Ты так считаешь, Марчел?

Б о н д о к. Во всем, что ты делаешь, даже в ошибках. (Смеется.)

Звонок в дверь.

А л и н а. Ой! (Выбегая.) Открой, пожалуйста.

Б о н д о к. Открою. Но сразу же уйду в министерство. У меня дела.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Бондок отпирает дверь. Входит женщина лет тридцати, довольно миловидная, ведет себя сдержанно, словно не желая тревожить хозяев. Это  Р е т а  С т о л е р у. Она чем-то озабочена. Не обращает внимания на окружающую обстановку.

Р е т а. Мне нужен господин Кристиан.

Бондок с недовольным видом идет к левой двери и стучит. Появляется  К р и с т и а н, идет к входной двери, где заметил Рету. Потом, ни слова не говоря, ведет ее к своей комнате, сопровождаемый возмущенными взглядами Бондока, который явно колеблется. Но после того, как женщина скрылась за дверью, все-таки решается и обращается к Кристиану с холодной вежливостью.

Б о н д о к. Господин Кристиан, мне хотелось бы поговорить с вами, если возможно.

К р и с т и а н (прикрывает дверь, возвращается на середину комнаты, стоя). Я вас слушаю.

Б о н д о к (подбирая слова). Мы мало знаем друг друга, господин Кристиан, возможно, это и наша вина. Однако жизнь насильно свела нас. (Вдруг решительно.) Да ладно. Перейду к делу. Скажите, вы не ощущаете потребности жить в лучших условиях?

К р и с т и а н (откровенно). Признаться, я об этом не думал. (Словно извиняясь.) Не было времени.

Б о н д о к (с недоверчивой улыбкой, но вежливо). Это исключено. В ваших условиях и принимая во внимание вашу деятельность. О вас хорошо отзываются.

К р и с т и а н. Пустяки.

Б о н д о к. Не скромничайте. Я уверен, что и вам надоело это временное положение.

К р и с т и а н. Какое?

Б о н д о к. Это общее жилье.

К р и с т и а н (с иронией). У меня было жилье куда меньше, и я делил его с куда большим числом людей.

Б о н д о к. Все мы прошли через испытания. Но мы обязаны улучшать свою жизнь шаг за шагом…

К р и с т и а н. Я не считаю себя обязанным в этом смысле.

Б о н д о к. Идти в ногу со всеобщим прогрессом.

К р и с т и а н. Быть может, и так. И этот всеобщий прогресс требует, чтобы я выехал отсюда? Такова теория?

Б о н д о к. Не надо так, прошу вас. Обсудим. Я считал, что это необходимо для вас, так же как и для нас. Не думаю, что вам нравится постоянно ходить через нашу квартиру.

К р и с т и а н. Каждый вынужден ходить мимо чужих, чтобы попасть к себе.

Б о н д о к. Уважаемый господин, почему вы не потребуете для себя подходящего жилья?

К р и с т и а н. Я требовал куда более важных вещей: реактивов. И мне их не дали. Не требую потому, что мне не дают, это так просто. Напрасная трата сил. Я сторонник уравновешенного обмена веществ, нельзя растрачивать энергию на пустяки.

Б о н д о к. Почему же вы так уверены, что вам не дадут квартиры?

К р и с т и а н. Блата нет.

Б о н д о к. Как это понимать?

К р и с т и а н. Как слышали. Не притворяйтесь младенцем. Там сидят оппортунисты и потенциальные взяточники. Чего проще?

Б о н д о к. Постойте, постойте! Возможно, вы не в курсе. Теперь в районе этим занимается товарищ инспектор Иордэкеску. Вы его знаете?

К р и с т и а н. Болван.

Б о н д о к. За что вы его так?

К р и с т и а н. За то, что болван, только за это. Потому что мозг у него работает не больше двух часов в день, да и маловато его.

Б о н д о к. А другие?

К р и с т и а н. Канцелярские крысы, а один ко всему еще и нахал. Есть еще один, тот, правда, не глуп, но вор.

Б о н д о к. Откуда вам это известно?

К р и с т и а н. На лице написано. Его, кстати, уже посадили. Но при первой же амнистии выпустят и назначат на ответственную работу в другом месте.

Б о н д о к. Почему вы так думаете?

К р и с т и а н. Потому что у него есть блат. Если б не было, никто бы его туда не назначил. В природе, как и в обществе, случайность играет ограниченную роль. Все обусловлено.

Б о н д о к. Не думаю, что ваш взгляд на вещи соответствует действительности.

К р и с т и а н. Это ваше дело.

Б о н д о к. Если так рассуждать, то и мое положение является следствием…

К р и с т и а н (искренне, но беззлобно). Блата… Вполне вероятно.

Б о н д о к. Господин Кристиан, я не позволю вам у себя дома…

К р и с т и а н. Ладно. Больше вопросов нет? До свиданья. Иду к себе домой, где могу думать как мне угодно.

Б о н д о к. Имейте в виду, что с этим вопросом надо кончать. Я сам займусь им.

К р и с т и а н. Тем лучше.

Б о н д о к. И без помощи блата, как вы изволили выразиться, или взяток.

К р и с т и а н (у двери оборачивается). А с помощью чего? Доносов?

Б о н д о к. Сударь, вы разговариваете в совершенно недопустимой форме.

К р и с т и а н. После долгих лет ошибок в генетике я не боюсь пустяковых ошибок в лексике.

Б о н д о к. Вы и впрямь считаете, что весь мир состоит из взяточников и воров?

К р и с т и а н. Нет, уважаемый, в таком случае в мире было бы все проще и больше порядка. К сожалению, существует еще довольно много людей честных, но мягкотелых, которые часто, сами того не желая, путают все расчеты. И тогда начинается настоящая неразбериха.

Б о н д о к. Но хотя бы на учет в своем учреждении вы встали? Или там тоже одни взяточники?

К р и с т и а н. Слава богу, этот вид процветает без вознаграждения. Взятка — не всегда деньги. Зачастую она сводится к услуге, продвижению по службе, постельным утехам. А иногда всего лишь к многообещающему взгляду. А поскольку я не хочу никому строить глазки и давать на лапу, а мой нос, если даже допустить, что меня внесут в какой-нибудь список — а я терпеть не могу никаких списков, — не вынесет и вида всех ловкачей, перебегающих мне дорогу «из особых соображений», то при всем своем сожалении я не могу доставить вам этого невинного удовольствия. Я вам еще нужен?

Б о н д о к (более резко). Я хочу вас попросить пощадить и наши уши, когда мы отдыхаем у себя дома после рабочего дня. Я, конечно, допускаю, что вы любите музыку, но…

К р и с т и а н. Я не настолько ее люблю, чтобы отказаться от нее. Кроме того, я занимаюсь не музыкой, а всего лишь упражнениями. Я пока не насилую мелодию, это простые подготовительные упражнения. Думаю, мне придется заниматься ими до конца своих дней, чтобы меня приняли на том свете в оркестр ангелов. (Кланяется и идет к двери.)

Б о н д о к. Итак, я должен понять?..

К р и с т и а н (полуобернувшись). Не пытайтесь все понять, экономьте свои силы. Не забывайте об обмене веществ, уважаемый. И главное — не надо нервничать, иначе в сосудах скопится холестерин, а от него трудно избавиться, несмотря на все обращения в высшие инстанции.

Бондок хочет ответить резкостью, но как раз в этот момент раздается звонок. К р и с т и а н  скрывается в своей комнате.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Входит  Ф л а в и у. Это мужчина лет пятидесяти, высокий, худощавый. На его лице налет грусти и скептицизма. Благодаря умным, ироническим глазам и приятному голосу не лишен привлекательности. Светский мужчина. Создается впечатление, что он все время борется с целым роем осаждающих его новых идей, которые он излагает с изяществом заядлого диалектика. Одет корректно, но с явной примесью небрежности, присущей богеме, которая ему идет. Это в некотором роде покоритель сердец, обольститель.

Ф л а в и у. Товарищ генеральный директор Бондок?

Б о н д о к. Маэстро Вениамин Флавиу, если не ошибаюсь. Прошу вас, добро пожаловать. Жена сообщила мне о вашем визите, но, к сожалению, слишком поздно, чтобы я успел отложить некоторые срочные дела. Через несколько секунд она будет здесь.

Ф л а в и у. Госпожа Ранетти-Бондок была очень любезна, избрав меня своим советчиком…

Б о н д о к. Я считаю, что она сделала наилучший выбор.

Ф л а в и у. В этой области с ее прекрасным врожденным вкусом она отлично разобралась бы и без моей помощи.

Б о н д о к. Сопоставление вкусов всегда на пользу. Чем больше мнений — это я знаю по своему министерству, — тем меньше риска ошибиться. Это стиль работы, к которому мы все стремимся.

Ф л а в и у. У вас прекрасная обстановка. Узнаю стол Булль{52}, ему не менее ста лет.

Б о н д о к. Мало-помалу и мы обставляемся. Тут еще недостает порядка, разнобой. Помещение неудобное, теснота.

Ф л а в и у. Почему? Мне кажется, планировка удачная. А там ваш кабинет?

Б о н д о к. Нет. Там живет посторонний человек. Биолог. Личность довольно… странная. Мы хотим помочь ему найти другую квартиру.

Ф л а в и у. Что ж, если приложить немного усилий. Особенно если это человек, в чем-то себя проявивший, о котором хорошо отзываются. Любая помощь в этом смысле может оказаться полезной.

Б о н д о к (понял намек). Конечно! Я думаю, что это человек в самом деле одаренный, которому нужно уделить внимание по линии Ученого совета. Если, к примеру, академик Наумеску…

Ф л а в и у. С Наумеску я не знаком. Но с одним из его секретарей я на короткой ноге. Большой любитель искусства. (Конфиденциально.) Правда, он в нем толком не разбирается, но не об этом речь. Как фамилия товарища?

Б о н д о к. Павел Кристиан. Я убежден, что о нем еще заговорят.

Ф л а в и у. Тем лучше. Я запомнил.

Входит  А л и н а.

Но вот и наша дорогая гостеприимная хозяйка. Как вы успели за пять часов стереть пять лет, которые отделяют вас от отрочества? (Галантно целует ей руку.)

А л и н а (польщена, легкое волнение в самом деле молодит ее). Ах, оставьте. Хлопот полон рот. Не спрашивайте меня, как я успела со всем справиться. И не старайтесь найти здесь изъяны. (Показывает на разнокалиберную мебель в квартире.) Их тьма тьмущая.

Ф л а в и у. Напротив. Мне кажется, все очень гармонично.

Б о н д о к. В таком случае (улыбаясь) я вас оставляю, чтобы не внести диссонанс. Я был чрезвычайно рад познакомиться с вами, маэстро.

Ф л а в и у. Уверяю вас, мне было еще приятнее.

Б о н д о к  уходит.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Ф л а в и у. Госпожа, прежде всего я хочу попросить вас убавить свет. У меня устали глаза. Я простой смертный, у которого с утра до вечера все жизненные функции сосредоточены в одной: смотреть и восхищаться.

А л и н а. Если есть чем. (Убавляет свет.)

Ф л а в и у. Даже если нечем. У меня восхищение стало чем-то вроде привычки, постоянной функцией. Я, как бы поточнее выразиться, нахожусь в таком положении, что обязан восхищаться, чтобы оправдать свое существование. Когда у меня нет идолов, я их создаю. Несомненно, что в конце концов они падают, оголяются, как деревья, с которых облетели все листья. Но даже после этого мне остается восторг первых иллюзий. Я тот, кого всегда обманывают, сударыня, великий банкрот иллюзий.

А л и н а. Не говорите мне этого. Я рассчитываю на вас как на компас, как на поразительно ясный ум.

Ф л а в и у. Какое заблуждение. Ясность — это холодные инструкции и синтез. Ясность помогает исключать, отвергать и никогда не соглашаться. А моя трагедия в том, что мне всегда хочется согласиться, одобрить.

А л и н а. В таком случае… у вас есть в избытке что одобрять.

Ф л а в и у. Конечно. Я отдаю себе отчет в том, что нынешние художники не всегда идут по правильному пути. Но, опьяненный молодым задором начинающих, я шагаю рядом с ними, с молодыми, ради удовольствия двигаться вперед. Потом я прощаюсь и иду дальше. Они такие хрупкие. Земля нуждается в их телах, голосах. В шуме, который они производят. Если хотите, даже в их трупах, которые одухотворяют все волной несостоявшихся мечтаний.

А л и н а (моргая). В таком случае мы… люди не первой молодости… на что же мы можем надеяться, господин Флавиу? (Озабочена и слегка напугана.)

Ф л а в и у. Госпожа Алина, с вами я не могу лицемерить, хотя обычно это доставляет мне большое удовольствие. И надеюсь, я делаю это изящно, то есть не грубо и топорно, как некоторые мои коллеги.

А л и н а. Вы меня все больше пугаете…

Ф л а в и у. У вас достаточно интуиции, чтобы понять, когда я шучу, когда нет. Вот, к примеру, сегодня утром мне было приятно поспорить с Гэмулей, сбить гонор с этой самоуверенной гориллы, которая стольким испортила настроение. Я умышленно снял одну из ваших картин, которая ему понравилась, и не потому, что она плоха, а потому, что он с ожесточением доказывал превосходство поп-искусства, что я считаю давно пройденным этапом.

А л и н а. А мне вы сказали, что эту картину… не стоит выставлять.

Ф л а в и у. Это дело другое. Возможно, она и показательна, но самое большее, как связующее звено с тем, что вы предложите в будущем.

А л и н а. Но, господин Флавиу, что я смогу предложить? Вот в чем вопрос. В моем возрасте уже поздно заниматься этими юношескими исканиями. От трупов дурно пахнет.

Ф л а в и у. Допускаю на момент, что это так. И спешу ответить на предыдущий вопрос. При одном условии: не считайте меня Пифией, прошу вас.

А л и н а (протестующе). Но я всегда считала вас прорицателем, маэстро, всегда рассчитывала на вас. Поэтому когда я слышу, что вы называете себя банкротом…

Ф л а в и у (продолжая рассуждать). Кто знает, быть может, с этого начинается наша гуманность, госпожа Алина. Она сводится к скромному и наичестнейшему праву ошибаться. Гэмуля не разрешает себе этого наслаждения. Для него поп-искусство уже достигнутое благо. Подражание конструктивистам, фальшивый сюрреализм, симуляция примитивизма, так часто встречающиеся в нашей живописи, его не пугают. Он в ужасе только от реализма и не отдает себе отчета в том, что реализм — это неистощимый источник, из которого вытекает все остальное.

А л и н а (смущенно). Но, господин Флавиу, помнится, вы сами пускали в этом направлении отравленные стрелы.

Ф л а в и у. Против подражания, сударыня. И теперь я могу вам ответить. Потому что все увлекались плохо усвоенным модернизмом. Вы тоже пали жертвой этого заблуждения. И правильно сделали. Так усваивается форма. Но теперь наступил период просветления, то, что немцы называют Verklärung, внутреннее озарение. Теперь нужно быть подлинным. Поставьте все в скобки, как говорит Гуссерль{53}, и попытайтесь наконец быть настоящей.

А л и н а. Вы считаете, что моя выставка тоже… не настоящая?

Ф л а в и у. Частично, только частично. Но существуют ведь и частичные истины, не лишенные определенного обаяния.

А л и н а (взволнованно, впадая в панику). Господин Флавиу, скажите мне откровенно, абсолютно откровенно, какого вы мнения о выставке?

Ф л а в и у. Госпожа, откровенными бывают только дети, пока их не отнимут от груди. А после этого и они становятся большими обманщиками.

А л и н а (волнуясь). Но я всеми силами старалась не отставать от прогресса, учиться, идти в ногу со временем, прислушиваться к мнению деятелей культуры.

Ф л а в и у. Относительной культуры. Большей частью — охотников за положением. Или одержимых, вроде Гэмули.

А л и н а. Я старалась заглядывать внутрь, наблюдать. Я пережила столько поражений и разочарований, а порой и ложных похвал, чтобы уловить дух времени.

Ф л а в и у. Это прекрасно, уважаемая госпожа. И я поздравляю вас с этим.

А л и н а. Я хотела внести свою лепту, маэстро, помочь из своей глухомани искусству этой страны, насытить жаждущих красоты. Мне нелегко было перейти к опыту сюрреализма. Я училась, освоила новую технику, новые хроматические и композиционные приемы. Надеюсь, что все это заметно на моей выставке?

Ф л а в и у. Да, заметно. (Осторожно.) Даже слишком заметно.

А л и н а (страстно). Ради этого я пренебрегала семьей. Заставила дочь жить в общежитии, чтобы найти какой-нибудь новый эффект, игру теней, пористость.

Ф л а в и у (видя, что ее не унять). Все в полном порядке. Мне хотелось только узнать, как вы прореагируете на слово Verklärung. Я повторял его несколько раз про себя, сегодня ночью я хотел проверить, как оно действует на других. Искусство — сложнейшая штука, и мы всего лишь жалкие черви, которые изредка при определенном свете сверкаем как бриллианты.

А л и н а. Я не знаю, что делать дальше. Такова моя правда.

Ф л а в и у. Я помогу вам. Но прежде предлагаю посмотреть рисунки.

А л и н а. Вы меня совсем запугали.

Ф л а в и у. Не верю. Такая сильная личность. Это уж, скорее, я немного сдал, переживаю тяжелый период, играю с жизнью, сожму ее в кулак, потом выпущу… и жду, что она вернется на прежнее место. И я вижу, что она никак туда не возвращается. Диалектика, госпожа Алина.

А л и н а. Мне очень жаль, что моя выставка совпала с таким вашим настроением. Я так радовалась, что смогу услышать или хотя бы прочитать в газете благоприятный отзыв. Тем более что именно теперь, господин Флавиу, мне необходимо доброе слово, оно бы мне очень помогло.

Ф л а в и у. Вам угрожает какая-нибудь опасность?

А л и н а. Опасность? Нет, но положение таково… как бы вам сказать…

Ф л а в и у (великодушно). Будьте спокойны, госпожа, я сумею изложить мое восхищение вами словами достаточно выразительными, чтобы в них поверили.

А л и н а (со слезами на глазах). Благодарю вас… А вот и рисунки. Пойду принесу кофе. Он уже готов. (Выходит.)

Флавиу тем временем рассматривает рисунки. А л и н а  возвращается с кофе.

Ф л а в и у (удивленно). Это ваши?

А л и н а. Вам не верится? Почему вы так на меня смотрите?

Ф л а в и у. Я вас открываю, госпожа.

А л и н а. Не смотрите на меня так, вы меня смущаете.

Ф л а в и у (категорически). Полное отсутствие опыта. Но какая натура. Ах, какая натура!

А л и н а. Так я рисовала в восемнадцать лет. Наброски. Вам нравится? (Вся в ожидании.)

Ф л а в и у. Госпожа Алина, я скажу вам нечто важное. Я бы очень многое дал за то, чтобы они мне просто понравились. Не ради вас. Ради себя. Но я в плохих отношениях с натурой. И это, поверьте мне, дорого обходится. Натура не ладит со мной. И у меня нет причин быть щедрым с ней. Я живу той самой фальшью, которая заключается в ущемлении натуры ради того, чтобы она вошла в новые формы. Я с увлечением слежу за ее преображением, даже насилием над ней. Одержимый новым, я его отбрасываю, как только оно попадает мне в руки, поскольку оно устаревает.

А л и н а. Вам нравятся эти эскизы? Могу я их выставить?

Ф л а в и у. Почему бы и нет? Но я вас предупреждаю, все мы настолько рафинированны, что никто больше не поверит в их простоту. Что в некотором смысле и неплохо. Все подумают, что вы их специально упростили, передали только суть. И, представьте себе, — только от меня зависит поддерживать в них это заблуждение.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Входит  М и р а. Это девушка двадцати трех лет. Современная, серьезная, женственная. Интеллект накладывает на нее отпечаток беспокойства, возбуждения. Когда она вспоминает, что она все же женщина, то может быть умницей и ребячливой. Глаза пытливые. Мира осматривается.

А л и н а. Пойди сюда, Мира. Познакомься с грозным маэстро Вениамином Флавиу, наводящим ужас на всех художников и одним из самых авторитетных голосов в живописи, как, вероятно, и ты слышала.

Ф л а в и у. Да у вас прелестная дочь, госпожа Алина.

М и р а. Какой неожиданный визит. Кто бы мог надеяться, как говорит мама.

Ф л а в и у. В этом мире, мадемуазель, нам только и осталось, что надеяться.

А л и н а. Господин Флавиу весьма любезно рассматривал здесь мои рисунки.

М и р а. Очень мило, что он хотя бы оставил такое впечатление. Однако имей в виду, мамочка, что плоский реализм вышел из моды.

Ф л а в и у. Что вы хотите этим сказать?

М и р а. Что все мы, уважаемый… маэстро, превратились в сюрреалистические рисунки, которые приходится очень тщательно расшифровывать, чтобы понять их суть. Меня бы не слишком-то успокоила любезность господина Флавиу…

А л и н а. Но я должна признать, что маэстро говорил со мной предельно искренне, за что я ему очень признательна.

М и р а. Неужели он позволил себе такую роскошь? В таком случае это более серьезно, мамочка, и я советую тебе быть осторожной. Искренность — это прихоть людей, которые обычно лгут.

А л и н а. Ах, Мира, как ты можешь так говорить. (Извиняется.) Дочка у меня несколько эмансипированная.

Ф л а в и у. Что вы, что вы, это очаровательный парадокс, я его непременно запишу.

М и р а. Не забудьте автора, когда будете цитировать.

Ф л а в и у (галантно). Как я могу себе позволить его забыть.

М и р а. Знаешь, мамочка, как я отличаю людей культурных от людей остроумных? Если человек, воспроизводя чужие слова, говорит, чьи они, значит, он человек культурный, если забывает сказать — значит, человек остроумный.

Ф л а в и у. Но мы все время пользуемся чужими словами, подобно тому как надеваем одежду, сшитую другими. Возможно, только чувства отличают нас.

М и р а. Чувства для вас — это жажда обладать, жажда власти, жажда приобретения. Не думаю, чтобы они слишком отличали одного человека от другого.

Ф л а в и у. Неужели вы никогда не встречались с бескорыстием, щедростью, творческим порывом? Я был бы в отчаянии, узнав это.

М и р а. Я кое-что читала об этом. И на лекциях слышала. Если хотите, маэстро, готова в любое время выслушать вас на эту тему. Меня особенно интересует выражение, стиль. Оценку я смогу выставить сама.

А л и н а. Мира, дорогая!

М и р а. Я думаю, наступит день, когда электронная машина, на которой я работаю, после тщательной наладки будет выдавать прекрасные мысли о великодушии, искусстве, душе и так далее. Причем она будет это делать очень быстро.

Ф л а в и у (проницательно). Но она не сможет побледнеть и умереть, отчаиваться и плакать от любви к чему-нибудь возвышенному.

М и р а. Кто знает, быть может, ценой упорного труда нам удастся добиться от нее по заказу электронных вздохов и стенаний и, услышав от нее многократно слово «возвышенное, возвышенное» или «прекрасное, прекрасное, прекрасное», мы поверим, что машина влюбилась. Прошу прощения, мне надо переодеться. (Уходит в правую комнату.)

Ф л а в и у. Она очаровательна и поразительно здравомыслящая, возможно, это делает ее еще более очаровательной.

А л и н а (с огорчением). Вы не должны на нее обижаться.

Ф л а в и у. Напротив. Я думаю, что она сказала все это, чтобы эпатировать нас или чтобы отомстить.

А л и н а. Отомстить? Кому?

Ф л а в и у. Откуда мне знать. Может быть, у нее какие-нибудь неприятности. Кто знает, какова доля мести в каждом из наших поступков. Вот еще одна черта, отличающая нас от электронной машины.

М и р а (сначала из-за двери, затем возвращается в другом платье). Не верь ему, мамочка. Не верь ни одному слову этого господина. Продолжай спокойно рисовать. Этот господин слишком важная шишка, чтобы оставаться правдивым.

Ф л а в и у (с горькой улыбкой). Вот меня и наказали за то, что я кем-то стал. Вы очень непоследовательны, мадемуазель Бондок: не верите мне.

М и р а (со скрытым ожесточением). И вы еще говорите о последовательности, господин Флавиу? Вы? Смешно!

А л и н а. Мира!

М и р а. Будь добра, дай и мне чашечку кофе.

А л и н а  смотрит на нее с недоумением, но уходит.

Ф л а в и у. Может быть, вы все-таки объяснитесь?

М и р а (быстро и резко). Зачем ты сюда пришел?

Ф л а в и у. Чтобы увидеть тебя… Вот уже десять дней, как я тебя разыскиваю. Сам не знаю, что говорю. До чего ты хочешь меня довести?

М и р а. Ты пришел, чтобы причинить боль маме. Как ты только можешь?

Ф л а в и у. Это неправда.

М и р а. Ты ведь знаешь, что это ее единственная опора. (Показывает на картины.)

Ф л а в и у. Я пришел, чтобы вдохнуть воздух твоей комнаты. Ради удовольствия представить тебя в домашней обстановке, вновь обрести хотя бы в мыслях. Остальное лишь слова.

М и р а. Ты и сам одни слова. Жонглируешь ими, как старый клоун. Я не могу больше выносить этот спектакль.

Ф л а в и у. Я пришел узнать, от кого ты переняла эту жестокость. Мать у тебя добрая, мягкая, даже слишком для того, чтобы заниматься живописью. Отец делает карьеру. Только в тебе есть жилка, необходимая для искусства.

М и р а. Значит, мамины работы ничего не стоят. Таким образом ты хочешь нанести удар мне.

Ф л а в и у. Мама делает что может, а ты делаешь что хочешь, это большая разница.

М и р а. И ты говоришь это?

Ф л а в и у. Знаю, что после холодного размышления ты решила подчинить меня, расчленить на составные части. И после этого лишить последних моральных устоев…

М и р а. Замолчи, Флавиу, не говори громких слов. Я верила в тебя, понимаешь? Ты можешь быть обаятельным, когда захочешь. Можешь быть всем — от Прометея до бедного, покинутого ребенка, печального и страдающего… Играешь. Ты обольстительно деликатен и нежен. И ты пользуешься этим. Я не жалею, что ты сделал меня женщиной. Я знаю теперь всю игру, тысячу правил, которые только ты мог мне преподать. Но я выхожу из игры, и это все. И я требую, чтобы ты сейчас прекратил игру с мамой. Это низко. Это тебе не идет.

Ф л а в и у. При чем тут мама?

А л и н а  появляется на пороге и застывает на месте.

Мама — домашняя хозяйка. Вот уже много лет она ничего другого не делает, как хозяйничает в живописи. Лишь одно из ее произведений восхищает меня. (Любуется Мирой.)

А л и н а (входит, робко). Какое?

М и р а (встает, залпом выпивает кофе). Спасибо, мамочка. Я убегаю. И прихвачу с собой грозного маэстро. Вы идете, господин Флавиу?

Ф л а в и у. Охотно, мадемуазель.

А л и н а (Мире). Заходил Теофил. Если заглянет еще раз, что ему сказать?

М и р а. Теофил всегда возвращается. Он цикличен и вечен, как земля, солиден, как эта стена. Нам нужны и солидные люди, как вы думаете, господин Флавиу?

Ф л а в и у. Весьма возможно. Госпожа Алина, прошу вас рассчитывать на меня в любых обстоятельствах.

А л и н а. Благодарю, маэстро.

М и р а. До скорого, мама. Будь умницей!

М и р а  и  Ф л а в и у  уходят.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Оставшись одна, Алина падает в кресло. Она в полной растерянности. От ее обычного оптимизма не осталось и следа. Сидит в полной прострации перед папкой с рисунками. Не может понять, почему вдруг все потеряло для нее ценность. Дверь соседней комнаты открывается. К р и с т и а н  молча провожает  Р е т у  к выходу. Вид у молодой женщины сияющий. После ее ухода Кристиан возвращается к своей комнате. Замечает чем-то взволнованную Алину. Останавливается, подходит, берет у нее из рук папку с рисунками и внимательно рассматривает их. Потом поворачивается к Алине, разглядывает ее и несколько раз одобрительно кивает головой.

А л и н а (робко). Вы так считаете?

К р и с т и а н. Да.

А л и н а. Они что-то из себя представляют?

К р и с т и а н. Где?

Алина молчит, ничего не понимая.

Где? Для кого? У кого вы хотите узнать их ценность? У других? Вы спятили?

А л и н а. Но позвольте…

К р и с т и а н (разглядывая рисунки). Да, вы были прелестной девушкой. Жизнерадостной. Нежной. Немного мечтательной. В платьице с васильками. Старинная песня, мостик, вечер… вот и вся ваша тогдашняя наука.

А л и н а. Так оно и было, господин Кристиан.

К р и с т и а н. И вечерами вы красиво умирали и от вас поднимались к небу непонятные мысли, как удивительные леса. Вы их добросовестно рисовали, прикусив язык, приоткрыв влажные губы. Вот так-то. Вы прекрасны, госпожа Алина.

А л и н а (покраснев). Господин Кристиан!..

К р и с т и а н. Вы красивы в своей сути. Но кожа увяла. Черт бы их побрал! Индюки. Ничтожества. Философы. А вы-то… как последняя дура. Ей-богу, дура. (Возмущен.)

А л и н а (протестуя). Господин Кристиан, даже мой муж не позволяет себе…

К р и с т и а н (прерывая ее). А я позволяю. Меня никто не может остановить.

А л и н а. Я надеялась, что… простая вежливость.

К р и с т и а н. Молчите, коли вы дура. Вы и умрете из-за учтивости. Уже умерли наполовину. Но вы красивая. Посмотрите на себя. Вы родились красивой. Сам бог погладил вас по головке. А вы что сделали? Сбросили его руку.

А л и н а (всхлипывая). Мне кажется, что бога нет.

К р и с т и а н. Может быть, и так. Это нас не касается. Но божественное существует. Смотрите, вот оно. Просто! Обаятельно! А вы ищите откликов в газетах!.. Мне вас жаль. У вас был и есть дар. Он у вас в руках. А вы не чувствуете? Мне жаль вас… Он у вас в пальцах. А был здесь. (Показывает на грудь.) Мне жаль вас!.. До свидания. (Уходит к себе.)

Алина потрясена.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Прошло несколько дней. Та же декорация. В квартире полумрак, только из комнаты Кристиана пробивается свет.

Открывается дверь, щелкает выключатель, и входят  А л и н а  с  м у ж е м, М и р а  и  Т е о ф и л. У женщин полны руки цветов. Теофил тоже держит букет. Столик сервирован как для семейного торжества.

А л и н а. Ох! Наконец-то дотащились. Теперь хоть чуточку отдохнем. Чудовищный день.

Б о н д о к (чуть торжественно, но с большой теплотой). Прежде чем ты отдохнешь, дорогая, позволь мне поздравить тебя от всей души. Такого огромного успеха я, откровенно говоря, даже не ожидал.

Т е о ф и л (спокойно и любезно). Позвольте и мне, госпожа, порадоваться вместе с вами.

А л и н а. Самым большим подарком для меня были бы сейчас домашние туфли.

М и р а (ставит цветы в вазы). Погляди, мамочка, как они хорошо смотрятся здесь! Но их ужасно много. Можем экспортировать.

Б о н д о к (разглядывает букеты). Этот от доктора Янку. Очень мило с его стороны, что он сам пришел. Ты знаешь, он тебя искренне ценит, он мне сказал, что ты просто чудо.

М и р а. Я тоже так думаю, если она выжила после его лечения. Янку — типичный маразматик, он наверняка собирался в оперу, а случайно попал на твою выставку.

Т е о ф и л (стараясь исправить бестактность Миры). Вид у него был очень решительный. Спросил, где вас найти, так как это «его святой долг».

Б о н д о к. Болокан был очень удивлен, увидев там Истрэтеску. Он этого не ожидал. Тем более что ему известна эта история с Истрэтеску. Недаром он привел с собой и госпожу Греческу. Что ты там делаешь, дорогая, снимаешь туфли? А кто же нас угостит чем-нибудь после того, как мы спустили столько потов ради тебя.

А л и н а (заметив наконец сервированный стол). О! И стол накрыт на четыре персоны. Как мило с вашей стороны. Кому пришла в голову эта мысль? Мире?

М и р а. Я тут ни при чем, мамочка.

А л и н а (тронута). А что вы здесь приготовили, мои дорогие? Конечно, шампанское. Только не напоите меня, а то я вечером буду болтать чепуху и плохо выглядеть.

Б о н д о к. Какое там вечером. У нас остался всего час. И мы должны быть абсолютно точны, так как семья Петреску очень щепетильна на этот счет. А Драгомира пригласила?

А л и н а (в испуге). Забыла.

Б о н д о к. Ну вот, дорогая, я же тебе специально напоминал о нем.

А л и н а (в отчаянии). Но там было столько народу.

Б о н д о к (мрачнея). Все это так, но ведь ты знаешь, какой вес имеет Драгомир. Кроме того, это наш верный друг, и он нам этого не простит.

А л и н а. Я совсем потеряла голову, Марчел.

Б о н д о к. И все же это было очень важно. Подобное упущение…

А л и н а (нервничая). Принеси шампанское, Мира.

Т е о ф и л (примирительно). Это совершенно естественно, госпожа, любой бы на вашем месте растерялся. Особенно из-за этой толчеи.

Б о н д о к (настаивая). Сейчас мы уже не успеем с ним связаться? Который час? Он сочтет себя оскорбленным. Драгомир исключительно порядочный человек, немного вспыльчивый, но всякий раз, когда мне было нужно, он с готовностью помогал мне. Кульчер преподнес тебе что-нибудь?

Т е о ф и л. Кажется, эти гвоздики.

Б о н д о к. Нет, гвоздики принес Митаркэ, я видел. (Читает записку.) «Самой лучшей из педагогов». Он занимался у тебя в кружке?

А л и н а. Да. (Надев домашние туфли, поднимает бокал.) Ну вот, теперь можно жить. Благодарю вас, ребята. Я сделала, что могла. Надеюсь, все было пристойно.

Т е о ф и л. Вы недооцениваете, госпожа, все было блестяще.

Б о н д о к. Что и говорить. Люди собрались знающие, с положением. Ты не успела даже повидать их, но все были довольны, взволнованы. «Очень интересная выставка», — сказал мне Догэрою. Мели просила поцеловать тебя тысячу раз. Она явилась с дочкой. Посмотрела бы только, какие глазки строила эта девчонка, какие истины изрекала. Нет, нет, выставка заинтересовала всех. Я уж не говорю о вступительном слове маэстро Флавиу.

Т е о ф и л. Он прекрасно говорил.

М и р а (со скрытым намеком). Да, говорить он умеет. (Уходит.)

Б о н д о к. Итак, дорогая, мы можем со спокойной душой выпить этот бокал до дна и пожелать тебе больших успехов! Ты их заслужила. Думаю, ты не обидишься, если будут и кое-какие материальные блага. Они тебе не помешают. Кстати, когда мы уходили, мне показалось или я в самом деле видел на одной картине этикетку «продано».

Т е о ф и л. Да, да, и я видел.

Б о н д о к. Одна или две, не помню. И это не официальная комиссия, а просто частное лицо, человек с тонким вкусом заплатил из своего кармана, чтобы быть уверенным, что никто не перехватит у него выбранной вещи. Чего же еще желать.

М и р а  входит с подносом.

А л и н а. О! Черная икра. Да вы меня сегодня балуете.

Б о н д о к. Это очень хороший признак, дорогой Теофил. Люди смотрят дальше обычных бытовых потребностей — телевизор, стиральная машина, автомобиль и так далее, — делают культурные приобретения, украшают свои жилища произведениями искусства, растут в этом смысле, начинают разбираться… Я сам не особенно был просвещен в проблемах искусства, но благодаря Алине набрался знаний, попытался думать о них, понять их… И мало-помалу они меня захватили. И я понял, что мы должны уделять должное внимание и этой области жизни. Особенно те, кто вплотную занимается производством и постепенно деформируется. Техника, разумеется, дело хорошее, но кроме нее необходима и другая опора. Я считаю это вполне нормальной эволюцией нашего общества.

М и р а (пытаясь быть «умницей», но не в силах сдержаться). Ты что, папа, готовишься к выступлению на сегодняшнем вечере?

Б о н д о к (удивленный). Почему, Мира? Разве я сказал что-нибудь не так? Я только признал, что мы немножко огрубели на работе ради того, чтобы последующее поколение смогло пожинать плоды и хотя бы немного освободиться от повседневных забот.

Т е о ф и л. Именно последующее?

Б о н д о к. Вы очень хорошо сказали. Хотя мы измотанное поколение, но мы можем и должны подняться до нового, высшего понимания жизни. Чему ты улыбаешься?

М и р а. Я не улыбалась.

Б о н д о к. А все же?

М и р а (выпив большой бокал). У меня создалось впечатление что по линии министерства ты получил задание добиться «высшего понимания жизни». И теперь мобилизуешь себя, чтобы выполнить это задание на сто процентов.

Б о н д о к (обижен). Что ты хочешь этим сказать?

М и р а. Я шучу, папа. Шуток не понимаешь?! За твое здоровье.

Б о н д о к (сдерживая раздражение). Так ты считаешь, что я не способен воспринимать прекрасное? Из-за того, что не умею как следует выразить свою мысль? Что я не смогу отличить пейзаж от портрета? Я люблю даже абстрактную живопись, которой так увлекается твоя мать. Это сгусток волнения, личного синтеза, и я с ней согласен. Здесь есть детали, духовные нюансы. Ты думаешь, мне не хочется время от времени вырваться из этого мира? Подышать иным воздухом. Мне не хватает отпуска, чтобы увидеть и охватить все, что хотелось бы.

М и р а (не в силах сдержаться). Давайте бороться за увеличение отпусков.

Т е о ф и л (пытаясь сменить тему). Я, напротив, хотел бы видеть в отпуске лишь один пейзаж и, если возможно, в одном измерении.

Б о н д о к (с сожалением). В одном измерении. И я недавно смотрел на вещи…

М и р а. Хватит, папа. Если мы выпьем еще по стакану шампанского, то увидим во многих.

А л и н а. Мира, не забывайся.

М и р а. Потерпи, мама, хотя бы ради успеха твоей выставки.

Т е о ф и л (галантно). Первой, но не последней!

М и р а (с напускной наивностью, целя в Бондока, Алине). И Никулеску были и Бистрецяну. И Гэмуля пришел. Что изрек товарищ Гэмуля?

А л и н а. Он поцеловал мне руку и сказал, что выставка замечательная.

Б о н д о к (удивленный). Гэмуля, с которым ты так спорила перед этим? Что это на него нашло?

М и р а. Он «вырос», папа, «вырос». Ты не допускаешь этого? За неделю у него было достаточно времени, чтобы вырасти.

Б о н д о к (Алине, не обращая внимания на Миру). Ты думаешь, он это искренне?

А л и н а. Что за вопрос, Марчел?

Т е о ф и л. Это можно будет увидеть из его рецензии.

М и р а (не выдержав, иронически). Понятно. Рецензия несомненно служит свидетельством искренности.

Т е о ф и л. Если не свидетельством искренности, то хотя бы публичным заявлением, от которого уже не отступишься.

М и р а. Подумать только, какое счастье свалилось нам на голову.

Б о н д о к. Да нет, они частенько отступаются от своего мнения, меняют его. Я читал такие отзывы — сегодня одно, завтра другое.

Т е о ф и л. В конце концов, никакой трагедии не случится, если господин критик окажется недостаточно искренним. Ведь он связан социальным долгом. К чему приписывать ему какие-то дополнительные намерения?

Б о н д о к. Гэмуля в любом случае напишет иначе, чем Флавиу.

Т е о ф и л. Вот именно. А господин Флавиу выступил публично. Какое нам дело до того, был ли он искренен?

Мира бросает на него быстрый взгляд.

Сумма подобных выступлений создает общественное мнение. Когда я получил премию за проект в Исакче{54}, я ни на миг не задавался вопросом, искренне это или нет. Я даже не понимаю, о какой искренности может идти речь в области действий, которые материализуются.

Б о н д о к. Вы высказали очень интересную мысль, Теофил. Есть области, где с самого начала нет места искренности. Она лишь все портит. Она субъективна. Ты можешь сказать что-либо искренне и с той же искренностью позже убедиться, что ошибся. Так и получается. Я одно время поддерживал Драгню. А теперь понял, что поступал неправильно. Многие его действия оказались порочными, даже если его намерения и были самыми корректными.

А л и н а (слегка опьянев). Я самым искренним образом намерена выпить еще бокал. Это будет правильно?

Б о н д о к. Тебе пора привести себя в порядок.

А л и н а (пристально глядя на него). Это ты говоришь, Марчел?

Б о н д о к. Я имею в виду — переодеть платье, нечего передергивать. По правде говоря, мне совсем не хочется тащиться сейчас в город. Но должны же мы угостить званым обедом всех, кто поздравил тебя.

А л и н а. Мы будем кормить их обедом за то, что они меня поздравили? Только за это?

Б о н д о к. Ты опьянела.

А л и н а (в самом деле под хмельком). Это когда все как в тумане. Я буду писать все в сером тумане. Осень туманная, я не ждала тебя так рано.

Звонок.

Вот она и пришла.

Б о н д о к. Кто?

А л и н а. Осень, богиня грустных песнопений.

М и р а (возвращаясь от двери). Букет. Социально овеществленный факт. От… «Джеордже Фэйнару, сердечные поздравления в связи с вернисажем».

Б о н д о к (взволнованно). Фэйнару? Быть не может! Фэйнару прислал цветы?

А л и н а. Прислал. А он должен был прислать что-нибудь другое?

Б о н д о к (прикидывая с той и другой стороны). Знаешь, что это означает?

А л и н а. Что ему понравились мои рыбы с пятью глазами и двумя хвостами.

Б о н д о к. Это означает — комиссия во всем разобралась, и бедный Драгня погиб. Очень жаль, но он погиб. Если уж Фэйнару нашел время, чтобы прислать поздравления…

М и р а (саркастически). Блестящий вывод, папочка. Как в жестоком комиксе.

Б о н д о к (пропустив ее слова мимо ушей, обращается к Теофилу, который один из всех не пил). Драгня был неплохим человеком, хорошим администратором. Но его моральное поведение оставляло желать лучшего. Особенно с женщинами… Сегодня этому придают большое значение… наступило время строгого пуританизма. Можно допускать профессиональные промахи, но морально ты должен быть безупречным.

Т е о ф и л. А кто займет его место?

Б о н д о к. Не знаю…

А л и н а. Какие потрясающие розы! Я их нарисую!

Б о н д о к. Но почему Фэйнару не пришел на выставку? Вероятно, не хотел слишком обязываться. Что ты делаешь, Мира? Зачем несешь еще бутылку?

М и р а. Чтобы выпить за конец Драгни.

Б о н д о к. Нет, дорогие, нам пора идти, и мы должны быть в форме. Но вы можете еще немного задержаться. Я бы с огромным удовольствием остался дома. Если бы вся квартира принадлежала нам, мы могли бы пригласить всех сюда. (С ожесточением.) Ничего, разрешим и эту проблему, будьте уверены! И в самом скором времени.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

К р и с т и а н  выходит из своей комнаты и провожает  Р е т у  к выходу. Никто ничего не говорит, но все неприязненно наблюдают за этим. Только Кристиан, по-видимому, ничего не замечает и спокойно возвращается обратно.

А л и н а. Господин Кристиан, у нас тут небольшое семейное торжество. Не хотите ли выпить с нами бокал вина?

К р и с т и а н (мягко). Я не пью по особым случаям, госпожа, я пью только тогда, когда хочется пить.

М и р а. Тогда вам, быть может, сейчас хоть немного хочется выпить?

К р и с т и а н (спокойно). Так или иначе, но пить с вами я не буду.

А л и н а. Мы вам так антипатичны? Все?

К р и с т и а н. Не поэтому. Но мы совсем разные люди. Я вам совсем чужой. Как инструмент, который неожиданно вступает в партитуре.

Б о н д о к (довольно любезно). В таком случае я попытаюсь установить с вами контакт с помощью упрека. Господин Кристиан, вы оказали мне плохую услугу. Я с большим трудом добился для вас аудиенции, которая могла бы оказаться вам очень полезной.

К р и с т и а н. Что вы хотите этим сказать? Вы устроили мне встречу с этим кретином?

Б о н д о к. Опять кретин? Можно подумать, что мир полон ничтожеств. Так вас понимать?

К р и с т и а н (терпеливо, убедительно). Я еще точно не знаю, как обстоит дело со всем миром, уважаемый, хотя и пытаюсь его познать. Но если он бесстыдно повторяется, то повторяю и я: ваш человек — начетчик, который пытается доказать все с помощью формул. Располагая весьма малым количеством собственного серого вещества, этот недоумок навсегда усвоил несколько азбучных истин, и пытаться вытащить его за их пределы — все равно что отнимать у калеки костыли: ведь конечности у него отнялись. Мне жаль его, но я ничем не могу помочь.

Б о н д о к (нетерпеливо). Так вот, этот человек, которого вы так жалеете, мог бы уладить ваши дела, и прежде всего обеспечить вам комфорт.

К р и с т и а н. Да избавьте меня от вашего калеки. Ему следует подавать милостыню. Я должен хвалить его, говорить, что он умен и находчив, когда я прекрасно знаю, что мышление его навсегда застыло на схемах и все его склонности к науке ограничиваются прямой кишкой. Как с ним беседовать о предметах, о которых он понятия не имеет и не может иметь.

Б о н д о к. А я думаю, что он мог бы иметь понятие о комфортабельной квартире для вас.

К р и с т и а н (разочарован в интеллекте собеседника). Так вот что вы имеете в виду? Я забыл, что с вами я тоже должен разговаривать на особом языке. Я думал о комфорте как о возможности мыслить свободно, черпать информацию из самых точных источников, сообщать о достигнутых результатах, не делая ради этого уступок и низких поклонов.

Б о н д о к (все более теряя самообладание). Я послал вас туда с тем…

К р и с т и а н (прерывая его, но без гонора). Извините, но вы не можете меня никуда послать. Вы можете послать куда угодно самого себя, членов своей семьи, хотя думаю, что они мечтают о независимости, или подчиненных. Я же перемещаюсь по приказу более высоких авторитетов, нежели вы. Меня посылают доктор Райнер{55}, доктор Кантакузино{56} и доктор Пастер{57}.

Б о н д о к. Вы выражаетесь аллегорически, я же говорю с вами на практическом, конкретном языке.

К р и с т и а н (с искренним огорчением). Не сердитесь! Мне кажется, что вы вместе с определенной группой людей не имеете достаточно точных понятий. Что я могу для вас сделать?

Б о н д о к (четко). Переехать, господин Кристиан. Уступить мне смежную комнату, чтобы мы могли жить по-человечески.

К р и с т и а н (качая головой, не в силах понять или объяснить). Другой язык! Совсем другой язык. (Направляется к своей двери.)

А л и н а (стремясь разобраться). Постойте, господин Кристиан. Я глупенькая, да еще под мухой, и, кроме того, виновник торжества.

К р и с т и а н. Торжества? По какому поводу?

А л и н а (со скрытой горечью). Потому что я продала, понимаете. Нашелся глупец или оригинал, который пожелал приобрести кое-что из того, что я сотворила. Так вот, прошу вас как виновник торжества: растолкуйте мне ваш словарь. Согласны?

К р и с т и а н (внимательно смотрит на нее с сочувствием и лаской). Не могу, госпожа. Невозможно. Вижу по вашим глазам, что объяснять бесполезно.

А л и н а. Но я готова узнать.

К р и с т и а н. Так-то так! Вы всегда готовы узнать. Вы забыли, как бы это сказать, черт побери, то, что вы знаете. Я не могу вам объяснить, но вы знаете. Смутно, как во сне. Для вас «конкретно» не значит что-то продать, организовать, протолкнуть в газеты.

А л и н а. Да, да.

К р и с т и а н (кричит). Да нет. Лжете!

Б о н д о к. Господин Кристиан!..

К р и с т и а н (осознав, что в комнате есть и другие люди). Извините меня. (Улыбается Алине.) Теперь видите, что нельзя?

Т е о ф и л. Так вы считаете, что общение между людьми невозможно?

К р и с т и а н (обернувшись к нему, внимательно, с любопытством разглядывает, затем мягко). Дорогой молодой человек, вам решительно безразлично, что именно я отвечу.

Т е о ф и л. Почему вы так думаете?

К р и с т и а н (клинический диагноз). Потому что вас не научили переживать. Вы не результат извержения. Вы созданы из застывшей лавы.

Т е о ф и л. Я не улавливаю смысл. Что вы хотели этим сказать?

К р и с т и а н. Дело не в смысле. Вы очень четко усвоили расхожие понятия. Вы их получили готовыми. Вы наверное были примерным студентом или что-нибудь в этом роде. Вы без труда поднимаетесь со ступеньки на ступеньку. Для вас все вещи настолько ясны и понятны, что вы больше не испытываете потребности копаться в их подноготной. Вы спрашиваете только для того, чтобы получить информацию. Ваша кожа скрывает все пропасти. Вы не переживаете драм, как эти две женщины. У вас только вопросы.

Т е о ф и л. Следовательно, мы не можем общаться.

К р и с т и а н (с грустным удовлетворением). Вот это вы поняли! Вы всего лишь эпидерма.

Б о н д о к. Я думаю, нам пора подвести итоги.

К р и с т и а н (поворачивает к нему голову, искренне удивлен). Вы хотите подвести итоги? Я вас понимаю. Гигантские умы, от которых мы питаемся, никогда не подводили итоги, не могли. Вы можете. Потому что вы наполовину мертвы. Я понял это недавно, когда вы сказали «человеческая жизнь».

Б о н д о к (взвинченный до предела). Мы вас остановили не для того, чтобы вы выставляли нам оценки. Я хочу предупредить вас, что буду добиваться самым энергичным образом, чтобы вас выселили отсюда, если не по доброй воле, то административным путем. Вы антиобщественный элемент, ретроград. Вы нарушаете наш покой, у вас враждебный взгляд на общество, все окружающие кажутся вам искалеченными животными, с которыми в силу вашей порочной идеологии исключается какое-либо общение. Кроме того, вы аморальная личность, вы на глазах моей жены и дочери приводите к себе каких-то сомнительных женщин. Я не могу оставить семью и моего ребенка в таких условиях. Я хочу самым «конкретным» образом, чтобы эти молодые люди создали здесь у меня на глазах свой семейный очаг. И я верю, что наше государство поддержит меня. Я, как ответственный съемщик, имею право выселить вас из смежной комнаты со всеми вашими заумными изречениями. Желаю вам всего наилучшего, сударь.

А л и н а. Марчел!

К р и с т и а н (мягко, спокойно, наблюдая, как Бондок все больше распаляется). Зачем же так нервничать, дорогой, я вас уже предупреждал. Вы бедный, запуганный человек. Но если бы вы немного поразмыслили…

Б о н д о к (резко). Для того чтобы мыслить, мне и нужна ваша комната.

К р и с т и а н. Если бы вы немного поразмыслили, то убедились бы, что мы не всегда можем сказать, кто ответственный съемщик, а кого только терпят. (Не спеша идет к себе.)

Б о н д о к. Басни. Библейская чепуха!

К р и с т и а н (в дверях). Вы даже не можете с уверенностью сказать, какая из комнат в этой квартире смежная. (Улыбается Мире.) Вот почему, мадемуазель, я не пью на вашем торжестве. (Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Б о н д о к (очень рассержен, старается успокоиться). Он испортил нам весь вечер своей заумной болтовней…

Звонок в дверь. Т е о ф и л  идет открывать.

Кто бы это мог быть?

Т е о ф и л  приносит букет.

(С недоумением читает.) Генеральный директор Драгня.

Молчание.

А л и н а. Это очень любезно с его стороны.

Б о н д о к. Правда! Но любезность — это одно, а служебные дела, принципы — другое. (Теофилу, вдруг решившись.) Я хотел бы поговорить с вашим двоюродным братом, журналистом. Возможно, есть еще вещи, которые нельзя скрывать от общественного мнения. Мы должны продвигать достойных, не так ли? Устранять со своего пути все, что нам мешает идти вперед. Мне нужно, чтобы меня окружала безупречно чистая среда. Я допускаю, что есть еще глупцы, воры, аморальные личности, но у нас хватит сил, чтобы избавиться от них, в том числе и от тех, кто критикует нас с враждебных позиций. Мне было бы любопытно узнать, над чем работает этот прорицатель. (Показывает на дверь Кристиана.) Этот одержимый манией преследования. Мира, не пей больше! Как только он смеет говорить так нагло! Я скоро ему покажу, какие мы мертвые.

М и р а (двусмысленно). Если ты его выгонишь, он не сможет этого увидеть.

Б о н д о к (в поисках поддержки). А вы не считаете, что настало время действовать энергично?

А л и н а (быстро, шепотом, с необычной для нее энергией). Да, да, пусть уезжает, и как можно скорее.

Т е о ф и л. Все-таки вам придется найти для него подходящее жилье.

М и р а (с ожесточением). Нет! Пусть его выкинут на улицу. На улицу!

Т е о ф и л (стремясь успокоить ее). За что, Мира?

М и р а. Да, так. На улицу. Вон! Пусть валяется ночью на мостовой. Посмотрим, что он тогда запоет.

А л и н а (быстро, шепотом). Я не хочу больше его видеть. (Выходит в правую дверь.)

М и р а. Да, да. На мостовую, под мост, в трущобу. Тогда увидим, что он понимает под «человеческой жизнью». Пусть попрыгает!

Т е о ф и л. Я думаю, что его можно еще перевоспитать. Конечно, потребуется немного терпения.

Б о н д о к. У меня оно иссякло, Теофил. Мне его неоткуда взять. Мне хочется наконец вздохнуть. Походить на концерты, выставки, возместить потерянное время. Моя жена истерзалась, как мученица. Я не хочу, чтобы это продолжалось.

М и р а (возбужденная алкоголем). Правильно, папа. Прими энергичные меры, чтобы она больше не мучилась. А я стану белым херувимом и обращу весь мир, обращу всех в сообщество счастливых людей.

Т е о ф и л. Собственно говоря, счастье — это доведенная до совершенства рациональность. Древние, чтобы добиться его, исключали желания. Мы их сохраняем, но в рациональных пределах.

Звонок.

А л и н а (появляясь, кричит). Я не хочу больше цветов! (Уходит.)

Т е о ф и л  идет открывать.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Появляется  С о н я. Это женщина лет тридцати шести — тридцати восьми, немного поблекшая, но еще привлекательная, если бы на ее лице не лежала печать огорчения, которая искажает ее черты, тушит блеск некогда пылких глаз. Соня — человек способный к самопожертвованию, к сожалению, однако, слишком общительный, не способный жить, не рассказывая о своем состоянии. Немного смущена, останавливается в дверях.

С о н я. Простите за беспокойство. Мне нужен господин Павел Кристиан. Мне сказали, что он живет здесь.

Б о н д о к (недовольно). Да, пока здесь.

С о н я (растерянно). Где я могу его найти?

Никто ей не отвечает. В это время в комнату входит  А л и н а, одетая в вечернее платье.

Госпожа, мне нужен Павел Кристиан.

А л и н а (сдержанно). Позвоните два раза.

С о н я. Зачем же звонить, если я уже здесь? Скажите, пожалуйста, где его комната.

Б о н д о к (строго). Госпожа, я не знаю, в качестве кого…

С о н я. Я его жена.

А л и н а (еще сдержаннее, но желая избежать сцены). В таком случае, госпожа, я не знаю, можно ли…

С о н я. Что случилось? Он болен?

А л и н а. Здоров.

С о н я. А что произошло?

А л и н а (тактично). Ваш муж довольно… странный человек. Не знаю, будет ли он доволен, если мы впустим вас к нему. Все же позвоните два раза, прошу вас!

Б о н д о к (решительно). Нет, дорогая, к чему это? Ведь она его жена. Пожалуйста, госпожа, вот комната господина Кристиана.

С о н я. А он дома?

Б о н д о к. Дома. И случайно один. Вы ему не помешаете.

А л и н а. Марчел!

Б о н д о к (продолжая свою мысль). Вот если бы вы явились раньше, все было бы гораздо сложнее. Но теперь он свободен.

С о н я. Он всегда свободен… Возможно, я предоставила ему слишком большую свободу.

А л и н а. Если вы развелись, госпожа…

С о н я. Нет.

Б о н д о к. Как — нет? Вы не расторгли с ним законный брак?

С о н я. Еще нет.

Б о н д о к. В таком случае почему вы не живете вместе? Как он сумел получить другую комнату?

С о н я. Он ушел. Вот уже четыре года как ушел. Я до сих пор не знаю, почему.

Б о н д о к. Но как же он сумел отделиться без разрешения суда?

С о н я. Не знаю… Ушел однажды и не вернулся. И я до сих пор ломаю голову, чтобы понять, чем я ему не угодила. (Вынимает платок и вытирает глаза.)

А л и н а. Присядьте, вы взволнованы.

С о н я. Да, госпожа, конечно, взволнована… Павел — настоящий человек! Я вышла за него по любви… А теперь… Я не поняла… не понимаю. Он очень хорошо со мной обращался.

Т е о ф и л. Хорошо?

С о н я. Да, конечно, по-своему хорошо! Это очень деликатный человек. Я пошла ради него на такие жертвы… Он был бедный, бедный… Покупал… хотя не было денег, книги, химикалии… Отказывался от еды. А я подурнела… Работала ради него. (Рыдает.) Я люблю его… госпожа.

А л и н а. Успокойтесь, прошу вас.

С о н я. Потом вдруг его уволили… Слишком распустил язык. Поспорил с каким-то модным тогда ученым, назвал его скотиной. Три дня спорили. Павел, знаете, никого не щадит, даже самого себя. Всегда говорит то, что думает. Швырнул пробирку прямо в голову ученому. Сказали, что он рехнулся.

Т е о ф и л. Быть может, у него в самом деле неладно со здоровьем?

С о н я. Нет. Попались злые люди. Состряпали целое дело. Потребовали его увольнения. Чтобы он не мог доказать свою правоту. Он как-то обозвал уполномоченного министерства, когда разбирали его дело.

А л и н а. Возможно, это и восстановило его против…

С о н я (резко обрывая ее). Нет, госпожа. Павел не злой. И не озлобленный. Ничего не могу понять. Целыми днями надрывалась ради него, весь дом на себе тащила. Когда он уехал в эту дыру изучать какую-то живность… я отправляла ему посылки, ободряющие письма. Устроилась работать. Ждала его, как собака. Умоляла вернуться. Угрожала…

А л и н а. Может быть, это его оттолкнуло…

С о н я. Не думаю. Ведь потом он вернулся. Благодарил меня… Жили как прежде.

Б о н д о к. Кто же подал на развод?

С о н я. Я, когда он снова уехал. Хотела припугнуть. Не испугался даже после решения суда. Я до сих пор не оформила окончательно развод, оставила лазейку. А он и не думал о решении суда. Да и мне нет дела до этого решения. Мне нужен Кристиан. За четыре года, клянусь вам, госпожа, я не сделала ни одного ложного шага. Ни одного. Клянусь вам жизнью.

А л и н а. Я верю вам.

С о н я. Я жила только ради него. И он об этом знает. У меня были такие моменты…

А л и н а. Тяжелые?

С о н я. И возможности, да еще какие! Люди с положением, начальники, интеллигенты, один даже обещал помочь Павлу. Но я не захотела порочить свое доброе имя. Не хотела выходить замуж, хотя могла. Пусть найдет меня чистой, если раздумает. Ведь он…

Б о н д о к. Гм!

С о н я. Я хотела быть ему полезной. Думать только о нем и чтобы другие не мешали.

М и р а. Как же он вас бросил?

С о н я. Очень просто, мадемуазель или госпожа. Чудовищно просто. Однажды он сказал мне: «Я от тебя ухожу». — «Почему?» — «Ты мне наскучила». И уехал.

А л и н а. Он ни в чем вас не упрекал?

С о н я. Никогда, госпожа. Он обращал так мало внимания на все неудобства. Я пошла в институт, после того как его восстановили, хотела отыскать. Жаловалась какому-то начальству. Потом снова отступилась. Взяла жалобу обратно. Вот уже четыре года живу так. Ведь я еще не старуха. Пыталась забыть его. (Плача.) Не могу…

А л и н а. Выпейте шампанского, вам будет легче.

С о н я (отпивает глоток). Я даже не знаю, что ему сказать. Мне только что сделали предложение. Мне страшно… Я ведь должна принять решение. Я пришла, чтобы спросить его… в последний раз… Прошу вас, извините меня.

Б о н д о к (ободряюще). Все обойдется, госпожа Кристиан.

С о н я. Ах, не называйте меня так… мне делается дурно.

Б о н д о к. Так ведь это ваше законное имя. Вы его законная жена. По законам нашей страны вы имеете право на своего супруга.

С о н я. Павел не считается с законом о бракосочетании…

Б о н д о к. Мне очень жаль, что вы так думаете. Кроме того, есть еще общественное мнение, моральные устои нашего общества. Человек, на что-то претендующий в обществе, не может оттолкнуть женщину, которая всем жертвовала ради него в трудные, достойные сожаления времена.

С о н я. В том-то и беда, что он ни на что не претендует. Он занят только своей наукой, своей жизнью, работой. Это человек честный, абсолютно ни в чем не заинтересованный.

Б о н д о к. Это аморальный человек, госпожа. И лучшим доказательством этого может служить то, как он обошелся с вами. Если каждый, когда ему вздумается, будет говорить «ты мне надоела», общество полетит в тартарары. Это безнравственно.

С о н я. Нет, это не так. Вы не знаете Павла. Он совсем не легкомысленный. Все его поступки обусловлены внутренней убежденностью.

Б о н д о к. Тогда и вам пора перестать жаловаться. Может быть, он полюбил другую?

С о н я (обиженно, недоверчиво). В это я никогда не поверю. Это невозможно!

Б о н д о к (спокойно). Как ни печально, но я должен вас разуверить, госпожа.

А л и н а. Марчел!

С о н я (с негодованием). Вы хотите сказать, что Павел вступил в связь с какой-то женщиной? Не так ли?

Б о н д о к. Я хочу сказать, госпожа, что на наших глазах и на глазах этих молодых людей Павла периодически посещают женщины.

М и р а. Папа!

Б о н д о к. Оставь, я знаю, что говорю. Я хочу помочь этой госпоже разобраться, чтобы она знала, как действовать дальше. Мы не можем быть молчаливыми соучастниками разрушения семьи, присутствовать сложа руки при драме. Каждый должен брать на себя моральную ответственность. Ради этого мы живем.

С о н я (получив удар в самое больное место). Павел — с женщинами?

Б о н д о к. Как видите, это «ты мне наскучила» может иметь более конкретное значение. (Остальным.) Это по поводу слова «конкретный». (Соне.) Мы как раз только что поспорили с вашим мужем.

Соня быстро встает и громко стучит в дверь Кристиана. Появляется  К р и с т и а н.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

К р и с т и а н. Кто здесь? В чем дело, Соня?

С о н я (с любовью). Павел! (Замялась, не зная, что сказать, смущаясь присутствующих.) Быть может, ты все же пустишь меня к себе?

К р и с т и а н. Нет. И прошу тебя говорить тише! Спит!

С о н я. Кто?

К р и с т и а н. Прошлое. Оставь его там. Если разбудишь, оно наделает ошибок.

С о н я (после временного замешательства, теряя самообладание). Дорогой мой, я хотела тебе сказать, что ни разу за все это время… независимо от… я тебя не ненавидела, а…

К р и с т и а н. Ты добрая женщина. Я это знал. Что ты еще хочешь?

С о н я. Я не могу без тебя.

К р и с т и а н (беззлобно, объективно). Тебе больше некому посылать посылки? Адресуй их Международному Красному Кресту.

С о н я. Но что я тебе сделала?

К р и с т и а н. Ничего. Я не могу жить с комком признательности в горле. Вот и все. Это меня душит.

С о н я. Разве за все эти годы я в чем-нибудь провинилась перед тобой, дорогой мой?

К р и с т и а н. Абсолютно ни в чем. Это почти невыносимо.

С о н я. Тебе есть что мне прощать?

К р и с т и а н (с легкой досадой). Не знаю. Ты хочешь, чтобы я потратил целый день, размышляя о том, в чем ты передо мной провинилась?

С о н я. И все же, Павел…

К р и с т и а н. Мне нечего тебе прощать, понимаешь? Неужели ты думаешь, что заведующий нашей лабораторией Анджелеску когда-нибудь попросит у меня прощения за то, что он глуп? Или за то, что он ни черта не смыслит в биологии? Или за то, что он никчемный администратор? Не попросит. И правильно сделает. Какие тут могут быть извинения. Это не его вина. Если б его назначили шофером, он бы прекрасно справлялся со своими обязанностями. В наше время никто не просит прощения за то, что не соответствует своему служебному положению. Ты могла бы быть прекрасной женой для кого-нибудь другого.

С о н я. Я не хочу быть женой другого. За это время я могла семь раз выйти замуж. И если все же целых четыре года…

К р и с т и а н. Знаю, ты любила тень. Продолжай ее любить, если иначе не получается. Вообрази, что я там с тобой.

С о н я. Но это невозможно.

К р и с т и а н. Ну как же. Я очень часто воображаю, что ко мне пришел Пастер.

С о н я (резко). Но к тебе приходит не только Пастер, но и женщины!

К р и с т и а н. Посланные им. Не может же он приходить ко мне каждый день.

С о н я (внимательно смотрит на него, чтобы узнать, говорит ли он серьезно). Откуда мне знать, не приходят ли они совсем с другой целью.

К р и с т и а н (просто). Потому что это говорю тебе я.

С о н я (верит, потому что привыкла ему верить). Не мучь меня, Павел.

К р и с т и а н. Будь у меня такое намерение, мы бы остались вместе.

С о н я (остальным). Прошу нас извинить за эту сцену.

К р и с т и а н (спокойно). Не обращай на них внимания. Ведь они не просят извинения за то, что населяют эту квартиру вожделением, амбициями, угрызениями совести. Им это и в голову не приходит. Если бы люди стали просить прощения за свои физические или духовные уродства, мир наполнился бы стенаниями и воем, невозможно было бы читать.

С о н я. У каждого свои несчастья.

К р и с т и а н. Большое преимущество одноногих состоит в том, что они верят, будто им недостает именно этой ноги, чтобы быть счастливыми. Когда ты требуешь должность, комнату или мужа, это верный признак того, что начинаешь себя умерщвлять. Не можешь больше держаться на своих собственных ногах, а уповаешь на законы, квитанции, акты гражданского состояния. Слишком много законов, дорогая, для такой музыки. Знаю, у тебя нет слуха, но ты не должна просить за это прощения, его нет и у остальных.

С о н я (возмущенно). Ты эгоист! Бесчувственный человек!

К р и с т и а н (сочувственно). Пусть так, если тебе это приятно… Но я очень сомневаюсь, что ты сама в это веришь.

С о н я. Не верила. Но если придется, поверю. Многие верят!

К р и с т и а н. Хорошо сказано: многие верят, если понадобится. Мало кто может позволить себе роскошь просто-напросто верить. Для этого нужна определенная воля. У кого она есть? Если не дашь рядовому человеку то, что он у тебя просит, он тебя покинет. Рядовой человек занимается обманом: ты его надул, и он тебя надует. Он тебе верит, пока ему выгодно. А что значит выгода, Соня, по сравнению с верой? В простонародье говорят, что доверчивый — дурак, а жулик — умница. Такова жизнь — все шиворот-навыворот. Окунись в нее, если тебе это доставляет удовольствие.

С о н я (нежно). Павел, тебя столько лет травили. Только я знаю, как они все подстроили. Я могу разоблачить их, бороться вместе с тобой ради…

К р и с т и а н (гладя ее по голове). Ради чего, Соня? Никто не может у меня что-либо взять или дать мне. Ты это знаешь. Я живу, как природа. Некоторые хотят совершить над ней насилие, исторгнуть из нее мелодию, праздничный концерт. А я смотрю на нее иначе — как на вечную подготовку, которой никто не в силах помешать. (Воодушевляясь.) И что удивительно: именно лишенные музыкального слуха люди хотят концерта. Хотя не могут получить от него никакого удовольствия.

Б о н д о к. Это намек на нас, господин Кристиан?

К р и с т и а н (искренне). Мы рассуждали вообще, я вас даже не заметил.

Б о н д о к. Вы могли бы рассуждать об этих вещах у себя в комнате.

К р и с т и а н. Там я не рассуждаю, я живу.

Б о н д о к. Мы убедились как.

С о н я (отклоняя намек Бондока, становится более сдержанной, твердой. Она повидала мужа, зарядилась от него энергией. Теперь она может уйти. Она не добилась своего, но лучше узнала его, лучше понимает, чем эти чужие ей люди). Павел!

К р и с т и а н. Да, Соня.

С о н я. Прощай. Желаю здоровья.

К р и с т и а н. Счастливо.

Они прощаются. Он идет к себе. С о н я  выходит, не прощаясь с остальными.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Мира следила за происходящим жадными, лихорадочными глазами.

Б о н д о к (готовится высказать свое неодобрение). Постеснялся нас. Он ее запугал. Но я помогу ей обрести свое достоинство.

А л и н а. Зачем ты вмешиваешься?

Б о н д о к. Потому что нельзя так обращаться с женщиной в наши дни. Он ее бросил, а теперь ей же доказывает, что она глухая и глупая, как и мы. Ведь так он сказал. Я подам на него в суд, если потребуется.

А л и н а. Оставь его в покое.

Б о н д о к (возмущаясь). А он нас оставляет? Если мы не можем спасти в моральном плане определенные устои, то напрасно мы отдали столько сил, чтобы добиться того, чего добились. Какие идеалы мы предлагаем молодежи, если подобный сумасброд…

А л и н а. Марчел, умерь свой пыл. Через десять минут нам уходить. Мира, ты готова?

М и р а (глаза ее блестят, зубы стучат о краешек бокала). Я не иду.

А л и н а. Почему?

М и р а. Не пойду. Не в состоянии.

Б о н д о к. Ты не можешь не пойти на торжество в честь твоей матери. Я же говорил тебе, не пей столько!

М и р а. Оно фальшивое.

А л и н а (чувствуя что-то неопределенное, словно угрозу). Что — фальшивое?

М и р а (едва сдерживаясь). Шампанское! Фальшивое шампанское! Подделка. Я никогда не стану белым ангелом! Не могу.

А л и н а. Мира!

М и р а. Я не переношу рая. Меня тошнит!

Б о н д о к. Как быть, дорогая?

М и р а. Идите. Устройте триумфальное шествие. Вам будут целовать руку, говорить, какая вы очаровательная. Какой победы вы добились. Как славно послужили прекрасному. Вам преподнесут розы. Много, много роз, мы заставим ими всю квартиру.

А л и н а (встревоженно). Ей плохо.

М и р а. Прихватите мне бутылку шампанского! Это фальшивое. Принесите мне настоящего. Если найдете.

Б о н д о к. Мира, пойди приляг, потом прими холодный душ, и приходите позднее с Теофилом.

М и р а. Мы явимся на торжество. Да здравствует Искусство. Будем смирно сидеть на своих местах. Нам поцелует руку господин Кирэческу. Кто же еще? И господин Дабижа! А еще кто? И господин Флавиу, который так красиво и возвышенно говорил на вернисаже.

Б о н д о к. Хватит тебе иронизировать на его счет. Он сказал то, что нужно.

М и р а. Ну конечно. Он чудесно говорил о потрясающем успехе нашей великой художницы Алины Ранетти-Бондок, о ее врожденных способностях, которые передаются от отца к сыну и от матери к… дочери!

Б о н д о к. Ты несешь чепуху. Иди лучше к себе.

М и р а. Куда мне идти? В смежную комнату? Там он! Там смежная комната. Лучше я останусь здесь и повеселюсь во славу и во имя триумфа морали.

Т е о ф и л. Мира, может, лучше прокатимся на машине, подышим воздухом.

М и р а. Поезжай, дыши и делай с ним что хочешь. Ты перенасыщен воздухом, ты полон самоуверенности, дорогой, сам видишь. Тебе не хватит вдохновения, чтобы оживить древние фрески. Ты не чета Флавиу.

Б о н д о к. Что у тебя с Флавиу?

М и р а. Ничего, что у меня с ним может быть? Было. Я считала его демиургом, вальпургом, тауматургом, а он всего лишь бедный, больной человек. Поглощенный зрелищем своих утонченных, одухотворенных страданий.

Б о н д о к (нахмурившись). Откуда ты знаешь?

М и р а. Потому что я жила с ним, поэтому. Обаятельный чародей, который предлагал мне в качестве пищи только великие сомнения и цеплялся за меня, за мое тело, как за реальность.

Б о н д о к. Мира, прекрати, прошу тебя.

М и р а. Ты не веришь?

А л и н а (удрученно). Да разве можно поверить, что такой серьезный человек, как он…

М и р а. Серьезный?! Жалкий фигляр. Великий фабрикант инсинуаций. Я ждала от него просветления, а убедилась, что сама просветленнее его. Он весь погряз в формулировках и ухищрениях, мой бедный Флавиу, и любое его слово болезнетворно. Не доверяйся ему, мамочка. Он очень ловок, уверяю тебя. Не доверяйся никому. Они все притворяются. И похвалы, которые они расточали в твой адрес, подстроены. Мною, моим толом!!! (Истерически рыдает.)

Б о н д о к. Мира, немедленно прекрати. Я больше не в силах выслушивать эту омерзительную ложь.

М и р а (в ярости). Почему? Тебе не нравится, что похвалили маму? Разве твои акции не подскочили от этого в цене? Ты знаешь, что все это только показуха, но все равно идешь туда и кичишься, что ты владелец домашнего таланта, а маэстро произносит хвалебную речь, учтиво целует руку и распространяется о судьбах румынского искусства и Цукулеску{58}, которого он убил!

Б о н д о к. Никто его не убивал. Ему оказывают самые высокие почести. Но не об этом сейчас речь. Как ты могла, моя дочь?

М и р а. Как могла, так и могла. Это мое, а не твое дело. Что тебе от того, что это Флавиу, а не кто-нибудь другой? Внутренние процессы тебя не интересуют, тебя волнует только «социальная вина». Преимущество налицо. Я принесла тебе сплошные преимущества. Чего же ты еще хочешь?

Б о н д о к (приближаясь, угрожающе). Я не позволю!

М и р а. С каких это пор ты мне не позволяешь? Каждый раз, когда складывалась выгодная ситуация, ты мне позволял. Брал меня с собой, знакомил с похотливыми стариками. Ты был в восторге, что Драгня волочится за мной. Почему не Драгня? Это теперь он разложился. И мы бросили его на произвол судьбы за то, что он связался со всякой шушерой. Он мог бы таким же образом связаться со мной, если б я только пожелала, и тогда ты был бы доволен.

Б о н д о к (с пеной у рта). Уведите ее и суньте под холодный душ. Иначе я надаю ей пощечин.

М и р а. И хорошо сделаешь. Сорвешь с моих глаз пелену. Отвесь и маме парочку, она в этом тоже нуждается. Она тоже слепая. Готова на все ради твоих махинаций.

А л и н а (еще не пришла в себя от потрясения). Как ты могла, Мира?

М и р а. Брось, мама, сама прекрасно знаешь, что можно. Легко потерять девственность, труднее ее вновь обрести. И я ее обрету, мамочка, понимаешь?! Я трижды перевернусь через голову, но снова стану чистой. Идите, уходите! (Почти со стоном.) И принесите мне бутылку настоящего шампанского, с большой этикеткой.

Т е о ф и л. Я останусь с тобой.

М и р а. Уходи и ты, зачем тебе оставаться. Хочешь увидеть меня голой? Таких немало, кто хочет увидеть меня голой, ходят за мной по пятам, а потом хвалят моих родителей, делают из отца апологета министерских принципов. Охотятся за мной И обещают ему комнату. И мама делает успехи, в первый же день у нее приобретают картину, которую купило частное лицо — Теофил.

Т е о ф и л (краснея, с возмущением). Мира, этого я от тебя не ожидал. (Быстро выходит.)

М и р а. Они целуют мне руку и говорят о Брынкуши, а сами только и думают, как бы увидеть меня голой, и я разорву на себе платье, чтобы видели. (Рвет на себе платье.) Вот так, смотрите, вот так, чтобы меня увидели голой. Чтобы потом я могла читать другим лекции о человеческом достоинстве. Ха-ха-ха! (Истерически хохоча, выбегает в соседнюю комнату, откуда доносятся ее рыдания.)

Б о н д о к (холодно, Алине). Пойдем, уже поздно.

Уходят.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Сцена некоторое время пуста. Потом появляется  М и р а  в халате, крадется к комнате Кристиана. Стучит в дверь. Дверь открывается. На пороге появляется  К р и с т и а н.

М и р а (с раздувающимися ноздрями). Господин Кристиан, я вас ненавижу.

К р и с т и а н. Я вам не верю, девушка. Вы слишком современны для этого.

М и р а. А если бы я сказала вам противоположное, вы бы поверили?

К р и с т и а н. Столь же мало и по той же причине. (Пауза.) Это все? Спокойной ночи. (Хочет уйти.)

М и р а. Постойте, господин Кристиан.

Кристиан оборачивается.

Я хочу объяснить, за что я вас ненавижу. Я убеждена, что вас интересует причина.

К р и с т и а н. Возможно, только с биологической точки зрения. Я замечаю, что в этом мире становится все меньше действий и все больше причин.

М и р а (пристально глядя на него). Вам без малейшего труда удается добиться того, чего я пытаюсь достичь ценой неимоверных страданий.

К р и с т и а н. Не знаю, что вам сказать. Нет, пожалуй, знаю. Вы ищете возможности остаться в одиночестве и (с легкой улыбкой) стучите в мою дверь…

М и р а. Чтобы спросить, существует ли что-то подлинное, не фальшивое.

К р и с т и а н. Я видел лавку, где его продают в обертке из фольги.

М и р а. Не смейтесь.

К р и с т и а н. Уж не вы ли запретите мне смеяться? Ищете подлинное… Вы гусыня, милочка. Возможно, образованная. Идите спать. Делайте детей. Мучайтесь. А потом поговорим.

М и р а. Я пришла с крыши, господин Кристиан. Не через трубу, как в сказках. Нет, сегодня ночью я спала там. С Адо. Вы не знаете, кто это? Тем хуже.

К р и с т и а н. Чепуха!

М и р а. Плохо, что я сама не знаю, кто он. Адо — это природа, думала я. Ломка, Свобода, Простота, Протест. Я спала с ним сначала в страстных объятиях, в забытьи, потом становилась все чище. Не смейтесь.

К р и с т и а н. Я не смеюсь.

М и р а. На крыше, на стрехе мира. Мы долго развлекались С Адо, дурачились… Я была с ним… Не смейтесь.

К р и с т и а н. Не смеюсь.

М и р а. Была в подполье монастыря Плумбуита{59}. Адо попрошайничал. Чуть было не занялся воровством, но я ему не позволила. Хотел украсть икону.

К р и с т и а н. Зачем?

М и р а. Да так. Ему уже приходилось воровать. Потом мы побывали у каких-то субъектов и там тоже развлекались. Танцы в простынях. Понимаете?

К р и с т и а н. И что же дальше?

М и р а. Мы забрались на гостиницу «Унион»{60}. Адо стоял на голове у самого края и болтал ногами, а я его целовала. Я сумасшедшая, правда?

К р и с т и а н. Я подумаю. (Делает шаг назад.)

М и р а. Постойте, господин Кристиан, я вас ненавижу, понимаете? Все это было на самом деле. Вам известно, что я прекрасный электроник?

К р и с т и а н. Это в порядке вещей.

М и р а. Четыре ночи с Адо… я хотела сама не знаю чего… невозможного. Понимаете?

К р и с т и а н. Понятно.

М и р а. Мы занимались любовью при свете луны, бедные, как церковные крысы. Днем я прекрасный электроник, дочь товарища директора, а ночью я вешала платье на перекладину антенны, как знамя… Мы решили сделать как можно больше при минимуме жестов, понимаете? Чтобы избавиться от накипи, оставить только сущность. Теперь понимаете, за что я вас ненавижу?

К р и с т и а н. Пойму, после того как вы объясните мне, что такое сущность.

М и р а. Я — вам? Чудовище! Толстокожее животное. Вы все прекрасно поняли с самого начала, господин Кристиан. Все наши старания гроша ломаного не стоили. А я-то думала, что стоят… Я ушла, порвала, освободилась от всего, что накопилось во мне. Мы сверкали при свете луны оборванные, голые. От всего, от любого содержания. Мы были смешны?

К р и с т и а н. Думаю, что да.

М и р а. Потому что мы притворялись. И мама спала на крыше училища изящных искусств. Может быть, и отец воровал. Не знаю. Меня бы это не огорчило. Они занимались этим искренне. Скажите, можно еще чем-нибудь помочь?

К р и с т и а н. А что говорит Адо? Вы его спрашивали?

М и р а. Адо — позер и фат. Он тоже не настоящий. Господи! Господи, иногда мне хочется повеситься.

К р и с т и а н. Не думаю, что вы это сделаете.

М и р а. Возможно, вы правы… Вы, страшное чудовище… За эти ночи, проведенные на крыше, я поняла… что и вы… и вы такой же.

К р и с т и а н (улыбаясь). Закон крыши — не думать.

М и р а (не слушая его, озабоченно). И вы испытываете эту потребность. Но, господин Кристиан, у вас это получается. Я не знаю, как вы этого добиваетесь, но у вас получается. Я ненавижу вас! Ненавижу всеми фибрами! Всей своей потребностью в настоящем.

К р и с т и а н. А электроника? Что вам дает электроника?

М и р а. Это совсем другое. Я ищу человеческий ответ. Я была женщиной. Я бы охотно снова стала ребенком. Только бы отыскать правду.

К р и с т и а н. Вам захотелось поиграть, черт бы вас побрал! Марш домой! (Готовится уйти; вспомнив.) И вот что имейте в виду — Цукулеску никто не убивал. Он сам выбрал свой путь.

М и р а (с ненавистью). Я сделаю все возможное, чтобы вы убрались отсюда. Завладею вашей комнатой, которую вы так оберегаете. Подожгу ее. Пусть не останется ничего настоящего.

К р и с т и а н. Вы останетесь в дураках, мадемуазель. Не в комнате дело. Спокойной ночи. (Уходит к себе.)

И тотчас же из-за двери слышится несколько одинаковых аккордов на скрипке.

М и р а (кричит ему вслед, сначала громко, потом все тише). Знаю! Мы должны вас уничтожить. Потому что вы бросаете вызов всем условностям, всей фальши. И потому, что вы понимаете, господин Кристиан. Понимаете все, что я вам говорю, и все, о чем умалчиваю. Это ужасно. И пальцем о палец не ударите. (Плачет.) И потому, что вы поразительно противно пиликаете на этой несчастной скрипке!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Прошло еще несколько дней. В средней комнате сидит перед зеркалом  А л и н а  и изо всех сил старается переменить прическу. Закрутила кокетливый локон, который делает ее лицо смешным. Но она не оставляет своих попыток. С ее лица теперь исчезло выражение важной дамы, и она похожа на куклу со сломанной пружиной. Лихорадочно старается сделать свое лицо таким, каким оно было когда-то в юности. На эти тщетные попытки уходит несколько минут. Потом на ее лице появляется глуповатое выражение безнадежности. Она берет из груды один из рисунков и пристально разглядывает его. Потом рвет на куски. Роняет их на пол. Берет другой рисунок, готовясь поступить с ним таким же образом. Входит  Б о н д о к.

Б о н д о к. Добрый день.

А л и н а (глухо). Добрый день, Марчел.

Б о н д о к. Давно пришла?

А л и н а. Давно.

Б о н д о к. Заходила на выставку? Как там дела?

А л и н а. Хорошо.

Б о н д о к. В каком смысле?

А л и н а. Хорошо идут. Идут хорошо.

Б о н д о к. «Заря» опубликовала отзыв на твою выставку. Мне дала ее секретарша. Довольно положительный.

А л и н а. Да?

Б о н д о к. Чем это ты занимаешься? Зачем сменила прическу?

А л и н а. Разве не идет?

Б о н д о к. Серьезно, Алина, что это пришло тебе в голову?

А л и н а. Хочу стать красивой. Одобряешь?

Б о н д о к. А зачем ты рвешь рисунки? Почему ты их рвешь?

А л и н а. Старые.

Б о н д о к. Ну и что ж?

А л и н а. Они устарели. Нарисую другие, новые.

Б о н д о к. Это несерьезно, Алина. Они тебе разонравились?

А л и н а. А тебе нравятся?

Б о н д о к. Я считаю их очень удачными. И в любом случае…

А л и н а. Они вышли из моды.

Б о н д о к. Да не обращай ты внимания на всех этих дураков.

А л и н а. Прислушаться к голосу своего сердца, да? (Рвет еще один рисунок.)

Б о н д о к. Алина, перестань их рвать.

А л и н а. Тебе в самом деле их жалко?

Б о н д о к. Конечно.

А л и н а. Это уже пройденный этап.

Б о н д о к. На сегодня — возможно. Но ты ведь знаешь, как бывает в искусстве: мода возвращается. То, что считалось устаревшим, снова идет за новое. Все начинается da capo[12]. Поэтому сохрани их, может, придет и их черед.

А л и н а. На что черед?

Б о н д о к. Черед снова нравиться.

А л и н а. Кому?

Б о н д о к (теряя терпение, озадаченно). Ты сегодня ведешь себя как ребенок, дорогая. И этот локон. Тебе нездоровится?

А л и н а. Снова понравятся общественному мнению, так, что ли? (Рвет еще один рисунок.)

Б о н д о к. Алина, что с тобой, деточка? (Подходит, обнимает ее.)

А л и н а. Замолчи!

Б о н д о к. Что с тобой стряслось?

А л и н а. Мне не идет этот локон? Правда? Он меня уродует?

Б о н д о к. Слишком по-детски. Ты стала гораздо красивее, дорогая. Поверь мне.

А л и н а (как-то странно улыбается, покорно). Ну конечно. Я стала красивее, чем когда бы то ни было. Мы с тобой очень удачная пара. Идеальная пара. Разве ты не знал? (Негромко смеется.)

Б о н д о к. Перестань. Я устал.

А л и н а. Так ты советуешь мне оставить рисунки и дожидаться подходящего момента, когда вернется на них мода. Ну а если мода больше не вернется? Тогда что будем делать?

Б о н д о к (устало). Разве можно знать наверняка?

А л и н а. А откуда знать наверняка, не вернется ли мода на такие локоны? Я сделала себе прическу, которая может снова войти в моду.

Б о н д о к (приняв это за шутку, говорит о живописи). Если мода не вернется, у тебя будет по крайней мере свидетельство.

А л и н а (сдерживая смех). Свидетельство?

Б о н д о к. Свидетельство этапов, пройденных в своем творчестве. Почему ты смеешься?

А л и н а. Неужели ты веришь, Марчел, что у меня есть что-то оригинальное?

Б о н д о к. Ну вот, опять за свое.

А л и н а. Ты веришь? Ну и хорошо. А что пишут в этой заметке?

Б о н д о к. Пишут, что ждут от твоего таланта настоящих…

А л и н а. Ах вот оно как. Ждут?

Б о н д о к. А в чем, собственно, дело?

А л и н а. Ждут! Это хорошо. А ты и впрямь веришь, что ждут?

Б о н д о к. Естественно.

А л и н а. И сколько же времени они будут ждать? Гм! Еще двадцать лет? Ты знаешь автора заметки?

Б о н д о к. Немного. Это женщина.

А л и н а. Скажи ей, чтобы больше не ждала. Пусть занимается своим делом. Своим мужем.

Б о н д о к. Зачем ты так.

А л и н а. Это невежливо — заставлять людей ждать. Ты меня этому учил. (Рвет еще один рисунок.)

Б о н д о к. Алина, ради бога, зачем ты это делаешь?

А л и н а. Я сделаю из них себе папильотки для волос, накручу их и буду ждать, пока снова войдут в моду.

Б о н д о к. Любимая, ты переутомилась, переволновалась. Когда закроется выставка, поезжай куда-нибудь, полечись на воздухе.

А л и н а. Я буду принимать витамины, бромистый калий в ампулах, и все как рукой снимет. Я снова обрету свою индивидуальность.

Б о н д о к (теряя терпение). Чего же ты, в конце концов, хочешь?

А л и н а (удивленно). Не знаю, чего хочешь ты. Это мои вещи, моя жизнь, и я могу поступать с ними, как мне заблагорассудится. Надеюсь, что я не наношу ущерба твоему положению, когда рву их. (Готовится разорвать еще один рисунок.)

Б о н д о к (хватает ее за руку). Я хочу, чтобы ты перестала рвать рисунки. У тебя приступ самокритики. Для этого нет ни малейшего повода. Выставка твоя удалась. Несколько картин купили, и не все из любезности… (Иронически.) Не мог же я повлиять на всех, ведь есть же понимающие люди, имеющие свое мнение.

А л и н а. Да?

Б о н д о к. Отзывы были и плохие и хорошие, что также может служить признаком объективности. Существуют общепринятые в обществе светские обязанности, через которые ты должна пройти, а затем продолжишь свою работу. И если ты недовольна, рисуй лучше.

А л и н а. Как это просто.

Б о н д о к. Достаточно просто. Неудовлетворенность своим творчеством всегда являлась двигателем прогресса, Я постараюсь создать для тебя наилучшие условия…

А л и н а (с саркастической усмешкой). Тогда я сохраню эти рисунки. Может быть, я нарисую что-нибудь на их обороте. Холст хороший.

Б о н д о к. Теперь ты передразниваешь меня, не так ли?

А л и н а. Да, передразниваю.

Б о н д о к. Накрой лучше на стол.

А л и н а. Да, я накрою на стол. Это ты хорошо придумал.

Б о н д о к. И не в кухне, а здесь.

А л и н а. Здесь?

Б о н д о к. Да. Я именно это хотел сказать. (С теплотой.) Алина, мы должны попытаться жить. Не только готовиться к жизни. Жить. Я тоже отдаю себе в этом отчет.

А л и н а. С каких пор?

Б о н д о к. С каких пор отдаю себе отчет?

А л и н а. Нет! С каких пор мы должны начать жить?

Б о н д о к. Не знаю. Но я чувствую, что я до сих пор все откладывал. Ты еще жила, у тебя была твоя живопись…

А л и н а. Да, была. А еще чем мы должны заниматься?

Б о н д о к. Алина!

А л и н а (покорно, неуверенно). Я спрашиваю тебя. Хочу тоже знать.

Б о н д о к. Почему ты меня спрашиваешь?

А л и н а. А кого же мне еще спрашивать. Я всегда тебя спрашивала. И ты мне всегда отвечал очень конкретно. Ответь и теперь: что нам дальше делать?

Б о н д о к. Что мне тебе сказать? Продолжай рисовать.

А л и н а. Хорошо. Буду рисовать дальше.

Б о н д о к. Алина, дорогая!

А л и н а. Буду рисовать. Как ты сказал, так и поступлю. Ты знаешь, что положено. У тебя четкая программа. Буду рисовать дальше. Краски у меня есть. Холст есть. Свет есть. Покой, с тех пор как уехала Мира, тоже есть. Успех есть. Эта женщина, написавшая заметку, ждет от меня картин. Буду писать. А пока накрою на стол. Что нового в министерстве?

Б о н д о к. Ты меня совсем не щадишь. А ведь я переживаю сейчас поистине драматические дни.

А л и н а. В министерстве? Да? Драматические? Тогда я буду тебя щадить, дорогой. Что я должна для этого делать? Писать лучше? Как можно лучше? Каким еще образом я могу помочь тебе пережить драматические моменты в министерстве?

Б о н д о к (раздраженно). Алина, последний раз прошу тебя…

А л и н а (механически, как кукла). Я сейчас накрою на стол. Сию минуту. Начнем жить, дорогой. Раз есть такое указание… (Шатается.) Начнем…

Б о н д о к (встревоженно, поддерживает ее). Посиди в кресле. (Усаживает ее.) Сейчас я принесу капли.

Звонок в дверь.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Бондок открывает дверь, входит  Т е о ф и л.

Т е о ф и л (холодно, официально). Прошу извинить за беспокойство.

Б о н д о к (старается быть вежливым, дружелюбным). Вы нас не беспокоите. Жене вот нездоровится.

Т е о ф и л. Сочувствую. Целую руку. Надеюсь, это пройдет.

Б о н д о к. И я надеюсь. (Холодность Теофила настораживает его.)

Т е о ф и л. Я хочу вас попросить, чтобы вы дали мне брюки и спортивную куртку Миры.

Б о н д о к. Если в этом есть такая необходимость… Но что произошло?

Т е о ф и л (спокойно, обыденно). Ничего особенного. Она собирается поехать в горы.

Б о н д о к. С кем?

Т е о ф и л. Со мной.

Б о н д о к (заинтересован, не знает, какую позицию занять). Но…

Т е о ф и л. Что ж тут особенного? Мы уже не раз ездили. С вашего согласия.

Б о н д о к. При чем тут согласие.

Т е о ф и л. Тогда я не знаю, о чем идет речь.

Б о н д о к (отступает). Она здорова?

Т е о ф и л. Абсолютно здорова.

Б о н д о к. Ночует у вас?

Т е о ф и л. Нет, у подруги.

Б о н д о к (с оттенком мужской солидарности). Вы убеждены?

Т е о ф и л. Уважаемый товарищ Бондок, вам не следует задавать мне подобные вопросы.

Б о н д о к. А я думаю, что как раз следует, после всего, что я слышал неделю назад.

Т е о ф и л. Что-то не припоминаю ничего предосудительного в отношении Миры.

Б о н д о к. Ну как же. А эти обвинения, наговоры?

Т е о ф и л (спокойно). Возможно, все это была правда.

Б о н д о к (в изумлении). Вы думаете?

Т е о ф и л. Иначе она не стала бы говорить.

Б о н д о к. И эта унизительная, базарная сцена, которую она объяснила плохим шампанским?

Т е о ф и л. Шампанское в самом деле было плохое.

Б о н д о к (начиная сердиться). Дорогой Теофил, не вынуждайте меня изменить мнение о вас.

Т е о ф и л. Пока не об этом речь.

Б о н д о к. Как же вы можете допустить, чтобы Мира высказала вам в лицо, что… (Колеблется.)

Т е о ф и л. Что она спала с Флавиу. Она бы наверное не сказала этого, если б вы не поставили ее в такое положение. Действительно, достойно сожаления, что дело дошло до этого.

Б о н д о к (возмущаясь). А само положение вас не тревожит, не возмущает?

Т е о ф и л. Какое положение?

Б о н д о к. Что у нее была связь. Ваша невеста признается, что с кем-то сожительствовала, а вы?

Т е о ф и л. И я пришел к ней не безгрешным. Не вижу причин требовать большего от Миры.

Б о н д о к. А как вы поступите с вашими принципами, господин Хотэрану?

Т е о ф и л. Насколько мне известно, принцип равенства полов внесен в конституцию. Я не могу себе позволить нарушать его.

Б о н д о к (громче). А как быть с моралью? С моралью?

Т е о ф и л (хладнокровно). Не вам меня об этом спрашивать, господин Бондок.

Б о н д о к (искренне огорчен). Конечно, теперь вы все готовы поставить с ног на голову, потому что любите, как… Верно говорит Мира, что вы похожи на стену.

Т е о ф и л. Что ж, вполне вероятно. Разве не нормально, что она станет опираться на меня?

Б о н д о к. А нормально, что она помыкает вами как хочет? Нормально, что она ночует где-то на стороне? Нормально, что она водит вас за нос?!

Т е о ф и л (с легким сожалением, но твердо). Господин Бондок, я привык видеть в вас хотя бы справедливого человека. К сожалению, мне придется от этого отвыкать.

Б о н д о к (взбешен). Она оговорила меня, дрянь.

Т е о ф и л. Мира жалеет вас и пытается простить.

Б о н д о к. За то, что я ее плохо воспитал, избаловал. За это мне нет прощения!

Т е о ф и л. Не за это. За то, что вы притворялись и притворяетесь совсем другим человеком. Мира жила с мужчиной, который соблазнил ее потому и только потому, что она была убеждена в его исключительных качествах. Вы же совершаете недостойные поступки даже в тех случаях, когда ваши личные убеждения совершенно иные.

Б о н д о к. Например?

Т е о ф и л. Например, в случае с Драгней. Вы поддерживали его, пока это было выгодно вам. Потом, когда появилась перспектива занять его место, вы всеми силами начали выступать против него.

Б о н д о к. Драгня виноват.

Т е о ф и л. Я этого не знаю. Знаю только, что теперь вы хотите извлечь из его вины личную пользу.

Б о н д о к. Личную?

Т е о ф и л. Абсолютно личную. Даже не на пользу семьи, которой вы пользовались как инструментом.

Б о н д о к. Это все Мира вам наговорила. Она пресытилась комфортом и изобилием, а теперь подражает хиппи, о которых вычитала в принесенных мной журналах. Кривляется, как избалованный ребенок, который сам не знает, чего хочет.

Т е о ф и л. Уверяю вас, господин Бондок, Мира знает, чего она хочет. Она сама сказала: немного воздуха!

Б о н д о к (саркастически). И вы считаете, что сможете ей его дать?

Т е о ф и л. Я дам ей то, что смогу. Я никогда не был убежден, что смогу дать ей все. Моя задача — позволить ей быть самой собой, насколько это возможно. (Многозначительно глядя на сидящую в кресле Алину.) Скромная программа, как видите.

Б о н д о к (окончательно удрученный). Мой сосед был прав, говоря, что вы всего лишь эпидерма.

Т е о ф и л. Ваш сосед был прав во многих случаях. Но мне неудобно было его поддерживать. Могу я взять брюки и куртку?

А л и н а (тихо). Где Мира?

Т е о ф и л. Внизу в машине.

Б о н д о к. Пусть поднимется и возьмет сама.

Т е о ф и л. Как вам будет угодно. Целую руку. Всего лучшего. (Выходит.)

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Через некоторое время входит  М и р а. Она бледна, но ведет себя непринужденно. С Бондоком она убийственно корректна. Все симпатии обращены к матери.

М и р а. Добрый день, отец. Что с мамой? Что с тобой, мамочка?

А л и н а (без сил). Ничего, дорогая, ничего.

М и р а. Но все же что-то неладно. Я тебе советую — вырви. Вырви все…

А л и н а (печально). О, Мира…

М и р а. Не принимай больше успокоительного. Выбрось все. Иначе отравишься.

А л и н а. Поздно, Мира.

М и р а. Знаю, что поздно, мама. Но ты должна попытаться. Это единственный выход. Ты ела слишком сытные, но не питательные блюда. Тебя просто раздуло.

А л и н а (ласково гладя ее). Нет, не раздуло, дорогая. От этих питательных блюд у меня выросло другое тело. Другая материя и форма. Сегодня я искала до устали ту, прежнюю. Я ищу ее уже давно. И не нахожу. Где она может быть, дорогая?

Б о н д о к. А как твои дела, Мира?

М и р а. Так себе, папа. Как ты сам думаешь? (Идет к себе, быстро собирает вещи, возвращается.) А у тебя? (И, не дожидаясь ответа, уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

После ухода Миры Бондок добросовестно пытается понять, что происходит, почему все вокруг него меняется. Он пытается осмыслить все, чтобы оправдаться перед Алиной и самим собой. Ему кажется, что виной всему — возникшая между ними недоговоренность, непонимание, и горячо желает все уладить.

Б о н д о к (грустно качает головой). Как мало в них стремления разобраться во всем! (Вздыхает.) Воздуха им захотелось. Кто его не хочет? Мне все время его недоставало. Но когда уж увязнешь во всех этих повседневных делах, когда жизнь затягивает тебя в их гущу… (Умолкает, курит.) Теперь представь себе, что я захотел бы совсем отмежеваться от дела Драгни, думаешь, я смог бы? Он рухнул бы прямо на меня, а мы оба — на остальных. И кто-нибудь быстро вскарабкался бы на мой труп и стал использовать мои недостатки, даже те, которых у меня никогда и не было. Думаешь, это было бы справедливее? Разве я непременно должен позволить сокрушить себя, чтобы уступить место субъектам, также вовлеченным в эту безвыходную игру и высматривающим свободное место, промахи других? И наоборот, разве было бы лучше, если бы я поддержал Драгню при всех его недостатках? Что ты на это скажешь, Алина?

А л и н а (глядя в сторону). Ничего не скажу. Я думала о птице.

Б о н д о к. О какой птице?

А л и н а. О птице с яркими крыльями, которая каждый день теряет по перу…

Б о н д о к (подходит ближе, по-прежнему пытаясь разобраться). Или этот Кристиан, на которого я пожаловался по вполне обоснованным причинам. (Размышляет, утверждаясь в своем мнении.) Допустим, мне захочется вдруг пойти и сказать: «Нет, все это неправда, я считаю, что Кристиан — хороший человек». Думаешь, это возможно? Машина уже закрутилась, все, что я сообщил, увязывается с его склонностями, с его прошлым, с жалобами его жены.

А л и н а. Его жена не жаловалась.

Б о н д о к. Наверняка жаловалась. Она сама сказала.

А л и н а (спокойно, но с необычными нотками в голосе). Его жена жаловалась на то, что он ушел, а не на его недостатки. Потому что она верит в него.

Б о н д о к. Тем более. Она требовала, чтобы он вернулся домой.

А л и н а (мечтательно). А быть может, она поняла, что у него другая, своя дорога.

Б о н д о к. С другими женщинами.

А л и н а. Возможно, эти женщины не имеют с ним никаких порочных связей.

Б о н д о к. Скажешь тоже, Алина! Какой ты еще ребенок!

А л и н а (внимательно глядя на него, мягко). Возможно, тебе доставляет удовольствие воображать это. (Безразлично улыбаясь.) Для того чтобы твой пасьянс удался.

Б о н д о к (сочувственно, покровительственно). Быть может, это тебе доставляет удовольствие воображать, что все обстоит иначе. Чтобы спасти свои иллюзии.

А л и н а (немного серьезнее). Я тебе скажу, как обстоит дело, Марчел. Мне в самом дело это доставило бы удовольствие. Это было бы одно из немногих реальных удовольствий, которые мне предоставила бы жизнь в последнее время.

Б о н д о к (задетый за самое больное место). Что ты говоришь? Вот где находится, оказывается, кладезь сюрпризов — в господине Кристиане, который нагрубил нам всем по очереди.

А л и н а (устало). Ты был несколько вежливее, Марчел. А что в результате получилось?.. Ты ощипал птицу, перо за пером.

Б о н д о к (тронутый тем, что услышал, гладит жену по голове, собирает с пола разорванные рисунки). Я не хотел причинить тебе никакого зла. Клянусь! Я хотел и хочу, чтобы мы жили. Начиная с сегодняшнего дня. Вспомним о тех временах, когда мы были молоды. (Кладет обрывки рисунков ей на колени.)

А л и н а (берет два обрывка и пытается сложить). Самое большое, на что я способна, — это склеить их. Создать их я больше не могу… Даже с помощью всех твоих заводов синтетических красителей…

Звонок в дверь. Бондок, злой от того, что нарушили его доверительную беседу с женой, ворча, идет открывать.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Входит  Р е т а, возбужденная, полная энтузиазма. Бондок с неприязнью и удивлением смотрит на нее.

Р е т а. Мне господина Кристиана.

Б о н д о к (почти кричит). Господина Кристиана нет дома!

Р е т а. Это не беда. Я его подожду. (Направляется к смежной комнате.)

Б о н д о к. Я не знаю, открыта ли дверь.

Р е т а. Она всегда открыта.

Б о н д о к (раздражен, но не в силах противостоять ее напору). В конце концов… если вы так настаиваете.

Р е т а. Очень настаиваю. Я принесла весьма важную для него весть. Хочу первой сообщить ему.

Б о н д о к (сухо, но с любопытством). Надеюсь, это хорошая весть!

Р е т а. Прекрасная. Господин Кристиан поедет за границу во главе делегации специалистов.

Б о н д о к. Каких специалистов?

Р е т а. Биологов. Вы удивлены? И другие тоже! Этот человек удивительно скромен.

Б о н д о к. Кто?

Р е т а. Господин Кристиан. Создается впечатление, что он не принимает себя всерьез. Но нас-то он не смог провести.

Б о н д о к (все с большим недоумением и досадой). Кого именно?

Р е т а. Нас, своих сотрудников. Меня и еще нескольких.

А л и н а (не вставая с кресла). Вы с ним работаете?

Р е т а. Представьте себе. Я даже заведую его отделом. Не потеха ли. Он ученый с мировым именем, можно сказать. А мне приходится морочить ему голову всякими директивами. Я за него отвечаю. (С трудом сдерживает смех.)

А л и н а. Перед кем?

Р е т а. Меня назначили по политической линии. Я говорила товарищам: это грандиозный человек, мы должны снимать перед ним шляпу. Как я могу давать ему указания? Для меня радость обменяться с ним некоторыми мыслями. Это всеобъемлющий, потрясающий мозг в области биологии.

Б о н д о к. А вы случайно не преувеличиваете?

Р е т а. Возможно, и так. Но именно такое чувство я испытываю по отношению к нему.

Б о н д о к (строго). Может быть, это чувство капитуляции?

Р е т а. Нет. Это человек, за которого я могу дать любые гарантии: честью, жизнью, карьерой. Я сказала товарищам: это подлинный посланник нашей страны, он может принести нам огромную пользу. И не только нам.

Б о н д о к. Что же вам ответили товарищи?

Р е т а. Было очень трудно. Не все люди подготовлены. «Какой из него посланник, — сказал мне один, — в таком случае вы не знаете, что такое дипломатия, вам еще надо поучиться». Другого он обидел, обозвал дураком. Меня он дразнит ящерицей и говорит: «Да прекрати, ты, дура». Его от этого не отучишь. Таков уж он есть. Я пошла выше, настаивала, пришли двое коллег. Нет, он не идеалист, сказал один из них. Нет, он биолог, верит в то, что открывает. Идеалист — это вы сами, потому что верите в предвзятые, готовые идеи и, не имея никаких позитивных знаний, декретируете все, что вам придет в голову. Он материалист и диалектик. А почему его уволили из института? Именно за это его и выгнал товарищ академик. И я назвала имя того, кто считался тогда глашатаем определенных теорий, рвал и метал, а теперь повернул на сто восемьдесят градусов и числится среди самых рьяных защитников противоположных концепций. Это уже называется не идеализм, а совсем иначе. И мне он противен.

А л и н а. Простите, что я вас прерываю. Вы замужем?

Р е т а (просто и прямо). Да, замужем. Мой муж мне изменяет. Возможно, потому, что ему нечем больше заняться. Он не любит свою профессию. А я вот люблю и считаю для себя счастьем, что могу работать вместе с господином Кристианом.

Б о н д о к. А вы не боитесь, что эта… страстная поддержка господина Кристиана вызовет у кого-нибудь подозрения?

Р е т а. Да, я об этом думала. Пусть дураки болтают что угодно. Ну опозорят меня… велика важность. Важно, чтобы суть стала очевидной, чтобы все прояснилось.

Б о н д о к. И проясняется?

Р е т а. Уже прояснилось. Превзошло все ожидания. Возможно, его и другие знали. Сменился кое-кто из начальства, вплоть до высокого. Теперь ему поручат исключительно ответственную научную работу. Пока вот посылают на конгресс.

Б о н д о к. А его противник? Что сделали с ним?

Р е т а. Что с ним сделаешь? Да это и не имеет никакого значения. Важно, что Павел Кристиан… наш Павел… Скажу вам искрение, я отправила одну из его статей за границу. Конечно, официально. Послала одному его знакомому, чтобы проверил. Сначала я сама проверила. Ведь я как-никак его начальница. Мне показалось, что там есть что-то совершенно новое. Она меня ошеломила. Поразительно, что статья ошеломила и иностранца. Думаю, что это тоже сыграло известную роль.

Б о н д о к. И как он допустил, чтоб вы одна всего этого добивались?

Р е т а. А он ничего не знает. (Видя удивление на лице Бондока.) Конечно, не знает. Я приходила к нему, мы спорили, потом я кое-что прихватывала с собой из его бумаг. Училась. Это допускается. В науке все воруют. Он сам об этом говорил. Только одни воруют ради собственной славы. Как тот академик… Все делают только ради себя. Если у них есть талант, они его эксплуатируют, продают с аукциона. А вот господин Кристиан… Да вы сами его знаете.

Б о н д о к. Вы и теперь ничего ему не скажете?

Р е т а. Ни слова. Что я могу ему сказать? Что надо мной из-за него подтрунивают. Что его посылают за границу, а меня ругают. Это нормально! Он сила! Я, конечно, пересолила, и меня долго будут за это поносить. Коллеги будут на меня пальцем показывать. Но наука движется вперед — это главное.

Б о н д о к (злобно, недовольный этой подозрительной верностью). А если господин Кристиан станет важной персоной?

А л и н а. Марчел!

Р е т а (откровенно). Если господин Кристиан станет важной персоной, будет очень хорошо.

Б о н д о к. Особенно для вас…

Р е т а. Для меня? Почему? (Соглашается.) Да, признаюсь, это было бы очень хорошо и для меня. Я убедилась бы, что человек, в которого я верила больше, чем в кого-нибудь, которого я…

Б о н д о к. Почему вы замолчали? Признайтесь, вас что-нибудь смущает?

Р е т а (пристально смотрит на него). Нет, я боюсь только, что вы меня не поймете!

Б о н д о к (с сарказмом). Об этом не беспокойтесь, ваш пафос был достаточно красноречив. Впрочем, как и ваши визиты.

Р е т а (продолжая смотреть на него, не обращая внимания на иронию). Тогда… (Решившись.) Знаете, товарищ, есть люди, которые не переносят возвышения. Других. И своего тоже. После большого успеха разлагаются, из них получается нечто отвратительное, тягостное. Существа мягкотелые, легко поддающиеся любому влиянию и совершенно лишенные способности мыслить.

Б о н д о к. Не вижу связи.

Р е т а (продолжая мысль). И что самое удивительное — некоторые из них, возвысившиеся и разложившиеся в результате сложившихся обстоятельств, позднее винят эти обстоятельства в том, что они стали такими.

Б о н д о к. О чем вы? Надеюсь, мы говорим о моем соседе?

Р е т а. Да. Когда сильно привязываешься к человеку, то хочешь видеть его большим и в обстоятельствах, где другие становятся мелкими. Но поскольку обстоятельства в счет не идут, в счет идут только люди. Обстоятельства — это то же самое, что и люди, которые их создают. Таким образом, я смогу радоваться, что высоко наверху у меня будет человек, который…

Б о н д о к. Который будет оказывать вам протекцию.

Р е т а. В которого я буду полностью верить. А вы, извините, ни в кого целиком не верите? Я убеждена, что верите, иначе вы не смогли бы жить, вы давным-давно покончили бы самоубийством.

Б о н д о к (задет за живое). Во всяком случае, я уже избавлен от легкомысленных иллюзий и фанатизма, присущих вашему возрасту.

Р е т а. Они так рано у вас затормозились?

Б о н д о к (раздражен). Возможно, уважаемая. И поэтому я борюсь, чтобы растормозить их, увеличить здесь свое жизненное пространство.

Р е т а. К чему вам его расширять, чтобы снова замкнуть?

Б о н д о к. Вижу, что вы слово в слово вызубрили лекции господина Кристиана.

Р е т а. Мне кажется, я прошла ту же школу мышления вместе с вами, товарищ директор. Но вы, вероятно, все, что вам преподали, забыли.

Слышно, как в замке поворачивается ключ.

(Встрепенулась.) Это он. Узнаю его шаги.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Входит  К р и с т и а н  с обычным выражением лица, непринужденный.

К р и с т и а н. Пришел? Вы знали, что вас считают моей соучастницей?

Р е т а (протестуя, широко раскрыв от удивления глаза). Ой, что вы, господин Кристиан!

К р и с т и а н. Нет? Ну вот, и я тоже. Только сегодня узнал. Пошли ко мне. Но что, собственно, произошло?

Р е т а. Вы должны немедленно идти со мной оформлять паспорт.

К р и с т и а н. Это еще ради чего?

Р е т а. Поедете в Данию на конгресс! Возглавите делегацию.

К р и с т и а н (невозмутимо). Да ну?

Р е т а. Вам нужно поговорить с товарищем Дамианеску.

К р и с т и а н (четко, беззлобно). С этим бездельником?

Р е т а. Может, и так. Но именно он выдвинул вашу кандидатуру.

К р и с т и а н. Это ничего не меняет в его сути. Или вы воображаете, что с сегодняшнего дня он будет казаться мне трудолюбивым?

Р е т а (радостно). Впрочем, и товарищ Гьюрицэ, с которым вы были на ножах, дал положительный отзыв…

К р и с т и а н. Почему вы такая глупая, Рета? Положительно отозвался? О чем? Вы думаете, после его положительного отзыва я стал лучше знать биологию? Или лучше играть на скрипке? Это было бы трагично.

Р е т а. Но это по меньшей мере означает, что товарищ Гьюрицэ изменил мнение о вас.

К р и с т и а н. Тоже нет. Где-то там в заоблачных высотах произошли небольшие мутации, что-то изменилось, сдвинулось с места. И ваш Гьюрицэ формально подчинился этой эволюции, оставшись при этом таким же остолопом. Теперь мне будут улыбаться и другие, возможно, даже присутствующий здесь господин Бондок сменит гнев на милость, до тех пор пока не произойдут новые изменения и сдвиги, и они их отразят, как болото отражает свет неба, который в свою очередь является результатом многочисленных физических явлений. Биология адаптации.

Р е т а. Все организмы живут согласно этим принципам, господин Кристиан.

К р и с т и а н. Безусловно. Именно поэтому не стоит волноваться. Но мне известны не только организмы, живущие на основании определенных принципов, не провозглашая их, но и немало таких, кто провозглашает принципы, не применяя их в жизни. Они даже не приспосабливают свои жизненные принципы к тем принципам, которые провозглашают. Эта разница порождает неизлечимые болезни и вызывает окончательные разрывы.

А л и н а (озабоченно). Вы так считаете, господин Кристиан?

К р и с т и а н. К счастью, да, госпожа. Меня учит этому биология. И многие другие примеры. Нельзя всю жизнь насиловать природу, не расплачиваясь за это. Нельзя до бесконечности пассивно приспосабливаться, не вырождаясь при этом. Бывает, что создается впечатление, будто ты поднялся наконец над вещами, одолел стихию, и именно тогда замечаешь, что ты спас всего лишь обломки своего существа, которые не знаешь как собрать в прежнее состояние.

Б о н д о к (встревоженный эффектом, который эти слова произвели на Алину). Какой вы сегодня мрачный, в такой день, когда вам следовало бы радоваться.

К р и с т и а н. Радоваться? Я радуюсь каждый день, господин Бондок. Я радуюсь тому, что просыпаюсь живым, что не чувствую над собой надругательства, что все оставленное мной вчера вечером ждет меня утром, потому что никто не может у меня ничего отнять, что я такой же образованный и такой же глупый, как обычно, и меня интересует все живое, вплоть до болтовни этой дурочки, Реты, которая меня развлекает, какой бы сумбурной она ни была. А вопрос с Данией — это обычная махинация, которая меня не касается.

Б о н д о к. Почему же?

К р и с т и а н. А вот почему. Я не знал, за что меня выкинули из института, так же как теперь не знаю, почему меня посылают в Данию. (Пожимает плечами, лукаво улыбается.) Вероятно, все тот же блат.

Б о н д о к. Вас посылают потому, что вам удалось убедить начальство, что вы полезны и сможете послужить там стране.

К р и с т и а н (удивленно). Я?

Б о н д о к. Вам никогда не приходило в голову, что нужно быть полезным этой стране?

К р и с т и а н. Не знаю, господин Бондок. Откровенно говоря, не знаю. В мои расчеты всегда входило жить правильно. Без слишком высокопарных мыслей. С микроскопом. С несколькими упрямыми мыслями… На самом-то деле я ведь баловень.

Р е т а. Баловень, который работает по двенадцать-четырнадцать часов в день.

К р и с т и а н. Замолчите, ящерица. Если бы мне это не нравилось, я бы столько не работал. Это только вы считаете, что мы должны мучиться и надрываться. Зачем надрываться? Там, где надрываются, не может быть удовлетворения. А там, где нет удовлетворения, там невроз. Не так ли, госпожа Алина?

Б о н д о к (поправляя его). И все же жизнь требует усилий, напряжения, господин Кристиан. Жизнь — штука тяжелая.

К р и с т и а н. Черта с два! Она тяжелая, если ты себя насилуешь. Иначе она проста и естественна. И наука проста и естественна, пока не сталкивается с господином Гьюрицэ. Там она кончается, становится проблемой. Поэтому я всегда избегал этого.

Б о н д о к (с оттенком злобы). Посмотрим, что будет теперь, когда на вас возложат ответственность…

К р и с т и а н. Я всегда за что-нибудь отвечал, господин Бондок. Я всегда чувствовал большую ответственность перед созиданием, начиная с травы и кончая летающими тарелками. Я знаю, что завтра мы можем окочуриться, взлететь на воздух вместе со всем нашим балаганом. Вполне вероятно, что так оно и произойдет. Но сегодня меня занимает стебелек травы. Как будто и я и он вечны. За каким чертом меня посылают в Данию? Может быть, для того, чтобы вселить в вас надежду, что я не вернусь и вы завладеете наконец смежной комнатой. Не надейтесь на это… Я вернусь обратно…

Р е т а. Я за вас поручилась.

К р и с т и а н. Что поделаешь, если вы такая глупая! Я и гроша ломаного не дам за ваше поручительство.

Р е т а. Чепуха. Я знаю, что вы патриот и, хотя никогда не говорите об этом, горячо любите…

К р и с т и а н. И вы пристрастились к громким фразам. (Улыбаясь.) Я румын, потому что родился им. А люблю ли я свою страну, это опять-таки вопрос начальной биологии. Я не могу не любить ее, так же как растение не может отказаться от земли, воды, света. И, пожалуйста, не делайте мне больше дешевых комплиментов, иначе вспылю. Куда мы должны с вами ехать? (Тянет ее к выходу.)

Р е т а (поспевая за ним). И не отрицайте, когда я говорю, что вы коммунист.

Оба выходят.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Бондок растерян больше чем когда-либо оттого, что является свидетелем полной переоценки ценностей. Он чувствует, что отступать некуда, что он должен идти вперед любой ценой, чтобы спасти свое собственное равновесие и равновесие Алины.

Б о н д о к. Хорошенькое дело! Эта свихнувшаяся особа ставит все с ног на голову, белое превращает в черное, потому что живет с ним. Я думаю, что теперь и ты в этом убедилась. Это возмутительно. Ты обратила внимание, что происходит у нее в голове? Он стал для нее чем-то вроде идола, потому что холодно с ней обращается и ей это нравится. Она убеждена, что служит принципам, бегая и стараясь с помощью бог знает каких махинаций сделать из своего возлюбленного великого деятеля. Возможно даже, что этого изменяющего ей супруга, если он обладает каким-то влиянием, обязали искупить несправедливость, которую он совершает по отношению к своей жене, в другом плане.

Алина смеется.

Возможно, такова подоплека всего этого дела.

А л и н а (тихо). Значит, у всего есть подоплека? А без подоплеки нельзя?

Б о н д о к. Это немыслимо, Алина. Ты живешь в идеальном мире, и тебе лучше оставаться в нем, чтобы творить прекрасное, которое нам так необходимо. Это твоя функция. (С растущим ожесточением.) Конечно, ты можешь верить в позу этого типа, которая для меня — чистейшее притворство и лицемерие. Время покажет, кто из нас прав. Пока что они выдвигают его, с тем чтобы он выдал все, на что способен, и чтобы не создавалось впечатления, будто с ним несправедливо обошлись. Я даже допускаю гипотезу, что именно этот академик, его противник, убедившись, что он долго не выдержит, подтолкнул его вперед, чтобы тот свернул себе шею. Он использовал для этого подходящий момент. Какой-то коллега с факультета или дружок, вместе с которым он шлялся по бабам, написал о нем заметку в каком-нибудь журнале, и теперь этот псих, не зная, что им маневрируют, строит из себя нового человека, после того как выбросил, словно тряпку, собственную жену и спит со своей начальницей. (Уже не сдерживаясь.) А она в свою очередь, не чувствуя никаких угрызений совести, поскольку муж ей все равно изменяет, накрутила двух-трех господ, которые увиваются за ней, не знаю уж, с какой целью, и подняла шум у какого-нибудь незначительного начальника, который уже скомпрометировал себя другими делами и которого в любом случае должны уволить. И через эту брешь проскользнул наш голубчик, достаточно ловкий, чтобы создать впечатление, будто ничем не интересуется и способен даже отказаться от соблазнительных предложений, чтобы укрепить свое положение. Что ты икаешь?

А л и н а  встает с кресла и, тихонько посмеиваясь, выходит из комнаты.

(Думая, что она в спальне, обращается к ней громче.) Конечно, тебе, возможно, и нравится его умение казаться оригинальным, но мне на моем веку довелось немало повидать и пережить, могу тебе сказать, не боясь ошибиться, что я не встречал другого такого себялюбца, двуличного человека, который, дай только ему волю, задаст всем нам работы, натворит бог знает чего. Во всяком случае, очень печально, что нас за границей будет представлять тип, который, по-видимому, плюет на ту тяжелую борьбу, что мы ведем во имя… Алина, ты меня слышишь?

Никакого ответа.

Алина, тебе плохо? (Испуган.) Алина, где ты? Алина! (Заглядывает в спальню, в ванную.) Алина! Алина! Ответь же! (Убеждается, что она ушла из дома.)

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Бондок возвращается и останавливается перед дверью в смежную комнату. Нерешительно открывает ее. Застывает на пороге. Оставляет дверь открытой. Возвращается. Усаживается в кресло. Непривычный покой охватывает его. Понемногу расслабляется. Из смежной комнаты падает на его лицо луч света и придает ему необычное выражение умиротворения и грусти. Он словно дремлет. Проходит некоторое время. Бондок не слышит, как в комнату входит  Ф л а в и у. Возможно, он умышленно не обращает внимания. Он видит его сквозь полузакрытые веки, когда тот подходит вплотную. Не здоровается. Флавиу пришел, вероятно, для того чтобы извиниться, объясниться. Вид у него решительный, серьезный. Но он быстро улавливает своим острым чутьем, что в комнате иная атмосфера, что перед ним другой человек, чем он ожидал. С его лица исчезает официальность, он говорит более интимным тоном.

Ф л а в и у. Дверь была открыта. Я ее закрыл. Простите, если я вам помешал.

Б о н д о к (не вставая, протягивает ему вялую руку, без обычной улыбки и наигранного оптимизма). Очевидно… жены… нет дома.

Ф л а в и у. Я встретил ее на улице… Она меня не заметила. Хотя я с ней поздоровался. Она шла нараспашку, как-то странно улыбаясь, без шарфа. Ее вид показался мне несколько… странным.

Б о н д о к (как в забытьи, вспоминает детство). Почему? Когда я был мальчишкой… я ходил без шарфа… босиком… было очень хорошо. Я гонял в горы волов, пригонял их домой… мы шли вместе… ночью, когда становилось совсем темно, я цеплялся за их шеи… мы пробирались сквозь кустарники, и я чувствовал на лице их дыхание. Они несли меня… согревали… их теплое дыхание проникало мне за ворот рубахи до самых подмышек, было щекотно. Но я все-таки робел, боялся нечистого.

Ф л а в и у (подыгрывая ему). И я боялся всякой чертовщины. Однажды мне гадали перед зеркалом. Горела свечка. Наплывали какие-то туманы и растворялись, становились прозрачными.

Б о н д о к. А я пропадал у реки, у заводи. Там у меня был свой омут… только я знал о нем… так мне казалось… Угри… И окуни. Я опускал руку… они бились, сверкали, как серебро. Я раздевался догола. И приходила кошка. (Размечтавшись.) Какая кошка! Ее звали Кокуца. Она ела только из моей миски, из других не нравилось.

Ф л а в и у. Мою звали Луана. Глаза у нее были круглые, как пуговицы. Когда она злилась, зрачки у нее расширялись и в них начинали играть золотые искры. Я мучил ее, для того чтобы полюбоваться ее красивыми глазами.

Б о н д о к (помрачнев). Какой-то мальчишка убил Кокуцу. Зачем? Потом они пришли и плюнули на мертвую кошку. Я и теперь знаю, где она: под одним кустом. Я отнес ее туда… мне было пять лет… я сам отслужил по ней панихиду. Отпевал ее. Мама говорила, что она может воскреснуть. Так оно и получилось. Но это была уже другая кошка. Не Кокуца. Ее звали Кива. Ее выкинули соседи. Потом мне кто-то сказал… когда мне связали первые варежки… что они из шерсти Кокуцы.

Ф л а в и у. Я терпеть не мог мертвецов. Швырял камнями в могилы на кладбище, чтобы они не вернулись. Там росла груша. Я постоянно сбивал с нее плоды. Чтобы не быть должником покойников. Я любил говорить людям: это неправда! Это неправда! Это неправда! Когда я слышал, как они говорят о своих суевериях, я приходил в бешенство и тогда чувствовал себя хорошо.

Б о н д о к. А моя мама предсказывала: ты станешь большим человеком. У тебя будет семья и просторная квартира с дорогими коврами. Однажды, когда я сидел в стоге сена, надо мной пролетел коршун.

Ф л а в и у. Я любил следить за полетом летучих мышей. Живые перепонки! Они рассекали воздух в своем слепом полете. И трепетали, трепетали, как мотыльки, как ресницы умирающего. На вас никогда не наталкивались летучие мыши?

Б о н д о к (словно пробудившись от сна). О чем вы меня спросили?

Ф л а в и у. Это вроде сверхзвуковой ракеты с веерообразным нимбом.

Б о н д о к. Что вы хотите сказать?

Ф л а в и у. Даже сам их полет создает… не знаю, как бы выразиться, — ощущение пространства.

Б о н д о к (все более трезвея). Я вас не понимаю. Скажите лучше, как поживает эта ваша кошка Луана.

Ф л а в и у. Ее чучело по-прежнему со мной. Я ничего не забываю из того, что любил.

Б о н д о к (вздрагивает). Мне кажется, здесь сквозняк. (Идет и закрывает дверь смежной комнаты. Утраченное на мгновение самообладание возвращается к нему.) Что вы не забываете?

Ф л а в и у. Целую сумму вещей. Одни из них более радужные, другие — неприятные, из которых я пытаюсь иногда создать свою личность по формуле Пифагора. (Явно готовится к защите.)

Б о н д о к. На что вы все же намекаете?

Ф л а в и у (тактично). Уважаемый господин, каждый из нас таков, какой есть, и, возможно, именно разница в тональности и составляет волнующий отблеск нашей личности.

Б о н д о к (осторожно). Конечно, может существовать какая-то разница, но все-таки в рамках общей последовательности. Таким образом… (Ждет, что скажет собеседник.)

Ф л а в и у. Таким образом, я жду, что вы мне укажете, в каких случаях я действовал не совсем последовательно.

Б о н д о к. По отношению к кому?

Ф л а в и у. По отношению к общепризнанным принципам. И возможно, по отношению к вам. Потому что мне показалось, будто бы…

Б о н д о к (настороженно). Что именно?

Ф л а в и у. Что в вашем положении произошли небольшие изменения.

Б о н д о к (вновь становится помощником генерального директора). В каком положении? Прошу вас быть точнее.

Ф л а в и у (нащупывая). Скажем, в психологическом. И во всех других областях, вытекающих из него, во всех других планах.

Б о н д о к (внимательно). У вас создалось впечатление, будто мое положение претерпело кое-какие изменения и в других планах? Я был бы вам признателен, если бы вы объяснили мне, в каких именно. Я знаю, что ваши сведения лишь в редких случаях не оправдываются. Да и то лишь во второстепенных областях. (Окончательно оправился, с обычной улыбкой.) К примеру, в области пластического искусства. Итак, мне хотелось бы услышать, что вы разузнали.

Ф л а в и у (пользуясь таким оборотом дела). Я не могу сказать, что в отношении вас у меня сложилось определенное мнение.

Б о н д о к. Но все же?

Ф л а в и у. Я основываюсь, скорее, на интуиции.

Б о н д о к. Мне кажется, вы неспроста чуть раньше намекнули на кошку, которую приходилось мучить.

Ф л а в и у (все более расходится). А я убежден, что и вы не зря рассказывали о волах, которые тащили вас на себе.

Б о н д о к (насупясь). Должен предупредить, что теперь я терпеть не могу никаких кошек.

Ф л а в и у. В то время как я по-прежнему ненавижу мертвецов. (Многозначительно.) Этим в известной мере объясняется причина, по которой я вас побеспокоил.

Б о н д о к. Следовательно, это предложение? Я должен чувствовать себя польщенным?

Ф л а в и у. Не знаю, в какой мере, настолько, насколько мои скромные познания в жизни искусства (жест нетерпения в сторону Бондока) и мои жалкие познания в области искусства жить могут быть вам полезными. (Умышленно делает паузу.)

Б о н д о к (подытоживает). Вы намерены предложить их мне. Это хороший признак. Я задам вам прямой вопрос: на каких условиях?

Ф л а в и у (уловив подходящий момент). Уважаемый товарищ Бондок, я все еще с удовольствием вспоминаю ночные полеты этих странных созданий, какими являются летучие мыши и которых славный Иоганн Штраус сделал грандиозным символом оперетты — жанра, который, к сожалению, недостаточно культивируется у нас в эти годы напряженного строительства.

Б о н д о к. Должен предупредить вас, что в шесть у меня важное заседание.

Ф л а в и у. Прекрасно. Итак, в этом плане я хочу сообщить вам, что один хорошо подготовленный молодой человек, который приходится мне кем-то вроде племянника и к которому я прекрасно отношусь, потому что он, как и мы, выходец из простонародья и у которого в то же время весьма приятная внешность…

Б о н д о к. Понятно. Этого для меня достаточно. Нам как раз нужны порядочные, энергичные люди, которые помогут исправить то, что не соответствует нынешнему направлению мысли.

Ф л а в и у. Благодарю вас. (Встает.)

Бондок провожает его.

Прежде чем уйти, я хотел бы передать уважаемой госпоже Бондок эту вырезку из алжирского журнала, где очень тепло пишут о ее творчестве. Я убежден, что это доставит ей удовольствие.

Б о н д о к (вздрогнул в середине фразы, только теперь вспомнив об уходе Алины; сжав губы). Конечно, маэстро, конечно. Это доставит ей огромное удовольствие.

Ф л а в и у  уходит.

Б о н д о к (возвращается обессиленный и останавливается, устремив взгляд в пустоту. Он остался один, опустошенный. Бормочет). Огромное удовольствие… Огромное… (Ходит один по комнате, как по пустыне, берет в руки первые попавшиеся вещи, кладет их на место, пытается понять, разобраться в своих мыслях, прийти в себя…)

З а н а в е с.

Мирча Раду Якобан

СУББОТА В «VERITAS»{61}

Перевод И. Огородниковой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ион }

Георге }

Василе }

Валентин }

Виктор }

Эмилия }

Мара } — бывшие однокурсники.

Петре }

Иляна }

Софья }

Пуйка } — их мужья и жены.

Официант.

Все действующие лица — в возрасте от 32 до 35 лет.

1

Зал в маленьком мотеле «Veritas».

О ф и ц и а н т. Лучше всего — разложить визитные карточки у приборов. Товарищ такой-то… Товарищ такой-то… И каждый будет знать свое место… Иначе можно запутаться, уж поверьте мне.

И о н. Да мы толком не знаем, кто будет.

О ф и ц и а н т. Как же так, вы ведь заказали стол на двенадцать персон?

И о н. На всякий случай.

О ф и ц и а н т. И десять номеров?

И о н. Тоже на всякий случай.

О ф и ц и а н т. Дело ваше… Может, и цветы? На всякий случай?

Входит  П у й к а, держа в руках полотенце.

П у й к а. А то как же? Ясное дело — цветы должны быть.

О ф и ц и а н т. У нас есть гладиолусы и гвоздики.

П у й к а. Только не вздумайте их ставить вперемежку. Гладиолусы — отдельно, гвоздики — отдельно!

О ф и ц и а н т. Понятно. Поставим отдельно. (Выходит.)

П у й к а. Умывальная просто отвратительная. А в комнате полно тараканов.

И о н. Нда…

П у й к а. Ты прекрасно знаешь — я не привереда. Но там и вправду бегают тараканы, а раковина и в самом деле неимоверно грязная.

И о н. Гм…

П у й к а. Стоит мне открыть рот, как ты изрекаешь свои неизменные «нда» и «гм…».

И о н. Да, да…

П у й к а. Вот и поговори с ним!

О ф и ц и а н т (возвращаясь с букетом искусственных цветов). Тридцать штук, по десять на вазу, итого — три вазы, пойдет?

П у й к а. Господи, это еще что такое?

О ф и ц и а н т (сортирует цветы). Значит, так: гвоздики — по четыре семьдесят пять… гладиолусы — по десять пятнадцать.

П у й к а. Они из пластмассы?

О ф и ц и а н т. Зато вечные.

П у й к а. Выбросьте их сейчас же!

О ф и ц и а н т. Не выйдет — цветы числятся в инвентарном списке мотеля.

П у й к а. Мне чтобы были живые цветы… А эти приберегите себе на свадьбу.

О ф и ц и а н т. Я, с вашего позволения, уже женат.

П у й к а. Ах вот как, он уже женат…

И о н. Пуйка, очень тебя прошу…

П у й к а. Нечего меня просить, посмотри лучше, что он принес. Такие разве что в деревенской корчме увидишь.

И о н. Ты же сроду не бывала в деревенской корчме.

П у й к а. А ты откуда знаешь?

И о н. По крайней мере я так думаю.

О ф и ц и а н т. Да где ж я вам возьму живые цветы, госпожа? Ведь до города десять километров.

П у й к а. Живые цветы берут у живой природы. Вы когда-нибудь смотрите, что у вас растет за окном?

О ф и ц и а н т. Само собой. Когда нет клиентов.

П у й к а. Разве вы не видите, сколько там цветов? Ну-ка, сбегайте и нарвите маргариток.

О ф и ц и а н т. Какие еще маргаритки?

П у й к а. Белые.

О ф и ц и а н т. Ага, понял. Сейчас пошлю мальчишку.

И о н. Не надо, я сам схожу.

П у й к а. Ловко ты умеешь смыться, когда тебе это надо!

И о н. Я совершенно не гожусь для решения организационных вопросов.

П у й к а. Ну ты подумай! А еще директор гимназии!..

И о н. У меня для этого два заместителя.

П у й к а. Вот именно… Без них ты бы, конечно…

О ф и ц и а н т. По ту сторону шоссе не рвите, нельзя: там начинается хозяйство лесничества.

И о н. Нда. (Выходит.)

П у й к а. Я хочу попробовать все блюда.

О ф и ц и а н т. Все?!

П у й к а. Все.

О ф и ц и а н т. Да, но еще не все готово.

П у й к а. Ну что готово.

О ф и ц и а н т. Готовы колбаса и маслины.

П у й к а. Прекрасно. Это что, маслины? Давайте сюда.

О ф и ц и а н т. Пожалуйста. (Натыкает маслину на зубочистку и протягивает Пуйке.)

П у й к а (пробует). Солоновата.

О ф и ц и а н т. Какие получили…

П у й к а. Это не оправдание.

О ф и ц и а н т. Верно, не оправдание.

П у й к а. На складе небось и другие есть?

О ф и ц и а н т. Несоленые, что ли?

П у й к а. Не такие соленые.

О ф и ц и а н т. Ну, нам выдали такие.

П у й к а. Я уже говорила, это не оправдание.

О ф и ц и а н т. Что ж мне теперь — другие нести?

П у й к а. А откуда нести-то?

О ф и ц и а н т. Да все оттуда же. Из города. До него — рукой подать: каких-нибудь десять километров.

П у й к а. Уже поздно. А то стоило бы…

О ф и ц и а н т. Жаль, что поздно…

П у й к а. Вы никак надо мной подтруниваете?

О ф и ц и а н т. Упаси бог, желание клиента — для нас закон.

И о н (входя с букетом подмаренников). Ну вот…

П у й к а. Что это?

И о н. Цветы. Не из пластика.

П у й к а. Но я просила нарвать маргариток.

И о н. Маргариток нет. То, что ты видишь из окна, — астры, а не маргаритки.

П у й к а. Все лучше, чем эти.

И о н. Ничего но лучше, у них стебелек короткий — букета не сделаешь.

П у й к а. Подмаренники ведь церковные цветы.

И о н. Цветы как цветы. Обыкновенные.

П у й к а. Нет, церковные. Такие цветы приносят в церковь на святого Иоанна{62}.

И о н. Ты сроду не бывала в церкви на святого Иоанна.

П у й к а. А ты откуда знаешь?

И о н. Я так думаю.

П у й к а. Официант! Поставьте в вазы свой инвентарь.

О ф и ц и а н т. Чтобы было, как в деревенской корчме?

П у й к а. Пусть как в корчме, все лучше, чем в церкви.

И о н. Нда… А с этими что делать?

П у й к а. Подаришь бывшим однокурсницам.

И о н. Ладно. (Кладет букет за портьеру на подоконник.)

П у й к а. Ну-ка попробуй. (Протягивает ему зубочистку с маслиной.)

И о н (пробует). Ты…

П у й к а. «Гм, да-да, угу, нда» — ответы, прямо скажем, достойные интеллектуала!

И о н. А какие ответы, жена, тебе нужны? Ты дала мне маслину, я ее съел, и точка.

П у й к а. Как она тебе показалась?

И о н. По-моему, хорошая.

Официант многозначительно покашливает.

П у й к а. Хорошая? А вот эта? (Протягивает другую.)

И о н (жует). Нда…

П у й к а. То есть?

И о н. И эта хорошая.

Официант снова покашливает.

П у й к а (бросает на него убийственный взгляд). Тебе в самом деле нравится?

И о н. Не особенно просоленная, да?

П у й к а. Слишком соленая.

И о н. Тебе виднее…

П у й к а. А ты что, сам не понимаешь?

И о н. Я понимаю одно: это маслина.

П у й к а. Маслина, но какая?

Гонг.

2

Зал мотеля. Собрались приглашенные — в ы п у с к н и к и  филологического факультета, который они окончили десять лет назад.

О ф и ц и а н т (стоя на пороге). Просьба к гостям — выбрать, какие вина они желают.

П у й к а. К сожалению, выбирать вино надлежит мужчинам. Будем надеяться, что хотя бы это они сделают как следует. Чего ж вы ждете? Пойдите и выберите!

И о н, В а с и л е, Г е о р г е  и  П е т р е  выходят в сопровождении  о ф и ц и а н т а. Томительная пауза. Женщины незнакомы и исподтишка изучают друг друга.

П у й к а. Нда-а-а.

И л я н а. Довольно прохладно, вы не находите?

С о ф ь я. Вроде бы и так.

П у й к а. Закрыть окно?

Э м и л и я. О нет, не надо, оставьте как есть.

П у й к а. Нда-а-а.

С о ф ь я. Что это вы какой мотель выбрали?

Э м и л и я. Мы сами его строили, когда были на третьем курсе. В каникулы. Студенты-добровольцы трудового фронта.

П у й к а. Лучше б вы ясли построили.

Э м и л и я. Почему ясли?

П у й к а. Да так, к слову пришлось…

И л я н а. Ну что ж… А сколько времени?

П у й к а. Пять минут десятого. Вы на чем приехали?

И л я н а. На машине.

П у й к а. На автобусе… или?..

И л я н а. На своей.

П у й к а. А у вас какой марки?

И л я н а. «Трабант».

П у й к а (сухо). Ага. (Эмилии.) А вы?

Э м и л и я. У нас «Фиат».

П у й к а. Хорошая машина. Маленькая, но вместительная. Я прямо обалдела, когда увидела, сколько народу влезает в «Фиат-шестьсот»!

Э м и л и я. У нас — тысяча восемьсот.

П у й к а (сухо). Ага. (Софье.) И вы на машине?

С о ф ь я. И мы.

П у й к а. На «Волге»?

С о ф ь я. На «Вартбурге».

П у й к а. Я слышала, подвеска…

С о ф ь я. Да, некоторые жалуются, что трясет.

П у й к а. Не укачивает?

С о ф ь я. Нам это не мешает.

П у й к а. Во всяком случае, бензина она берет мало.

С о ф ь я. Семь и три десятых на сто километров.

П у й к а. Просто находка!

С о ф ь я. Что?

П у й к а. А разве нет? У нее клапана спереди?

Э м и л и я. Это у «Варшавы» клапана спереди.

П у й к а. Я всегда путаю «Вартбург» с «Варшавой».

С о ф ь я. У нашей, знаете ли, расход бензина…

П у й к а. Да, но она того стоит. Сколько на спидометре?

С о ф ь я. Нет и тридцати тысяч.

П у й к а. Масла много жрет?

С о ф ь я. Нормально. Как указано в техническом паспорте… А ваша?

П у й к а. Тоже нормально.

С о ф ь я. А у вас какая?

П у й к а. ИМС. Мы живем за городом, и…

С о ф ь я. И улицы не асфальтированы.

П у й к а. Почему же, асфальтированы. Это заслуга моего мужа. Нам нравится ИМС. На нем можно и дрова возить. Раз мы целого теленка привезли. Посмотрела бы я на того, кто попробовал бы втиснуть теленка в «Вартбург»!..

С о ф ь я. Нам, знаете, как-то не приходилось этим заниматься.

П у й к а (Иляне). А «Трабант» трюхает себе потихонечку, тарахтит, а свое дело делает. И расход бензина невелик. Прямо как ИМС. А кто водит? Муж?

И л я н а. Нет, он бездарный. Не знает где право, где лево.

П у й к а. Да и мой хорош. Чтобы водить ИМС, нужны тренированные мускулы и точность реакции. А мой Ион все больше в облаках витает.

С о ф ь я. У нас тоже был «Трабант». Георге решил, что не следует учиться водить машину на хорошей модели. И мы купили «Трабант». Только с тех пор у него побаливают почки.

И л я н а. Мы пока не жалуемся.

П у й к а (Эмилии). Я видела вас по телевизору.

С о ф ь я. До вас доходит ретрансляция?

П у й к а. А как же. У нас вообще все есть. Чтобы вы знали, у нас иногда бывают вещи, какие и в городе не часто достанешь. Я вот купила столовый гарнитур «Интимный».

Э м и л и я. Прошу прощения, это, вероятно, не столовая, а спальня.

С о ф ь я. Извините, она права. Это гарнитур для общей комнаты, «Интимный».

Э м и л и я. Извините и вы меня, но ведь это не столовый гарнитур.

П у й к а. Нет, столовый. Стол — на двенадцать человек. Раздвижной.

Э м и л и я. Как может быть «интимным» стол на двенадцать человек?

С о ф ь я. Смотря кто эти люди.

П у й к а. В этом вы, пожалуй, правы. Смотря кто эти люди. (Иляне.) Верно?

И л я н а. Конечно. Вот этот стол тоже накрыт на двенадцать человек, а мы начинаем чувствовать себя членами одной семьи.

П у й к а. Только обслуживают ужасно. Попробуйте, пожалуйста, маслины. (Протягивает Софье.) Ну как?

С о ф ь я. Да вроде ничего…

П у й к а. Как это — ничего?.. Теперь вы попробуйте. (Протягивает маслину Иляне.)

И л я н а (отказывается). Не надо, я в них не разбираюсь. Я не люблю маслины.

П у й к а. Ай-ай-ай. Хозяйка не имеет права в чем-то не разбираться.

И л я н а. Какая из меня хозяйка!..

П у й к а. В этом не признаются. (Протягивает маслину Эмилии.) Попробуйте вы.

Э м и л и я (пробует). Греческие, да?

П у й к а. Греческие или не греческие, но они пересоленные и сморщенные, это сразу видно.

И л я н а. У кого глаз наметан…

С о ф ь я. В конце концов, одна маслина не может испортить вечер, не так ли?

П у й к а. Даже такая мелочь может испортить все удовольствие.

И л я н а. Вот и выходит — хорошо, что я не ем маслин.

П у й к а. Просто это пример плохого обслуживания. Посмотрите, какие будут пирожки!

И л я н а. А я и пирожков не ем.

П у й к а. Мне говорили, что святым духом питаются поэты, но что и их жены…

И л я н а. Просто я ем только то, что мне нравится.

П у й к а. Надеюсь, вы на меня не обиделись.

С о ф ь я (чтобы переменить тему). Что это они так долго, наши мужчины? Прямо подозрительно.

П у й к а. И-о-о-о-н!

Г о л о с  И о н а (издали). Идем, иде-е-м!

Входят с победоносным видом  м у ж ч и н ы. В руках — несколько бутылок вина.

П е т р е. Женщинам — сладкий котнар…

В а с и л е. …а мужчинам — каберне.

И л я н а. Милый, ты довольно основательно напробовался.

В а с и л е. Один стаканчик.

И л я н а. Больше не пей, хватит!

И о н. Давайте живо, все за стол!

Г е о р г е. Итак, начинаются речи. Я страсть как истосковался по речам! Жажду послушать…

Все рассаживаются вокруг стола.

И о н. Ну, кто первый?

В а с и л е. Наверное, Георге. Для речей требуется политическое чутье.

И о н (Георге). Ну как? Произнесешь тост?

Г е о р г е. Вы забыли — у меня язык что уксус. Захотели испортить себе вечер? Лучше попозже, где-нибудь под утро.

И о н. Пока вы будете собираться с мыслями, чокнемся без затей. Будьте здоровы, ребята! За встречу!

Все чокаются.

Гонг.

3

И о н (продолжая свой тост). …и сегодня мы видим, что наша группа отличалась, прежде всего, большой духовной близостью. Вы преодолели расстояние в сотни километров, чтобы приехать сюда по моему сигналу — крохотному газетному объявлению, затерявшемуся среди прочих в рубрике «Информация». Позвольте мне быть сентиментальным и…

Г е о р г е. Позволяю и приглашаю!

И о н. И сказать, что… сказать, что…

Г е о р г е. Валяй, говори, старина!

И о н. Может быть, ты сам скажешь?

Г е о р г е. Ни-ни.

В а с и л е. Тогда не мешай другим.

Г е о р г е. Ты что, тоже сентиментален?

В а с и л е. Тоже.

Г е о р г е. Поэты — они, известное дело…

В а с и л е. Я думаю, даже камни после десятилетней разлуки были бы вправе…

Г е о р г е. Прослезиться.

П у й к а. Камни не плачут.

И л я н а. Тсс! Помолчите!

Г е о р г е. Говори, старина, не смущайся.

И о н. Я забыл, на чем остановился.

Г е о р г е. Ты хотел сказать, что ты хотел сказать, что… что…

И о н. Что я взволнован.

Г е о р г е. И так видно.

Э м и л и я (Георге). Может, ты помолчишь?

Г е о р г е. Все. Молчу. Я всегда тебя побаивался. У гандболисток рука тяжелая. Особенно у тех, кто играет в сборной страны.

Э м и л и я. Я уже не в сборной.

Г е о р г е. Дисциплинарное взыскание?

Э м и л и я. Возраст. Ты забыл, сколько мне лет?

И о н. Долго я буду так стоять?

П у й к а. Сядь, милый. Раз они тебя не слушают, сядь.

И л я н а. Говорите для меня. Я вас слушаю.

П у й к а. Так не годится. Или для всех, или вообще не надо.

П е т р е. Я и раньше знал, что филологи — люди болтливые, но чтобы настолько…

Э м и л и я. Внимание, мой супруг проснулся.

П е т р е. По-твоему, до сих пор я спал?

Э м и л и я. Ты был погружен в размышления о своих матчах.

П е т р е. Что в этом плохого?

И о н. Я предлагаю выпить.

Г е о р г е. Без тоста не пойдет. Хочу тост по всей форме.

И о н. В таком случае тебе слово.

Г е о р г е. Ты забыл, как я портил вам настроение еще в студенческие годы?

И о н. Что ж, сделай это и сейчас. Посмотрим, удастся ли тебе.

Г е о р г е (встает). Проще простого. Дорогие однокурсники и жены однокурсников…

П е т р е. И мужья. Я — муж однокурсницы.

Г е о р г е. …и уважаемые мужья однокурсниц. Встретившись после десятилетней разлуки, мы констатируем, что стали обладателями лысин, морщин и внушительных животов!

Э м и л и я. Ну уж нет…

Г е о р г е. Никаких «нет»…

Э м и л и я. Где это ты видишь у меня живот?

Г е о р г е. Сударыня, меня не проведешь: по размеру декольте я безошибочно угадываю у тебя наличие корсета.

П е т р е (Эмилии). Вот он тебя и вывел на чистую воду. Ха-ха-ха…

Эмилия залпом осушает бокал.

Г е о р г е. На этой трапезе присутствует наш друг Ион, заслуженный учитель, депутат местного совета…

П у й к а. Уездного совета.

Г е о р г е. Прошу прощения, депутат уездного совета и член общества по распространению научных знаний. Присутствует также Василе, поэт, сочинявший стихи для однокурсниц. Факультетские аудитории были тогда завалены листочками бумаги марки «Колос».

В а с и л е. Не «Колос», а «Пик Карайман»{63}.

Г е о р г е. Пусть «Пик Карайман». С тех пор Василе редко дает о себе знать, даже под псевдонимом… И к тому же он слегка спился… не спорь, пожалуйста, я все вижу по твоим глазам.

В а с и л е. Если хочешь знать, я опубликовал три сборника. Под псевдонимом.

Г е о р г е. Под каким?

В а с и л е. Это неважно.

Г е о р г е. Может, под псевдонимом Аргези{64}?

В а с и л е. Я же сказал, это не имеет значения. Я пишу не для тебя. (Порывается выпить.)

Иляна незаметно отбирает у него бокал.

Г е о р г е. Присутствует, дорогие однокурсники, жены однокурсников и мужья однокурсниц, и автор настоящего тоста, усталый от жизни уксусоподобный журналист, сотрудник третьеразрядной газетенки… Теперь посмотрим, кто отсутствует. Ион, ты был старостой группы. Кого не хватает по списку?

И о н. Виктора.

Г е о р г е. Ну, он — генеральный директор в министерстве, подписывает международные соглашения. Нет у него времени встречаться со своими жалкими однокурсниками.

И о н. Отсутствует Нэстасе.

Г е о р г е (с ложным пафосом). Любимый и незабвенный Нэстасе, который…

В а с и л е (резко вскакивает). Заткнись, не смей!

Г е о р г е. Но ведь мы условились, что я испорчу вам настроение.

В а с и л е. Лучше помолчи.

И л я н а. Тсс! Сядь, не кричи.

В а с и л е. Не лезь, отстань!

И л я н а. Что с тобой? Что случилось?

В а с и л е. Пусть не трогает мертвых!

И л я н а. Ах вот что! (Испуганно.) Прости. (Дает ему бокал.) На. Прости, пожалуйста.

Василе пьет.

И о н. Помолчим минуту? Почтим его память.

Один за другим все встают. Минута молчания.

П е т р е (среди общего молчания). Что с ним случилось, с этим парнем?

Э м и л и я. Тсс!

В а с и л е (садится). Рак, в двадцать пять лет.

П е т р е (крестится). Господи! Сохрани и помилуй.

Г е о р г е (стоя). Можно продолжить?

П у й к а. Продолжайте, Георге, скажите, что хотите сказать, и приступим к еде, а то далма остынет.

Георге, Довод мне представляется более чем убедительным. Кого еще нет?

И о н. Валентина.

Г е о р г е. Валентина?.. Это какой же Валентин?

И о н. Валентин Иеремия.

Г е о р г е. Иеремия? Тот, что купил себе дипломную работу?

Э м и л и я. И на которого настучал ты.

Г е о р г е. Не знаю, подходит ли в данном случае термин «настучал».

П у й к а. Сейчас вы начнете обсуждать терминологию, и далма совсем остынет.

Г е о р г е. Значит, Валентин… А еще кто?

И о н. Это все.

Г е о р г е. Бог с тобой! А Мара?

И о н. Про нее я забыл.

Г е о р г е. Чтобы ты да забыл Мару?!.

И о н. А почему бы мне и не забыть Мару?

П у й к а. Кто такая эта Мара? Он никогда мне не рассказывал о Маре.

И о н. Мара — наша однокурсница.

П у й к а. Блондинка?

Г е о р г е. Как сказать… Так где же Мара?

И о н. Понятия не имею.

Э м и л и я. Она развелась с мужем, и у нее двое детей. Мы с ней встречались на море.

П у й к а. Она блондинка?

Э м и л и я. Успокойтесь, шатенка.

П у й к а. Он рассказал мне обо всех своих однокурсниках, я знаю все ваши похождения и привычки, только о Маре я никогда не слышала.

Г е о р г е. Наверное, он забыл о ней.

В а с и л е. Ты в совершенстве владеешь даром портить всем настроение.

Г е о р г е. Но ведь именно эта мысль и содержалась в моем первом предложении. Я вас предупредил. Я специалист по критическим статьям и веду в газете рубрику «Явления, достойные осуждения».

Э м и л и я. При чем тут твоя должность и твоя рубрика?

Г е о р г е. Ни при чем.

Э м и л и я. Ну так и оставь их для своих недоумков.

И о н. Ты был прав: не следовало давать тебе слова.

Г е о р г е. Я вам сказал это с самого начала.

И о н (встает). К сожалению, теперь не поправишь. Такой «уксусоподобный язык» тоже приносит свою пользу в повседневной жизни. Думаю только, что сегодня лучше было бы помолчать.

Г е о р г е. Или вовсе не приходить.

И о н. Тот факт, что ты пришел, свидетельствует о многом.

Г е о р г е. О чем же?

И о н. Что ты не пропитан уксусом на всю глубину.

Г е о р г е. Жаль.

В а с и л е. Твое здоровье!

И л я н а. Тсс! Василе!

И о н (поднимает бокал). Предлагаю выпить за прошедшие десять лет. За грядущие годы… За нашу дружбу… И за исполнение наших желаний. За ваше здоровье.

Все пьют.

П у й к а (пьет). Батюшки, вино-то совсем кислое, чистый уксус!..

Гонг.

4

В зале никого нет. О ф и ц и а н т  убирает стол, уносит грязную посуду. В открытую дверь доносятся звуки музыки. Можно предположить, что все танцуют. Официант поглядывает на танцующих, которых не видно, и улыбается. На пороге появляется  В а л е н т и н. Обросший, волосы всклокочены, одет небрежно.

О ф и ц и а н т (преграждает ему путь). Закрыто, почтеннейший, сегодня вечером закрыто.

В а л е н т и н. А где ж мне выпить свою порцию водки?

О ф и ц и а н т. Сегодня ничего не выйдет. Помещение сдано под банкет.

В а л е н т и н. Опять свадьба? Кто да кто?

О ф и ц и а н т. Юбилейный сбор. Филологи. Из этих, из болтунов.

В а л е н т и н. Мы ведь с тобой, братец, приятели, сто лет знакомы; я приехал последним автобусом, потому что только ваш мотель открыт до утра; что ж мне, черт побери, теперь делать?

О ф и ц и а н т. Сними номер. Ах нет, ведь и комнаты все сданы.

В а л е н т и н. Тоже филологам?

О ф и ц и а н т. Им же. Они притащились с женами.

В а л е н т и н. А на что похожа жена филолога?

О ф и ц и а н т. Кроме одной, все молчуньи… Что-то от тебя самогонкой попахивает.

В а л е н т и н. Два лея сто грамм, народный напиток.

О ф и ц и а н т. Так что, любезный, сегодня, я тебя, извини, не пущу.

В а л е н т и н. И мне придется плестись обратно десять километров?

О ф и ц и а н т. Можно подумать, что я тебя сюда звал.

В а л е н т и н. Комнат нет, водки нет, так мы с тобой не договоримся.

О ф и ц и а н т. Ничего не поделаешь, эти филологи…

В а л е н т и н. Я хорошо заплачу.

О ф и ц и а н т (показывая на объявление). У нас чаевых не берут.

В а л е н т и н. Скажешь тоже!..

О ф и ц и а н т. Не берут, уважаемый товарищ. Мы — образцовое предприятие.

В а л е н т и н. Прекрасно, я дам образцовые чаевые.

О ф и ц и а н т. Дождешься, что я позову на помощь швейцара.

В а л е н т и н. Дам образцовых и швейцару.

О ф и ц и а н т. Крупно разжился?

В а л е н т и н. Выиграл. По лотерейному билету. Право слово, выиграл.

О ф и ц и а н т. Нашел кому шарики вкручивать. Вот уже семь лет, как ты просиживаешь ночи за рюмкой водки. Рюмка — больше тебе не надо. А ведь у нас план. Мы должны быть рентабельными. С таким клиентом план не сделаешь. А еще болтаешь про чаевые… Хватит, проваливай!

В а л е н т и н (открывает бумажник и показывает его содержимое). Ну-ка, глянь сюда!

О ф и ц и а н т. Фью-у-у! Канадская бабушка наследство отказала?

В а л е н т и н. Получишь круглую сотню, если разрешишь посидеть вон за тем столиком.

О ф и ц и а н т. Это — подсобный, для посуды.

В а л е н т и н. Ну, где-нибудь в уголочке.

О ф и ц и а н т. Покажи сотню.

В а л е н т и н. Пожалуйста. Образцовая!

О ф и ц и а н т. Ладно, садись тут, в нише. Иначе филологи почуют, что ты здесь, и мы оба влипнем.

В а л е н т и н (садится). Стакан «Джони Уокера», май дарлинг. Полный!

О ф и ц и а н т. Откуда ты знаешь это название?

В а л е н т и н. Если я произнес его недостаточно четко, можешь принести «Уайт-Хорс» или «Кептен Уокер». Тоже полный. Лед подашь отдельно.

О ф и ц и а н т. Денег тебе не жаль. Ты что ж, борода, последний год на свете живешь?

В а л е н т и н. Если так — твое счастье: будешь моим наследником. Ближе у меня никого нет.

О ф и ц и а н т. Может, ты и свое пристрастие к вину завещаешь?

В а л е н т и н. Это не пристрастие, а дар божий.

О ф и ц и а н т. Такой дар врагу не пожелаешь. Ты действительно хочешь виски?

В а л е н т и н. По-твоему, я рыльцем не вышел?

О ф и ц и а н т. Не больно…

В а л е н т и н. Недостаточно бородатый, вот что. Ну, пока ты выполнишь мой заказ, успеет и борода отрасти. Тогда все будет «о’кей».

О ф и ц и а н т. Видать, ты крупно хапнул.

В а л е н т и н. Ты что, не слышал? По лотерейному билету.

О ф и ц и а н т. Расскажи своей бабушке.

В а л е н т и н. Почему ты мне портишь настроение?

О ф и ц и а н т. Так, из принципа. Боюсь, как бы не нажить неприятностей.

В а л е н т и н. А тебе-то что?

О ф и ц и а н т. Я выйду, а ты полезешь периницу{65} плясать. С тебя станет.

В а л е н т и н. Боишься, что я, как принято в этом танце, вдруг вздумаю чмокнуть какую-нибудь филологичку? Не бойся, я буду сидеть тихо в этом уголочке и не пискну.

О ф и ц и а н т. Слово чести?

В а л е н т и н. Если ты считаешь, что эта монета еще в ходу.

О ф и ц и а н т. Когда тебе предстоит курс лечения от алкоголизма?

В а л е н т и н. Я только что из лечебницы. Это не по мне. Курс однообразный, скучно до чертиков.

О ф и ц и а н т. Ах вот почему тебя не было весь прошлый месяц!

В а л е н т и н. Брось, душа моя, не горюй. Я все наверстаю, отработаю и сверхурочные, твой трест в убытке не останется.

О ф и ц и а н т. Тогда — порядок. Только веди себя, как договорились. Чтобы слово не расходилось с делом.

В а л е н т и н. Пока больше болтаешь ты; я — делаю. Тащи наконец свою взрывчатку.

О ф и ц и а н т. Только бы чего не вышло!.. (Уходит.)

Валентин приближается к двери и подглядывает за танцующими. Неуклюже делает несколько па. Всплеск веселья знаменует окончание танца. В а л е н т и н  скрывается в нише. Г о с т и  попарно возвращаются в зал. Появляется  о ф и ц и а н т  со стаканом виски.

В а с и л е (останавливает его в дверях). Это кому?

О ф и ц и а н т. Э-э-э… Видите ли… Я думал, что… может быть, кто-нибудь…

В а с и л е. Может быть, я. (Хватает стакан и осушает его.)

О ф и ц и а н т (в полной растерянности). На здоровье! (Выходит с подносом.)

П у й к а (падает на стул). Уф, совсем закружилась! (Партнеру.) Вы танцуете просто потрясающе! Какая у вас специальность?

П е т р е. Инженер.

П у й к а. В какой области?

П е т р е. Зоотехник.

П у й к а. Ага, из наших, стало быть, из деревенских. Где «протекает ваша деятельность»?

П е т р е. Она протекает в «Динамо».

П у й к а. Это что, кооперативное или государственное коллективное хозяйство?

П е т р е. Это спортивный клуб.

П у й к а. И у него есть подсобное хозяйство?

П е т р е. Я играю в футбол. Вам не доводилось слышать о Петре Василе?

П у й к а. Нет, не доводилось. Наверно, поэтому у вас такое хорошее физическое развитие.

П е т р е (равнодушно). Наверно.

Входит  о ф и ц и а н т  с подносом, на котором новый стакан виски. Василе решительно двигается к нему.

И л я н а. Милый. Пойди-ка сюда. Слышишь?

В а с и л е (с неудовольствием останавливается). Чего тебе?

И л я н а. Дай мне спички.

В а с и л е. С каких пор ты куришь?

И л я н а. Это не мне, а твоей коллеге.

Э м и л и я. Мне? Но я только что курила…

И л я н а. Мне показалось, вы хотите закурить.

Э м и л и я. Нет, благодарю вас. И потом, у меня есть зажигалка.

И л я н а. Извини, милый, я ошиблась.

В а с и л е (ворчливо). Да чего уж теперь…

Тем временем официант отнес поднос в нишу. Василе снова садится к столу. Иляна наполняет его стакан минеральной водой.

И о н. Ваше здоровье, ребята!

С о ф ь я. Все должны выпить! А то вы какие-то вялые, я видела, как вы танцуете.

Г е о р г е. Речей больше не будет?

П е т р е. Бог с ними, с речами!

В а с и л е (встает). Внимание!

И л я н а (тщетно тянет его за рукав). Сядь, успокойся!

В а с и л е. Я хочу провозгласить здравицу!

П у й к а. Тише, дайте человеку сказать.

В а с и л е. Я предлагаю выпить… предлагаю выпить… за поэзию.

И л я н а. Василе!

В а с и л е. Ну что опять?

И о н. Был предложен тост. За поэзию.

П у й к а. Только такую, которую бы мы тоже понимали.

И о н. Если это настоящая поэзия, то она понятна.

П у й к а. Да брось, Ион, я читала и такие стихи, что у меня глаза на лоб лезли.

Г е о р г е. Но они вернулись на свое место?

П у й к а. А вы что, не видите?

П е т р е. Совершенно верно, Пуйка сказала правду.

В а с и л е. Ну, все разом! До дна! (Пьет.)

Г е о р г е (Петре). Будь я на вашем месте, я бы тоже предложил тост. За футбол.

О ф и ц и а н т. Вы были сногсшибательны в Дании, честное слово, сногсшибательны.

И о н. Особенно когда забили второй гол.

О ф и ц и а н т. Сильнейший удар, без подготовки, с ходу; что там говорить — ювелирная работа.

П у й к а (Софье). Ох эти мужчины! Совершенно чокнутые.

П е т р е (оживился). Да какая уж тут подготовка. Слева — Олаффсон, справа — Скандерберг, этот, как его…

И о н. Сандруп.

П е т р е. Правильно, Сандруп. Они на мне повисли. Начни я переводить мяч с ноги на ногу, они бы меня сразу снесли.

О ф и ц и а н т. Ай-ай-ай!

Э м и л и я. Ну хватит, не хвастайся так!

П е т р е. Да я не хвастаюсь, этот гол вся страна видела.

Г е о р г е. Вся Европа.

О ф и ц и а н т. Конечно, матч транслировался по Евровидению.

П е т р е. А то как же? Когда я почувствовал, что о подготовке и думать нечего, я сказал себе: или — или. И дал по мячу, да так, что тот врезался прямо в девятку, вратарь и опомниться не успел.

Г е о р г е (жует). Это был офсайд. Удар из положения вне игры.

П е т р е. Что?

Г е о р г е. Явный офсайд.

П е т р е. Хорошенькое дело, он, видите ли, уверен, что был офсайд! А разве у меня справа не было Олаффсона?

Г е о р г е. И Сандруп на той же линии.

П е т р е. То есть как, по-вашему, это не был пас назад?

Г е о р г е. Явный офсайд.

П е т р е. Да вы что? (Задыхается от негодования.) Разве судья находился не в пяти метрах от меня?

Г е о р г е. Он не заметил.

П е т р е. А вы заметили, из своей Слобозии{66}?

Г е о р г е. С курорта, из Соваты{67}, я тогда был в отпуске.

П е т р е (официанту). Вот вы, слушайте внимательно… Я, значит, примчался из глубины поля, принимаю встречный пас, никому мяча не отпасовываю, с ходу забиваю гол, и это называется офсайд!

Г е о р г е. Явный офсайд.

Э м и л и я. Разве ты не понимаешь, что он шутит?

П е т р е. Такими вещами не шутят.

Г е о р г е. Это был самый важный гол во всей вашей жизни?

П е т р е. А я еще не умер.

Г е о р г е. Впредь постарайтесь играть поаккуратнее.

П у й к а. Что такое офсайд, милочка?

С о ф ь я. Жены однокурсников считают, что пора сменить тему дискуссии. Оставьте в покое футбол, давайте пить и танцевать. Мы ведь за тем сюда и собрались, не так ли?

П е т р е (официанту). Я обвел всех, добрался до Олаффсона, обманул и его и… (Продолжает подробно объяснять, используя для большей убедительности ножи и бутылки, чтобы уточнить положение каждого игрока в отдельности.)

П у й к а (мужу). Милый, что такое офсайд?

И о н. Потом, дома объясню.

П у й к а. Дома я слышу только: «нда», «да-да» и «гм».

И о н. Гм… Как вам нравится далма?

П у й к а. Листья грубоваты. Если б их еще немного подержали в уксусе…

И о н. Ты всюду находишь недостатки.

П у й к а. Твое излюбленное занятие… Стоит мне открыть рот, как ты меня одергиваешь. (Петре.) Будьте так любезны, попробуйте эту маслину… Ну как? Нравится?

П е т р е. Маслина как… маслина.

П у й к а. Не слишком соленая?

П е т р е. Вам виднее. (Отворачивается и продолжает давать объяснения официанту.)

П у й к а (старается уговорить Георге попробовать маслину. Наконец ей это удается). Ну как?

Г е о р г е. Немножко отдает… офсайдом.

П е т р е (вздрагивает). Послушайте, вы! Я никогда не издеваюсь над чьей бы то ни было работой. Этот гол — моя работа. Что вы к нему привязались?

Г е о р г е. Я просто оговорился, я хотел сказать, что она малость недосолена.

П у й к а. А я-то думала, что имею дело с серьезными людьми…

И о н. Скажи ей, Георге, что маслина соленая, будь она неладна, эта маслина.

Г е о р г е. Не скажу!

П у й к а. А собственно, почему?

Г е о р г е. Потому что не хочу.

П у й к а. Это значит, что маслина соленая, но сказать вы это не хотите.

В а с и л е. Перестаньте вы наконец обсуждать маслины!..

П у й к а. Это вопрос принципа.

Э м и л и я. Принцип, принцип, принцип, только и света в окне, что принцип!

О ф и ц и а н т (торжествующе, после того как выслушал объяснения Петре). Исключено, офсайда быть не могло.

Э м и л и я. Если вам не трудно… маленькую рюмку рома.

О ф и ц и а н т. Конечно, сейчас. (Выходит.)

П е т р е. Что это ты надумала? Зачем тебе ром?

Э м и л и я. Я отослала официанта, а то бы вы никогда не кончили разговоры о футболе. Сколько стоит рюмка рома?

П е т р е. Понятия не имею.

В а с и л е. Три двадцать пять.

Иляна укоризненно смотрит на него.

Э м и л и я. Пожалуйста, три лея, и чтоб я больше не слышала про этот злосчастный гол.

О ф и ц и а н т (приносит ром, встревожен). Подъехала чья-то машина.

И о н. Ну и что? Помещение сдано.

О ф и ц и а н т. Машина черная. И длинная.

В и к т о р (появляясь на пороге). Ура, ребята!

Радостные возгласы. Все устремляются к вновь прибывшему.

Г е о р г е. Гип-гип ура-а-а! Товарищ генеральный директор изволил прибыть!

Пользуясь тем, что никто не обращает на него внимания, Василе выпивает рюмку рома.

Гонг.

5

За столом.

В и к т о р. Каких же ты чудес натворил, Ион, в этом своем селе, если, по слухам, тебе собираются воздвигнуть там памятник!

И о н. Не раньше чем нашему сельскому управлению увеличат фонды.

В и к т о р. Брось, брось, не скромничай… Разве ваш оркестр народных инструментов не побывал даже во Франции?

И о н. Что ж удивительного, если каждый третий у нас дудит на дудке. Я просто собрал их в один оркестр. Да нашел несколько человек, которые играют на кобзах и контрабасах…

Г е о р г е. Это все выдумки — про кобзарей и контрабасистов. Им смазывают смычки маслом и только после этого выпускают на сцену. Оркестр и кажется мощным. Всем на удивление. Я получил письмо в редакцию про эти штучки. Ей-богу, пришло письмо в редакцию!

В и к т о р. Ты работаешь все в той же рубрике?

Г е о р г е. Да. «Явления, достойные осуждения». Борьба за очищение общества.

В и к т о р. А что, если б я замолвил словечко и ты перешел бы в рубрику «Явления, достойные одобрения»?

Г е о р г е. И писал бы две трети газеты? Мерси. Лучше пусть будет как есть! Два фельетона в неделю — чтобы сохранить равновесие между положительным и отрицательным.

И о н. Это твердое процентное соотношение?

Г е о р г е. Его определяет главный редактор.

И о н. Будь ты главным редактором, газета состояла бы из одних сенсационных фельетонов.

Г е о р г е. Что поделаешь! Это у меня чисто профессиональная аберрация зрения. День-деньской общаюсь с жуликами, воришками и девицами легкого поведения.

В и к т о р. Ну вот видишь, поэтому и полезно было бы произвести перестановку кадров.

Г е о р г е. Чтобы мои клиенты делали газету, а я сидел бы в каталажке?

В и к т о р. Нет, братец, чтобы ты сменил рубрику, а то тебе видятся герои твоей рубрики и там, где их нет.

Г е о р г е. Даже здесь. Ты ведь самый что ни на есть генеральный директор, и при всем при том — нарушитель закона.

В и к т о р. Вспомнил небось, как я однажды стянул сигареты в табачном ларьке на площади Матаке{68}!

Г е о р г е. Спорим, ты и сейчас совершил беззаконие?

И о н. Ну, ну, Георге, полегче!

Г е о р г е. Не волнуйся, Ион. Виктор — наш товарищ. Генеральный директор он сегодня, завтра и сколько ему еще там на роду написано. А нашим товарищем он будет всегда… Так спорим на бутылку котнара?

В и к т о р. Что ж, давай.

Бьют по рукам.

Г е о р г е. Ты прибыл сюда на машине министерства. Бензин израсходовал государственный. Сюжет достойный фельетона. Три колонки. Заголовок — крупным шрифтом. Ставь бутылку.

В и к т о р. Бутылку поставишь ты: я в командировке, еду в предписанном направлении, остановился на ночь в этой гостинице.

Г е о р г е. Дав небольшого крюку…

В и к т о р. Два километра в сторону от перекрестка.

Г е о р г е. Два в один конец, два — в другой…

В и к т о р. Пошел ты к черту! Сознайся лучше, что журналистский нюх на сей раз тебя подвел! Ладно, чтобы не было лишних разговоров, ставим бутылку на пару. Ион, подожди нас, мы сейчас ее принесем.

Г е о р г е. Будьте свидетелями, как генеральный директор подкупает прессу! Но мы, журналисты, не продаем свою совесть за бутылку котнара! Фельетон появится в завтрашнем номере!

Г е о р г е  и  В и к т о р  выходят.

В а с и л е. Ион, я хочу тебе что-то сказать.

Иляна, которая как тень следует за мужем, делает знак Иону, чтобы тот не давал ему пить.

И о н. Слушаю, Василе.

В а с и л е. Не найдется ли у тебя еще местечка в твоей школе?

И о н. А если бы нашлось?

В а с и л е. Возьми и нас к себе. Иляна — преподавательница математики, ты не смотри, что она такая молчунья, она хорошая преподавательница, и ученики ее любят.

И о н. Думаешь, у меня там рай земной?

В а с и л е. Нет… Но я слышал, что школа хорошая и новая…

И о н. Она хорошая и новая, потому что я сделал ее хорошей и новой.

В а с и л е. И улица у вас асфальтирована…

И о н. И асфальт не сам на дорогу лег, мне пришлось его пригласить. С помощью мотыги.

В а с и л е. Говорят, преподаватели хорошо ладят друг с другом…

И о н. Ты бы посмотрел, что там творилось десять лет назад! По три жалобы на неделе от каждого.

В а с и л е. У меня все в порядке, все у меня есть, но мне хотелось бы туда, где…

И о н. Где все уже сделано, на готовенькое.

В а с и л е. Я другой, чем ты, я не могу бороться, преодолевать трудности. Ты же всегда был активным. Я помню, как еще в студенческие годы ты расправился с теми, кто воровал в нашей столовой… Возьми меня к себе. Я читал твою статью в «Школьной трибуне». Кажется, она называлась «Если хочешь, то сверши!». Так ведь? Я не умею быть первым, но если дорога проложена, я иду вперед, Ион. Иду и не сбиваюсь с пути.

И о н. Над чем ты работаешь? В последнее время я что-то ничего твоего не читал.

В а с и л е. Почему ты переводишь разговор? Я пишу стихи, как и всегда; критика меня хвалит, я получил признание, мне было нелегко, пришлось начать все сначала, я отбросил приторную псевдоромантическую манеру, начал все совершенно заново, сменил и псевдоним, решил вступить в новый возраст поэзии с новым именем… Возле тебя все было бы иначе. Ну как, согласен?

И о н. Подумаю. До утра.

В а с и л е. А утром скажешь?

И о н. Обещаю.

В а с и л е. В котором часу?

И о н. Вот это да, тебе еще и время скажи! На рассвете.

В а с и л е. Очень благодарен, Ион.

И л я н а (застенчиво). Я тоже.

Входит с победоносным видом  В и к т о р, держа в руках откупоренную бутылку.

В и к т о р. Приготовьте бокалы!

Василе порывается подставить свой бокал.

И л я н а (тянет его в сторону). Милый, выйдем на воздух, хоть ненадолго, я неважно себя чувствую, может, табачный дым…

Василе идет к двери, с сожалением оглядываясь.

В и к т о р (Василе). Не хочешь с нами чокнуться?

В а с и л е (с порога). Не могу. Иляна плохо себя чувствует. (Выходит с шляпой.)

В и к т о р (разливает вино). Будьте счастливы!

И о н. Желаю счастья!

Входит  П у й к а, держа в руках зубочистку с маслиной.

П у й к а. Извините меня, пожалуйста, но я хочу еще раз, последний, проверить. Виктор, попробуйте эту маслину.

В и к т о р. А что в ней такого?

П у й к а. Это-то я и хочу узнать.

В и к т о р (пробует). Мммм… Похоже, чуть-чуть солоновата.

П у й к а (торжествующе). Потому-то вы и генеральный директор, Виктор, что вы прекрасно во всем разбираетесь!

Гонг.

6

Вокруг стола.

В и к т о р. Предлагаю пять минут полного блаженства. Все безудержно хвастаются. Долой критический дух, за дверь его, в раздевалку. Каждый в обязательном порядке улыбается. (Георге, который поднялся со своего места.) Куда это ты собрался?

Г е о р г е. В раздевалку. Ведь именно я — ваш критический дух.

В и к т о р. Ишь чего захотел! Сядь и слушай.

Г е о р г е. Есть, товарищ генеральный директор.

В и к т о р. Можешь обращаться ко мне по имени.

Г е о р г е. Я всю жизнь боялся генеральных директоров.

Э м и л и я. А уверял, что боишься гандболисток.

Г е о р г е. У гандболистки рука что десятикилограммовая гиря, подпись генерального директора весит семь тонн. Наш уважаемый бывший коллега всегда поражал меня своим здравомыслием. Когда мы восхищались зеркальной гладью воды, он тут же обращал наше внимание на камушки, лежавшие на дно, которые, по его мнению, заслуживали гораздо больше внимания… Я долго мучился, глубокоуважаемый генеральный директор, пытаясь припомнить хоть один достойный упрека поступок, который бы ты совершил в студенческие годы. И почти панически вынужден констатировать, что подобных поступков не было. Мне не в чем тебя упрекнуть, решительно не в чем. Ты относишься к тем немногим, которые не били себя в грудь на собраниях, не бахвалились своей честью, искренностью и твердостью… Хоть у меня ядовитый язык, но тебя, Виктор, мне упрекнуть не в чем — это обстоятельство является признаком моей профессиональной деквалификации и, уверяю тебя, поводом для мигрени. Я привык смотреть на мир сквозь призму своей рубрики, и до сих пор никто не ускользал от меня, кроме Виктора и Иона. Стало быть, надо копать глубже. Обещаю вам, досточтимые коллеги, этим заняться.

В и к т о р. Желаю успеха, плачу по счету… Так, пошли дальше. Эмилия, чем ты можешь похвастаться?

Э м и л и я. Четырехлетней дочкой. И дважды завоеванным европейским первенством. Ну как?

В и к т о р. Годится. Слово предоставляется мужу Эмилии, приготовиться Василе.

П е т р е. Я… если можно так выразиться…

Г е о р г е. Забил гол, он же — офсайд.

П е т р е. Какой такой офсайд, о чем вы говорите? Какой офсайд, когда справа был Олаффсон, я пошел на сближение и ударил.

В и к т о р. Яснее ясного, чистый гол.

Г е о р г е. Ну будьте же серьезны!..

П е т р е. Да вы почитайте газеты, почитайте, пожалуйста, газеты!

Г е о р г е. А вы-то сами читали датские газеты?

П е т р е. Я, видите ли… то есть… (В раздражении и замешательстве залпом осушает бокал.)

В и к т о р. А что ты, Василе?

В а с и л е. Я писал… и печатался…

И о н. Прислал бы и нам, брат, хоть по книжке. Хотя бы коллегам, черт побери…

В а с и л е. Конечно… У меня просто не было ваших адресов. Непременно пошлю. Как только вернусь домой…

В и к т о р. Слово предоставляется жене Василе. Приготовиться Георге.

И л я н а. Что я могу о себе сказать… Что я подготовила десять выпусков? Но это сделал каждый из нас. И посадила два тополя.

В и к т о р. Где?

И л я н а. Где-то у черта на куличках. На вершине холма.

И о н. Заразилась поэтическим духом от мужа?

И л я н а. Стараюсь. И так говорят, что мы, математики…

В а с и л е. Дайте я скажу. Пожалуйста, дайте мне сказать.

Г е о р г е. Кто же тебе мешает?

В а с и л е. Ты.

Г е о р г е. Я?! Здравствуйте!.. Я сижу и молчу.

В а с и л е. Ты мне мешаешь и тогда, когда молчишь.

Г е о р г е. На воре шапка горит.

В и к т о р. С этой твоей рубрикой ты превратился в заправского прокурора.

Г е о р г е. Да ну вас, ей-богу, разве не видите — я молчу, что вы ко мне привязались?

В а с и л е. Я хотел сказать… Сказать, что Иляна заботилась обо мне.

Г е о р г е. Она сует тебе пустышку и укладывает бай-бай?

В а с и л е (продолжает свое). Заботилась обо мне.

В и к т о р (Георге). Прошу, твое слово.

С о ф ь я  выскальзывает из зала.

Г е о р г е. Мда… Гм. Ну что ж, самое большое достижение, если хотите знать, — это то, что мой начальник меня еще не выгнал.

В и к т о р. Не прибедняйся. У тебя бойкое перо, журналистская хватка, чего тебе не хватает?

Г е о р г е. Ха, вы не знаете нашего шефа: умного да пишущего он не держит. Такого человека он выдвинет, переместит, неважно куда, но уберет. А в результате без малого десять лет он у нас самая светлая голова.

В и к т о р. Почему ты не посвятишь фельетон этой теме?

Г е о р г е. В этом нет надобности, он и так у меня на крючке, с одним веселеньким дельцем.

В и к т о р. Потерял какое-нибудь письмо?

Г е о р г е. Нечто в этом роде.

В а с и л е. Это, знаешь ли, методы… методы…

Г е о р г е. …достойные осуждения. Согласен. Но что вы скажете о методах шефа?

В и к т о р. Каков поп, таков и приход… Я слышал, ты написал книгу.

Г е о р г е. Мне ее завернули в трех издательствах. Говорят, слишком «односторонняя», вижу все в мрачном свете.

В а с и л е. Ну, если тебе приходится иметь дело только с мошенниками…

Г е о р г е. Среди них есть здравомыслящие и более честные, чем многие.

В и к т о р. Кто — многие?

Г е о р г е (пожимая плечами). Многие люди.

В и к т о р. Жуликов ты берешь под защиту, а своих товарищей подозреваешь во всех смертных грехах.

Г е о р г е. Мой лозунг — «поступай наоборот!». Когда мне говорят «посмотри сюда», я инстинктивно смотрю в другую сторону.

В и к т о р. Идет молва, что ты сначала разговариваешь по телефону, а потом уж набираешь номер собеседника.

И о н. И что супружескую жизнь ты начинаешь с развода, а не со свадьбы.

Г е о р г е. Не болтайте глупостей, просто я не люблю проторенные дорожки, вот и все.

В и к т о р. Со временем ты получишь право входить в трамвай спереди.

П е т р е (убежденный, что удачно шутит). И выходить сзади, хи-хи-хи!

Г е о р г е. Это прикажете понимать опять как шутку?

В и к т о р. А что думает твоя жена? Она почему-то исчезла.

Г е о р г е. Она не любит допросов. Я выбрал ее в жены потому, что она с такими же вывихами, мы с ней похожи. Вы познакомились с вашими женами в парке, я со своей — в суде.

В и к т о р. Кто она? Неподкупный обвинитель?

Г е о р г е. Ни-ни!

В и к т о р. Бесхитростная свидетельница?

Г е о р г е. Ничуть не бывало.

В и к т о р. Значит, защитник, способный доводами сердца опрокинуть козни обвинения.

Г е о р г е. Тоже нет. Она — подсудимая. Героиня моего лучшего фельетона.

В и к т о р. Браво, молодец! Пишешь одно, а делаешь другое.

Г е о р г е. Это — эксперимент. Как у Пигмалиона{69}. Сегодня исполняется месяц.

П е т р е (снова шутит). Медовый месяц в суде, ха-ха-ха!

Г е о р г е. Проси в награду чего хочешь, только обещай больше не шутить.

П е т р е. Обещаю. А взамен верни гол, мой гол.

Г е о р г е. Гол был забит из позиции «вне игры» и, следовательно, голом не был. Значит, я тебе ничего не должен.

П е т р е. Уважаемый Георге, я…

В и к т о р. Ну хватит, хватит. Ион, твоя очередь.

И о н. Право не знаю, что сказать.

Г е о р г е (язвительно). Я располагаю всеми данными: одиннадцать тысяч триста пятьдесят три погонных метра асфальта, двадцать тысяч четыреста пять квадратных метров зеленых насаждений, кафе с несколькими пристройками и широкоэкранный кинотеатр со скрипучими стульями.

И о н. Речь идет не об этом.

Г е о р г е. Господи, ну, конечно, не об этом.

И о н. Приезжай ко мне в деревню и посмотри, как живут и что думают люди. Это уже не переведешь на квадратные метры.

Г е о р г е. Да и не изобрели еще калибра, с помощью которого можно было бы высчитать в процентах размер твоего вклада.

И о н. Даже если он составляет ноль целых одну сотую процента, и то хорошо.

В и к т о р. Что-то я твоей жены не вижу.

О ф и ц и а н т. Она на кухне, варит кофе. Она уверена, что мы употребляем кофейную гущу для заварки дважды. Это ж надо! Разве мы можем себе позволить что-нибудь подобное? (Уходит.)

В и к т о р. Итак, сделаем выводы.

И о н. Эх, ребята, сохранили ли мы еще свою молодость?

Э м и л и я. Допустим, сохранили, и что дальше?

Г е о р г е. Если сохранили, я сунул бы тебе в сумочку хлопушку, а мы, парни, поиграли бы в «жучка».

И о н. Как играли в зимние ночи, когда прогорали дрова и в общежитии становилось холодно.

Г е о р г е. Рехнулись вы, ребята, я ведь пошутил, как можно играть в «жучок» с товарищем генеральным директором?!

В и к т о р (выходит на середину зала и останавливается, принимая позу «ведущего» в игре, — прямо против ниши). Ну, давайте, я буду первым.

Пауза. Никто не решается приблизиться к нему и ударить. Вдруг из ниши протягивает руку Валентин и бьет по руке Виктора. Возгласы удивления. Всеобщая растерянность.

(Отводит руку, которой он закрывал глаза.) Что же это у вас нет никакого чувства ответственности?

Г е о р г е (ликует). Потому что мы не генеральные директора.

В и к т о р. Вы что, ударили и сбежали? Давайте еще раз. (Снова становится в позу.) Начали!

Валентин, из ниши, опять бьет.

(Стремительно оборачивается и хватает его за руку. Затем с трудом вытаскивает из ниши.) А это кто такой?

В а л е н т и н. Пьянчужка, с вашего позволения.

В и к т о р. Взявшись за гуж, не говори, что не дюж. Придется тебе угадывать.

В а л е н т и н. Нет, не буду, у меня ребра слабые, бока худые. Я на них сплю, вот они и помялись.

В и к т о р. Но рука у тебя, слава богу, тяжелая.

В а л е н т и н. Функция создает орган. Этой рукой я держу стакан.

В и к т о р. Кто дает, тот и получать должен.

В а л е н т и н. Я получил сполна.

В и к т о р. От меня?

В а л е н т и н. И от тебя тоже.

П е т р е (решительно вмешивается). Ну хватит, довольно, помещение арендовано, брось валять дурака и оставь нас в покое.

В а л е н т и н. А ты, дяденька, помалкивай, ты в офсайде.

П е т р е (Иону). И давно этот тип здесь?

И о н. Я его только сейчас увидел. (Кричит.) Официант!

О ф и ц и а н т (появляясь в дверях, замечает Валентина и темнеет лицом). К вашим услугам.

И о н. Как здесь оказался этот бородач?

О ф и ц и а н т. Я его первый раз вижу, клянусь честью.

В а л е н т и н. Ты уж лучше помалкивай! А кто мне принес четыре виски?

О ф и ц и а н т (выдает себя). Не четыре, а пять.

В а л е н т и н. Извини, пятый выпил не я, а Василе.

П е т р е (Василе). Кто этот человек, почему он обращается ко всем вам на «ты»?

Василе пожимает плечами.

Э м и л и я (подходит к Валентину и внимательно смотрит ему в глаза). Ты хочешь побыть с нами?

В а л е н т и н. Мне некуда идти.

Э м и л и я. Пусть останется. Он будет вести себя хорошо.

Г е о р г е. А ты откуда знаешь? Разве ты не видела, как он стукнул товарища генерального директора?

Э м и л и я. Он послушный. Валентин всегда был послушным. Оставьте его в покое.

Гонг.

7

Все сидят вокруг стола и, конечно, поют «Пожелтел виноградный лист». Дирижирует  В и к т о р. К  И о н у  подходит  о ф и ц и а н т  и знаками показывает, что кто-то просит его выйти. Ион молча извиняется и идет к двери. За порогом его ждет  М а р а. В руке у нее чемодан — вероятно, она только что приехала. Между Марой и Ионом немая сцена. На их лицах отражается сначала изумление. На несколько мгновений они застывают, глядя в глаза друг другу. Затем Ион разыгрывает бурную радость, преувеличенную и неискреннюю. Целует ей руку, хлопает по плечу, бестолково суетится. Мара стоит неподвижно. Почувствовав фальшь этой сцены, Ион становится более сдержанным. Он берет у Мары чемодан, и какое-то время они молча глядят друг на друга. Застольная песнь окончена. Громкие аплодисменты. Доносится голос официанта: он приглашает всех перейти в соседний зал и потанцевать. Остаются только Ион и Мара. Они входят в банкетный зал.

И о н (поспешно хватает со стола два бокала и наливает коньяк. Один из них протягивает Маре). За твой приезд! Добро пожаловать.

М а р а. Кто пил из этого бокала?

И о н. Моя жена.

М а р а. Ах вот как. (Пьет.)

И о н. На чем ты приехала?

М а р а. Ночным поездом. Объявление попалось мне на глаза только позавчера. Я меняю квартиру и потому слежу за рубрикой «Информация». Я несколько раз перечитала объявление, прежде чем поняла, что речь идет о нас. «Выпускники такого-то года… по случаю десятилетней годовщины…». Значит, действительно прошло десять лет?

И о н. Ты этого не заметила?

М а р а. Совершенно. Все время что-то происходит. То одно, то другое… Некогда остановиться и подумать…

И о н. Мне тоже.

М а р а. Держу пари — ты меня забыл.

И о н. Сама знаешь, как в жизни бывает. С глаз долой…

М а р а. По правде говоря, не бог весть что — из сердца вон.

И о н. Мы были тогда такие легкомысленные, такие глупые… Всюду ходили вместе, держась за руки, как дети… Я устраивал тебе смешные сцены ревности.

М а р а. Ой! Ты лысеешь!..

И о н. А мое брюшко ты еще не рассмотрела?

М а р а. Я тебя не видела в профиль.

И о н. Пожалуйста, полюбуйся. (Поворачивается.)

М а р а. Нда-а… Но пока не так уж и страшно.

И о н. Как тебе жилось?

М а р а. Хорошо. Даже очень хорошо.

И о н. Я слышал, у тебя есть дети.

М а р а. Двое. А почему ты этим интересовался?

И о н. Я не интересовался. Это Георге сегодня сказал.

М а р а. Вот именно, тебе незачем было интересоваться. Между нами ведь ничего не было. Забава глупых подростков. В то времена ты мне казался большим, красивым и сильным…

И о н. А ты мне — маленькой, нежной и беззащитной.

М а р а. Тебе ведь тоже жилось неплохо, не так ли?

И о н. Жаловаться не на что… Где преподаешь?

М а р а. В гимназии. Утверждена по конкурсу. Так что у меня все в порядке. Инициатива развода с мужем — моя. И теперь мне гораздо спокойнее; у меня свои странности, свои маленькие причуды, я убедилась, что никого не переношу рядом с собой… (Неискренне.) Что мне дышится свободно только тогда, когда я одна, когда я могу делать что хочу, ты ведь знаешь, я всегда была такой… (Поспешно.) Одним словом, жаловаться не на что.

И о н. Сегодня утром я случайно проходил мимо нашего каштана.

М а р а. Я тоже. По дороге с вокзала.

И о н. Жалкое, хилое деревце.

М а р а. Мне стало смешно, когда я его увидела. А ведь было время, мне казалось, что этот каштан выше неба, а ветви его раскинулись над всей землей.

И о н. Кинотеатр снесли. Знаешь, тот, где мы…

М а р а. Где мы посмотрели с галерки сто пятьдесят девять фильмов. Я как-то искала дома старую справку и наткнулась на твои письма.

И о н. Абсолютно идиотские.

М а р а. Нелепые. А ведь было время — я верила!

И о н. Каждое я переписывал по пять раз и только шестой вариант посылал тебе.

М а р а. А как ты закуриваешь сигарету, все так же?

И о н. А как я закуривал?

М а р а. Ты делал какой-то жест, совершенно особый, мне он очень нравился.

И о н. Вот уже шесть лет, как я не курю.

М а р а. Да-а-а… Ничего не осталось. Ни-че-го.

И о н. Может, к лучшему.

М а р а. Конечно, к лучшему.

И о н. Я рад тебя видеть.

М а р а. И я рада. (Показывает на чемодан.) Где я могу это поставить?

П у й к а  влетает в дверь, за ней  о ф и ц и а н т. В руках у нее большая миска.

П у й к а. Ион! Ион! Ты только посмотри, какое безобразие! Ты видишь?

И о н. Опять злополучные маслины, дорогая, опять…

П у й к а. Это я нашла на кухне, они были спрятаны. Попробуй — маслины первый сорт.

О ф и ц и а н т. Побойтесь бога, что вы говорите, это те же самые, у нас один ассортимент.

П у й к а. Замолчите! Со мной этот номер не пройдет! Эти — отборные и свежие, а нам вы подали соленые и сморщенные. (Иону.) Ну как?

И о н (пробует). Ей-богу, я не вижу никакой…

П у й к а (Маре). Попробуйте и вы, девушка… Или… госпожа… (Внимательно всматривается.) Я вас, кажется, раньше не видела. А?

И о н. Это Мара. (Представляет женщин друг другу.) Мара… моя жена…

О ф и ц и а н т. Уверяю вас, честное слово…

П у й к а. Честное? Все вы честные до первой ревизии.

О ф и ц и а н т. Да нет у нас маслин двух сортов, все они одинаковые. И что за корысть была бы мне…

П у й к а. У вас никогда не бывает корысти. Все вы бескорыстно преданы людям, страдальцы во имя общественного блага. Думаете, раз мы живем в деревне, нас можно обманывать как вздумается. Пошли! Живо!

О ф и ц и а н т. Куда?

П у й к а. К вашему заведующему. С этой минуты я беру бразды правления на кухне в свои руки.

О ф и ц и а н т. Но ваши обвинения несправедливы, это клевета, я…

М а р а (пробует). Хорошая маслина.

П у й к а. Вот видите, что люди говорят? (Стоя на пороге, после небольшой паузы, Маре.) Знаете что? Я рада, что вы не блондинка. (Выходит в сопровождении официанта.)

Гонг.

8

В танцевальном зале остались только  С о ф ь я  и  П е т р е.

С о ф ь я. Наконец настоящий мужчина! Эти филологи как мороженые судаки…

П е т р е. Вы совершенно правы, мышц у меня хоть отбавляй.

С о ф ь я (гладит его). Эти называются — бицепсы?

П е т р е. Точно не знаю.

С о ф ь я. У вас глаза — ясные и смелые. А когда я смотрю в глаза своего мужа, я вижу только заботы, проблемы и папки с уголовными делами. Почему, танцуя, вы держитесь от меня за километр? Боитесь меня?

Гонг.

9

В холле мотеля. Из соседнего зала, отделенного от холла дверью с матовым стеклом, доносится шум веселья. В креслах — В а л е н т и н  и  И о н.

В а л е н т и н. Не хочешь — не верь.

И о н. Значит, ты попал сюда… случайно?

В а л е н т и н. Угу.

И о н. Брось, не прикидывайся, ты прочел объявление.

В а л е н т и н. Я не читаю газет.

И о н. Когда-то ты даже писал в газетах. Единственный из нас. Рецензии небольшие, верно, но так или иначе — считалось, что ты вышел в люди.

В а л е н т и н. Это было очень давно.

И о н. В конце концов, что с тобой случилось?

В а л е н т и н. Сам знаешь. Вы меня выгнали с факультета накануне государственных экзаменов. Пять лет жизни пропали зазря. А потом я ушел в армию.

И о н. Ты сам себя выгнал.

В а л е н т и н. Мда. Конечно. Я купил и представил к защите диплом. «Валентности метафоры» — тысяча пятьсот лей, в рассрочку — два взноса.

И о н. Тогда почему же ты говоришь, что тебя выгнали мы?

В а л е н т и н. Да так, к слову пришлось.

И о н. Не стоит играть словами.

В а л е н т и н. Это — девиз филологов. Я — бывший будущий филолог, преподаватель, которого пустили ко дну. Друг и недруг официантов.

И о н. Где ты работаешь?

В а л е н т и н. Нигде. И живу тем, что перепадет. Вернее, от кого перепадет. Когда я узнаю, что какого-нибудь выпускника провалили на государственном экзамене, я его разыскиваю и предлагаю ему дипломную работу. Первоклассную, на пятерку.

И о н. Всем одну и ту же?

В а л е н т и н. Зачем, всякий раз новую.

И о н. И кто тебе их делает?

В а л е н т и н. Сам делаю, кто ж еще…

И о н. Клиентов находишь?

В а л е н т и н. Все реже. Три-четыре в год. У меня есть список. Список тех, кто таким образом стал преподавателем. Некоторые из них даже в вузах работают.

И о н. Да ты с ума сошел!

В а л е н т и н. Если ты однажды узнаешь, что меня сбила машина, знай: я не был пьян. Просто кому-то из моих учителишек осточертело иметь в моем лице коллегу по реальной действительности. Я веду список, понятно? В моем завещании будет оговорено, что запечатанный конверт, который я оставлю в нотариальной конторе, надлежит вскрыть в двухтысячном году.

И о н. Валентин, ты меня пугаешь.

В а л е н т и н. Брось, ты такой же, как я: не способен ни на ненависть, ни на любовь.

И о н. Что ты хочешь сказать?

В а л е н т и н. Ты прекрасно знаешь что.

И о н. У нас с Марой не было ничего серьезного.

В а л е н т и н. Если вы понятия не имеете, что творится в ваших собственных душах, зачем же пытаетесь докопаться до того, что происходит в моей? Закажи-ка мне лучше виски.

И о н. Сам закажешь.

В а л е н т и н. Мне не подают. В мотеле «Veritas» не обслуживают лиц, находящихся в состоянии опьянения. Увы и ах! Пятеро среди вас более пьяны, чем я, и все-таки получают спиртное.

И о н. Я не знаю, в какой мере ты…

В а л е н т и н. Не смей меня судить. Однажды вы меня уже осудили. С меня довольно. Ты когда-нибудь получал удар по голове, увесистый удар, от которого теряешь сознание? Какое-то время кажется, что почва уходит из-под ног, что ты падаешь и не за что ухватиться.

И о н. Не знаю, не думаю, может, когда-то в детстве.

В а л е н т и н. Это ощущение не проходит у меня вот уже десять лет. С тех самых пор.

Входит  Э м и л и я, держа в руках кофейную чашку.

Э м и л и я. Вы оказывается здесь?

В а л е н т и н. Здесь. С меня снимают показания.

Э м и л и я. Будет тебе! Довольно. Перестань разыгрывать жертву.

В а л е н т и н. Эмилия… Скажи, каким образом ты меня узнала?

Э м и л и я. По глазам.

В а л е н т и н. Помнишь, как я приносил тебе каштаны? Первые каштаны каждую осень.

Э м и л и я. Они всегда были влажные, только что сорванные…

В а л е н т и н. Что ты с ними сделала, с моими каштанами?

Э м и л и я. Думаю, они остались на какой-нибудь полке, в общежитии.

В а л е н т и н. А для меня у тебя не нашлось даже полки, на которой бы ты меня забыла.

Э м и л и я. Но послушай, Вал, ведь после того, как тебя выгнали, ты словно сквозь землю провалился.

В а л е н т и н. Если б меня не выгнали, ты бы меня нашла, потому что искала бы.

И о н. Я не знал, что вы…

В а л е н т и н. Тут нечего знать. Мы были хорошими товарищами, и только. Может быть, именно поэтому я считал эти отношения вечными.

Э м и л и я. Прости меня.

В а л е н т и н. Само собой, прощаю. Зачем ты сюда пришла с этой чашкой?

Э м и л и я. Я пришла, чтобы… Мне захотелось кофе, и я…

В а л е н т и н. Кухня расположена справа.

Э м и л и я. Мерси. Ты что, забыл, я ведь тоже работала на строительстве мотеля. Подавала тебе тогда кирпичи.

В а л е н т и н. Тогда… Давно…

Г е о р г е (открывает дверь и смотрит вслед выходящей Эмилии). А ну, сударыня, спляшем. Ты у нас единственная в форме!

Э м и л и я (выходя). Подожди, я принесу кофе.

Г е о р г е (мужчинам). Что вы затеваете?

В а л е н т и н. Во всяком случае, ничего такого, что бы ускользнуло от твоего внимания.

Г е о р г е. Знаешь, Валентин, я как раз хотел тебе сказать… У тебя нет никаких оснований держать против меня камень за пазухой, не так ли?

В а л е н т и н. За что?

Г е о р г е. Ну, за ту историю.

В а л е н т и н. За которую из них?

Г е о р г е. За историю с твоей работой. То есть, извини, не совсем твоей, словом, ты понимаешь, что я имею в виду.

В а л е н т и н. Не темни, выражайся ясно наконец.

Г е о р г е. То обстоятельство, что я был именно тем человеком, который… который…

В а л е н т и н. Который на меня «настучал».

Г е о р г е. Не думаю, чтобы этот термин наиболее точно отражал…

В а л е н т и н. Конечно, не отражает. Так или иначе, ты был прав. Работу я действительно купил. От страха перед исторической грамматикой.

Г е о р г е. Вот видишь?

В а л е н т и н. А ты воображал, что я сейчас устрою скандал и испорчу вам вечеринку? Может, я пришел сюда с таким намерением, но теперь мне лень. Может, я еще и вернусь к нему, но позже. Что же касается тебя, то ты можешь не волноваться.

Г е о р г е. А вообще, как ты поживаешь?

В а л е н т и н. Хорошо. Спасибо, хорошо. А ты?

Г е о р г е. Я тоже неплохо. Работаю в газете.

В а л е н т и н. Знаю. Это было мое место.

Г е о р г е. Ведь кто-то должен был его занять, верно?

В а л е н т и н. Конечно, природа не терпит пустоты.

Г е о р г е. Тебе что-нибудь заказать?

В а л е н т и н. Пока меня поит наш друг Ион. Может, чуть позже…

Г е о р г е. Но имей в виду, я был бы рад с тобой чокнуться, выпить по…

В а л е н т и н. Знаю, Георге, не беспокойся, все в порядке.

Г е о р г е. Я рад, что ты…

В а л е н т и н. Конечно, все нормально.

Г е о р г е. Мне было бы жаль, если б…

В а л е н т и н. Если б я не пришел. Знаю, все в порядке.

Г е о р г е. А ты что делаешь, Ион? Ждешь, когда спустится Мара?

И о н. С чего ты это взял?

Г е о р г е. В таком случае почему ты прячешься здесь?

И о н. Я не прячусь.

Г е о р г е. Так я тебе и поверил.

Входит  Э м и л и я.

Ну давай станцуем разок.

Оба уходят.

В а л е н т и н. Танцуйте, дети. Танцуйте, ночь еще длинная.

И о н (смотрит на часы). Двенадцать часов пять минут.

В а л е н т и н. Она ведь должна была спуститься, да?

И о н. Кто, Мара? И ты туда же, вслед за этим злыднем?

В а л е н т и н. Твоя правда, ты в самом деле ждешь трамвай.

Спускается  М а р а  в вечернем туалете.

М а р а. Добрый вечер, принимаете меня в ряды танцующих?

Ион встает с кресла и молча застывает.

В а л е н т и н. Ты посмотри, как он окаменел!

И о н (Маре). Почему ты так оделась?

М а р а. Как именно?

И о н. Не знаю. Как тогда.

Гонг.

10

Все сидят вокруг стола. Музыка. П е т р е  и  о ф и ц и а н т  что-то ищут в подшивке газеты «Спорт». И л я н а  стирает платком пот со лба  В а с и л е.

В и к т о р. Я читал твою работу о неизменяемой глагольной форме — деепричастии.

Г е о р г е. И ничего не понял, держу пари.

И о н. Ты уже одно сегодня проиграл.

В и к т о р. На этот раз он выиграет. Я действительно мало что понял.

В а с и л е. Предлагаю выпить за поэзию.

И л я н а. Тсс. Помолчи.

В а с и л е. Почему я должен молчать? Не буду молчать. Да здравствует поэзия! (Иляне.) Ты хочешь, чтобы я произносил тост с пустым бокалом?

Иляна наполняет его бокал минеральной водой.

Это что такое?

Г е о р г е. Вода. Ха-ха-ха.

П е т р е (ликующе). Вот оно! Пожалуйста! Внимание, слушайте, как писала пресса: «Исключительный гол, из немыслимо трудного положения». Будьте любезны, «исключительный гол».

Г е о р г е. Положение немыслимое — стало быть, офсайд.

П е т р е. Те-те-те, господа, не будем путать божий дар с яичницей. Немыслимо трудное положение — это значит, что я стоял на земле только одной ногой.

Г е о р г е. Да, но она-то и была в офсайде. Читай датскую прессу.

П е т р е. Откуда ты взял датские газеты?

Г е о р г е. У одного португальского туриста.

П е т р е. Это розыгрыш, Георге, португальских туристов не бывает! Кто-нибудь из вас видел португальских туристов?

Г е о р г е. Спроси товарища генерального директора.

В и к т о р. Не приставайте ко мне, дайте спокойно поесть.

Входит  П у й к а, неся на подносе чашки кофе.

П у й к а. Кофе готов, прекрасный-распрекрасный, варила собственноручно! (Официанту.) Учтите, в ящике с сахаром — тараканьи следы… Кто хочет кофе?

И л я н а. Василе.

В а с и л е. Ничего подобного! Не хочу я кофе! Не нужен мне кофе!

И л я н а. Милый, помни, что ты мне обещал. (Дает ему чашку кофе.)

В и к т о р. Кофе слишком горячий, предлагаю немножко потанцевать. Давайте периницу!

О ф и ц и а н т. Танцуйте на здоровье, пленка поставлена.

В и к т о р. Предложение принято?

В а с и л е. Единогласно!

Г е о р г е. Откуда ты знаешь, ты что, успел посоветоваться с «группой товарищей»?

В и к т о р. Помолчи-ка ты, уксусная эссенция!

Г е о р г е. Есть помолчать!

В и к т о р. В конце концов, почему бы нам и вправду не решить этот вопрос демократическим путем? Кто за периницу? (Поднимает руку.) Ну?

«Голосует» только Василе и после некоторых колебаний Иляна.

Хорошенькое дело! Неужели вам не хочется плясать и целоваться под звуки периницы?

И о н. Не манит она, как раньше. Это танец не для семейных.

П у й к а. Тем, которые без жены, он, конечно, очень на руку.

И о н. Шш! Не лезь…

П у й к а. А вот и буду! Что с того, что он генеральный директор? Где ваша жена, товарищ директор?

В и к т о р. Эк чего! Далеко моя жена! На фестивале.

Г е о р г е. Еще бы! Раз она жена генерального директора.

В и к т о р. Опять ты задираешься? Она поехала не как жена, а как актриса.

Г е о р г е. Есть и другие актрисы.

В и к т о р. И они ездят.

Г е о р г е. Когда?

В и к т о р. В свой черед.

Г е о р г е. Вот в этом-то и суть.

В и к т о р. Может, и так, но мне неохота ссориться.

И о н. Да что там говорить, Ирина — выдающаяся артистка; какого черта…

Г е о р г е. Ну что ж, дорогие друзья, да здравствуют законные пути, только законные!

П е т р е. Смотри не споткнись на этих путях.

М а р а. Кому погадать на кофейной гуще?

Женщины удаляются в противоположный конец зала.

П е т р е. Почему вам доставляет такое удовольствие цепляться к людям?

Г е о р г е. Это не удовольствие, а долг. Дай вам хоть немножко воли, и вы такое натворите… Вот бы я посмотрел!

И о н. Боюсь, что мы тебе этого удовольствия не доставим.

Г е о р г е. Кто знает… Случается с такими, от которых меньше всего ожидаешь.

В и к т о р. А ты всегда ждешь.

Г е о р г е. Что поделаешь! Ваши грехи — мой хлеб. Я опасаюсь, что те, кто выглядит чистыми как слеза, на самом деле растят свои грехи незримо, запрятав глубоко от постороннего глаза: я таким чистым не верю и жду, пока не проступит пятно, пока они не выдадут себя с головой сами. Только тогда видишь, что они собой представляют и как их вывести на чистую воду. Дело своей жены я изучил досконально, строчку за строчкой, прочел все ее мысли, подшитые в деле, взвешенные в соответствии со статьями уголовного кодекса. Сомнения рассеялись, ошибка искуплена, ничего непредвиденного произойти не может, я знаю, как она рассуждает в каждую данную минуту и в каждой данной ситуации. Что касается вас, я жду. Вы смотритесь как ангелочки, но пока что вы не обозначены ни сносками, ни пометами.

П е т р е. А что это за штука, помета?

И о н. Филологическая выдумка. «С пометой» — понимай «аттестованный».

В и к т о р. Эти свои теории ты и публикуешь?

Г е о р г е. Если ты поможешь мне опубликовать роман…

В и к т о р. Дай мне его прочесть. Может, я пойму, как работа по редактированию определенной газетной рубрики смогла перевернуть мировосприятие редактора.

Г е о р г е. Она перевернула мое мировосприятие на триста шестьдесят градусов, вернув его в исходное положение, но только после того, как был пройден весь круг.

В а с и л е. Предлагаю выпить за…

И л я н а. Милый, успокойся, не вскакивай!

В а с и л е. Почему?

И л я н а. Ты обещал.

В а с и л е. Ты боишься, что я начну читать стихи? Не бойся. На вечеринках не читаю. На Новый год это, к несчастью, случилось, и…

И л я н а. И до утра никто не мог слова вставить. (Обращаясь к присутствующим.) Как выпьет, так сразу стихи читать.

И о н. И прекрасно, что же тут плохого?

В а с и л е. Там, где далма, стихам не место. Так говорит Иляна.

И о н. Но здесь же друзья, а не далма.

Г е о р г е. Давай, второй Аргези, смелее, что за жеманство!..

В а с и л е. Если вы так настаиваете… Я… я бы выпил еще бокал для храбрости и… и тогда…

И л я н а. Милый, перестань, хватит.

В а с и л е. Почему, дорогая? Разве ты не видишь, что ребята хотят меня послушать? (Пьет.)

И л я н а. Василе, прошу тебя…

В а с и л е. Это мои товарищи, они меня знают, знают, как я начинал, надо, чтобы они видели, что я перешел в другой поэтический возраст, надо показать им, что я покончил с осенними пейзажами и листочками, с томными романсами, разве я не прав? (Пьет.)

В и к т о р. Тихо! Внимание.

О ф и ц и а н т. Принести еще сифонов?

В и к т о р. Прекратить разговоры!

В а с и л е. Это стихи о молодости.

И л я н а. Василе, может быть, немножко попозже?

Василе не обращает внимания на ее слова и со стаканом в руке поворачивается то в одну, то в другую сторону, расплескивая вино.

П е т р е. Осторожнее, ты все разбрызгаешь!

В а с и л е. Прости, пожалуйста, бога ради, прости.

П е т р е. Ничего, пустяки.

В а с и л е. Да… (Читает.) «Из наслоенья лет и осени порывов…»

Г е о р г е. Ты же говорил, что с осенью покончено.

В а с и л е. Здесь другое, Георге, здесь дело не в слове, а в состоянии… (Читает.) «Из наслоенья лет и осени порывов рожден… (Забыл.) Рожден…»

И л я н а (подсказывает). «Поток…»

В а с и л е. «…Рожден поток, что в наше сердце хлынул. Разбив… (Забыл.) Разбив…»

И л я н а (подсказывает). «Разбив безмолвие…»

В а с и л е. «…Безмолвие… Разбив безмолвие…»

И л я н а (сквозь слезы). «Царившее, как бог».

В а с и л е. Иляна, не надо плакать, зачем ты плачешь, это же лучшее мое стихотворение, как я мог его забыть… «Разбив безмолвие… царившее, как бог…»

П е т р е. Смотри, у тебя опять льется из стакана.

В а с и л е. Извини, пожалуйста. Извините меня. Очень вас прошу.

Гонг.

11

В зале для танцев. С о ф ь я  танцует с  В а л е н т и н о м.

С о ф ь я. Знаете что? У вас очень ясные и смелые глаза.

Гонг.

12

В холле. П у й к а  изучает пятно на пиджаке  И о н а.

П у й к а. Какой позор! Это немыслимо, без пятна ты просто не можешь. Вот полюбуйся — новый костюм. Куртку отделал за неделю, а теперь и костюм замарал. Тебе нужен слюнявчик. Без него ты половину кладешь в рот, половину роняешь на пиджак.

И о н. Может, попробовать… бензином…

П у й к а. Какой, к черту, бензин! Это же подливка к далме — в ней и красный перец, и жир, и сметана.

И о н. Перец? В далме?

П у й к а. Надо же, он будет меня учить, как делается подливка!

И о н. Не то чтобы учить, но…

П у й к а. Где ты достанешь другой костюм? Как ты теперь будешь выглядеть, в чем ходить? Объясни мне, что будет?

И о н. Но ведь ничего не заметно…

П у й к а. Не заметно? Огромное пятно на самом видном месте, на лацкане, незаметно? И впиталось так, что хоть плачь, не выведешь, зубами не выгрызешь. Дай мне пиджак.

И о н. Как же я буду без пиджака?

П у й к а. Ничего, останешься в рубашке. Другие уже тоже разоблачились, даже генеральный директор. А я попробую вывести пятно тальком, может быть, найду на кухне тальк.

И о н. Ты же сказала, что даже зубами…

П у й к а. Ну так попробую, пущу в ход зубы. Твой лучший костюм! Три тысячи сто. Погубить за одну ночь! В жизни тебе теперь не видать костюм за три тысячи сто! (Выходит, продолжая ворчать.)

Входит мрачный  Г е о р г е.

Г е о р г е. Где Софья? Ты не видел мою жену?

И о н. Ее здесь не было.

Г е о р г е. Как сквозь землю провалилась! Ты что это в таком виде, распарился? (Идет по направлению к выходу. В дверях встречает Мару, пропускает ее и уходит.)

М а р а. Можно я побуду с тобой?

И о н. Побудь. Я не людоед.

М а р а. Ты разгорячился?

И о н. Вино…

М а р а. Это правда?

И о н. То есть?

М а р а. Ты уверен, что вино, а не пятно? Наверху, на левом лацкане?

И о н. Откуда ты знаешь?

М а р а. С юности. У тебя всегда бывало пятно на этом месте.

И о н. Ну так и теперь, на том же самом.

М а р а. Ты остался большим ребенком. За это ты и нравился мне когда-то: ты умеешь быть и сильным и беззащитным. Если уж что-то задумаешь, горы свернешь. Но никак не можешь не посадить на себя пятно.

И о н. Почему ты оделась, как тогда? Как в последний наш вечер?

М а р а. Не знаю.

И о н. Мара, это бессмысленно. Все теперь бессмысленно. Что тогда было? Игра.

М а р а. Конечно, игра, мы были детьми.

И о н. У каждого своя жизнь, Мара.

М а р а. Безусловно. И мы счастливы.

Из двери, ведущей в зал, входит  В и к т о р.

В и к т о р. Вы не видели моего шофера? Ни его, ни машины. А я оставил в ней сигареты… (Маре.) Это платье тебя молодит на десять лет! (Выходит.)

И о н. У меня то же чувство, что когда-то, в последний вечер. Чувство, что ты уйдешь. На этот раз, может быть, навсегда.

М а р а. Не надо было мне приходить. В этом нет никакого смысла. Зачем было приходить? Зачем видеть тебя снова?

И о н. Мара, теперь, когда я знаю, что не увижу тебя… много лет… может быть, никогда… я хочу тебе сказать, что… Я надеялся, что ты придешь и… объявление в газетах предназначалось для тебя. У меня были все адреса. А ты, зачем ты пошла к нашему каштану? Ведь это неправда, что ты «оказалась там случайно». Чтобы попасть туда с вокзала, надо сделать крюк в три километра.

М а р а. Когда я тебя увидела, мне пришлось вцепиться рукой в косяк двери, чтобы сдержаться и не повиснуть у тебя на шее…

При последних словах Мары в дверях появляется  П у й к а. У нее в руках, на вешалке, пиджак Иона, присыпанный тальком. Она замирает на пороге, прислушиваясь к разговору беседующей пары.

И о н. Когда ты вошла, я думал, небосвод обрушится.

М а р а. За все годы я ни разу не притронулась к этому платью. Я сказала себе, что надену его только ради встречи с тобой. Ради нашей встречи.

И о н. Нам обоим не хватило смелости тогда, десять лет назад, правда ведь?

М а р а. С тех пор прошло десятилетие или вся жизнь?

И о н. Боюсь, что вся жизнь.

М а р а. Я всегда опасаюсь мелодрам, страшусь показаться смешной, поэтому не спрашиваю, счастлив ли ты.

И о н. И я не задаю тебе этого вопроса, Мара.

М а р а. Как ты думаешь, после десятилетней разлуки мы имеем право на один танец?

И о н. Думаю, что да.

М а р а. Тогда пойдем, время ведь уже позднее.

Оба проходят в танцевальный зал.

Пуйка делает несколько шагов по комнате, дойдя до середины, садится на подлокотник кресла и начинает механически, как автомат, хотя в то же время тщательно и заботливо, стряхивать тальк с отворотов пиджака. Так продолжается некоторое время. Теперь пятна нет. Пуйка встает, хочет войти в танцевальный зал, но останавливается и стоит так, с пиджаком в руках.

Входит  В а с и л е.

В а с и л е (как бы в состоянии транса). Где Ион?

П у й к а (показывает на застекленную дверь). Там.

В а с и л е. Знаешь, уже рассветает, близится заря.

В дверях появляется  И л я н а. С немой надеждой слушает их разговор.

П у й к а. Знаю.

В а с и л е. Он обещал, что на рассвете даст мне ответ.

П у й к а. Он даст.

И л я н а. Замолви за нас доброе слово. Тебя он слушает.

П у й к а. Хорошо, замолвлю.

И л я н а. Не забудешь?

П у й к а. Нет.

В а с и л е. Еще немного. За лесом уже светает.

П у й к а. Да.

В а с и л е. Конечно, вот-вот наступит рассвет.

П у й к а. Вот-вот наступит.

Справа входит  Г е о р г е.

Г е о р г е. Вы не видели Софью? Я обыскал весь мотель!

С противоположной стороны входит  В и к т о р.

В и к т о р. Кому что-нибудь известно о моем шофере?

Виктор и Георге смотрят друг другу в глаза; у них такой вид, словцо они встретились впервые.

Гонг.

13

В приемной мотеля.

Входит  П е т р е  вместе с  о ф и ц и а н т о м.

П е т р е. Я разыскал ключ от читального зала. Посмотрим, что сообщала «Ромыния либерэ», от нее был тогда специальный корреспондент, он еще ходил в берете… Сейчас посмотрим.

О ф и ц и а н т. Не надо так близко принимать к сердцу, честное слово, не надо. Величайший гол, даже если и был офсайд. Главное — техническое исполнение. Честное слово, вот что важно.

П е т р е. Я вам покажу офсайд! (Обращаясь в зал, с угрозой в голосе.) Я вам покажу офсайд!

Гонг.

14

В гостиной мотеля.

В а л е н т и н  направляется к креслу, в котором сидит  В и к т о р, при этом он старается держаться как можно более прямо и с максимальным достоинством. Идет нетвердой походкой и натыкается на стул.

В и к т о р. Осторожнее, братец.

В а л е н т и н. К черту этот мотель «Veritas»!

В и к т о р. Что так, голубчик?

В а л е н т и н. Я таскал здесь кирпичи целое лето. Мы его построили, мы его теперь и разрушим. Мама ро́дная, дорого бы я дал, чтобы его никогда больше не видеть! Чтобы снова были только кирпичи и бревна!

В и к т о р. А ты — снова студент третьего курса.

В а л е н т и н. Да, ты, наверно, прав, дело, вероятно, в этом… Потому я так и ненавижу сей напыщенный кабак. Пью я здесь редко. И только поневоле. Лучшее в моей жизни — годы студенчества. Выгнав меня, вы остались далеко, в другом мире, а там, где были ромашки да заросли орешника, возникло это претенциозное и нелепое сооружение. Тьфу! «Veritas»! (Яростно пинает стул.)

В и к т о р. Выпьешь?

В а л е н т и н. Если господин генеральный директор угостит…

В и к т о р. Зачем паясничать?

В а л е н т и н. Чтобы дать тебе почувствовать. Чтобы ты почувствовал, что я существую. И что я опустился на дно. У меня есть гораздо более приличная одежда, я мог побриться, постричься, но я пришел таким, каким ты меня видишь. Чтобы вы видели, что я опустился на дно. Из-за вас, дорогие и уважаемые коллеги!

В и к т о р. Как тебе не стыдно.

В а л е н т и н. А тебе?.. Кстати, почему ты не просишь прощения? Я точно знаю, что ты ответишь: видишь ли, так, мол, и так… в определенный период были перегибы… в определенные годы допускались определенные ошибки… Что поделаешь, так было суждено, никто в этом не виноват.

В и к т о р. В случае с тобой действительно никакой ошибки не было. Ты купил дипломную работу. Разве нет?

В а л е н т и н. Так сказал бы и тот, кто на меня «настучал».

В и к т о р. «Настучал» или не «настучал» на тебя Георге, но работа все равно была не твоя.

В а л е н т и н. Не переиначивай. Это бесполезное занятие. Я давно отпустил вам все грехи.

В и к т о р. Оказывается, ты еще себя и жертвой считаешь?

В а л е н т и н. А как же? Разве не я писал лучше всех на факультете? Разве не меня печатали в семи газетах и журналах? Разве не у меня была постоянная рубрика и не мне предназначалась должность в местной газете?

В и к т о р. Кстати, какова судьба этой твоей должности?

В а л е н т и н. Обыкновенная. Ее занял Георге. Дай выпить.

В и к т о р. Попроси вежливо, а то ничего не получишь.

В а л е н т и н. Попросить вежливо? Ну уж нет, дружочек, это вы у меня кругом в долгу. Это вы погубили мою жизнь. Подайте же мне теперь хотя бы коньяку. Большой фужер!

В и к т о р. Ты сам погубил свою жизнь, умник! Ты воображал, что можно хватать все, что плохо лежит, и, если ты напечатал десять статей в семи газетах, диплом тебе подадут на блюдечке. На, пей.

В а л е н т и н. Дудки. Плати свои долги коньяком, я согласен, но не строй из себя щедрого и великодушного.

В и к т о р. У меня нет долгов.

В а л е н т и н. Есть, ты был секретарем факультетского комитета рабочей молодежи. Как раз тогда, когда допускались определенные ошибки.

В и к т о р. Но не по отношению к тебе!

В а л е н т и н. Прежде всего по отношению ко мне… Не нужен мне твой коньяк. Хоть я и пьяница, человек, опустившийся на дно, но у меня есть свое достоинство и свои деньги. На-ка, посмотри. (Открывает бумажник.)

В и к т о р. Ишь ты! Думаю, что отдельные ошибки и сегодня допускаются. Кто тебе дал такие деньжищи?

В а л е н т и н. Ну прямо, дал… Я не попрошайничаю. Я делаю деньги. Тружусь до кровавого пота. Прогуливаюсь, к примеру, по парку. Идет, допустим, гражданин Икс. Я говорю: «Извини, дорогой, за беспокойство, мне совсем не хотелось бы напоминать тебе одну старую историю с дипломом, который тебе писал я, но, видишь ли, я порабощен низменной страстью, и, когда мне не на что выпить, я теряю над собой власть и начинаю болтать бог знает что. На той неделе у меня было подобное кризисное состояние, и я, сам того не желая, вывел на чистую воду одного типа. Чтобы не получилось еще какой накладки, ты уж подбрось мне сотенку. Нет, нет, не сейчас. Когда мне понадобится. Я тебя предупрежу, будь спокоен, разыщу и предупрежу…» Так я мщу.

В и к т о р. А ты знаешь, как это называется?

В а л е н т и н. Знаю даже, под какую статью Уголовного кодекса это подпадает. Да только какой же дурак осмелится пикнуть?!

В и к т о р. Ты, видно, хорошо набил руку, так что пытаешься теперь и нас шантажировать.

В а л е н т и н. А что у вас попросишь? Свою жизнь? Чтобы вы помогли мне «начать все сначала», как в слезливых фильмах? Уже не выйдет, вы меня стукнули в самый ответственный момент. Это было все равно что зажать рот новорожденному в ту минуту, когда он собрался сделать первый вздох. В коночном итоге вы признаете свою вину, а я за это время опущусь окончательно, «конец второй серии, выход в боковую дверь». И даже если сегодня вы в этом еще не признаетесь, в глубине души вы все равно говорите себе: «Мы его уложили на обе лопатки, верно, тогда шел период очищения, чистки. Лес рубят — щепки летят…»

В и к т о р. Ты прячешься за историей, как заяц за кустами, чтобы оправдать собственные грехи. И сам поверил в свою легенду. А завтра ты и орден попросишь как человек, невинно пострадавший.

В а л е н т и н. И ты дашь мне этот орден. К тому времени ты станешь министром, у тебя для этого есть все данные; вспомнишь про товарища, которого вы прогнали с пятого курса, и скажешь начальнику своей канцелярии: есть такой несчастный, некто Валентин, дайте ему медальку какую-нибудь, чтобы он не говорил…

В и к т о р. Чего — не говорил?

В а л е н т и н. Кто его знает…

В и к т о р. Если ты к тому времени будешь знать, позвони мне — получишь свою медаль. Но ты никогда не будешь знать. Потому что тебе нечего знать.

В а л е н т и н. Ты думаешь, мне нечего сказать? Чтобы вы катились к чертовой матери. Такая формулировка тебя устраивает? Вот и все, что я имел в виду. (Съеживается в кресле и замолкает.)

В и к т о р. Что с тобой, у тебя в бороде слезы?

В а л е н т и н. Пустяки, коньяк пролился.

В и к т о р. Кончится тем, что ты станешь плакать коньячными слезами.

В а л е н т и н. Надеюсь, это будет коньяк пять звездочек.

В и к т о р. Ну а каково качество продукции, которой ты торгуешь на черном рынке?

В а л е н т и н. Не беспокойся, хорошее. Одна работа была даже удостоена премии на международном конгрессе.

В и к т о р. А почему ты их не публикуешь?

В а л е н т и н. Где?

В и к т о р. Да мало ли где. Даже мое управление имеет свой журнал.

В а л е н т и н. Это как понять — ты мне по-товарищески протягиваешь руку помощи?

В и к т о р. Понимай это как то, что мы печатаем хорошие статьи. И если твои таковы, как ты говоришь…

В а л е н т и н. Нет, тут мы с тобой не столкуемся, вы ведь платите один раз. А мои бедолаги клиенты — постоянно.

В и к т о р. Но так же не может продолжаться вечно.

В а л е н т и н. Я живу сегодняшним днем. А на сегодняшний день хватает.

В и к т о р. А зачем, собственно, ты сюда явился?

В а л е н т и н. Чтобы испортить вам удовольствие. Берегитесь, сейчас я приступлю к делу.

В и к т о р. Ты явился, чтобы встретить Эмилию.

В а л е н т и н. Боже милостивый, за какого мастодонта она вышла замуж!..

В и к т о р. Ты любил ее?

В а л е н т и н. Генеральные директора говорят только высоким слогом. Что значит «любил»? Мне нравилось быть подле нее, не больше. Но и в этом я ей никогда не признавался. Я не могу любить. И ненавидеть тоже. Мне очень хотелось вас ненавидеть. Я говорил себе, что должен вас ненавидеть. И вижу, что ничего из этого не вышло. Мне хочется вас всех обнять и расцеловать. Черт бы вас побрал! (Снова яростно пинает стул, хватает свой бокал и выходит.)

В и к т о р. Официант!

Появляется очень встревоженный  о ф и ц и а н т. Совершенно очевидно, что он подслушивал.

О ф и ц и а н т. Извините, бога ради, за инцидент. Клянусь честью, он попал сюда самовольно.

В и к т о р. Ладно, ладно… Скажите лучше, вы мою машину не видели?

О ф и ц и а н т. «Мерседес»? Мне кажется, на этой машине уехала одна из дам. Она говорила, что хочет подышать свежим воздухом.

В и к т о р. Какая дама?

О ф и ц и а н т. Прошу прощения, но я не вмешиваюсь в чужие дела.

В и к т о р. Ну хорошо.

Входит мрачный  Г е о р г е.

Г е о р г е. Виктор, дай мне хорошую сигарету.

В и к т о р. Я оставил сигареты в машине и… Шофер куда-то укатил, ненадолго конечно. Спроси в швейцарской.

Г е о р г е. Та-ак… Какой марки твоя машина?

В и к т о р. «Мерседес».

Г е о р г е. Сам водишь?

В и к т о р. Когда еду далеко, беру шофера.

Г е о р г е. А он за рулем не засыпает?

В и к т о р. С чего ему спать?

Г е о р г е. С некоторыми случается.

В и к т о р. Мой не уснет.

Г е о р г е (с надеждой). Он, наверно, старый, опытный водитель, привык работать и по ночам…

В и к т о р. Ничего подобного, ему двадцать шесть, хорош собой, пройдоха каких мало…

Г е о р г е. Ну почему вы, начальники, берете себе таких шоферов? Какое же вы после этого серьезное министерство? Пускаете, черт побери, молокососов за руль «Мерседеса», а еще генеральный директор называется! (Выходит.)

В и к т о р (пожимая плечами). Еще один чертыхается!

Гонг.

15

В холле.

И о н. Чего-то я все-таки не понимаю. Зачем ты тогда купил этот злополучный диплом?

В а л е н т и н. Какое значение это имеет теперь?

И о н. Может быть, и имело бы.

В а л е н т и н. Надо было меня тогда спрашивать.

И о н. Правильно говоришь. Мы должны были спросить тебя тогда… Хотя…

В а л е н т и н. Хотя работа была и не моя, это ты хотел сказать, да?

И о н. Нет, я хотел напомнить, что в действительности тебе задали этот вопрос. Но ты не ответил.

В а л е н т и н. Ты помнишь название тогдашней моей рубрики в газете?

И о н. «Синтагмы»{70}. Мы испытывали чувство, очень похожее на гордость, когда раскрывали утром газеты и находили твою очередную статейку. «Смотри-ка, — говорил себе каждый из нас, — это ведь наш однокашник, смотри-ка, он пишет все смелее, все талантливее…».

В а л е н т и н. Ты когда-нибудь задавался вопросом, что значит вести постоянную рубрику в ежедневной газете? Я бравировал, изображая из себя редкостный талант, говоря, что пишу статью за полчаса, пишу по вдохновению. На самом деле я трудился и мучился ночи напролет. Совсем не так просто быть умным и смелым, глубоким и естественным каждый день, изо дня в день; я был первым студентом в истории факультета, который вел ежедневную рубрику, даже наши преподаватели не смогли добиться такого — две-три недели, больше никто не выдерживал. Ты понимаешь, как я лез из кожи, как старался доказать, что Валентин может то, чего не смогли другие, а может он это потому, что ему есть что сказать и он умеет сказать.

И о н. Да, да, понятно, но я спрашивал тебя о другом…

В а л е н т и н. О «Валентностях метафоры», элементарной работе, которую я мог бы написать за три недели, подобрав карточки, скомпилировав то да се и слегка перекроив и переставив фразы… Мне казалось просто смехотворным заниматься такой ерундой в то время, когда я ночи напролет трудился в поте лица, бился над листом чистой бумаги, ища точные определения в оценке таланта поэта Икс, вновь открывая читателю забытое имя писателя Игрек, разоблачая дутую славу литератора Зет… и так далее. Вот я и заказал одному человечку сделать за меня работу, заурядную, вполне пристойную…

И о н. С какой точки зрения пристойную?

В а л е н т и н. С точки зрения Человечка. Вот, ты доволен?

И о н. Знаешь, Валентин, было бы лучше, если б ты все это объяснил нам тогда. В свое время.

В а л е н т и н. И что было бы? Вы бы все равно выгнали меня.

И о н. Да, но с другим настроем.

В а л е н т и н. Те-те-те! Разве приговоренного интересует, каким топором ему снесут голову?!

И о н. Может, ты думаешь, что нам вся эта история доставила большое удовольствие?

В а л е н т и н (с иронией). О, вы, конечно, очень страдали, сильно, глубоко и долго. Если бы вы знали, что да как, вы бы мне дали тот же пинок под зад, но не с ненавистью, а с любовью. Говорят, есть женщины, которые счастливы, когда мужчины от великой любви избивают их в кровь. Я не такой, Ион, я считаю, что удар — это удар. Не больше и не меньше.

И о н. Есть люди, которые, стукнув, тут же убегают. Ты же исчез, как только получил удар. Так вот, знай, что я тебя повсюду искал, спрашивал всех налево и направо, но ты как сквозь землю провалился.

В а л е н т и н (резко). Чего тебе, в конце концов, от меня надо?

И о н. Думаю, ничего… Стало быть, чокнемся.

В а л е н т и н. Этой же рукой ты голосовал тогда за мое исключение?

И о н. Не я один, все голосовали.

В а л е н т и н. Да, все — и среди них преподаватель, семь статей которого отклонили в той самой газете, в которой мне доверили вести ежедневную рубрику; среди них — однокашник, который ухаживал за Эмилией, да четверо-пятеро моих коллег, люто завидовавших моим успехам…

И о н. Что не меняет существа дела…

В а л е н т и н. Да, я купил дипломную работу, которую подал.

И о н. Вот то-то и оно! Чокнемся?

В а л е н т и н. А может, не надо?

И о н. Нда… Доставь мне все-таки это удовольствие.

В а л е н т и н. Вообще-то я пришел сюда, чтобы испортить вам удовольствие. С намерением перебить посуду, плясать на столе и вылить на голову Виктору бутылку мурфатлара{71}.

И о н. Почему же ты этого не делаешь?

В а л е н т и н. Сам себе задаю этот вопрос. Не знаю… Не могу.

Гонг.

16

В холле.

П у й к а. Девушка… Мне бы хотелось…

М а р а. Я вас слушаю.

П у й к а. Я простая учительница и…

М а р а. И любите Иона.

П у й к а (быстро подтверждает). Я всегда делала что могла… чтобы у него было все что надо, и… я всегда заботилась о нем и… Не отходила ни на шаг… Нянчила его и… Ни на минуту не расставалась с ним и…

М а р а. Зачем вы мне все это говорите?

П у й к а. Кому же мне еще сказать? Я боюсь, что вы знаете его лучше, чем я, что я в чем-то ошибаюсь — в чем?

М а р а. Вы когда-нибудь отдавали себе отчет в том, какая это сильная личность?

П у й к а. Но он даже пуговицы пришить себе не может. Заварить чай. Сменить перегоревшую пробку.

М а р а. И все-таки он сильный. Самый сильный на свете. Не нянчите его, как малое дитя, очень вас прошу, не нянчите; предоставьте ему свободу, не опекайте по мелочам, пусть сажает пятна, теряет пуговицы — а вы чистите, пришивайте, заваривайте, если хотите, чай, но не душите мелочами, не упрекайте в неумении и неловкости, он может сдвинуть горы, он — единственный среди нас, кто может совершить по-настоящему большие дела и которому суждено совершить поистине великие дела.

П у й к а. Но тогда я… какой смысл…

М а р а. Помогите ему стать самим собой.

П у й к а. Вы презираете меня, да?

М а р а. Нет, поскольку вы его жена.

П у й к а. Вы сами хотели стать его женой?

М а р а. Да, хотела. Но тогда у меня не хватило мужества. А теперь слишком поздно.

П у й к а. Можно я вам напишу? Когда мне что-нибудь будет непонятно, можно?

М а р а. Хорошо, напишите.

П у й к а. Ваши дети любят яблоки?

М а р а. Какие яблоки?

П у й к а. У нас — фруктовый сад. Хотите, я вам пришлю яблок?

М а р а. Хорошо, пришлите. Это все?

П у й к а. Нет… на самом деле я хотела попросить вас о другом. Но я не решаюсь.

М а р а. Знаю, вы хотели попросить меня уехать.

П у й к а. Но я не имею на это права.

М а р а. Имеете. Тогда, десять лет назад, я потеряла право остаться. Я собиралась уехать завтра, но теперь уеду первым утренним поездом. Только бы найти кого-нибудь, кто отвез бы меня на вокзал.

П у й к а. Пусть Ион отвезет. Он один способен пить и оставаться трезвым.

М а р а. Спасибо. Вас ведь зовут Пуйка, то есть голубка, верно?

П у й к а. Да, Пуйка.

М а р а. Я рада, что у вас такое имя. До свидания.

Гонг.

17

В холле.

В а с и л е. Ион, я тебя всюду искал.

И о н. Еще не рассвело.

В а с и л е. Я не об этом. Я хотел тебе сказать, что…

И о н. Кажется, я знаю…

В а с и л е. Ты не можешь знать. Я хотел тебе сказать, что… Я неудачник. Да, да, это правда, за десять лет я не опубликовал ни одного стихотворения. У меня иссяк запас, Ион, запас того, что сказать, и… и это все. Все на этом кончилось.

И о н. Я об этом догадывался.

В а с и л е. Может быть, и остальные…

И о н. Думаю, что и остальные.

В а с и л е. Вы слишком рано провозгласили меня гением. И вместо Нобелевской премии я редко-редко получаю ответ из редакционной почты.

На пороге как тень возникает  И л я н а.

И о н. Из-за этого ты и пьешь?

В а с и л е (подтверждает). Может, я совсем выдохся, Ион… и во мне ничего не осталось…

И о н. Все мы когда-то мечтали сделаться летчиками и моряками — героями вестернов. Ты мечтал стать королем в стране поэзии. Ты не добрался туда, Василе. Но если мы ошибаемся и садимся не в тот поезд, то не торчим потом, как растерянные идиоты, на конечной станции. Мы возвращаемся и садимся в другой поезд, в тот, который нам нужен.

В а с и л е. Я сказал тебе все, так было надо. Уже почти рассвело. Тебя обманывать я не могу.

Гонг.

18

В зале. Кресло — спиной к зрителям. Виднеется пара ног. В и к т о р  хочет пройти мимо кресла, но сидящий в кресле останавливает его.

В и к т о р. Что ты тут делаешь, борода?

В а л е н т и н. Жую, как заяц, спрятавшись за кустарник истории.

В и к т о р. Пусти, я пройду.

В а л е н т и н. Не-е… Имею вопрос. Этот ваш журнал публикует и фотографии авторов?

В и к т о р. Нет.

В а л е н т и н. А нельзя сделать исключение?

В и к т о р. Для кого именно?

В а л е н т и н. Например, для меня.

В и к т о р. Ну, знаешь ли, при такой бороде все равно трудно будет что-либо разобрать.

В а л е н т и н. Ввиду столь чрезвычайных обстоятельств я мог бы и побриться.

В и к т о р. А зачем, спрашивается?

В а л е н т и н. Чтобы все те, кто меня похоронили, узнали бы, что я еще дышу. И чтобы им икалось.

В и к т о р. Чтобы узнали все, твоей физиономии надо появиться по крайней мере четыре — пять раз.

В а л е н т и н. Это не проблема, я дам тебе четыре — пять статей.

В и к т о р. Без портрета.

В а л е н т и н. Не слишком заманчиво.

В и к т о р. Тогда с портретом, но при условии, что ты дашь мне и список.

В а л е н т и н. Какой такой список?

В и к т о р. Список твоих должников.

В а л е н т и н. Ах список… Без него я с голоду помру.

В и к т о р. Я найду тебе работу и возьму на свой кошт.

В а л е н т и н. Вот как, ты снова по-товарищески протягиваешь мне руку?

В и к т о р. Снова.

В а л е н т и н. Не-е. Вот теперь-то ты себя и выдал. На воре шапка горит.

В и к т о р. Думай что хочешь, упрямый осел. Мое предложение остается в силе.

В а л е н т и н. Слишком дорогая цена.

В и к т о р. Поразмысли хорошенько и реши.

В а л е н т и н. До утра подождешь?

Гонг.

19

В холле  П у й к а  и  Г е о р г е ходят взад и вперед. Слышится шум приближающейся машины. Оба замирают. Машина проезжает мимо. Пуйка и Георге снова шагают. Так повторяется несколько раз.

Г е о р г е. Где Ион?

П у й к а. Уехал с Марой. На вокзал.

Г е о р г е. Ах вот как. Но как же он сел за руль, он ведь немало выпил?

П у й к а. Все вы немало выпили. Единственный трезвый человек — шофер Виктора. Но он исчез.

Г е о р г е. Нда. Исчез.

П у й к а. Как бы чего не случилось.

Г е о р г е. Да пусть бы и случилось.

П у й к а. Что?

Г е о р г е. Ничего, я думал о другом.

Шум машины. Оба прислушиваются, пока шум не затихает вдали.

Гонг.

20

В другом зале.

В а л е н т и н. Дружище, доставай сотню.

О ф и ц и а н т. Какую сотню, о чем ты говоришь?

В а л е н т и н. Образцовые чаевые. Те самые.

О ф и ц и а н т. Господи, ну что ты за человек такой после этого, Валентин?

В а л е н т и н. Как видишь, большой человек. Сижу за одним столом с генеральными директорами! Ну, живо выкладывай денежки!

О ф и ц и а н т. А наши дорожки могут еще сойтись, господин Валентин…

В а л е н т и н. Ничего не известно. А пока давай сюда сотню! Я ее заработал своим трудом.

О ф и ц и а н т. А говорил, что в лотерею…

В а л е н т и н. Долго я буду ждать?

О ф и ц и а н т (протягивая ему деньги). Пожалуйста, господин Валентин. Такое со мной случается впервые.

В а л е н т и н. Ты еще совсем молоденький, пока у тебя борода отрастет, много чего увидишь. (Выходит.)

Официант остается стоять как вкопанный.

Гонг.

21

Зал мотеля. За столом.

В а с и л е. Эмилия, я тебя много раз видел по телевизору перед началом матча, когда исполняется гимн. Что ты чувствуешь, когда исполняют гимн?

Э м и л и я. Пробирает до глубины души, и слезы наворачиваются.

В и к т о р. За счастье, люди добрые!

В а с и л е. За здоровье!

И л я н а. Ну все. (Шепчет.) Хватит.

В а с и л е. Последний бокал.

Появляется с бокалом в руке  В а л е н т и н; делает попытку сесть около Эмилии, на место Петре.

В и к т о р. Здесь занято.

В а л е н т и н. Извините… (Эмилии.) Извини, пожалуйста.

Э м и л и я. Садись, Вал. Мой муж занят — роется в подшивках.

В а л е н т и н. Офсайда не было, можешь не сомневаться.

Э м и л и я. Будем считать, что не было.

В а л е н т и н. Как это ты меня узнала, такого бородатого?

Э м и л и я. Ты меня уже спрашивал об этом. По глазам узнала. Слегка потускневшим, но твоим.

В а л е н т и н. Что ты хочешь этим сказать?

Э м и л и я. Ничего…

В а л е н т и н. Хорошо, коли так.

В и к т о р. Друзья, светает.

В а с и л е. Многие лета-а-а! Все. Многие-е-е…

Слева входит  Г е о р г е, одетый по-дорожному.

Г е о р г е. Ребята, я неважно себя чувствую. Извините, но вынужден вас покинуть.

В и к т о р. Об этом не может быть и речи. Ты останешься с нами.

Г е о р г е. До свидания, ребята.

В и к т о р. Выпей рюмку, как рукой снимет.

Г е о р г е. Я ведь объяснил, мне нездоровится.

П у й к а. Охотно верю. Как же себя хорошо чувствовать, если…

В и к т о р. Тшш! Молчите!

Г е о р г е. До свидания.

В и к т о р. Свидимся через десять лет?

Г е о р г е. Свидимся. Непременно.

В и к т о р. Если появится Софья, что ей сказать?

Г е о р г е (потупясь). Что я жду ее.

П у й к а. Так вам и надо.

В и к т о р. Тшш! Я же просил тебя помолчать.

Г е о р г е. Да, так мне и надо. Я без нее не могу. Необъяснимо, но не могу. Может, потому, что она ставит под сомнение все, что я ей говорю. Странная жизнь Софьи научила ее сомневаться во всем. Окруженный со всех сторон сверхвыверенными материалами, любой газетчик — человек без колебаний. А вот сомнение восстанавливает его равновесие. Может быть, в этом объяснение, а может, и нет…

В и к т о р. Она вернется.

Э м и л и я. Конечно, ей просто захотелось подышать свежим воздухом.

Г е о р г е. Ей всегда нравились длинные черные машины. Она мечтала выйти замуж за начальника с черной длинной машиной.

В и к т о р. А у рубрики «явления, достойные осуждения» машины нет?

Г е о р г е. Есть, жалкая развалюха.

В и к т о р. Да она и не уехала на «Мерседесе». Она ушла пешком, ей захотелось пройтись.

Г е о р г е. Она просто ребячливая. Ей хотелось почувствовать, как мчится черный «Мерседес». Но ей не следовало это делать теперь. Перед вами. Я знаю, что вы думаете. Но Софья — хорошая женщина. Боюсь, я слишком подолгу держу ее дома взаперти… Слишком много рассказываю о своих правонарушителях. Каждый вечер обо всем, что случилось за день: растраты, изнасилования, кражи со взломом. Процессы, приговоры и т. п.

И л я н а. Вы дарили ей когда-нибудь цветы?

Г е о р г е. Какие цветы?

И л я н а. Ну какие-нибудь. Например, астры. Такие, как мы собирали здесь когда-то, десять лет назад. Разве мало на этом свете цветов?

Г е о р г е. Есть, наверно.

В и к т о р. Но они в другой рубрике, что ли?

Г е о р г е. Дайте чего-нибудь выпить.

В а л е н т и н. Я угощаю.

Г е о р г е. Я смешон, да?

П у й к а. Конечно, смешон.

В и к т о р. Тшшш! Замолчите наконец!

П у й к а. Я просто хотела сказать, что муж, который…

В и к т о р. Хватит! Где ваш собственный муж?

П у й к а. На вокзале. Он…

В и к т о р. Вот так-то… Знаешь, Георге, тебе совсем незачем уходить.

Г е о р г е. Может, я подожду в холле.

В и к т о р. Это было бы явлением, достойным осуждения.

Г е о р г е. Пусть так. (Выходит.)

Входит возбужденный  П е т р е, держа в руке газету.

П е т р е. А где Георге? Где этот тип, господа хорошие, который все надрывался про офсайд? Где он? Я хочу показать ему «Ромыния либерэ»! Показать ему, что пишет центральная пресса!

О ф и ц и а н т. Клянусь честью, пресса пишет, что это был бесспорный гол.

П е т р е. Куда же девался этот тип? Возьму его за шиворот и ткну носом в газету! Пусть не растаскивает мои голы, я их по́том зарабатываю.

В и к т о р. А не дурацким ударом с носка.

П е т р е. Не так ли? Разве нынче забьешь гол с носка?

Э м и л и я. Хватит, Петре. К черту этот твой гол!

П е т р е. Разве товарищ генеральный директор посылает к черту свое министерство? А мое министерство — это мой гол в Дании. И никто у меня его не отнимет, слышите, никто!

О ф и ц и а н т. Кто же может отнять гол, да еще такой редкостный гол. Пушечный удар с поворота без подготовки. Ей-богу, редкостный гол.

В и к т о р. Вы его забили, и довольно, чего вам еще надо?

П е т р е. Но разве вы не видите, что…

В и к т о р. Георге ушел, хватит, чего вы еще хотите?

П е т р е. Нарочно ушел, знаю я его.

О ф и ц и а н т. Такие вещи случаются, слово чести, случаются! Э-ге, сколько клиентов норовит уйти, не расплатившись по счету!..

П е т р е (ворчливо). Сидя в Совате, разглядеть офсайд в Дании, это надо же!

В и к т о р. Все приготовились? Бокалы наполнены?

В а с и л е. (с готовностью). До краев.

И л я н а. Ну что ж, выпьем! Последний бокал. А потом — последний танец. Следующий — через десять лет. Ваше здоровье!

Гонг.

22

В холле. Слышно, как подъехала машина. П у й к а  и  Г е о р г е  вздрагивают, направляются к двери. Входит  И о н. Пуйка облегченно вздыхает. Георге опускается в кресло.

И о н (закуривает сигарету). Почему ты ничего не спрашиваешь?

Пуйка пожимает плечами.

Ты впервые меня ни о чем не спрашиваешь.

Пуйка снова слегка пожимает плечами.

Скажи хоть что-нибудь.

П у й к а. Как тебе нравится сигарета… первая после стольких лет?

И о н. Не знаю. Я даже вкуса ее не чувствую.

П у й к а. Хочешь, пойдем туда?

И о н. Давай. Вероятно, это последний танец.

Слышен шум мотора. Георге вздрагивает. Машина проезжает мимо. И о н  и  П у й к а  выходят.

Гонг.

23

В зале.

Э м и л и я. Вал, когда ты побреешься, сфотографируешься, пожалуйста, пришли мне карточку. Хорошо?

В а л е н т и н. Почему ты хочешь, чтобы я сбрил бороду?

Э м и л и я. Мне кажется, она тебе больше не нужна.

В а л е н т и н. А зачем тебе моя фотография?

Э м и л и я. Кто его знает зачем!.. Так просто.

С бокалом в руке входит  И л я н а.

И л я н а. Знаете, Вал, я только с вами не чокалась.

В а л е н т и н. А зачем вам со мной чокаться?

И л я н а. Без особой причины. Потому, что я уже чокалась со всеми.

В а л е н т и н. Ну тогда давайте. (Чокается.) Ваше здоровье!

И л я н а. Василе!

Входит  В а с и л е. Тоже с бокалом в руке.

И ты не чокался с Валом.

В а с и л е. Я не решался. Он единственный, кто написал обо мне. Десять лет тому назад, в газете, правда в нижнем уголке полосы, но все-таки процитировал четыре строчки. Единственные мои строчки, которые были когда-либо процитированы.

В а л е н т и н (ворчливо). И этой рукой ты тогда голосовал?

В а с и л е (неожиданно трезво). А ты этой рукой написал, что я гениален?

Гонг.

24

В холле  Г е о р г е, один, прислушивается к шуму моторов. Машины проезжают мимо.

Гонг.

25

В зале для танцев. Танго закончено. П а р ы, обнявшись, замерли. Потом все сближаются в тесную группу. Никто не произносит ни слова.

Гонг.

26

Центральный зал. Утро. Стулья перевернуты. О ф и ц и а н т  убирает помещение. За портьерой обнаруживает букет подмаренников. Берет его, осматривает и выкидывает в ведро.

З а н а в е с.

Марин Сореску

ЛОНО{72}

Пьеса в трех действиях

Перевод К. Ковальджи и Л. Беринского

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ирина.

Дед.

Тетушка Аника.

Кума Иоана.

Титу Поантэ.

Сильвика.

Первая маска.

Вторая маска.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Вихрь. В полумгле  д в е  б е с ф о р м е н н ы е  ф и г у р ы  что-то бормочут. Шепчут монотонно, нараспев, в лад рокоту дождя — неизменному, проклятому.

Т е т к а  А н и к а  и  к у м а  И о а н а. Дождь перестал, дождь перестал, дождь перестал.

Т е т к а  А н и к а (шепча заклинания над большой куклой из необожженной глины, перевязанной за шею веревкой с многими узлами).

Слово в полет —

Пусть взойдет,

Пока ночь не придет!

Пена коня толченого,

Пена коня нетолченого,

Грузно,

Грузло,

Русло,

Гузно…

К у м а  И о а н а (над такой же куклой, вяжет узлы на конопляной веревке).

Дождь завяжу,

Где — не скажу,

Вот узелок,

Вдоль — поперек,

Наискосок.

(Другим голосом.)

Сгинь долой,

Связанный бечевой,

Брошенный на чулан

Да в траву-бурьян,

Залетным птицам,

Голодным волчицам,

Да в лес густой

С глаз долой.

Т е т к а  А н и к а. Смотри не сбейся.

К у м а  И о а н а (продолжая).

Не для сказу,

Не для сглазу,

Оговору,

Приговору

О ту пору…

Т е т к а  А н и к а. Сбилась! (Подхватывая заклинание.)

В лисью нору,

Лысу гору,

Как устанет-перестанет,

Как нагрянул — так отпрянет.

К у м а  И о а н а. Чур, куда тебя?

Т е т к а  А н и к а. Заткнись! (Продолжая.)

Дождь густой, не лей,

Не лей,

Ты не сито —

Поредей!

К у м а  И о а н а. Да не так же, не так!

Т е т к а  А н и к а.

Лучше суховей,

Чем на дно морей.

Палкой, палкой,

Домовиной,

И каталкой,

И дубиной!

Ой, краснотал,

Дождь перестал…

К у м а  И о а н а (вздыхая). Тяжкая наша работа, тетка Аника!

Т е т к а  А н и к а. Что уж тут, кума Иоана. Надо кого-то и на низовую работу. Не видишь? Чуть дело потрудней — все врассыпную, как куропатки. Заступ принесла?

К у м а  И о а н а. Там он! Где будем яму копать?

Т е т к а  А н и к а. Где ни копни — вода брызнет. (Берет заступ, откидывает землю.) Ох, тяжело ковыряться в корневищах. (Смеется.)

К у м а  И о а н а (берет одного из идолов, тычет во все четыре стороны).

Соси у востока,

Соси у заката,

Высоси, доченька,

Высоси дочиста

С белого севера,

С красного юга,

Пусть пересохнет

Черная вьюга,

Пусть пересохнет

След от копыта,

Пусть будет туча

В ларчик закрыта!

Ни дождинки!

Ни росинки!

Ни слезинки!

Гоп-гоп-гоп!

Сгинь, потоп,

Темень, дрызни,

Солнце, брызни,

Гоп-гоп-гоп!

(Прыгает на одной ноге. Тетке Анике.) Ты что? Заснула?

Т е т к а  А н и к а. Тяжело мне, кума Иоана! Плохо мое дело! Отродясь не хоронила я такую большую мамку дождя! Да и сил прежних уж нет!

К у м а  И о а н а. Эге! Нынче да силы прежние! (Хохочет.) На, держи! (Протягивает ей куклу и сама принимается копать.) Словно дорожку по воде прокладываешь.

Т е т к а  А н и к а. Золотые слова. На чем стала?

К у м а  И о а н а. На «солнце, брызни»…

Т е т к а  А н и к а (заклиная).

Солнышко-батюшко,

Не промочись,

Туч не коснись,

Вечно светись!

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Входит  Д е д, неся на спине крышку гроба.

Д е д. Мир царям с дождем пополам. Я тут как тут, дела идут.

К у м а  И о а н а (отбросив заступ). Не идут, как шли. Так прут, что не лезет…

Т е т к а  А н и к а. Кто не лезет, кума?

К у м а  И о а н а. Слово. Никак не лезет в заклинание. Эхе-хе…

Т е т к а  А н и к а. Коли, так угодно всевышнему, никуда не денешься!

К у м а  И о а н а. А что? Ты-то еще продеваешь нитку в иголку?

Д е д. Я гоняюсь за игольным ушком, как за калачом. Изведусь, а никак не поймаю. Потом все равно тычу иглой без нитки! (Вздыхает.) Эх, а все же не хнычу, как вы, молодежь. (Опускает крышку гроба наземь, замечает куклы.) Играете глиняными куклами? Повстречались кашель да прострел! Как вы отличаете батюшку-солнце от мамки дождя? И их двоих от вас двоих? (Садится на крышку гроба.) Вроде бы должно проясниться.

Т е т к а  А н и к а. Покуда не будет мамка дождя на сажень под нами — не перестанет лить! Как пить дать!

К у м а  И о а н а. В небе-то ни глазка.

Д е д. Ну, раз вы поколдовали, все уладится. Так уладится, что вовсе дождей не будет. И хлеб не уродится. Только бы вам не запамятовать, куда вы ее закопали… чтобы вытащить, когда понадобится. Как у вас с памятью?

К у м а  И о а н а. Не каркай. (Вместе с теткой Аникой вяжут узлы на веревке.)

Д е д. Повезло нашему селу! Есть у него две бабы, которые запросто распоряжаются ведром и непогодью. Как прознает начальство, так откомандирует вас и в другие места. Обмен опытом. Специалисты теперь всюду на вес золота.

Т е т к а  А н и к а. Ладно, божий человек, уж как умеем.

К у м а  И о а н а. А как повернется погода, мы сами готовы плясать, чтобы дождь призвать, поправить дело… (Смеется.)

Д е д. Э, я-то уж не увижу вас, перепоясанных лозами бузины, простоволосых… скачущих… (Подражая.)

Папаруда-руда{73},

Тресни, как посуда,

Дай дождя повсюду

И скоту и люду… ох… ох…

Т е т к а  А н и к а (копая). Ох и колет же в боку! Нужны срочные меры. Пока нас не залило. Гляди, как завалим ее землей — потоп захлебнется. Попомни мое слово… (Закапывает.)

К у м а  И о а н а. Надо хорошенько затоптать.

Д е д. А мне уже солнечный луч кольнул. Сюда, в локоток.

Т е т к а  А н и к а. Смейся, смейся. Дела-то — хуже не придумаешь.

Д е д. Я и говорю. Грянет… засуха.

К у м а  И о а н а. Ну, тетка, хватит плясать. Она теперь и носа не высунет.

Т е т к а  А н и к а. А батюшку-солнце сюда вот, на славное местечко. Посторонись, дед. Отскочи. Стал как бревно поперек дороги!

К у м а  И о а н а. Расселся, словно сам батюшка-солнце!

Обе ставят куклу повыше.

Сейчас, сейчас улыбнется.

Т е т к а  А н и к а. Зубки покажет!

К у м а  И о а н а (буднично). Была ты на базаре?

Д е д. Я был. Не видите? Купил порося — и копейка вся!

Т е т к а  А н и к а. Хорошие доски. Забор чинить будешь?

Д е д (двусмысленно). Новый сделаю. Поуже.

К у м а  И о а н а. Эх, теперь только бы перестало лить!

Т е т к а  А н и к а (глядя в небо). Льет как из ведра!

К у м а  И о а н а. Мир весь вымок.

Т е т к а  А н и к а. Копыта скотины — и те насквозь промокли.

К у м а  И о а н а. В коровьем вымени молоко с водой смешалось…

Т е т к а  А н и к а (приплясывая на могиле мамки дождя). Да, срочные меры. (Деду.) А дочь твоя, говорят, забрюхатила?

Д е д. А как же, рожать будет.

Т е т к а  А н и к а. То-то же. А она на завалинке спала. И ее из ведра окатили.

Д е д. Не говори! Несколько раз ей баньку устроили. Гонялся муж ее с дубинкой за обидчиками, куда там! А она ему: «Брось, дорогой, раз уж я решила остаться в деревне, то надо вкусить ее самобытности!»

К у м а  И о а н а. Красиво говорит девка, ничего не поймешь. Но детвора по ней сохнет. А коли ученики ее любят, значит, и понимают…

Т е т к а  А н и к а. Нынешний свет! Не тот он уже, не вернет тебе словечко дедово, но повернет его так и разэтак… словно свинья тыкву. Чтоб хоть что-нибудь уразуметь. Одежду нашу уже не носят. Не соблюдают шальной понедельник, понедельник перед Русалиями{74}. Постов не держат. Ничего не держат! Потому и не кончается…

К у м а  И о а н а. Кости и те вымокли, хрящиками стали, слышь ты…

Д е д. Хоть бы одну настоящую засуху еще застать… Увидеть землю в трещинах от жажды… знаешь, как птенцы разевают клювики, когда мать летит с червячком. И подсолнух пожухлый, с рыжими листьями… И трещины в долине, как после землетрясения. Дожить бы! Эх!

Т е т к а  А н и к а. Брось, ты не завтра помирать собираешься. У тебя никак здоровая болезнь. (Смеется.)

Д е д. Завтра? Завтра — нет. А что сегодня?

Т е т к а  А н и к а. Вторник.

Д е д. Вот! Тот самый вторник. Все мужики в нашем роду отошли во вторник… А бабы… как попало. Таковы уж вы, бабы.

К у м а  И о а н а. Эй, дед, не задевай нас. Мы в преклонных годах, грехи наши тяжкие. Скрипим — не поймешь с чего да откуда.

Д е д (подымает крышку гроба и собирается уходить). Значит… вторник.

К у м а  И о а н а. Послевторник, после дождичка в четверг.

Т е т к а  А н и к а. Постой, дедушка, погоди. Пусти и нас под крышу. (Берет заступ.)

Д е д. Валяйте да побыстрее… уже вторник начинается…

К у м а  И о а н а. Сейчас, еще разок потопчу проклятую. (Пляшет на месте, где захоронена кукла. Заклинает.)

Одной ногой обутой,

Другой ногой разутой

Ходила ты,

Погибель злая.

(Падает на колени.)

С тростником себя сравнила ты,

Погибель злая,

В поток бегущий загляделась ты,

Погибель злая,

В болоте искупалась ты,

Погибель злая.

(Бьет земные поклоны.)

Беленой объелась ты,

Костью подавилась ты,

Все-то преступила ты,

Погибель злая.

(Бьет земные поклоны.)

Д е д. Быстрей. Напомни ей, чтоб ложку вечером в горшке не забыла, а то бессонница замучит. Ха-ха!

К у м а  И о а н а. Выйдешь, когда мы тебя вынем! (Тяжело бежит за остальными.)

Д е д (держа крышку на плечах, как стреху, под которой укрылись бабки). Чтоб не прознали как-нибудь, что это вы завязали тучи, загнали их в бочку. Ну и попадет же вам! Что вы сторожили раньше?

Т е т к а  А н и к а (вздыхая). Господи, что за холод!

Д е д. А ну, постойте! (Кладет крышку наземь и честит их.) Уж не наоборот ли вы заговаривали ливень? Кажись, еще пуще разгневали непогодь…

К у м а  И о а н а. Не балуй языком — подавишься. (Тетке Анике.) А ты еще попробуй, есть еще заговор… наговор… отговор…

Т е т к а  А н и к а. Ладно тебе. Дело пойдет на лад.

Д е д. На лад, вестимо. Не на разлад же. Главное не простыть.

К у м а  И о а н а. Земля-то вся простыла!

Т е т к а  А н и к а. Подними-ка свой навес!

Д е д (взваливает крышку на плечи, бабы лезут под нее). Хоп! Что-то она потяжелела.

К у м а  И о а н а. Ты что делаешь, богатырь? Не качай… прямо льет со стрехи. Платок жалко…

К у м а  И о а н а  и  Т е т к а  А н и к а. Дождь перестал! Дождь перестал… Дождь перестал…

КАРТИНА ВТОРАЯ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Через неделю. Полянка в лесу. Посреди нее — вековой дуб с огромным дуплом. Изредка молнии. Дождь все льет. Появляется  Т и т у.

Т и т у (поскользнувшись). Гляди, я еще скольжу куда-то…

Г о л о с  С и л ь в и к и (за сценой). Э-гей, остановись!

Т и т у. Если остановлюсь, налетят дятлы… подумают, что я дерево. И начнут долбить… чтобы спрятаться… ведь только мы и остались целыми…

Г о л о с  С и л ь в и к и. Как ты думаешь, день сейчас или ночь?

Т и т у. День… это точно. Раннее утро. Теоретически, конечно. Уже с неделю не видно в двух шагах.

Г о л о с  С и л ь в и к и. Слышишь — перепелка!

Т и т у. Что-о?

Г о л о с  С и л ь в и к и. Сова.

Т и т у (прислушивается). Слышу.

Г о л о с  С и л ь в и к и. Она думает — ночь. Вот и накликает беду.

Т и т у (смеясь). Значит… мнения относительно времени у птиц разделились.

Г о л о с  С и л ь в и к и. Все грибы своими шляпками приветствуют бурю. (Смеется.)

Т и т у (серьезно). Если ливень не перестанет, у тебя также вырастет шляпка и ты превратишься в грибочек…

Г о л о с  С и л ь в и к и. В поганку?

Т и т у. Да нет. (Смеется.) В боровик!

Г о л о с  С и л ь в и к и (испуганно). Господи! Ветер узлом завязал шею аисту!

Т и т у. Птенцы падают из гнезд…

Г о л о с  С и л ь в и к и. Злой, пакостный Змей косит по тучам… Стеной ложатся полосы ливня…

Т и т у. Где ты? Долго тебя ждать?

Г о л о с  С и л ь в и к и. Я пошла той стороной…

Т и т у. Женщина должна следовать за мужчиной… (Видит дупло.) Смотри, что дятлы сработали! Сильвика, Сильвика!

Г о л о с  С и л ь в и к и (испуганно). Я все сбиваюсь с пути… Надо держать тебя за руку. Теперь мы будем держаться за руки. Всю жизнь.

Т и т у. Это — главное условие.

Г о л о с  С и л ь в и к и. Если за кого выйдешь… привяжешься к кому… значит, он тебя и ведет… сюда или туда?

Т и т у. Сюда… и бегом, бегом. Угадай, что я нашел?

Г о л о с  С и л ь в и к и. Что, счастливец?.. После того, как ты нашел меня, все остальное — пустяки.

Т и т у. А ты призадумайся — чего нам еще не хватало?

Г о л о с  С и л ь в и к и. Нам? Не хватало? Ничего. А, кажется…

Т и т у. Кажется — что?

Г о л о с  С и л ь в и к и. Ну, материального благосостояния…

Т и т у. Угадала, дома. Благосостояние начинается с дома.

С и л ь в и к а (вбегает). Дом готов?

Т и т у. Вот ключи. (Показывает на дупло.)

С и л ь в и к а (дуется). Это для бабы-яги.

Т и т у. Невелика разница.

Смеются, бегают вокруг дуба.

С и л ь в и к а. Когда наконец улитки высунут рожки? Возьму и наставлю их тебе…

Т и т у. Стоп, так не шутят.

С и л ь в и к а. Обиделся? Эх ты, улитка. Выполз из своего домика, а теперь не найдешь его. Разбил его святой Илья, ударив огненным бичом. А разве ты не равлик-павлик{75}? (Оглядываясь.) Как в сказке. Вот-вот и семь гномов появятся. Ступая по листочкам, лапоточки из листочков.

Т и т у. Сами не объявятся… Нам надо постараться сделать их.

Оба смеются. Слышны крики. Сильвика и Титу забираются в дупло.

С и л ь в и к а. Ладный домик, деревянный.

Т и т у (беря ее руку). Дай прочту твое счастье по ладони… при вспышке молнии.

Молния, гром, крики.

С и л ь в и к а. Верно, рухнула дамба. (Прислушивается.) Господи помилуй.

Т и т у (целуя ее). Чего бояться?

С и л ь в и к а. Будто кто на помощь зовет.

Т и т у. Если б ты так кричала, я бы подумал — роды!

С и л ь в и к а. Так уж и сразу. От одного поцелуя? А впрочем… Сегодняшние мужчины торопятся стать папочками. (Тянет его из дупла.) Жадность — это порок… Мама сказала бы, что и день-то постный…

Т и т у. Разве сегодня не вторник?

С и л ь в и к а. Именно.

Т и т у (сбитый с толку). Разве по вторникам… не до сласти?

С и л ь в и к а. Гляди-ка, все всё знают… Давай по-другому: ты любишь меня или нет?

Т и т у. По-другому… Мда.

С и л ь в и к а. Да. Словно кашу жуешь…

Т и т у (кричит, покрывая гром). Даааа! Гром мешает мне объясниться. Даааа…

С и л ь в и к а. Хватит! Поняла. Если, значит, я тебе нравлюсь, пойдем.

Т и т у. Я не успел погадать на ладони, куда ведут наши пути.

С и л ь в и к а (указывая рукой). И сюда и туда. А куда не ведут?

Т и т у. Я заметил, у тебя очень разборчивый почерк… на ладони.

С и л ь в и к а. А какие там буквы, печатные или от руки?

Т и т у. Хоть ликбез проводи по твоей руке… по линиям счастья. Будто вижу деда Георге, по прозвищу Горох, читающим по слогам: О-и, ой!

С и л ь в и к а (серьезно). Брось, как бы нам не пришлось крикнуть «ой»!

Т и т у. Наши предки расписывались на песке. (Подражая.) «Саву Тэгэрыла, свободный крестьянин, предок твой…».

С и л ь в и к а. Ох, от наводнения все буквы в селе сотрутся… Хватит. Мы отдохнули, помечтали… все!

Т и т у. Верно. Мы бы уж давно добрались до плотины…

С и л ь в и к а. Повезло нам, что не все влюблены.

Т и т у. Мы соорудим плотину, как этот дуб.

С и л ь в и к а. Нет! Выше его. Чтоб встал перед ней поток, как баран перед новыми воротами…

Выбегают смеясь. Некоторое время сцена пуста. Буря упивается собой. Появляется  Д е д.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Д е д (с трудом передвигается. Замечает дуб, идет к нему с передышками). Вот он, рукой подать… а словно в десяти верстах. Тьфу! Кошка перебежала дорогу. Или это молния? Могла быть и кошка и молния. Боже, глаза совсем ослабели, кошку от клубка не отличают, кудель от тучи, а тучу от неба, иду почти на ощупь… эй, кум, давай, сыпани молниями, освети все уголки, чтобы я видел мир перед сотворением… (Смеется.) Да, да, перед сотворением… (Задумался.) Не пускайте ребенка до года глядеться в зеркало… не то сглазит сам себя. (Смеется.) Может, и меня кто сглазил… Слышь, как ноги волочатся, шлепают, словно за собой волоку два жернова… (Поскользнувшись, падает. Лежит и несколько раз воет по-волчьи. Потом приподнимается.) Чтоб не сказать, дескать, зря упал. Коли уж проделал путь до земли, хоть на вершок войди в нее…

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Появляются  Т и т у  и  С и л ь в и к а, держась за руки, мокрые, взъерошенные.

С и л ь в и к а. Бац. Опять к дуплу вышли. Как нас буря крутит — точно в водоворот попали.

Д е д (замечая их). Будет еще лить, если олухи путаются в трех соснах. (Громко.) У-у!

С и л ь в и к а (испуганно). Волк!

Д е д (вставая). Не волк, а другой толк.

С и л ь в и к а (радостно). Дед! Откуда ты здесь, дедушка?

Д е д. А я иду где помягче. Чтоб и другим путь был. Ого, ну и грохочет, не запинается! В такую пору немудрено, что я стал смахивать на старого хромого волка. Что подумают предки? Они меня сочтут всамделишным чудовищем.

С и л ь в и к а. И это беда?

Д е д (печально). Да, никто мне и шутки не отпустит у одра. Так и лежать буду, сжав губы.

С и л ь в и к а. Опять молния. (Смеется.) Как быстро господь по небу расписывается.

Т и т у. Природа по небу.

С и л ь в и к а. Господь — по природе…

Т и т у. А теперь хряснуло где-то.

Д е д. Нет, это черт. Не умеет расписываться и прикладывает перст. Ой-ой!

С и л ь в и к а. Браво, дед, похлеще нас сказал. А почему стонешь?

Д е д. Мир стар, очень стар. Пора кой-кому и на покой.

С и л ь в и к а. Вот уж неправда! Мир свеженький, не видишь? И мокрый весь. Еще не обсох.

Д е д. А я к речке поплелся. Прослышал, будто там все ключом кипит.

С и л ь в и к а. Как горшок с похлебкой, которая выкипает.

Д е д (скользит и опять падает). Что-то меня все к земле тянет. Хорошо еще, ветер землю чисто подмел.

Т и т у. Мы тебе поможем.

Д е д. Нет! Домой сам дойду, это под гору. Не пойду уже к реке. И с чего это я шел туда? Вспомнил! Если дочку мою встретите, пусть бросает все дела, все как есть. И пусть домой спешит, гости пожаловали.

С и л ь в и к а. В такое время?

Д е д. А как же? Та уродина… А вы не собираетесь, как тетка Аника и кума Иоана?

С и л ь в и к а. Что?

Д е д. Колдовать. Дождь заговаривать. Набрел я на них на той неделе… куклами орудовали. По-ихнему выходит, что сегодня полагается греть пузо на солнышке…

Т и т у (смеясь). Мы — свою дамбу, они — свою…

С и л ь в и к а. Наша-то каменная.

Д е д. Да, а они решали вопрос со святыми напрямую, через голову местных властей. (Смеется.)

С и л ь в и к а (встревоженно). Мы и впрямь наткнулись на две куклы, их несло, как скорлупки, в водоворот…

Д е д. Коли хотите мне подсобить… то дайте мне хорошенького пинка. Я остановлюсь как раз у калитки. Так будет быстрей. А то вышел из дому и не по душе мне, что вижу. Лучше зажмурю один глаз и буду глядеть, как петух на коршуна…

С и л ь в и к а (показывая ему дорогу). Вроде ветер поутих. В два счета доберетесь до завалинки. Одежу смените, чтоб воспаление легких не схватить.

Д е д (уходя). Кто под гору, кто в гору, но не забудьте, что пополудни…

Т и т у. А что ожидается пополудни?

Д е д. Великий переполох. Полечу кубарем. (Уходит.)

С и л ь в и к а (расплакавшись). Деды наши…

Т и т у. Кубарем…

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Ливень, гром, молния, ветер. Скользкая проселочная дорога. Деревья, вырванные с корнем, преграждают путь. Идущая к дому  И р и н а  кажется единственным живым существом на свете. Или последней беременной женщиной, на чьих плечах — непомерная забота о продолжении жизни. Ее следы пропадают в грязи, она пугается того, что не оставляет следов. Дождь кажется извечным.

И р и н а (подбегает, становится под дерево, ее волосы и платье вымокли, она возбуждена тем, что участвует в стихийном событии). Какое водное царство! Просто слюнки текут. Водяной набрал в рот воды. Тучи мне в рот набились, когда гром гремит, зубы стучат и дробятся… Сколько в мире коренных зубов вырвала эта буря… невиданная. В памяти зуб на нее будем иметь… (Оглядывается.) Хоть бы одно сухое слово. (Ищет.) Потоп! (Смеется, передразнивает.) Еще не успел сойти первый потоп, дно морей и океанов еще дымилось зеркалами, когда черт решил спустить с цепи второй потоп. Слишком уж благочестив стал мир… Так, наверное, запишется в грядущей Библии. (Смеется, блестя зубами.) Хорошо смеяться в бурю, зубы блестят, если красивые. Красиво смеяться в бурю, блестя красивыми зубами. Вот как я себя хвалю. (Серьезно.) Вокруг меня происходит… бог весть что. И я… словно плыву по волнам… по морям, по океанам… Тсс! Что-то прошелестело… (Прислушивается.) Да, шевельнулось… своими ушами слышала. (Кричит.) Кто здесь, а? (Вздрагивая.) Опять… Как лист… или глаз, когда открывается. Чувствуешь веко… Стой! Стой, стрелять буду! (Делает охотничий жест.) Должно быть, заяц. Сейчас позову охотников. (Громко.) Охотнички, сюда! Здесь что-то шевелится. Может, крот в земле? Чувствую какие-то движения… испуганные, живые… Вот и сейчас. Ох, я вся дрожу… Кто это так нагло воспользовался погодой? Что задумал? Что вообще задумано? Правду сказать, я счастлива, да, вот слово. Странное счастье, необъяснимое… счастье какого-то потрясающего напряжения… почти как тогда, когда я была малюсенькой, глупой, изнеженной и… в материнском чреве. Да, да, изнеженной, но не такой уж глупой. (Делает нервный жест рукой.) Но теперь не время для воспоминаний. Таких воспоминаний. Однако чем объяснить такое состояние… почти совпадающее с тем? Ладно, глупости. Пора домой, темнеет. Я хотела сказать — выключается небесное электричество…

Вспышка молнии.

Вот, пошло мигать… (Идет, с трудом делает несколько шагов. Замечает огромный дуб с огромным дуплом, где можно уютно устроиться. Изучает дупло.) Из этого древа… только что гроб вылетел. Вылетел вовремя, оставив место, пригодное для полноты жизни. (Смеется, вспоминает, что беременна, склоняется ухом, словно хочет прослушать свой живот. Затем осторожно забирается в дупло.) Ну кто ты там? (Смеется, передразнивая.) Если ты потоп… пожалуй сюда, в ковчег! (Высовывает руку.) Еще льет… никак не перестанет. Я-то думала, что, как заберусь сюда, дело примет другой оборот… даст мне, так сказать, плыть посуху… (Высовывает другую руку.) Разверзлись хляби небесные! (Задумывается.) Может, никогда не перестанет… Может, никогда и не переставало… (Устраиваясь поудобнее.) Теперь в самый раз немножко пофилософствовать… здесь идеалистически… там материалистически… (Смеется, дрожа от холода.) Мне просто повезло с этим дуплом, ей-богу. (Печально.) Нет, тогда я была в самой природе… теперь в этом несчастном дупле, из которого вылетело… что-то… (Вспоминая.) Тогда был ласковый свет… я вбирала его кончиками пальцев… всей кожей… Плыла! (Печально.) Я не плыла с тех пор… с тех пор я не… плыла, не вбирала свет, локтем, коленями. Не пролетала в бесконечности… без всякого труда. Я не… (Смеясь.) Я, пожалуй, единственное существо на свете, во всяком случае единственное в селе… в крайнем случае единственное в этом дупле… единственное существо, у которого есть воспоминания… еще до рождения… (Прозаично.) Вот тут и странность. Я сказала и мужу моему… перед свадьбой: «Знаешь, у меня бывают видения». Он спросил: «И часто?» «Нет, не бойся, они — не то, что ты думаешь… Порою, не знаю, как объяснить, но когда тишина… или дождь…» (Смеется.) Он сказал, что я играю с воображением, когда все вокруг в созидательном порыве. А воображение разве не порыв? «Тешишься вымыслами, дорогая. Пора помаленьку взрослеть… расти вместе с эпохой». (Смеется.) И вот я выросла, повзрослела, вырос и живот… повзрослел и он, бедненький. Можно сказать, созрел. Дождь — оттого и приходят в голову шальные мысли. Впрочем, не выдумка — пережитое… (Меланхолично.) Я жила полной жизнью до рождения. Потому боюсь… быстро состариться… израсходоваться до времени. Там, в раю… (Громко и четко.) Я была в раю… все мы приходим из рая… Пешком… ползком… (Обнимая ствол.) Мама! Мама, — то есть нет: мать-природа! Как чудесно в дождь на твоей груди. (Сухо.) Но вот вопрос: надо с тобой расстаться, вернуться в дом родной… дом… домик. Отдохнем маленько и тронемся в путь, пешочком… (Прислушивается к дождю.) Пожалуй, счастье, охватившее меня, такое внезапное, оно не мое, а — его. (Поглаживая живот.) Я залита его счастьем… потому мне так хорошо.

Молния, гром.

Что с того, что дамба грозит обрушиться. Все люди там, на реке, у дамбы. Положила и я свой кирпич… (Смеется.) На самом деле — камешек. Нашла его… в туфле… Мне не разрешили поднимать тяжести. Руками на меня замахали: беги, мол, домой, без тебя справимся. Есть кому строить. У тебя другое задание… Словно родить — значит выполнить задание. Дело. Чудаки — мужики! Может, мой долг и в том, чтоб укрепить дамбу, преградить поток… (Другим тоном.) Как-никак движение облегчает роды. Сегодня я всласть подвигалась, если сегодня рожу… (Печально.) Кончится счастье того, кто будет мне сыном… и будет скорбно мне, вывернутой наизнанку! (Сосредоточась, как в трансе.) Я помню, помню… я почувствовала за несколько дней… Впрочем, какие там дни, я иначе измеряла время — может, ресничками по материнскому чреву отмечала свой рост… Я почувствовала — происходит что-то. Нечто вроде болезни. Меня пронизывала дрожь… дотоле неведомая… (В страхе.) Это была смертная дрожь… потому что до того я была бессмертной… Словно что-то вращалось вокруг меня. Я лишилась способности свободно парить в пространстве, я падала… падала… падала. И вдруг катастрофа… полное падение. (Со стоном.) Говорят, мать меня тяжело рожала… Да, я отлично помню то потрясение… Может быть, инстинктивно я не хотела рождаться, привыкла к раю, к бессмертию… Глупости, как сказал бы муж, — «предродовой бред». Но здесь, в этом дупле, я могу говорить начистоту… (Улыбаясь.) Природа — тоже мать, может войти в мое положение. (Другим тоном.) Я себя увидела в капельке, когда блеснула молния. (С грустью.) Увы, я перестала уже быть красивой… Беда! Женщина должна быть красивой до последнего мгновения. Отец собирается умереть — как я покажусь ему в таком виде? Уйдет с дурным впечатлением из этого мира. Сыночек мой откроет глаза, увидит чудище, бабу-ягу — и испугается. Впрочем, не так уж я страшна; вчера еще все мужчины смотрели мне вслед. Кроме моего мужа, который оглядывался на других… Так я думаю, сама не замечала… а теперь он сражается с волнами. Я умоляла его не рисковать, не заплывать на лодке далеко. Знает ведь, в каком я положении. Знает, в каком состоянии отец. Бедный отец! Не будь его болезни, я бы еще побыла у дамбы. Положение отчаянное. Люди все в отчаянии. Кроме него! Хотя… (Чувствует боль, кладет руку на живот.) Боже! Беда не приходит одна. Он беспокоится. Ему не терпится увидеть мир, удостоиться судьбы. Иметь имя. Он вертится, поворачивается лицом к стене и не желает… умирать. (Объясняя.) Я об отце теперь. А раньше говорила о ребенке. Что за черт, почему, я их путаю. Теряю нить. Да. Нет, теперь прошло. Но лучше бы смыться отсюда, хоть здесь и тепло и уютно. Есть же у нас дом… пусть даже и вверх дном. (Серьезно.) Все еще льет как из ведра. Тучи низко, дикие гуси пытались вынырнуть из них, поплыть, но захлебнулись. Глубина тучи не меньше десяти километров. Скользишь на каждом шагу. Земля потекла? Надо поберечь грудь, чтоб вода не попала… в молоко. Только этого не хватало! Первым делом его будет… проблема питания. (Придирчиво осматривается.) Есть ли у меня грудь? Будет ли он доволен? (Робко, с оглядкой выходит из дупла. Как только доходит до следующего дерева, дуплистый дуб вспыхивает от молнии и горит, как свеча.) Господи! Прямо не верится… Он ждал, пока я уйду, чтоб загореться… и умереть… Для кого зажигаются такие гигантские свечи? Напрасные старания. Меня ничего не коснется. Пока мне это дело предстоит. Существует солидарность начатых дел, которые должны завершиться… (Улыбаясь.) Солидарность беременных дел… Останься я в дупле, молния миновала бы дуб. Да, я уверена. (Поглаживая живот.) Пойдем, деточка. (Громко.) Солидарность всего, что рожает… помоги мне!

Гром, молния, И р и н а  удаляется, скользя.

КАРТИНА ВТОРАЯ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Интерьер крестьянского дома. Две комнаты, обставленные по-разному. Одна — для молодоженов, другая — по старинке. Между ними сени. Двери обеих комнат распахнуты. В правой — И р и н а  съежилась на постели от предродовых болей. В левой — Д е д, отец Ирины, тщится умереть. Он не очень сокрушается, расставаясь с жизнью. Добрая смерть — как легкие роды. Неподалеку от него — заранее заготовленный гроб. Дед и Ирина переговариваются.

Д е д. Знаешь, он стал пованивать.

И р и н а. Что? Кто?

Д е д. Этот гроб… Вчера еще от него шел приятный дубовый дух, а теперь воняет древесным клеем. Не подменили ли мне его?

И р и н а (мучаясь). Кто подменит? Что ты говоришь?

Д е д. Я заказал дубовый, вчера еще он был дубовый… совсем недавно. (Решительно.) Я в еловый не полезу…

И р и н а. Не думай об этом…

Д е д. А об чем думать? О бабах?

И р и н а (пытаясь улыбнуться). Хотя бы.

Д е д. Одна вот все ошивается подло меня… ходит вокруг да около… с косой.

И р и н а. Сказано тебе, не думай об…

Д е д. А она что — не баба? Или, думаешь, — девка? Да может, запахи перемешались. Стоял он рядом с еловыми… и ядреный запах дуба перешел к тем, дешевым, которые едва держатся до могилы, а иной раз и того не выдерживают. Слышал я, один выпал по дороге… и очнулся — видать, не помер как следует. А его, значит, хоронили… и поэтому…

И р и н а. О чем ты? Что — поэтому?

Д е д. Чужой запах пристал к моему…

И р и н а. А!

Д е д. Мешает мне чужой запах, дышать не могу.

И р и н а. Скажи лучше, что тебе умирать неохота… Кто тебе сунул этот ящик под нос?

Д е д (встает и садится на гроб). Потому и попросил…

И р и н а. Почему?

Д е д. Чтоб не подменили… и все же… кажется… (Изучает крышку.) Черт его знает… вроде бы все-таки мой. (Другим тоном.) Не торопитесь меня в землю закапывать, позовите доктора, городского, чтоб пульс прощупал… они в этом смыслят. Коли скажет доктор «все, отошел», погодите денька три… для верности… Не пошевелюсь — тогда крышка. Но на это время воздайте мне все почести… то есть, по нашему обычаю, оплакивайте, слез не жалейте.

И р и н а. Ладно, тебе далеко до того.

Д е д. То есть — «долго ждать?» (Хихикает.)

И р и н а. Отец… не говори так… Кто ждет твоей смерти?

Д е д. Та, с косой…

И р и н а. Что у тебя болит?

Д е д. Ничего у меня всю жизнь не болело… разве что душа… теперь и душа не болит… оттого мне плохо… Не знаю, что со мной.

И р и н а. Врачи говорят, ничего у тебя нет…

Д е д. В мои года — когда ничего… это совсем плохо. Дальше некуда. (Встает, роется в сундучке, достает какие-то одежды.)

И р и н а. Что ты там делаешь?

Д е д. Ничего. Собираюсь.

И р и н а. Куда собираешься?

Д е д. Туда, куда собираюсь… (С трудом одеваясь.) Лучший наряд и тот не идет мне… Было бы Время, сбегал бы к портному, чтоб подогнал. (Смеется.)

И р и н а. Я никогда не знала, когда ты говоришь всерьез, когда шутишь. Вижу и теперь — шуточки.

Д е д. Хорошо, если бы… шуточки. Дело в том, что… гляди-ка!

И р и н а (испуганно). Что такое?

Д е д. Я натянул один чулок так, а другой этак… наизнанку. И нет сил начать заново… Так и предстану на последний суд… Не будут там придираться? Главное, чтобы не смеялись. (Ложится в постель.) Ох-ох-ох! Вот и приготовился в дорогу. Одной заботой меньше…

И р и н а (пытаясь перевести разговор). Слышь, как дождь хлещет?

Д е д. Да пусть хоть потоп… то есть нет, ни к чему это. Дождь — хорошо, а много дождя — беда. (Возвращаясь к своей мысли.) Я говорю, когда человек кончается, сперва в голове померкнет. А в моей голове — ясно.

И р и н а. Ты еще другим ума прибавишь.

Д е д. Рад бы, да сил нет! Видишь, едва рубаху застегнул. Что ты там возишься? Не идешь подержать надо мной свечу…

И р и н а. Я… а разве ты помираешь?

Д е д. Помру.

И р и н а (боль не дает ей встать). Разве так человек умирает? Здоровый… при всем рассудке… и с шуткой?

Д е д. Жизнь была шуткой. А это… всерьез… (Ищет что-то.) Где шапка? Куда твоя мать ее сунула?

И р и н а. С тех пор ты не надевал ее? Лет пять прошло.

Д е д. Может, и пять. Она поторопилась…

И р и н а. Не знаю, где шапка… и встать не могу.

Д е д. Ладно. Все равно пришлось бы держать в руке. И в ад и в рай, говорят, надо входить с непокрытой головой… В ад… потому что жарко, а в рай… не положено! Там одни святые… Иногда, как закрою глаза, голова легонько кружится, и я вижу их, стоят себе кучками… Не помнишь?

И р и н а. Что?

Д е д. Куда ее мать сунула?

И р и н а (думая о другом). Что?

Д е д. Шапку…

И р и н а. Погоди, отец… вот встану и поищу. Опять! Как меня режет! (Стонет, жалуется.) О боже!

Д е д. Меня оплакиваешь?

И р и н а. Схватки у меня.

Д е д. Это хорошо.

И р и н а (кричит). Ужасно… ужасно… какое там хорошо!

Д е д. Хорошо, что придет другой вместо меня. Гляди, чтоб мальчик был…

И р и н а. Темно здесь, я ничего не вижу… может, ребенок окажется девочкой… у меня в глазах помутилось.

Д е д. Долго тебе еще? Поднажми, а то, если недолго, я дождусь.

И р и н а. Отец… как здорово, что ты со мной в этот час! Смешишь меня, отвлекаешь…

Д е д. Я б на помощь пришел… помню, как с тобой бедная твоя мать мучилась… да мне стыдно. Это раз. Потом, ноги отнялись и похолодели. Это два.

И р и н а. А я горю… В животе пламя.

Д е д. Не поменяться ли нам? (Смеется.)

И р и н а. Если б могла… (Громко кричит.) Умираю!

Д е д. Ну чего шумишь? Вовсе ты не помрешь… но тебе это дело дается трудней, потому что ты образованная. Придаешь делу важность. Бабка твоя несла еду людям в поле и возвращалась домой с чадом в корзинке. Несла его в корзинке на голове, среди горшков, ложек. Скидывала его в тени репейника, в тени зайца, где приходилось… Рожала срочно… по кустикам, как зверь лесной. Так четырнадцать раз родила. Я тринадцатый.

И р и н а. Чертова дюжина. (Стонет.)

Д е д. Я всегда был тринадцатым. Потому теперь пропадаю… (Стонет.) Потому мне каюк… (Стонет.) Долго тебе еще?

И р и н а. Ой! Ой! Мамочка!

Д е д. Вот так… давай, давай! (Стонет.)

И р и н а. Ради тебя стараюсь…

Д е д. Позвала бы лучше повитуху… то есть мне бы надо за ней… но как? Коса подошла под самое ребро…

Ирина кричит.

Вот тебе на! Зря тебя в школу отдал… рожала бы просто как дура. Твоя мать со своими четырьмя классами едва с тобой справилась… а ты с десятилеткой… ох и намаешься! Без повитухи не обойтись. Есть ли еще в селе повитуха?

И р и н а (стонет). При чем тут учение… и это?

Д е д. От учения слабеют… поджилки. Бабка, говорю, четырнадцать детей родила… а сосчитать их не умела… вечно путалась, расставляя миски по столу… приходилось каждому брать миску в руки. (Смеется.) Здоровые времена!

Ирина стонет.

Мда… Если бы куры с такой мукой несли яйца, весь двор бы ошалел…

И р и н а. И они не от радости кудахчут. А может, от радости. Скорей бы и мне раскудахтаться.

Д е д. Ну как? Какие новости?

И р и н а. Не смеши меня, не то скину… Нельзя до времени… (Стонет.) А как бывает, когда умираешь?

Д е д. Никак. Таешь, как свечка. А кстати, есть ли у нас еще свечи? Эта кончается… а я — никак…

И р и н а. Ты что, отец, сам себе свечу держишь?

Д е д. Раз уж у меня нет детей, которые… Так что зря стараешься народить внуков…

И р и н а. Так я ж…

Д е д. Я не скотина, чтоб помирать без свечи… К тому ж я и не исповедовался, знаешь?

И р и н а. Мог заранее позаботиться… когда заказывал этот ящик…

Д е д. А что попу скажешь? Ты ему — свое, а он думает про свое… про кутью… про свои дела. А теперь я бы исповедовался. Кого б за ним послать?

И р и н а (улыбаясь). Погоди еще немного, тогда пошлем малого…

Д е д. Так-то оно так, а мне невмоготу. Ты меня выслушаешь.

И р и н а. Я слушаю, но какой с меня поп?

Д е д. Неважно… ты моя дочь, ты чище священника… Слышь, дочь моя… (Молчит.) Не знаю, с чего начать.

И р и н а. Свечи лежат у тебя в изголовье. Можешь повернуться?

Д е д. Повернуться могу, а вот из могилы вернуться уже не смогу. Оттуда никто не возвращается… (Ищет свечи.) Где они? Ладно, я найду, ты только от своего дела не отвлекайся, заканчивай побыстрей, слышишь?

И р и н а. Слышу.

Д е д. Как я жил до моих лет?

И р и н а. Как?

Д е д. Словно святую водицу пил… это ни от жажды, ни от голода… и святым не станешь… (Тяжелый вздох.) Вот как я жил. Не бог весть что понял. Мы здесь просто-напросто жили. Не думая о жизни, до самого смертного часа.

И р и н а (пытаясь обернуть разговор в шутку). И тогда думаешь… всего четверть часа…

Д е д (серьезно). Заявляется та и делает знак… и косится на нас и подгоняет: «Живей! Живей! Шевелись, лежебока…» — и, как только произнесет «шевелись», так и замрешь! Эх! В деревне все по солнцу да по временам года… и всегда свои заботы. Знаешь что? Ежели помру, схороните меня в городе, там, в городе, можно и отдохнуть. Впрочем, нет. Там будильники и всякое такое. Слава богу, солнце не трезвонит, когда восходит.

Ирина смеется.

Эх, доченька… что было, то было. Недурно было. Да застигло меня теперь как-то не вовремя, потому жалко. Гроб-то я справил загодя, да видишь, мочи нет влезть в него, скрутило меня не вовремя… (Силится забраться в гроб.)

И р и н а. Да лежи ты спокойно… Куда лезешь? Чего вертишься? Словно у меня в животе тычешься.

Д е д. Того и гляди, окажется, что я еще не родился. Здорово ты сказала! Тогда еще есть надежда, правда? (С трудом смеется.) Господи, прости меня. Тебе больно?

И р и н а. Страшно.

Д е д (испуганно). Так я… перед кем душу-то облегчу?.. Есть у нас песня: «Я и камню бы поведал…»{76}

И р и н а (принимая свою роль всерьез). Выкладывай, что у тебя на душе… только быстро… не то помру раньше тебя. Много у тебя грехов?

Д е д. Откуда? И для этого времени не хватало. Был бы, может, посчастливее… да не вышло. И мать твоя жила так же… И зачем она меня покинула, чтоб я мучился в одиночестве?

Тяжелое молчание, прерываемое стонами с одной и с другой стороны. Ирина на какое-то время забывает о больном, терзаемая схватками. Говорит сама с собой… как и дед. Их реплики порой не перекликаются, это — обрывки монологов.

Ты слыхала про доктора Пайку?

И р и н а. Нет… Акушер?

Д е д. Откуда? Легкими интересовался. А захворал раком. И за месяц назвал день и час, когда помрет. Точно, как по расписанию. И в тот день, когда приближался час — одиннадцать, как он назначил, — звонит лучшему другу. Скоро одиннадцать, говорит, приходи, потолкуем малость.

И р и н а (жалуется). Господи, боже мой…

Д е д. Тот приходит, толкуют они, толкуют…

И р и н а. О чем?

Д е д. О том о сем. Как мужчины. И перед тем, как ударил час… а были у него часы из тех, что бьют себя в грудь… смотрит он на часы, значит, и говорит: «Ну готово, отправляюсь»…

И р и н а (теряя нить). Так к нему же друг пришел… Куда же больной собрался?

Д е д (продолжая). Это всех с ума свело… и врачей, и всю больницу. Догадались, что этот Пайку, раз уж все предсказал с с такой точностью, значит, и лекарство открыл…

И р и н а. Какое лекарство?

Д е д (раздраженно). Ты не можешь быть повнимательней?

И р и н а. У меня страшные боли…

Д е д. Открыл лекарство от рака и секрет унес с собой, потому что поссорился с коллективом…

И р и н а (вскрикивая). Чтоб я больше не слышала о мертвецах!

Д е д. Тихо! Чтоб я больше не слышал о родах!

И р и н а (помолчав). В канун Нового года люди словно крепче любят друг друга… не заметил?

Д е д (ворчливо). Нет.

И р и н а. В прошлом году встречаюсь я с одним… перемолвились как-то словом, давно, я уж и забыла. Глядит на меня долгим взглядом, берет за руку и говорит: «Пойдем, застанем еще этот год». (Смеясь.) Так, с бухты-барахты.

Д е д. Свихнулся?

И р и н а. Нет… то есть не думаю.

Д е д. Ты ему дала по руке?

И р и н а. Да, но не могу забыть выражение отчаяния на его лице… будто человек тонет… и — кто знает? «Пойдем, застанем еще этот год…»

Д е д. Нахал какой-то.

И р и н а. Нет. Ты что подумал? Ничего такого. Прибыл в село с эшелоном и хотел повести меня в кино, знаешь, похвастаться, что фильм посмотрел со мной… в уходящем году. Успел еще что-то сделать в уходящем году.

Д е д. Мне бы застать… наступающий. (Смеется.) Но все косточки ломит…

И р и н а. Вроде раньше не болели.

Д е д. Раньше плоть страдала… теперь вот — кости… (Пауза.) Почему ко мне рак не пристал?

И р и н а. Бог тебя не сподобил…

Д е д. Тогда знал бы, отчего помираю… смирился бы, даже гордился, что у меня серьезная болезнь, неизлечимая… Я спросил у санитара: «Раз уж пришла пора помирать… хотел бы я знать, скажи, пожалуйста… у меня рак, не так ли?» Отвечает: «Нет». «А что у меня?» Говорит: «Не знаю. Похоже, что ничего». (Сердито.) Почему же перед лицом смерти твоя наука помалкивает?

И р и н а. Моя?

Д е д. Твоя. Я тебя в школу отдал… Ты учительница. Ваша наука — ученых, учителей, докторов. Почему он сказал: «Не знаю»?

И р и н а. Он не доктор, а ветеринар.

Д е д. Какая разница! Все одним миром мазаны. Вот только Пайку, может быть, что-то нащупал… но его, видите ли, коллектив не понял… Жаль! Я как-то в телеге слышал про него разговор. Все его оплакивали.

И р и н а. Теперь, если кого позовешь, тот же ветеринар придет…

Д е д. Вот как эта жизнь проходит. (Стонет.)

И р и н а. Та приходит…

Д е д. Пришла… она уже под кроватью…

И р и н а. Может, под моей кроватью, да заглянуть не могу…

Д е д. В твоем животе. (Смеется.)

И р и н а. Некоторые при малейшей простуде теряются… Двух слов связать не могут… Паникуют. А ты, отец, кто бы подумал. Если кто со стороны услышал бы тебя… не видя, что ты в гробу, просто услышал, как ты шуткуешь… решил бы, что ты или разыгрываешь кого-нибудь, или к свадьбе готовишься…

Д е д. Назовем ее свадьбой… коль иначе нельзя… не зря, видно, я так принарядился.

И р и н а. Всегда ты смеялся в лицо опасностям.

Д е д. Делать нечего, смеешься. Видел я одного на фронте… снаряд разорвал его на мелкие кусочки, а он все с улыбкой на губах. Только одна губа тут, а другая за несколько метров… Говорил он что-то чертовски смешное… но разобрать было трудно… трава прорастала сквозь его смех. (Пауза.) Сколько прошло лет после моей смерти?

И р и н а. Меня спрашиваешь?

Д е д. Не с собой же я говорю.

И р и н а. Я с призраками не разговариваю.

Д е д (стонет). Будто ушел я… лет сто тому. Сто… целковых… то есть я хочу сказать — годов… Язык не слушается… (Испуганно.) Я бредил?

И р и н а. Капельку… Ты считаешь себя давно умершим…

Д е д. Откуда мы знаем, что это не так? Засвети, поглядеть хочу…

И р и н а. Не могу…

Д е д. Вот видишь? (Пауза.) Я думал о Рите, твоей матери… уже лет сто… с тех пор… сто… готовых, целковых…

И р и н а. Отец!

Д е д. Кто говорит?

И р и н а. Кто? Это ты заговариваешься?

Д е д. Уже прошло… Будет так проходить и потом?

И р и н а. Кто?

Д е д. Время… тоже так быстро?

И р и н а. А я-то почем знаю?

Д е д. Враз меня силы покинули. Тебе еще долго?

И р и н а (решительно). Я передумала. Я выкину. (Орет.) Не хочу. Уже не хочу рожать. (Тихо.) Какой смысл? Страшно жить… как жил ты… войны… нищета, засуха… мертвецы справа и слева…

Д е д (сердясь). Ну и что? Это твои мертвые… как от них откажешься? Не суди ты меня, не то сейчас вылезу из… подойду к тебе… и дам… пару тепленьких… я еще не отошел в мир иной… что ты меня судишь, курица? (Закашлялся.) Слыханное ли дело?

И р и н а. Я уже не хочу…

Глухой шум на половине Ирины, возня.

Д е д. Разрешилась?

И р и н а (гневно). Убью его! (Кричит.) Не хочу никого приводить в мир… Не могу больше… Лучше прикончу его во чреве. Ему же лучше… ничего не почувствует. Как на листочек наступить… ему не больно… и от зимней вьюги его спасешь. (Плачет.)

Д е д. Плачешь — значит, жалко. Ничего ты ему не сделаешь. Это дамские штучки. Будь ты крестьянкой, тебя бы не заносило… Разнежилась в городе… Все живое должно жить.

И р и н а. Тогда зачем ты помереть собрался?

Д е д. Я свое пожил… Ого, с лихвой пожил! Не век же вековать… Так говорил и дед Пэтру, бедняга… А прожил век да еще половину. Съедал за столом ягненка и спал — зимой ли, летом — на завалинке.

И р и н а. Когда он говорил про век, имел в виду второй…

Д е д. Верно, а то как же? Он видел своих внуков, правнуков и праправнуков. Был как дуб, забытый на поляне, все ждал, когда в него молния ударит. Все село его помнило старым… лет сто его дедом называли. (Вздыхая.) И мне давно говорят — дед, да не знаю — успею ли дедушкой стать. (С надеждой.) Успею?

И р и н а. Не знаю. (Грустно.) Боюсь, что он умер… Не шевелится. (Испуганно.) Вдруг и вправду умер! Слишком сильно я его била…

Д е д. По заду била? (Уверенно.) Ничего с ним не станется. Материнский шлепок всегда впрок.

И р и н а. Ой! Шевельнулся. Живехонек… (Ласково.) Сыночек…

Д е д. Назови его именем моего деда… Ионом.

И р и н а. А, нет… ни в коем случае! Еще один Ион! Лучше — Стан.

Д е д. А мне не нравится. Знал я одного Стана, так тот всю жизнь коз пас… Лучше уж — Георге.

И р и н а. Не хочу.

Д е д. Яков?

И р и н а. Слишком уж в хвосте… календаря… все впереди него.

Д е д (нетерпеливо). Ладно, только не назови его Джеком, или Джоном, или вроде того, иначе к черту пошлю, не признаю внуком. Не испоганьте имя парню…

Пауза. Шум в комнате старика.

И р и н а. Что там? Чем ты гремишь?

Снова шум.

Эй, что случилось? У тебя же не было сил! Что ты вещи двигаешь?

Д е д. Ничего особенного. Я все-таки залез в ящик… в ладью… в Ноев ковчег…

И р и н а. Охота тебе баловать…

Д е д. Здесь потеплей. Я продрог, а здесь вроде потеплей…

И р и н а. Ты себя лучше чувствуешь?

Д е д. Что-то еще держит… под ребром… (Смеется.)

И р и н а. Держит?

Д е д. Под ребром… с той стороны… Недалеко я уплыву в этой ладье…

И р и н а. Тебе еще плавать охота?

Д е д. Именно. Человек смолоду рвется землю обойти, а как прижмет его косая, лезет в змеиную нору. Пес и тот, как смерть почует, приползает домой и испускает дух на пороге…

И р и н а. У порога.

Д е д. Верно говоришь… я как раз у порога. Но дух испустить не могу, пока внука не увижу. Слышь?

И р и н а. Что?

Д е д. По нашему обычаю… придут те самые на бдение.

И р и н а. Зачем, кто?

Д е д. На бдение… так говорится. Побыть, значит, с покойником в первую ночь… когда душа его еще в доме. Их долг — составить ей компанию, чтобы не томилась она в одиночестве. Обычай таков. У этих гостей длинный язык, сквернословят, не знайся с ними. И разряжены черт знает как. И болтают невесть что. Не пугайся. И я не раз ходил на бдения, родичам покойного легче от их дурачества. Отвлекаются. Человек умер — так это не значит, что всему конец. Живые должны отвлекаться. Чтоб горе не заполнило… Живые свою жизнь должны прожить… (Другим тоном.) А сейчас вот мне пить хочется.

И р и н а. Пить?

Д е д. Именно. Однако вылезти из гроба мочи нет. Побуду лучше здесь, я угрелся малость. Дождь все еще льет?

И р и н а (прислушивается). Льет…

Д е д. Ни к чему мне вылезать… Ради капли воды… что ни говори, а здесь я в укромном месте. Только во рту пересыхает. И повернуться не в силах. Тут сдохну! Я покончил счеты с жизнью… Подвел черту и улегся под нею. Ухожу, оставляю вас… (Встревоженно.) А кто срубил дуб перед нашим домом? Что-то я его давно не вижу…

И р и н а. Как же ему быть перед домом, коли ты лежишь… Не ты ли настаивал… только, дескать, из дуба.

Пауза.

Д е д. Журавли улетели?

И р и н а. Улетели.

Д е д. И аисты? Улетели в яркие страны?

И р и н а. Жаркие.

Д е д. Жаркие-яркие… Не помню… о ком я говорил? Что-то челюсти сводит… Крикнуть и то не могу. (Кричит.)

И р и н а. Чего я кричу? Не так уж и больно теперь. Да и голос не мой!..

Д е д (кричит). Боже, боже!

И р и н а (кричит). Боже, боже!

Вскрики в обеих комнатах, темнеет.

Себя ли только слышу? И там что-то бьется… плачет, визжит. (Слушает.) Что-то от меня отрывается… Ах!.. Тсс… Опять разговаривает…

Д е д. Перекладину! Дайте перекладину… ухватиться… Небо шатается! Хоть бы цепь какая у пропасти! Падаю! Веревку, бросьте мне веревку… уцеплюсь за нее. Какая бездна…

И р и н а (кричит деду). Не мни свечу, это не веревка… Ах, вся боль на меня накатила! Умру, сперва я умру…

Д е д. Кто меня в окно бросает? С такой высоты?

И р и н а (прислушиваясь). Какая буря в моем животе.

Д е д. Мешки бросаете в окошко, из кладовки в кладовку… Из одного мира в другой!

И р и н а. Вулкан! Вулкан рожаю!

Д е д. Лучше бы мне гнить в кладовке с этими крысами, что чуют меня усиками…

И р и н а. Горю, сгораю… Будет ли конец?

Д е д. Ох, падаю.

И р и н а. Верно ли слышу? Это слова того, кто грядет.

Д е д. И это я говорил, что не страшно. А сейчас помираю со страху.

И р и н а. Это он покидает мир…

Д е д. Рад бы еще раз родиться.

И р и н а. Как мне знакомо это чувство падения.

Д е д. Но почему? Почему падаю?

И р и н а. Скорей бы конец…

Д е д. Не знал я, что меж небом и нами такая бездна…

И р и н а. Как бы ни кончилось — лишь бы кончилось поскорее…

Д е д. Веревка… ах, поймать бы ее. Минутку бы продержаться…

И р и н а (кричит). Уми… раю!

Д е д (кричит). Лечу! Лечу-у!

И р и н а. Уми… ра… а… ю!

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Те же комнаты. У м е р ш и й  лежит в гробу со свечой в руке. Р о ж е н и ц а  держит спеленатого младенца. Двери между комнатами открыты, легкий сквозняк, но женщина слишком слаба, чтобы встать и закрыть двери. К тому же она не хочет упускать покойника из виду.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

И р и н а. Во мне одно великое опустошение. Зияющая пустота — в голове. Словно я его из головы извлекла, из мозга. Странно! Должно быть, не младенца родила, а… (смеется) идею младенца. (Простодушно.) Приносишь в мир маленькую букашку… А в мире хлещет ливень, молнии сверкают… Здесь хорошо. Нет дождя, если только он не мочится. И молний нет, если свеча не гаснет.

Стук в двери.

Верно, кошка дверь царапает! Входи, кошка!

Тишина, потом опять стучат.

Пожаловали на бдение. Займутся той стороной дома. Входи. Входите. Налетайте. Чувствуйте себя как дома, прошу!

Дверь открывается. С ветром и дождем входит  П е р в а я  м а с к а.

А! Чучело! Чучело конопляное, палка деревянная, дождь вспугни, прогони.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Первая маска шебуршит палкой в комнате покойника.

И р и н а. Там он. Гляди не споткнись об него. И не строй из себя слепую да безъязыкую…

П е р в а я  м а с к а. Тсс. (Выходит.)

И р и н а. Скатертью дорога!

Стук в двери.

Прошу! Дурачится. Входи откуда вышла!

Появляются  П е р в а я  и  В т о р а я  м а с к и, держась за руки. Вторая маска ищет палкой младенца.

А ну-ка, дай погляжу на тебя… Красивая модель! (Рассматривает.) Ручная работа. Растительные краски.

Обе маски выполняют какой-то ритуальный танец вокруг гроба. Опускаются на корточки перед разными предметами, восклицают.

П е р в а я  м а с к а. Ый, ий, ый, ый, хий!

В т о р а я  м а с к а. Пыыр, пыр, гыр, гыр, быр, хью!

И р и н а. Добро пожаловать, а то мне было скучно. Признаюсь, не очень весело быть в таком положении, неопределенном… И мысли приходят какие-то смутные… Я вам это говорю, потому что вы из нашего села. Знаете меня сызмала.

П е р в а я  м а с к а. Но сызмала, а еще до рождения.

И р и н а (испуганно). Отец умер, когда я родила. Ровно в тот же миг. И при этой мысли меня пробрала ледяная дрожь. И немудрено… во дворе холод собачий. Точно я отца своего родила. Я, его дочь… родила его… Что же получается? Как это возможно?

П е р в а я  м а с к а. А просто… из уха… Неужто не бывало такого? Не дале как позавчера одна родила двух пригожих поросят…

В т о р а я  м а с к а. Слыть, двух поросят. Знак небесный. Потому дождь перестал… То есть потому не перестал… Да.

И р и н а. Чудится… (Вытирает пот, выступивший на лбу. Пробует улыбнуться.) Чудится… что родила его со смертью вместе… хочу сказать, со всей жизнью, всем прожитым… умер без сожаления, ведь, по его словам, пожил свое. Но когда? Как пожил?

В т о р а я  м а с к а. Перестань нести околесицу…

И р и н а (прыснула со смеху). Браво, хорошо сказано — «околесицу». И верно, это просто бред. Болтаю, а вы знаете — я нормальная, как все… Кажется, я вас узнаю. Скиньте-ка эти отрепья, маски. Кто вы, наконец, — мужики, бабы?

П е р в а я  м а с к а. Это мы приходили, когда ты родилась…

И р и н а (изумленно). В таком же виде? (Смеется.)

П е р в а я  м а с к а. Постыдилась бы!

И р и н а (задумчиво). А что вам надо было, когда я родилась? Какое вам дело? Вы на повитух не похожи! Я-то думала, вы — деды.

В т о р а я  м а с к а. Деды, прадеды.

И р и н а. Говорил мне отец, бедняга, да простит его господь: «Знай, говорит, заявятся те дядьки, разнаряженные, придут на бдение». Но он говорил, что вы рассмешите меня, что я буду кататься со смеху… что у вас чувство юмора… подлинное…

П е р в а я  м а с к а. Эти бабы-роженицы ни с того ни с сего заговариваются, теряют нить.

В т о р а я  м а с к а. Они связывают нить. (Посмеивается.)

П е р в а я  м а с к а. Ой, давай, тащи сюда мешок с картошкой.

Обе выходят и вносят чучело, толкают его к гробу.

В т о р а я  м а с к а. Что за птенчик. А-гу-гушеньки. Желтый, как воск. Вылитая мать и сердитый, как она. Ну все, пора за дело. (Наклоняется над гробом.) Добрый молодец.

П е р в а я  м а с к а. Богатырь.

В т о р а я  м а с к а. Два кила, не меньше. (Смеется.)

П е р в а я  м а с к а. А как старательно он запеленут. Смотришь, какой он тихонький, спокойненький, и прямо не верится, что это он так визжал… как из пасти змеиной.

В т о р а я  м а с к а (ворожит). Из пасти змеиной вышел он, чтобы змеица выжила… нет, не так… чтобы слинять успела… нет… чтобы злее шипела… да нет же… чтобы голову ей прошибли… ах, все не так!

П е р в а я  м а с к а (сердясь). Да перестань ты, будь подобрее…

В т о р а я  м а с к а (продолжает). Чтобы змею убили и хвост отрубили… чтобы она поумнела… (Укоризненно.) Ну вот, видишь, теперь заикаться стала… Давай ты начинай… Только все по порядку…

П е р в а я  м а с к а. Да будет спеленут, как голубок… от ручек до ног… Чтобы тело связано, а разум — развязан… да познает он связь единую… серединную… да обнимут его руки ясноликой супруги… да познает он, народясь, высшую связь.

В т о р а я  м а с к а. А связь с землей забыла?

П е р в а я  м а с к а. А это уж… ты…

И р и н а (недоуменно). Что вы там мелете?

Молчание.

Перепутали покойника с новорожденным… Несут всякий вздор… Насмехаются… Мертвому судьбу пророчат… (Смеется, но сама дрожит от страха.) Тоже мне волхвы… Э, да что их слушать! Что они сказать могут? Перед красотой человеческого существования там, внутри, любое предсказание, даже верное, бледнеет… как свеча… как покойник, прости меня, господи… Да, да, там, в материнском лоне, я представляла себе мир совсем иначе… чем после рождения… А теперь вот… сама родила… и сама же сторожу покойника…

П е р в а я  м а с к а.

Из земли, из трав зеленых…

(Прыгает вокруг гроба.)

Кто так мал, кому не стыдно,

Что в траве его не видно…

Ха-ха-ха!

В т о р а я  м а с к а.

Старый дед под тенью солнца,

Тень и свет на деда льется,

Дед в тени, как тень в гостях,

И с землицею в костях,

Ходит, топчет мураву,

Ищет дед разрыв-траву,

Подает неслышно голос,

Чтоб из тела вышел колос,

Чтобы вышел да взошел —

Имя новое нашел…

П е р в а я  м а с к а. Ты думаешь, его назовут Трикэ?

В т о р а я  м а с к а. Не знаю.

П е р в а я  м а с к а. А чего ж болтаешь! Сама не знаешь, что плетешь…

В т о р а я  м а с к а. Да какая разница! Мое дело — предсказывать. А уж судьба — судьба сама разберется, что к чему, что в моих словах понять так…

П е р в а я  м а с к а. А что этак?

В т о р а я  м а с к а. Нет уж, теперь только так… ногами вперед!

И р и н а (в сторону). Я бы расхохоталась… да сил нет. Никогда не верила ни в каких колдунов, ведьм, гадалок. Но ведь это обычаи, которые следует… раз уж они достались нам от дедов-прадедов… Конечно, в наши дни, когда расцвет науки и все такое… уже в подобные глупости не верят…

Плачет ребенок.

Ах ты мой маленький! Что с тобой?

Ребенок не умолкает.

П е р в а я  м а с к а. Ну вот, разбудили в соседней комнате покойничка. Сердится. Конечно, живыми занялись, а его бросили…

В т о р а я  м а с к а. Не обвыкся еще… Обижается… Поначалу всегда так, а когда уж кожа задубеет-то…

П е р в а я  м а с к а (в сторону гроба). Большой-большой вырастай, легки крылья распрямляй, к синю морю улетай… (Смеется.)

В т о р а я  м а с к а. Ну, хватит с ним возиться… Пусть спит… сил набирается… а нам еще над покойником постоять надо…

П е р в а я  м а с к а. Постой, тетушка, сейчас… я тебе принесла кочергу да решето… Решето на кочергу — в рай отправить помогу… (Достает из подола кочергу и решето и идет к ребенку. Скачет вокруг, потом горестно обращается к Ирине.) Вот ведь она, жизнь человеческая…

В т о р а я  м а с к а. Да, милая, да…

П е р в а я  м а с к а. На рассвете началось…

В т о р а я  м а с к а. Вечерком оборвалось… (Давится смехом.)

Надевают решето на верх кочерги, вертят ею, пританцовывая.

П е р в а я  м а с к а. Кочергу прямее выгнул бы — через яму перепрыгнул бы…

В т о р а я  м а с к а. Прыгнуть-то прыгнул, да в яму угодил…

И р и н а (в полном замешательстве). Да что это за люди, в самом деле… Может, чужие какие? Эй, вы кто такие? Как вам не стыдно? Что это за маскарад?

Маски продолжают свой танец.

А ты что молчишь? Думаешь, молчишь — так не узнаю тебя. Знаю я, кто ты. Ты — Гогонел. Гогонел, сын Фэники-младшего. Я тебя сразу признала, что, нет скажешь? (Направляется к чучелу и резко срывает у него мешок с головы. Вскрикивает. Под мешком — дед.) Отец!.. (Падает на кровать.)

П е р в а я  м а с к а. Правильно! Так ему и надо! А то совсем обленился! Пальцем не шевельнет!

В т о р а я  м а с к а. Словечка не вымолвит! Хоть бы немного помог нам…

П е р в а я  м а с к а. Так нет же! Расселся тут… Барин!

И р и н а. Отец!

В т о р а я  м а с к а. А что нам было делать? Меньше трех нельзя. Кто подвернулся — тот и приглянулся… А живых, где их сейчас живых раздобудешь?

Обе маски смеются и укладывают покойника в гроб.

П е р в а я  м а с к а. Старый Бурсук говаривал: кто в дождь помрет, того… Ой, не могу, в этом доме кто-нибудь со смеху помрет, кишки надорвет…

В т о р а я  м а с к а. Везет мне нынче!

П е р в а я  м а с к а. Это еще что! Это еще самое начало… А как зальет кругом… потом-то…

И р и н а. Уходите вон! Вон отсюда!

Маски. Что?

И р и н а. Убирайтесь!

М а с к и  уходят.

(В раздумье.) А может, не стоило их прогонять… Обычай все-таки… Но уж слишком они тут распоясались… Даже страшно стало… хоть и не верю я в эти глупости… Вот ведь как бывает, шутишь, с ума сходишь, а потом самой страшно… Ведь так и с психами бывает: поначалу притворяются, ненормальными прикидываются, а потом вдруг — щелк и навсегда… эти-то, конечно, наши были, местные. Мужик и баба. (Сожалея.) Нет, не следовало их прогонять. Но ведь и у меня нервы не железные. Устала я. Все-таки… первые роды… смерть близкого… Да и обычаев этих толком не знаю. (Задумывается.) И чего это отец говорил, что весело будет? Какое там веселье!

М а с к и  возвращаются.

П е р в а я  м а с к а. Не уйдем, пока не услышим, как смеется мать покойного. Пусть зубы покажет.

В т о р а я  м а с к а. И никого отсюда не выпустим. Кто тут мать покойника?

И р и н а. Да ей уж давно смеяться нечем!

П е р в а я  м а с к а. А мы ей новые зубы вставим. Подковы.

И р и н а. Да не в зубах дело…

В т о р а я  м а с к а. Хоть резцы, хоть коренные…

И р и н а. Если б только зубы…

В т о р а я  м а с к а. А что, у нее волосы выпали? (Изображая гнев.) Конопля, а не волосы.

И р и н а (засмеявшись). Может, и так.

П е р в а я  м а с к а (танцует). Ага, смеется! Смеется!

В т о р а я  м а с к а. Значит, ты — мать покойника?

И р и н а. Да нет, дочь я, дочь!

П е р в а я  м а с к а. Нет уж извините-простите! Ма-ать! Сразу видно, что мать!

В т о р а я  м а с к а. Конечно, мать. Мы тебя сразу по оскалу узнали. Как только рот раскрыла. (Другим тоном.) Матушка-петелечка, одолжи мне пуговку, пуговку с рубахи, я тебе отдам ее, как кончатся страхи…

Ирина ищет пуговицу, находит и отдает маске.

П е р в а я  м а с к а. Ну, кума, теперь я тебя обыграю. У тебя-то сколько их?

В т о р а я  м а с к а. А тебе какое дело? Ты сперва выиграй… А пуговиц у меня хватит… сможешь набить себе ими полную… голову!

Играют в пуговицы.

Да ты хоть раз, скажи, по-честному-то выигрывала?

И р и н а. Ну, люди добрые, совсем вы меня с толку сбили… Большое вам спасибо за ваши хлопоты… все было прекрасно. Я бы и сама справилась. И муж мой скоро прийти должен… Вот и дождь, кажется, кончился…

П е р в а я  м а с к а. Вишь, рядом пуговка легла. Достань-ка!

Вторая маска достает пуговицу и отдает.

И р и н а. А то крыша у нас черепичная, дождя совсем не слышно, как по рыбьей чешуе стекает.

П е р в а я  м а с к а. А у него-то… Как ты думаешь, тысячи две накопил он этих пуговиц за свою жизнь?

В т о р а я  м а с к а (машет рукой). Куда ему! Он все со сторожем играл да и продулся дочиста… штаны застегнуть не на что было… Так и ходил…

И р и н а. Вот люди, а? Хорошие люди гибнут, а всякая заваль выживает. (Ребенку.) Зевай, зевай, маленький, не стесняйся! Пусть видят, как тебе все это надоело… Вы вот что, приходите лучше на поминки… на девятый день.

П е р в а я  м а с к а. А ты чего суешься?

В т о р а я  м а с к а. Ты знай свое дело. (Тычет ей пальцем в грудь.)

П е р в а я  м а с к а. Свои прелести. Хи-хи.

В т о р а я  м а с к а. И не бубни тут.

П е р в а я  м а с к а. Раззвенелась. Как колокол на звоннице.

В т о р а я  м а с к а. Смотри, молоко перегорит.

И р и н а. А катитесь-ка вы колесом! Чтоб от вас одно имя осталось! Чтоб я вас как свои уши видела! К черту на кулички! Чтоб вас землей засыпало! Чтоб вы…

П е р в а я  м а с к а. Ты чего лаешься?

В т о р а я  м а с к а (первой). А ты на нее не сердись. Известное дело, женщина! Разум как у гусыни, тело как у лисы.

Смеются. Ирина пытается их вытолкнуть, но не может поймать.

П е р в а я  м а с к а. Ладно, мы свое дело сделали. Пришли да полазили, посмотрели да сглазили, по дому порыскали, лошадиной мочой побрызгали… Побрызгали? Конечно, вон сколько налили. (Показывает на воду.) А теперь — на хворостину, через горы да в долину…

Садятся верхом на палки и вприпрыжку уходят.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

И р и н а (оставшись одна, не знает, чем заняться. Подходит к ребенку и приподнимает его. Потом идет к покойнику и поправляет на нем саван. Подходит к окну, прижимается лицом к стеклу). И что за люди? Разозлят, выведут из себя… На улице — тьма-тьмущая. (Оглядывает комнату.) А здесь… Что ни говори, все-таки тихий уголок… и нечего плакать… то есть плакать есть чего. (Смотрит на гроб.) Да жаловаться не на что… А если и есть на что — все равно… жизнь прекрасна. (Улыбаясь через силу.) Жизнь прекрасна. Как бы то ни было, жизнь прекрасна.

Странный шум в комнате.

Какой-то звон. (Прислушивается.) Хрустальный. Журчит.

В углу комнаты бьет из-под пола вода.

Ух ты! Родник, прямо в доме! Вот чудо! Родник — примета хорошая. Благополучие, рог изобилия. Когда я была маленькая, я находила родники в оврагах и расчищала путь ручейкам… и они журчали, журчали…

В другом углу начинает бить струя воды, посильнее первой.

Добро пожаловать! Это, должно быть, те самые ручейки явились поблагодарить меня. Ну а там что слышно? (Бежит в комнату покойника.) Ого, один даже под кроватью забил! Тапки поплыли, как кораблики. Вот поставлю здесь для сына водяную мельницу и станем на пару горох молоть. (Задумывается.) Да, да, родник — это примета добрая… благосостояние. И засухи в этом году не было… Влаги хватило… и земле… и дому… и погребу…(Вдруг испугавшись.) Постой, значит, погреб сейчас полон воды? Значит, дом стоит на грунтовых водах?

По комнате уже текут несколько ручейков, снаружи слышен плеск.

Ясное дело, дождь так долго лил, что земля уже не в состоянии впитывать влагу. И грунтовые воды тронулись. Хорошо еще, что люди вовремя насчет дамбы позаботились. Главное — чтоб она устояла. Только этого не хватает, чтобы дамба рухнула и река в дома хлынула. А с этой водичкой мы уж как-нибудь справимся. (Черпает воду, наполняя горшки, кастрюли, ведра.) Так, конечно, всю комнату загромоздишь, да что делать… Нужно… бороться… свой долг исполнять… перед… (указывает на колыбельку и на гроб) перед обществом… перед самой собой… Я ведь мать!

Вода в комнате поднялась уже на вершок.

Ничего, справлюсь! (Обращаясь к ручьям.) Уходите отсюда! Ступайте, ступайте… Убирайтесь вон!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Три дня спустя. Все кругом под водой. Часть домов снесена потоками. Дом учительницы устоял, но крыша разрушена. Комнаты — словно опущены в прозрачный аквариум. Все, что может плавать, плавает — коробки, бутылки, ведра и т. п. Вода достает почти до постелей и продолжает подниматься. Кое-где заметны маленькие водовороты. И р и н а, забравшись на кровать, держит запеленатого ребенка, следя за тем, чтобы его не коснулась вода — этого ей еще не хватало! После поднятия занавеса следует выдержать паузу, чтобы зритель в полной мере мог оценить разгром, учиненный наводнением.

И р и н а (несколько раз подряд чихает). Будь здорова… Будь здорова… Не так уж все безнадежно. Не так уж безнадежно, как может показаться с первого взгляда. Судя по некоторым приметам… (Обращаясь к ребенку.) Миленький мой, ты не плачь… не будем впадать в панику. Тебе нечего бояться.

Детский крик.

Ну чего ты плачешь? Смотри, я ведь не плачу. Хотя плакать-то положено мне. Тебе-то что… Тебе и горя мало. Явился в мир гол как сокол… по́том не умывался, мозолей себе не набивал. А мы… сколько мы натерпелись с этим домом… которого больше нет. Вернее, он есть, конечно, но только… (Показывает наверх.) Видишь, небо, прямо над головой, не нужно даже в окно выглядывать… Но как бы то ни было, я как мать должна ознакомить тебя с нашим имуществом. Оно теперь и твое! Вот оно. Плавает. (Опускает руку в воду, выуживает тапок. С гордостью.) Вот он, родительский дом… Ты запомнишь его на всю жизнь, потому что это дом, в котором ты родился. Он — прочный, очень прочный. Солидный… Он выдержал даже… родовые схватки, родовые муки… Ты и представить себе не можешь, как делаются дети. Чертовски трудно. То есть делаются они легко, а рождаются трудно… Ну да все равно хорошо, что у нас есть свой уголок, где мы можем… укрыться. В твоей постельке тепло и уютно… Так же, как в постельке дедушки… вон того, что спит… там твой дедушка… (Показывает на гроб.) Видишь, у него домик поменьше… Этот, большой, он оставил нам. А себе смастерил маленький-маленький, тихонький-тихонький. Он хочет побыть один… в таком месте… где совсем тихо и птички поют, чик-чирик, чик-чирик… Ему нравится, когда птички поют и когда трава у него растет… сквозь волосы… Вернее, раньше нравилось… Говорят, кости через две тысячи лет начинают почки пускать… Вот чудо, а? Цветущие кости… Может, все леса на земле — не что иное, как кости, огромные кости, которым по нескольку тысяч лет… Да что я тебе о тысячелетиях толкую, когда тебе от роду всего три денечка, вся наша эра — это три дня! (Смеется.) Итак… все, что ты видишь вокруг… это наше хозяйство. Только не спрашивай меня, где наш скот. Ведь как истинный крестьянский сын, точнее, рожденный на селе… ты прежде всего спросишь, куда девался наш скот. (С грустью.) Его больше нет… был да сплыл… Вода унесла… Вниз, в долину… Так что нечего скрывать, скота у нас нет… и птицы тоже нет… Бедные куры, их унесло первыми… потом индюшек… А гуси да утки и сейчас еще наверное, где-то плавают. Да долго ль им еще плавать? Они, знаешь, отправились все вместе… со щенком… с поросем… Ничего, мама купит тебе двух пластмассовых зайцев. Не так уж все безнадежно… У соседей дела не лучше. (Прислушивается.) Еще недавно там слышались крики… стоны… звали на помощь… а теперь… (Внимательно слушает.) Все… Успокоилось… Может, помогли им, может, нет… Во всяком случае… тихо… Наводнение остановилось здесь, у нас… А эту воду, малыш, налил нам дождь. Да нет, какой там дождь? Целый потоп. Довелось и мне в жизни потоп увидеть. И тебе вот… Ты и родился, чтоб увидеть его. Потом последует… отступление вод… Вавилонское столпотворение… и прочее… Шучу! Шутница я… Все будет хорошо… все лучше и лучше… Полный порядок, как сказала рыбка на крючке… Гляди-ка, рыбка!

Ребенок кричит.

Не кричи… А то соседи услышат… У них и так земля из-под ног уходит, к чему их тревожить, коли мы не можем протянуть им руку помощи… Благодари судьбу, что мы еще живы… Живы? Ну конечно, оглянись вокруг… Видишь, как бурлит жизнь… Хорошо живем! Как бы то ни было — хорошо живем!

КАРТИНА ВТОРАЯ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

В минуту затишья откуда-то слышен голос.

Г о л о с  Т и т у. Есть там кто-нибудь? Эге-гей! Есть кто живой в этом доме?

И р и н а. Как будто кричит кто-то… или мне уж мерещится…

Г о л о с  Т и т у. Ау-у-у!

И р и н а. Ну да! Кажется, человек. (Кричит.) Кто это?

Г о л о с  Т и т у. Кажется, кто-то есть. (Кричит.) Это я!

И р и н а. Кто — я?

Г о л о с  Т и т у. Титу меня зовут.

И р и н а. Т и т у… А дальше?

Г о л о с  Т и т у. Поантэ.

И р и н а. Громче… не слышу, ребенок плачет…

Г о л о с  Т и т у. Поантэ!

И р и н а. Поантэ? (Смеется.) Не сын ли ты Санду Поантэ? Ну иди сюда, видишь, что вокруг делается…

Г о л о с  Т и т у. Не могу. Я наверху… на дереве…

И р и н а. На дереве? А что ты там делаешь?

Г о л о с  Т и т у. Сижу.

И р и н а. Сидишь?

Г о л о с  Т и т у. Сижу и… разговариваю.

И р и н а. С кем? С водой?

Г о л о с  Т и т у. Со своей невестой. Мы здесь обручились. Родители нам не разрешали… так мы дождались подходящей минутки. Это здорово, что мы оба забрались сюда на ясень!

И р и н а. Молодцы! А невеста — кто?

Г о л о с  Т и т у. Сильвика, дочь Тэгэрылы. (Многозначительно и взволнованно.) Так что… если что случится… скажете, что мы были обручены… Пусть знают! А вы-то кто будете? Молодая учительница?

И р и н а. Она самая.

Г о л о с  Т и т у. Я так и знал, что это ваш дом. Только несколько домов и уцелело. А то — одна вода… И ясень мой в воде и колодец… Вы бы на крышу поднялись… вид… как на море… Вы когда-нибудь были на море?

И р и н а. Еще не бывала.

Г о л о с  Т и т у. И я не был…

Молчание.

И р и н а. И давно ты… там, на дереве?

Г о л о с  Т и т у. Да уж… третий день.

И р и н а (испуганно). Как… уже три дня прошло?.. А мне казалось…

Г о л о с  Т и т у. Конечно, вам-то что… вы в доме… А нам тут… Зато мы все видели! Конец света… Что тут только не проплывало… Дома, целые дома, представляете?

И р и н а. А люди? Люди спаслись?

Г о л о с  Т и т у. Некоторые спаслись. Кроме тех, самых первых, которых вода врасплох застала, когда дамбу прорвало.

И р и н а (испуганно). Дамбу прорвало?

Г о л о с  Т и т у. А сколько добра пропало. Там, наверху, организованы спасательные отряды, да только они спуститься не могут… Стоят и смотрят сверху… Несколько смельчаков решились было на лодках пройти, так их так закрутило…

И р и н а. Боже мой! И что с ними стало?

Г о л о с  Т и т у. А что с ними могло стать?

И р и н а. Понимаешь, я тут жду одного… на лодке… мужа.

Г о л о с  Т и т у. А разве он еще не вернулся?

И р и н а. Нет.

Г о л о с  Т и т у. Он многих спас. Первым делом — детей. Человек пятнадцать… Он как раз возвращался из другого села… когда началось… А он на лодке, да еще против течения… Это было как чудо. Знаете, против такого течения… все равно что вверх по Ниагаре. Я не был на Ниагаре, но много слышал.

И р и н а (испуганно). Он жив?

Г о л о с  Т и т у. Да как вам сказать… был жив… Думаю, он где-нибудь плавает на своей лодке. Отсюда ведь тоже не так уж хорошо все видно. Вы бы сами поднялись на крышу…

И р и н а. Да я и на шаг отойти не могу…

Г о л о с  Т и т у. Тогда не волнуйтесь. Явится. Должен явиться. Я его тоже жду. Он ведь бывший моряк. А теперь только такие, как он… Да еще армия… это просто счастье… Вы только не думайте, что люди вас бросили… Сами, мол, спаслись, а про всех остальных забыли…

И р и н а. Допустим. Допустим, меня они не заметили. А тебя с твоего дерева почему не сняли?

Г о л о с  Т и т у. Других спасали. А как до нас дело дошло, оказалось, что рядом — столб электролинии… Мы еще пробовали на него залезть, да ничего не вышло… Скользкий… Лезем — и срываемся… Лезем — и срываемся… Недавно у нас электричество провели… Хорошо, что дерево это вовремя заметили… Но только долго ли оно выдержит? А вертолет никак здесь опуститься не мог — провода ему мешают.

Молчание.

И р и н а. Ну и как бы там теперь?

Г о л о с  Т и т у. Ничего… лучше, чем на столбе. Вот где жуть была… Срываемся и лезем, срываемся и лезем… Как вода до пяток дойдет — так и взмываем вверх… Прямо Антеи{77}… Страх силы придавал…

И р и н а. А что это тебя одного и слышно? (Другим, ободряющим тоном.) Послушай, девушка, ты чего молчишь? Женишок-то твой куда как разговорчив! (Дружески.) Эй, парень, дай-ка и ей рот раскрыть! (С нежностью.) Видела бы ты, кто у меня здесь… в колыбельке. Приходи, посмотришь. И он доброму гостю рад будет. А то ходят тут разные ведьмы да чучела… Давай, приходи… Впрочем, как же ты по воде пройдешь… Слушай, вот что я тебя спросить хотела. (Со вздохом.) Как это ты надумала связаться с ним на всю жизнь… в такое время? (Помолчав.) Хотя, с другой стороны, вы, конечно, правильно решили. Если все ждать да выбирать — толку не будет. Да вот хоть меня взять. Тут дамбу прорвало — а я рожать… (Смеется, потом испуганно.) А рядом — отец умирает. Это всегда так — жизнь и смерть неразлучно под руку ходят.

Г о л о с  Т и т у. А ребенок живой?

И р и н а (смеется). Что за вопрос! Конечно, живой! Как родился, как закричал — с тех пор и живой. Вовсю живой, то ему грудь подай, то он мокренький… Не понимает, где находится. Не знает, что каждая лишняя капля… чего бы то ни было… может теперь стать каплей, переполнившей чашу… то есть сорвать дом и унести вниз.

Ребенок кричит. Ирина хлопочет над ним. Снаружи доносится пение.

(Помолчав.) Ты что, поешь?

Г о л о с  Т и т у. Да, хотя голос у меня не ахти. Да и взял я выше, чем надо.

И р и н а (не зная, что сказать). Все равно. Человеческий голос. Знаешь, теперь я и смерти не боюсь, теперь нас тут много. Я вот про что думаю.

Г о л о с  Т и т у. Ну?

И р и н а. Вы только не сердитесь, если я глупость скажу. Может, вы уже нашли себе кого…

Г о л о с  Т и т у. Кого — «кого»?

И р и н а. Посаженых. А то я подумала, может, мы вас и обвенчаем? Когда мой муж вернется… Когда река в берега войдет… Что скажете?

Молчание.

Ну вот видите, ни к чему это вам…

Г о л о с  Т и т у. Да нет… отчего ж? Если б вчера… Вчера еще можно было… Вчера она еще жива была…

И р и н а. Кто — она?

Г о л о с  Т и т у. Да невеста моя.

И р и н а (вдруг поняв). А-а-а… Господи!

Г о л о с  Т и т у. Сам уж не знаю, как это вышло… может, простыла… Я-то все боялся, как бы она с ума не сошла. Знаете… в такие страшные минуты… это бывает… но она не поддалась… хорошо держалась… и меня подбадривала… даже подтрунивала… Так мы и поддерживали друг друга. (Другим тоном.) У вас свечки не найдется?

И р и н а. Была где-то… Все плавала вокруг гроба.

Г о л о с  Т и т у. Это хорошо, что вы заранее о гробе подумали.

И р и н а. Да, так уж случилось. А то ведь мы не очень запасливы…

Г о л о с  Т и т у. Постойте, вы же сказали, он жив… (Испуганно.) Или вы тоже… того… тронулись… Хорош бы я был… два часа болтать с сумасшедшей и не заметить, что у нее не хватает… да нет, вроде ребенок кричал…

И р и н а (с упреком). Убедился? Гроб был отцовый. Он, знаешь ли, все к смерти готовился. Его уже, как говорится, тянуло… Хотя часа своего он, конечно, не знал…

Г о л о с  Т и т у. Неподходящий он выбрал час.

И р и н а. Неподходящий, что и говорить… Но все же он умер… хорошей смертью… Ему даже, можно сказать, повезло… Знаешь, когда кругом такая заваруха… Умереть своей смертью, иметь гроб… под рукой… чистый, убранный, все как полагается…

Г о л о с  Т и т у. Ах так вот откуда у вас свеча…

И р и н а. Ага. А на что она тебе там… наверху?

Г о л о с  Т и т у. Да, вы правы… ветер здесь… но все равно… (Стонет.) Ох, как у меня рука замлела! Я ее рукой придерживаю. С тех пор как она сама держаться не может… Я чувствовал, как она понемногу остывает… Все-таки хорошо, что мы обручились. Как-никак радость. Радость и в нашей жизни была. Важный шаг… Ой, как плечо ломит!

И р и н а. Слушай, ты должен быть сильным! Чтобы жить! Чтобы все рассказать! Это твой долг… У тебя теперь долг перед ней… И ничего не бойся… Не бойся… Спой что-нибудь…

Г о л о с  Т и т у. Что?

И р и н а. Ну… что-нибудь… песню…

Г о л о с  Т и т у. Ничего на ум не приходит…

И р и н а. Тогда… Я спою… только ты уж не сердись, я колыбельную… Пусть ребенок уснет…

Г о л о с  Т и т у. Мне-то что. У меня и так сон пропал. Пойте… хоть колыбельную…

И р и н а (несколько визгливо поет колыбельную).

Баю-бай,

Мальчик мой,

Вырастай,

Малыш, большой.

Я твою маму знала. Она что тебе в детстве пела?

Г о л о с  Т и т у. Мама?.. Она меня в корыте держала. Теперь, конечно, другие условия. У детей люльки есть… всякие там игрушки… А у меня подкова была. Знаете, трудные годы… после войны… Засуха…

И р и н а. Знаю… У меня тоже был… деревянный самолет, из щепок и проволоки…

Г о л о с  Т и т у. Тсс! Шум какой-то… Может, вертолет… Э-ге-гей!..

И р и н а. И я что-то слышала…

Г о л о с  Т и т у. Нет, это вороны пролетели. Или галки.

И р и н а. Что-то мне скучно здесь становится… Покойник вокруг плавает… Гроб то есть…

Г о л о с  Т и т у. Ну, насчет покойников мы с вами квиты.

И р и н а. Как твоя рука?

Г о л о с  Т и т у. Да ничего… Перестал ее чувствовать…

И р и н а. А как же ты свою невесту держишь? Или бросил ее?

Г о л о с  Т и т у. Нет-нет, мне ее никак бросать нельзя… Если я ее брошу, то и сам… брошусь… я ее к руке привязал… Ремнем… Знаете, она такая красивая… как будто уснула… а я жду, когда она проснется…

И р и н а. Да, рановато тебя в бурные воды жизни занесло…

Г о л о с  Т и т у. Как вы думаете, прибудут за нами в течение суток? Потому что больше я, пожалуй, не выдержу. Постараюсь, конечно, но вряд ли…

И р и н а. Еще бы! Какие там сутки! Гораздо раньше, через часок-другой, может быть… Должны… Хорошо, что ты там, на виду. Тебя они издали заметят. Не забудь им только про меня сказать… Пусть ищут как следует… когда явятся…

Г о л о с  Т и т у. Да, я тут как на мачте… на корабле… на самой верхотуре… Только ничего на горизонте не видно…

И р и н а (подбадривая его). Не падай духом. Целое село в опасности… Объявили тревогу… мобилизовали все силы… Я, знаешь, радио слушала, оно еще немного работало… передавали, что принимаются все меры… И мне повезло, что ты там наверху…

Г о л о с  Т и т у (кричит). Го-па! Го-па! О-ох! Ну и качает! Ну и качает! Ну и баюкает!

И р и н а. Баюкает? Кто еще тебя там баюкает?

Г о л о с  Т и т у (испуганно). Дерево. Как будто его сто кабанов подкапывают… Нет ли у вас веревки? Мне бы к вам перебраться, да ведь против течения… а если за веревку ухватиться и понемногу подтягиваться…

И р и н а. Далась вам всем сегодня веревка…

Г о л о с  Т и т у (он раскачивается). Или вожжи! Ну и ветер! Или цепь…

И р и н а. Откуда у меня цепь?

Г о л о с  Т и т у. Те-сем-ку ка-кую…

И р и н а. Нету.

Г о л о с  Т и т у. Нитку. Самую то-ню-сень-кую. Очень бы при-го-дилась. Или вязанье распустите. Может, шнур-ки… У-ух! У-ух!

И р и н а. Ты что?

Г о л о с  Т и т у. Чуть было с головой не ушел. Мешковина у вас есть? Сойдет, только скорее… Мне бы за что-нибудь ухватиться, а уж добраться-то я доберусь…

И р и н а. Ну откуда у нас мешки возьмутся, если мы готовый хлеб покупаем? Ты видел новую пекарню?

Г о л о с  Т и т у. Затопило ее всю… Она теперь лягушек выпекает… Пряжу размотайте… Или лучше бросьте мне весь клубок. Ну пожалуйста, пожалуйста, миленькая! Можно, я вас буду миленькой называть?

И р и н а. Нет у нас пряжи. Нет у нас мешков. Нет у нас ниток.

Г о л о с  Т и т у. А шерсть?

И р и н а. Шерсть! (Фыркает.)

Г о л о с  Т и т у. Кажется, кто-то фыркнул. Кошка, что ли? Ужас. Что же мне делать? Как мне к вам перебраться?

И р и н а (бодрым тоном). Держись, парень! Держись! Сейчас найду поясок, шнурок какой-нибудь… (Поспешно ищет.)

Г о л о с  Т и т у. Можно фитиль от лампы. Только подлинней, метров на двадцать, а?

И р и н а. Фитиль? Ты что?

Г о л о с  Т и т у (в панике). Вы тогда… вот что… вытащите веретено из-за пояса и бросьте его мне. Скорее. Моему дереву каюк… Качнулось, качнулось…

И р и н а. Что, сорвало его?

Г о л о с  Т и т у. Да, но я за него держусь… еще…

И р и н а. Держись!

Г о л о с  Т и т у (борется с волнами). Я еще держусь, я еще надеюсь… наде…

Тишина.

И р и н а. Ты что-нибудь там видишь на берегу?

Г о л о с  Т и т у. Плот! Я смастерю себе плот. И тихонечко усядусь на нем. Теперь у меня никаких забот нет. Я уйду в море. Плюну на все это и уйду в море. Сейчас… Сейчас… (Молчит. Потом другим тоном.) Море…

И р и н а (поет вполголоса). Баю-баю-баю-баю…

Титу появляется верхом на колодезном ведре, держась двумя руками за журавль, который то взлетает, то опускается.

Т и т у. Водички не хотите?

И р и н а. Издеваешься надо мной?

Т и т у. И не думал. Но у меня тут свежая вода, с самого дна колодца! Я ведь уже до колодца добрался…

И р и н а. Это колодец с нашей улицы.

Т и т у. На мое счастье, он оказался поблизости… Дерево унесло, а я прыг-прыг — и в гнездышко…

И р и н а. Да, там и впрямь было аистово гнездо. Глупый какой аист!

Т и т у. Вы когда-нибудь катались на колодезном журавле?

И р и н а. Как это?

Т и т у. Да так — когда ветер ударит, ведро вниз уходит и само воду набирает… А я в это время наверху. А как ведро начнет подниматься, я на другой край соскальзываю… Как по лезвию ножа… Так и езжу взад-вперед… Я вот что придумал, я ведро вверх дном переверну… А то очень уж мне не нравится, как оно само воду набирает. Не нравится чисто символически, понимаете?

И р и н а. Нет.

Т и т у. Да ведь это что может означать? Понимаете? Ведро, само достающее воду! Вот потом, когда-нибудь потом, я бы, может, этим и воспользовался… Когда тучи разойдутся… я набрал бы себе свежей водички, из самого родника… Можно, конечно, и из облаков… да ведь она только голову помыть годится…

И р и н а. А что это там скрипит?

Т и т у. Слышите, да? Все скрипит… И веретено, и колодезный журавль, и свеча… Все проявляет кипучую деятельность… И я проявляю… вверх-вниз, вверх-вниз… то я вверху, то я внизу, значит, куда журавль, туда и я… Это как если б господь бог надумал мною воду черпать… А наверху — красота, далеко кругом видно… весь… разгром… первый сорт!.. извиняюсь… нет, жаль, конечно… но в смысле природной стихии… Знаете, все скользит как по маслу… Первым классом! И все… вниз…

И р и н а. Вот мы каковы, висим на журавле и шутим!

Т и т у. Так ведь я и плакал уже и кричал… Что остается делать? А знали бы вы, что я тут вижу…

И р и н а. А что ты там видишь?

Т и т у. Все вижу, только спасателей не вижу… Все остальное — как на ладони… Я, знаете, обратил внимание, какое у нас благоустроенное село. Дома — один к одному… плывут. Вот дом Чупаги… с высокой завалинкой, деревянные поперечины и застекленная веранда… А вот дом Гуицы: резные подпорки, а в одной гвоздь торчит, чтобы на него зеркальце вешать, когда воскресным утром бриться выходил… а Луца ему из кружки поливала… Вот только окна повылетали. Вижу икону, написанную на стекле, святой Илья, кажется, двумя клячами правит, и телега по каким-то огненным облакам… Подушки вот, добротные. Луца их только-только набить успела… А вот дворец нашего Янка. Еще недостроенный, без крыши. И на стропилах пучок чебреца еще висит. Плывет себе, уплывает со всеми своими балками и палками. Привет! Все проходит передо мной, как в чудесном сне…

И р и н а. Одного только не понимаю. Как же они не устояли? Ведь не спичечные коробки!

Т и т у. А вы бы сверху посмотрели, как я… Тогда бы все поняли… Их било под основание. Под самое основание. Срезало у фундамента. Бревна с гор плывут, как бульдозеры. Деревья, вырванные с корнем. Балки, бревна, полозья от саней. Плывут и все сносят. Как бараны, бодаются. Все сметают на своем пути… Да тут и каменная крепость не выдержит… Ой-ой-ой, что это движется на…

И р и н а. На нас?

Т и т у. Ух, повезло вам. На соседний дом. Слушайте, слушайте!

Долгий треск и грохот.

Слышали? На дно пошел. Красивое зрелище. Жуткое.

И р и н а. Что это за грохот?

Т и т у. Это рушатся погреба и подвалы, веранды и фундаменты. А-а-а… Даже зевать хочется…

И р и н а. Ты что, зеваешь?

Т и т у. Кажется.

И р и н а. Тебе что, надоело рассуждать здраво? Поразительно. Все течет, а ничего не изменяется. У меня такое ощущение, что все остановилось. Ну, давай вместе зевать. Это ты хорошо придумал.

Т и т у. Вы когда-нибудь ругались с учительницей из второй школы, что на горе?

И р и н а. Почему вдруг — ругалась? Почему ты спрашиваешь?

Т и т у. Просто так, чтобы знать. Ее дом собирается зайти к вам в гости. Мне кажется, у нее зуб на вас…

И р и н а. Мы как-то с ней поспорили на совещании… Но не настолько… чтобы мстить и преследовать…

Т и т у. Жернов летит… как метеор… Школьные сочинения плавают вокруг… как детские пеленки… Ух ты! Молодчина! Вовремя свернул. В миллиметре от вас прошел. Добрая душа, ничего не скажешь. Да и мне здесь… на этой палке… повезло. Можно будет еще ведер двадцать набрать…

И р и н а (ребенку). А ты что молчишь?

Т и т у (то шепотом, то громко, меняя голос, словно пытаясь избавиться от какой-то навязчивой мысли).

Если в море ты держишь хотя бы мизинец —

Это что-то уже! Это дамба.

Суша распространяется

С тонкой полоски земли, окруженной водою,

И продвигать ее дальше — долг моряка,

Рожденного здесь, на берегу, облепленном кораблями.

Я был на дамбе, я был на дамбе, я сам был дамбой,

Твердой сушей, сдерживающей воды.

И вот выхожу я в открытое море,

За собой оставляя

Людей, покачивающихся в кастрюлях

С веслами, то есть с огромными ложками,

Которыми можно рубить, как в борще,

Водоросли морские.

Друзья, вам никак уже мне не помочь!

Прощайте! Я вышел на битву

Один на один с этой ширью.

Оплеванный пеной,

Бросаемый дикой волной,

Верчусь, кувыркаюсь, барахтаюсь, рыпаюсь в море,

Соленый свой пот добавляя к соленой воде.

Ирина начинает прислушиваться к его словам.

Что бы вы там ни говорили — а в море есть горечь,

С которою ваша желчь

Не идет ни в какое сравненье,

И есть в нем истинный гнев, как будто ему угрожают

До дна его высушить, и есть в нем усталость

От вечного, однообразного, скучного дела —

Собой берега заливать и пугать оголтелых ворон…

И р и н а. Эй, ты, послушай, что это за «истинный гнев» и что это за «желчь»? Не улавливаю смысла.

Т и т у.

И пора бы уж мне, заплывшему так далеко,

Кого-нибудь или хоть что-нибудь встретить.

Чтобы ударили в честь меня в колокола

Или в раковины, что бронзы литой многозвучней,

Чтобы морская пустыня мне честь воздала —

Я, обросший ракушками, готов ее слушать, как эхо…

(Слушает.)

Тишина.

Тишина. Только дамба за мной, разрушаясь, скрипит.

Разрушенье —

Единственный признак, единственный голос,

Непонятный, невнятный, как на чужом языке…

Слишком я далеко, чтоб надеяться на спасенье,

Слишком много отверг кораблей, чтобы ждать с ними встречи.

С неба — нечего взять,

А земля — глубоко под ногами,

А вода — мой враг, с которым я бьюсь до конца.

Эта дамба — она со мною меня разлучила!

Я рассеюсь, растаю вдали от людей, одинок,

Я — толкнувший, продвинувший, вынесший в дальние дали

Эту вымышленную линию,

Горизонт.

В жизни случаются непоправимые вещи.

Вот последнюю смыло песчинку уже с моих ног…

Но обязан я продвигать, продвигать неустанно —

Эту дамбу, опережающую меня…

И р и н а (помолчав). Да, конечно… И я так думаю… Послушай, а все же — о чем это ты?

Т и т у. Да разве я что-то говорил? Да? Значит, я думал вслух. А я думал, что только думаю…

И р и н а. Думаю! Орал, как громкоговоритель на площади… Знаешь, а ты ведь настоящий философ… Мысли у тебя… такие абстрактные… обо всем об этом…

Т и т у. Об этом колодце!

Звук бьющейся посуды.

И р и н а. Ну вот, чашку разбила!

Т и т у. Это к счастью…

И р и н а. Ох!

Т и т у. У меня, кажись, веко дергаться начало. Ресница попала. У вас ресницы длинные? Вы бы мне протянули их, а я бы по ним легонько перешел… Не смей на других глаза пялить! Нечего на них глазеть! Не смей ни на кого смотреть, бесстыжая! Я ведь могу рассердиться! Ой, рассержусь! Это после того-то, что мы обручились?

И р и н а (не понимает, в чем дело). Ты что? Ты что?

Т и т у. С короткой твоей юбочкой покончено… Да и родителям нечего на коленки твои любоваться… Не их это теперь забота — твои коленки! Тоже мне родители… И чужих детей бросай учить! Свои теперь будут! Так я хочу… Чтоб много… чтоб целый класс!

И р и н а (вся сжавшись). Да ты…

Т и т у. Или даже два класса… параллельных… «А» и «Б»! (Наставительно.) Ну, прополощи горло и скажи «А-а-а…», «Бэ-э-э…»

И р и н а. Ты как себе позволяешь со мной разговаривать? Ты чего добиваешься, чтоб я заплакала?

Т и т у. А, захныкала… (Другим тоном.) Ой, простите, пожалуйста! Это у меня какой-то заскок… Помутилось… Неудивительно! Фосфор в мозгу весь намок, вот и замкнуло…

И р и н а. Проясняется?

Т и т у. Понемногу. Кое-какие мыслишки зашевелились. А что, солнце уже зашло? Так рано? А как же скот на пастбище? А, вот они, возвращаются… Машут хвостами, отгоняют мух, слепней. Быки плывут, подняв рога над водою. Коровы. Пегие. Всем стадом. Хорошо, что не разбрелись. Ну-ка, ну-ка, кажется, наша Мурджила… И рядом с ней — Приан… Как зубры… Все стадо поплыло вниз, в долину. Только бы бычок от них не отстал!

И р и н а. Испокон веков наши мужики гордились своим скотом. Своей землей. Своим домом…

Т и т у. Касательно земли — так ее вовсе не видать, а насчет скота, сами видите, какая на него напасть нашла, хоть и прививки от ящура поголовно всем делали…

И р и н а. Пропадут, все пропадут.

Т и т у. Плавать они умеют. Плавать я их научил. Да только куда их занесет? Придется потом всю округу облазить.

И р и н а. Ничего. Все себе вернем, все начнем сначала. Наши мужики — народ хозяйственный, опытный, все пережили…

Т и т у. И еще переживут. Не все еще прошли… смотрите, смотрите, овцы плывут всем гуртом! И стадо нашего Боалы… Теперь все. Теперь дело к концу. Конец.

И р и н а. Если ты имеешь в виду меня, то ошибаешься! Мы еще здесь. И здесь останемся! (Решительно.) И не дадим унести себя вниз… по течению…

Т и т у. А я, пожалуй, отправлюсь. Со всем этим скарбом, с журавлем, с ведром… (Раздражаясь.) Но до последней минуты я никому не позволю затыкать мне рот. Никому! Даже господу богу! (С грустью.) А когда все это кончится, из наших тел, погребенных в плодоносном иле, поднимется навстречу зорям нежный пар скорби…

И р и н а. Эй, Титу, если в тебе еще есть хоть крупица разума, посмотри внимательно вокруг и скажи мне, появился там кто-нибудь? А то, по правде говоря, я тоже начинаю терять терпение…

Т и т у. Появился… Пропал… появился… пропал…

И р и н а. Ох, напрасно я на него сердилась… И на прочих людей напрасно обижалась… Неужели я никак не могла помочь ему, этому бедняге? А те, на берегу, неужели они никак не могут нам помочь? Ждут чего-то. Придумывают что-то. И придумают в конце концов! (Ребенку.) А мы, сынок, будем ждать и хорошо вести себя… все будет хорошо… Вот увидишь!

Т и т у (смеется). Сегодня у нас в Доме культуры кино. Ну их, не пойду. Здесь вон какая красота! Река вся в пене! Собрала мыло из всех домов. Свинки теперь заблещут чистотой…

И р и н а. Что-что?

Т и т у. Песню вспомнил. Ку-ку! (Смеется.) Ку-ку!

И р и н а.

Всем кукушка напевала,

Ворон каркал мне одной…

Т и т у. Откуда это?

И р и н а. Тоже… из песенки… Что-то я в этом году кукушки совсем не слышала… Как-то так получилось…

Т и т у. Ну ничего… Сейчас услышите… Ку-ку! Ку-ку!

И р и н а. Ты будь у меня умницей, кукушка… Кукушечка моя… птица серая…

Т и т у. Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку… (Все громче и громче.) Куку! Ку-ку! Ку-ку!

И р и н а (смеется). Ну хватит, хватит, а то оглушишь меня.

Т и т у. Ку-ку! Ку-ку!

И р и н а. А как там вода, выше или ниже? Здесь у меня она все поднимается… Но тебе там, наверное, виднее… вся обстановка… ниже, а?

Т и т у. Ку-ку… Ниже… Ку-ку… Выше… Ку-ку… Ниже… Ку-ку…

И р и н а. И этот решил меня попугать. (Громко.) Эй, ты! Меня, знаешь, не так легко взять на испуг!.. Тут уже пробовали… Нашлись такие… Смотри лучше, как бы тебя самого не унесло… А то ухнешь из огня да в полымя!.. Ремнем привяжись. А людей увидишь… маши руками… крыльями бей… куку-шеч-ка ты мо-я, пти-ца се-рая-я… (Плачет. Икает.) Серая…

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

И р и н а, стоя на кровати, пытается дотянуться до репродуктора.

И р и н а. Ну-ка поглядим, как наши дела. (Вертит ручку, радио не работает.) В общих чертах… стоим на кровати… но нас интересуют как раз детали… и перспектива… И, честно говоря… любая новость была бы утешительной. Хуже ведь не бывает. В самом деле, сколько можно жить под водой… (С интересом.) Любопытно узнать, что делается на Луне? (Раздраженно, в сторону радио.) Да скажи ты хоть что-нибудь… Тьфу!

Какое-то хрипение, потом аппарат вновь смолкает.

Ну-ну!

Снова треск и — тишина.

Говори-говори! Молодец! Можно сказать, что я установила контакт с миром. Наладила связь с миром. Мир хрипит. Но ободряет меня. Я поняла, он говорит мне: «Держись! Скоро появится кто-то на небе… на веревке… свисающей с вертолета… и ты услышишь голос: «Поднимайтесь, мы явились за вами!..»

В репродукторе снова шорохи.

Ирина не обращает больше на него внимания. Сидит на кровати и внимательно разглядывает водовороты, бурлящие в комнате.

Вот что забавно. Здесь, в моей комнате, вода завихряется справа налево, а в комнате покойника — слева направо. У меня, значит, против часовой стрелки… к чему бы это? Вода показывает мне обратное время? Дождя не слышно. (Слушает.) Значит — что, опять засуха? (Смеется.) Я тут задремала на минутку, и мне приснилось, будто я в Сахаре… в самом жарком ее месте. Я играла в песке. Мастерила себе песочные часы… из мертвых верблюдов… Уж не знаю, как это выходило, что я им сыпала песок в уши… А высыпался он у них из копыт. А потом верблюды перевернулись и я стала сыпать песок в копыта… Потом был пожар… какие-то огромные печи, охваченные пламенем… а потом я снова сыпала песок верблюдам… в горло, но тут началось извержение вулканов, потому что верблюды на самом деле оказались вулканами, только замаскированными. И лава потекла с двух сторон, справа и слева… Счастье мое, что я проснулась! Но что бы мог этот сон означать? Я прямо видела, как люди гибнут в огне. Грузовик перевернулся, и люди не могли из него выбраться… Взорвался мотор, и к ним уже нельзя было подступиться, только видно было, как они горят… И им самим не верилось… сами удивлялись… как это вдруг ни с того ни с сего… Нет, я тысячу раз предпочитаю наводнение… Вулканы! Извержения! Хорошо все-таки, что у нас такого не случается! Так что… не следует отчаиваться… нужно надеяться… (Ребенку.) Слышишь, малыш, мне даже нравится, что ты не на пуховой перине родился… Да, но вода все-таки прибывает, вот и гроб поплыл. (Ребенку.) Ох ты, горюшко, нажурчал, маленький! Дай-ка я тебя переменю. (Пеленает его.) Ничего. Видишь, дедушка тоже решил прогуляться… Он всегда в это время выходил на прогулку. А нынче он тоже намок. Но его-то я уж пеленать не стану. Почему, спросишь? У него пеленок нет. Все вышли. И жизнь его вся вышла. Вон какая лодочка, видишь? Это хорошо, что у нас в доме есть лодка! (Ловит рукой гроб и привязывает его простыней к кровати.) Теперь вы у меня оба рядышком… близенько… близенькие вы мои… Непонятно, откуда вода берется? И воронки эти? Слыхала я, будто земля одним полюсом к солнцу наклонена… И будто на этом полюсе льды тают… Так поговаривают… (Обращаясь к воде.) А ты, я вижу, никак не уймешься! Задумала, видно, к нам сюда на кровать забраться? Комедия! (Другим тоном.) Комедия-то комедия, но дело, в общем, пахнет драмой… (Испуганно.) Этак она, пожалуй, и впрямь в постель потечет… Вот если б я реку во сне видела… разлив… в постели… вместо парня в ночной час… тогда — понятно: к беде. Вода во сне — к беде. (Берет ребенка на руки.) Но так, без всякого предупреждения… без сна… (Нечаянно касается воды пяткой.) Ую-юй! За ноги хватает! Зверюга! И кто бы мог подумать? Ну ничего, ничего. В особых случаях сопротивляемость организма повышается. Когда угроза организму возрастает в арифметической прогрессии, его сопротивляемость растет в геометрической. Вот я и формулу вывела! Только бы наоборот не случилось… (Втаскивает гроб на залитую водой кровать, укладывает сверху ребенка.) Выход найден, назло всем врагам. Я никак не могла понять, на что это старику обязательно дубовый гроб нужен… Он как будто знал что-то… Настоящий ковчег… Мы поглядим-поглядим да и устроимся в нем вместе… А вот и покойник наш в цвет пошел, кости зазеленели, и распустились почки, словно он уже тысячу лет плавает… Наши, когда хотят, тоже умеют вещь сделать. Хоть гроб тебе сработают, хоть что… Надежный… Уж скорее в нем мертвец оживет, чем древесина подгниет… Что-то я уставать стала… Три дня с черными мыслями борюсь… Три дня… вот и устала… Ладно еще, что не потею, а то б еще больше воды натекло. (Смеется.) Нет худа без добра. По правде говоря, я давно уж подумываю, не начать ли мне принимать травяные ванны. Травяные ванны рекомендуются как для укрепления нервной системы, так и вообще… для всего… А где еще найдешь такой настой, как в этом… в этом… потопе? Ну так вот. Будь она только немного потеплей… Хотя — и так сойдет… Странное ощущение… непривычное ощущение… вода обнимает все тело… снизу доверху. Как будто в стену замуровывают… Что же это за стена, господи? Что за стена? Вот если б меня в дамбу замуровали — другое дело. Тогда дамба устояла бы… Уж я-то выдержала бы… Да, видно, им жаль ребеночка стало… вот дамба и рухнула… А зря… Не надо было жалеть… Никогда не надо скупиться на жертвы… Нужно жертвовать до конца… и с полным спокойствием…

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Появляются два плывущих стога сена. На самом верху одного из них, прислонясь к рогатине, сидит  к у м а  И о а н а. Рядом с ней — перепуганные лиса и черная курица. На другом стоге с трудом удерживается  т е т к а  А н и к а, в подоле у нее кошка. Движение стогов замедляется.

К у м а  И о а н а. Вот соломы бы пучок, где живет паучок…

Т е т к а  А н и к а. Да немного бы дегтя, тетя…

К у м а  И о а н а. Да с мертвеца бы обмылочки…

Т е т к а  А н и к а. Да веревку бы с висельника…

К у м а  И о а н а. А череп вурдалака?

Т е т к а  А н и к а. А волчья глотка?

К у м а  И о а н а. Зато у меня целая лисица!

Т е т к а  А н и к а. Нужна волчья глотка. Лиса — не годится.

К у м а  И о а н а. А черная курица у тебя есть?

Т е т к а  А н и к а. А зачем? Нужна лягушка, сваренная в коровьей моче. Подкова, чтобы не сбиться. Кипяченная в небесной росе да в отваре чемерицы. Опять же — веретено. Или спицу — все одно…

К у м а  И о а н а. Чур меня, чур! Чур!

Т е т к а  А н и к а. А подвал, в котором грибы проросли? А то все водоросли… водоросли…

К у м а  И о а н а. Да упавший в речку сокол, что в горах кружил высоко…

Т е т к а  А н и к а (делает руками магические движения). Ведьмина падчерица, ящерка-ящерица, была рыбка — да пропала… рыбку в речке ты поймала… заудила — засолила, на горючий камень села, на огне ее сварила да и съела…

К у м а  И о а н а (шамкая губами). Съесть-то съела…

Т е т к а  А н и к а. Съела да не отведала и солнышку не дала… Дала ты солнцу? Не дала… Вот какие дела!

К у м а  И о а н а. Тьфу!

Т е т к а  А н и к а. Вот оно, солнышко, досуха распухло да и высохло.

К у м а  И о а н а. Чур меня! Чур! Не колдую, не хочу! Не правим, не лечим — печем!

Т е т к а  А н и к а. Пиявочка-пиявочка, ползи скорее в ямочку, под заброшенный мосток, поверни запад на восток…

К у м а  И о а н а. Все ясно…

Оба стога, попав в водоворот, снова трогаются в путь.

Трудная у нас с тобой работа, Аника.

Т е т к а  А н и к а. Да уж, тетка Иоана… Так на чем мы остановились?

К у м а  И о а н а. «Солнце досуха распухло…»

Т е т к а  А н и к а. А дальше-то что?

К у м а  И о а н а. Дальше? Во-он, видишь, село… как проплывем его — так и все!.. Вниз да вниз… да только держись… (Вздыхает.) Эх, было б у нас все, что нам нужно… Или хоть веник березовый!..

Т е т к а  А н и к а. Да волчья глотка да квашня…

К у м а  И о а н а. Чур меня! Чур! Попробуй поколдуй тут на одном сене… Мыслимое ли дело… Немыслимое… Плохо дело… Дальше некуда… Дальше — некуда?..

Стога уплывают. Тишина.

КАРТИНА ПЯТАЯ

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

И р и н а  на прежнем месте, на кровати. Вода поднялась еще выше.

И р и н а. Какой прекрасный бассейн! (Назидательно.) Для женщины двадцати трех лет… почти все в жизни изведавшей, это — предел достижимого… Все, что будет потом, — только повторение. Вот если б еще… родились дети… тогда бы можно с жизнью честь честью рассчитаться… Пришел, увидел, народил… Покрасовался перед зеркалом…

Женщинам и поэтам до двадцати лет — ого! — у них достаточно времени проявить себя… Свою гениальность… А мне уже двадцать пять… Я давно переступила порог… да и жалеть, кажется, не о чем… Да что это я… словно речь произношу… на собственных похоронах, прости господи.

И откуда этот пессимизм на мою голову?

Нет, от пессимизма пора избавляться!

Человек до последней своей минуты не хочет понять, что смерть пришла за ним!

И хлопочет на краю могилы.

А мне вот как теперь помолиться хочется: «Молю тебя, вымой стакан, в который ты нальешь мне яду. Чтобы на нем микробов не было…»

Мне и в театре никогда не нравились безвыходные положения. Поставят героя перед страшной опасностью и начинают эту опасность раздувать, доводить до катастрофы. Хорошо кто-то сказал, что в жизни не бывает безвыходных положений, только дураки их выдумывают. А жизнь гораздо сложнее. Например, здесь, сейчас… (Вдруг испугавшись воды.) Ой! Вода… поднимается самым глупым образом… и для меня это, кажется, положение безвыходное… это случилось со мной… Вот в чем вся разница… И я здесь одна-одинешенька… а тот… все кукует… (Слушает.) Несчастный, уже и куковать перестал… Вот он, если б он мог изложить на бумаге все что пережил… Уж он-то совсем иначе представил бы проблему… Он бы изобразил ее… масштабно… подчеркнул бы величие человека… Только в опасности и видно, как велик человек…

Слышен  г о л о с  Т и т у.

Г о л о с  Т и т у. Ку-ку, ку-ку, ку-ку…

И р и н а (радостно). Легок на помине. Эй, парень… я только что о тебе подумала. Очухался? Ты что, сознание потерял? Мне тоже, знаешь ли, пару раз не по себе становилось… только нельзя мне… долг, понимаешь… Родила ребеночка, вот и нужно о нем заботиться… а не сознание терять… Для того я и болтала тут без умолку… слышал ты?.. Я ведь громко разговаривала… и для тебя тоже… чтобы не очень уже тебе там уныло было. Никогда еще я не думала так много и так серьезно… о некоторых вещах… И, кажется, все поняла и выяснила для себя… теоретически… И считаю, что твоя идея измерять жизнь в часах… была хороша.

Г о л о с  Т и т у. Ку-ку… Ку-ку… Ку-ку…

И р и н а. А петь ты стал гораздо лучше… Растешь! Слушай, может, ты — птица? Ну да все равно. Главное, чтоб кто-то слушал меня. Чтоб я могла с кем-нибудь словцом перемолвиться. А то вода, гляжу я, все поднимается, а плавать я совсем не умею… так что… Что за болтливость на меня напала!.. Сама не знаю, что это со мной… Вспомнила я историю о двух возлюбленных. Видишь, чем у меня голова забита! О двух любовниках, которые решили сварить себе кофе, поставили его на газовую печь и забыли. А кофе выкипел и залил пламя. Когда они это заметили, было слишком поздно. Это была чужая квартира, кто-то предоставил им ее на несколько часов и, уходя, запер ключом дверь снаружи… Когда они почувствовали в комнате газ, было поздно… Одно из свойств метана — парализующее. Сам видишь, что умираешь, находишься в полном сознании, только двигаться не можешь и все смотришь и смотришь, удивляешься и удивляешься… Когда их нашли, у них были такие удивленные лица, что пришлось вводить им инъекции для расслабления мышц, чтобы не хоронить их такими… удивляющимися… Так что… забыла, что я сказать хотела… мысль срывается… А, вот что, ты, парень, старайся улыбаться, не хмурься… все равно ничего путного не придумаешь… Слишком уж много мы хмуримся… морщим лоб. Да ты хоть слушаешь меня? (Прислушивается.) А может, это был вовсе и не он… он, поди, давно уж пропал… должно быть, померещилось мне, или то настоящая кукушка была?.. Кукушка… Ей-то что? Отложила себе яичко в чужое гнездышко и напевает мне тут, а у меня и без нее от забот голова кругом… (Видя, что вода поднялась еще выше.) Кругом вода… Только голову-то я еще и могу из воды высунуть… А то вся — там… А сын мой смеется… Вон как смеется… Ай да молодец, быстро научился… Ему в жизни над многим посмеяться придется… Ну, говори, чего хочешь? (Озабоченно.) Эй, ты, гляди мне, не смей на дедушку!.. Младенцы, когда свое делают, всегда хохочут как полоумные… Бедный папа, пусть хоть сверху сухим останется… А впрочем, малыш, ты тут хозяин… А тебе, отец, спасибо за гроб, прости меня, господи, он нам еще пригодится. Я тебе этого не забуду всю жизнь. А сколько все-таки? Кто может сказать человеку, когда наступит его час? Ох, что-то у меня голова кружится… Устала я… Как эта вода… Усталость без конца и края. (По слогам.) Ус-та-лость ро-жени-цы… Всех наших знаний, в конце концов, хватает лишь на то, чтобы разбить смерть по слогам… (Смеется. Серьезным тоном.) Прежде чем вода дойдет мне до груди… я должна покормить его… В самом деле, хорошая мысль… А то философствуешь, философствуешь, а ребенку титьку дать забываешь… (Расстегивает на груди кофточку и снимает ребенка с гроба.) На тебе, вот! Что это, знаешь?

(Смеется.) Не знаешь? Титька. Я догадываюсь, что она тебе уже с этих пор нравится, проказник! Ну и повеса ты будешь у меня! Точь-в-точь как твой батька… Кто его знает, где он сейчас шляется и никак к нам не вернется… За какой юбкой увязался…

Сквозь пролом в крыше проникает лунный луч.

Смотри, проясняется, звездочки выглянули… Вон, в воде отражение… Стоило им такой путь проделать, чтобы только отразиться в этой луже!.. Вот тебе, миленький, титька, а вот тебе космос… (Глядя на сосущего ребенка.) Не то что в космосе — в титьке как следует еще не разобрались… Впрочем, тебе еще рано во всем разбираться…

А вот мне пора бы…

Наступает такой момент, когда все нужно знать… Все, что можно… все, что необходимо… перед дальней дорогой… Куча знаний… а понимания — никакого… (Молчит.) А вон та звезда для того только и взошла, наверное, чтобы сиять надо мной… как венец… Ну конечно… Я ведь человека в мир принесла… Сияние над головой… Сияющий иней…

Начинает звучать мелодия.

(Глядя на ребенка.) Наедайся, маленький… Наедайся… Хоть раз — да вволю. Чтобы потом вспоминать, когда голодно будет… это молочко… Я вот тоже тут вспоминала… и довспоминалась, побелела вся… Поседела. (Проводит ладонью по волосам.) Волосы у меня первыми устали. Теперь они у меня — как у призраков. И легче стали. Я чувствую, что они стали легче. Раньше в них было золото… и они тяжело падали мне на плечи… если б их на зуб попробовать — чистое золото! (Плачет.) Я была национальным богатством. (Успокаивается.) Ах, материнское молоко! Там, внутри, я знала, что все между собой связано… И вдруг я ощутила себя оторванной, отделенной, выброшенной наружу. (С испугом.) Я — родилась! Я очутилась… в безымянном хаосе… (Умиротворенно.) И вдруг почувствовала материнскую грудь. Родник. Молочный источник… (Ребенку.) Ну что скажешь? Есть еще на этой земле молочные реки — сахарные берега? Бедная моя мама, она-то уж не позволила бы мне начинать кормить с левой груди… «Левшой будет», — сказала бы она. А бабушка закричала бы: «Сцеживать, сцеживать надо! И волосы свои подбери, хочешь, чтоб у ребенка губки потрескались? Да смотри молоко не прокапай, а то попьют муравьи — и пропадет оно у тебя…» Где она теперь, бабушка? Где ты теперь, мама? Мама! Мама!

Теперь — я мама.

И волосы у меня не подобраны.

(Прячет грудь и застегивает кофточку.) Ох, полегчало. А то вся набухла было. Хорошо, что покормила его. И мне легче… (глядя на воду, поднявшуюся еще выше) легче будет на воде держаться. (Вдруг кричит, охваченная ужасом.) Не-е-е-ет! (Опомнившись, кладет ребенка на гроб. Нежно.) Сейчас, сейчас я тебя убаюкаю. Спеть тебе? Что тебе спеть? (Подбирает мелодию, потом задумывается, слушая плеск воды.) Вот, вода тебе споет… вместо меня… Светает. И все вокруг еще страшней. А мне и закричать нельзя. Ребенок проснется… Покойник проснется… Нет, лучше уж буду петь… Что ж тебе спеть, малыш?

Молчание.

Г о л о с  Т и т у. Ку-ку… Ку-ку…

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Т и т у  влетает в окно на гребне волны, погружается в воду, но успевает ухватиться рукой за какую-то перекладину.

И р и н а (сидит на кровати, по пояс в воде). Явился наконец?

Т и т у. Какая вода… аппетитная… А какой у нас теперь год?

К нему подплывает кукла. Ирина хочет поймать ее, но у нее ничего не получается.

Так вот, отец, сейчас я пойду и доставлю ее сюда…

И р и н а. Успокойся, парень…

Т и т у. Приволоку ее за волосы… и положу перед вами… Ох, задыхаюсь… Нет ли у вас воздуха? Мне нужен воздух, простор… Открытые дали… У меня есть разрешение на них, лицензия… А также на рыбную ловлю и охоту. К тому же, но это, конечно, между нами… я еще и браконьерствую. Тсс!.. А здесь я задыхаюсь!..

И р и н а. Постой! Постой, куда ты? Захлебнешься.

Т и т у. Это не имеет никакого значения. Всякий раз, когда я взлетал на колодезном журавле вверх, я видел тут у вас через проломанную крышу горшки квашеной капусты… (Уходит.)

Какое-то время еще слышны всплески, хохот, потом все смолкает.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

И р и н а. Все спешат по домам, все, кроме моего муженька. Вот они, я их ясно вижу! Вода-то, конечно, мутная, но в голове у меня ясным-ясно. Ясным-ясно от мутной воды. (Извиняющимся тоном.) Что-то на меня нашло… Но теперь, кажется, уже все в порядке… (Прислушивается.) Никто больше не зовет на помощь. Всех спасли. И все теперь сидят по домам. Но сами-то дома… большинство из них… плавают в долине… как маленькие экспедиции… (Задумывается.) А вдруг и мой дом поплыл? И мы уже, может быть, на Дунае? Или даже на Черном море? А может, нас качают волны океана? Постой, постой, куда же впадает Черное море? В какой океан? А в какой океан впадают все океаны? Только бы мой муженек потом разузнал, где нас искать… Скорей бы он уже появился на своей лодке… Пока еще Черное море не впало в океан… В Черный океан… (С любовью глядя на ребенка.) Произведешь на свет ребеночка и ходишь потом всю жизнь важная, как будто, стоит тебе захотеть, в любой момент родишь такого же… Уж очень мы, женщины, самонадеянны. Возомнили о себе… Взять опять же меня… (Словно демонстрирует что-то.) Возьмем конкретный пример… Даже банальный… Я… или любая другая…

Вода доходит ей уже до шеи.

(Руками, поднятыми над головой, удерживает ребенка на плавающем гробе.) Казалось бы, нет больше смысла цепляться за жизнь… Казалось бы… Конечно, никакого смысла! Что же меня еще удерживает? Там, внутри, я знала, что все между собой связано. Но здесь, сейчас… что меня еще связывает… с домом… с землей… Вода уже у подбородка. И говорить я могу, только запрокинув голову… и смотреть на ту незаходящую звездочку… Но и она, кажется, уже тает… Наступает день, и свет ее тонет в другом, более сильном свете… (Глядя на звезду.) Но пока смотришь на что-нибудь… На звезду… На любую соломинку… не теряешь надежды… А ведь если есть хоть маленькая надежда, значит, должна быть и половина этой надежды… и половина этой половины… И так до бесконечности. Древние хорошо знали, что говорили. Они учили нас быть оптимистами… до бесконечности. Что-то я разважничалась. Но при этом меня что-то беспокоит… Меня беспокоит почему-то вода… Очень жаль, что я не успела поразмыслить и о нем, о моем муженьке… Однажды, когда я была уже беременна, он посмотрел на меня каким-то долгим взглядом… Как-то особенно… Как никогда раньше не смотрел… Я его и спрашиваю: «Что это ты всю меня… сверху донизу осматриваешь? Смотришь, не другая ли?» А он мне отвечает… и голос у него дрожит. Сейчас… сейчас я припомню, что он мне сказал… Ах да! (Тихим голосом.) «Когда ты стоишь вот так, прямо, сложив руки на своем животе, ты напоминаешь мне древнюю княжескую супружницу, и я как будто слышу голос: «Мы, Ион и Иоана, приложив усердие, сотворили сие святыя дитя во сохранение вечной памяти Солнца и Земли…» (Молчит.) Забавно, что я вспомнила об этом именно сейчас, когда вода достает мне до губ. А живот мой весь в воде…

Великий живот моря…

Я выполнила свой долг…

(Улыбаясь.) Кит сделал все, что мог{78}. Он до конца понимал ответственность за судьбу того, кого бог поместил в нем. И высадил его на сушу целым и невредимым… (С грустью.) Этой сушей был гроб… (Плачет. Потом успокаивается.) Хорошо, что дождь кончился. Это — победа земли над водой… Вот я и добралась до половины той самой половинки… Почти до бесконечности… Там, за едва уловимым мерным шумом воды, мне слышится всплеск весел, смело взрывающих воды… (Слушает.) Да-да, я слышу… Весла… они вспарывают не землю… не почву… но воды. Ясно слышу… Но что, если и эта лодка не доберется сюда? Тогда они прибудут на вертолетах. И всех спасут… Никто не будет брошен… на произвол судьбы… Все-таки хорошо, что крыша над нами треснула. Слава богу, нас увидят сверху… Я так и слышу его голос, голос нашего спасителя… Кто бы он ни был… Слышу, как он рассказывает там, среди своих, как пробрался он в затопленный дом через пролом в крыше… (Подражая кому-то.) «…и вдруг гляжу — ребеночек плавает… хочу взять его, но тут замечаю, что кто-то вцепился в него снизу… вцепился и над водой держит… понимаете? Это были руки матери… как клещи впились в малыша и не дали ему погибнуть… на дно пойти…» (Сияя радостью.) И ребенок дышал… (Становится на гроб, поднимает ребенка над головой. Свет безграничного счастья заливает ее; за какой-то миг до того, как вода накрывает ее.) Так что дыши… Слышишь, дыши… Давай, дыши… дыши…

З а н а в е с.

Титус Попович

ВЛАСТЬ И ПРАВДА{79}

Пьеса в четырех действиях

Перевод Е. Азерниковой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Павел Стоян, 65 лет.

Михай Дума, 45 лет.

Петр Петреску, 50 лет.

Василе Олариу, 55 лет.

Тибериу Ману, 47 лет.

Марта, 45 лет.

Дед Никифор, 70 лет.

Йон, 55 лет.

Андрей, 25 лет.

Траян Мэриеш 55 лет.

Доктор Мартин.

Лейтенант.

Младший лейтенант.

Шофер, 35 лет.

Рабочие, крестьяне, дети, юноша, девушка, стража, сержант, заключенные, офицер, строители, партийные активисты.

Действие происходит в наши дни.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Странный красноватый цвет.

Д о к т о р. Да-а-а. (Поспешно.) Не вздумай искать в этом «Да-а-а» какой-нибудь скрытый смысл. Просто у меня такая странная привычка.

С т о я н. К старости мы обрастаем привычками, как колючками.

Д о к т о р. Ты все еще куришь? Сколько сигарет в день?

С т о я н. Что бы ты хотел услышать?

Д о к т о р (с профессиональной улыбкой). Правду.

С т о я н (резко, глядя ему прямо в глаза). А ты… скажешь мне правду?

Д о к т о р (короткая напряженная пауза, потом взгляд ясный, открытый). Да, Павел.

С т о я н (пауза). Спасибо, Мартин… (Улыбка застыла на его лице как маска.) Впрочем…

Д о к т о р (встревожен отсутствием реакции). Я бы посоветовал тебе проконсультироваться и с…

С т о я н (отрицательно качает головой). Я верю только тебе. Знаешь почему? Не знаешь. Помнишь, в июле сорок четвертого тебя привезли после процесса худого, как кошка. Какого черта тебя так разнесло? Ты вошел в камеру, козырнул по-военному… а уж из тебя вояка — смех один!.. и отрапортовал: «Приговорен к смертной казни!»

Д о к т о р (тихо). Это я форсил…

С т о я н. Нет. Ты был уверен, что с тобой такого произойти не может. (Очень тихо, удивленно.) Вот и я не верю. Ты на рыбалку-то ездишь?

Д о к т о р. А как же! На прошлой неделе в Дорне{80}… может, потому, что у меня не было специального разрешения, я поймал такую рыбищу… (Показывает размеры, напоминающие Моби Дика{81}.)

С т о я н. Я пришлю тебе прекрасный английский спиннинг. Марка «Шекспир»…

Д о к т о р (поучительно). У рыбаков — владельцев изысканных удочек — рыба, как правило, не клюет. (Провожает Стояна до двери.)

С т о я н (резко повернулся, с бешенством). Черт бы побрал все эти слова. Здорово мы научились за них прятаться… Зачем? Именно теперь и следовало бы напиться.

Д о к т о р. Если хочешь.

С т о я н. Нет, спасибо. Мне это уже не по плечу. Всего хорошего.

На сцене обозначены три места действия.

Улица, тихая боковая, — место прогулок влюбленных и пенсионеров.

Двор Дома приезжих уездного комитета партии. Выглядит, пожалуй, слишком ухоженным: симметричные грядки, фонтанчик с журчащей водой, несколько зеленых кустов, забор из проволочной сетки. Старинные марамурешские ворота{82}. Холл дома — просторный, обставленный массивной мебелью. Его украшает искусственный камин и многорожковая люстра. Разрозненные предметы крестьянской утвари — сундук для приданого, трехногие табуретки, кувшины. На стене углом прибита посудная полка. Безвкусные картины и лишь одна по-настоящему хорошая — портрет деда Никифора. Выразительное, неординарное лицо.

Во дворе  В а с и л е  О л а р и у. Он высок, худ, еле заметно волочит правую ногу. Т р а я н  М э р и е ш — пожилой, но еще крепкий, одет весьма неприхотливо: двубортный пиджак, крестьянская рубаха, резиновые сапоги, охотничья шапка. Ш о ф е р — личность невыразительная.

Каждый чем-то занят, хотя никакого дела у них нет.

О л а р и у (шоферу, сухо и повелительно). Почему ты позволил ему уехать одному?

Ш о ф е р (привычно). Разрешите доложить…

Олариу грустно улыбается.

Извините… Привычка…

О л а р и у (с той же улыбкой). Эх ты! Столько времени утекло — а ты все не отвыкнешь.

Ш о ф е р (просто). Нет. (Продолжает прерванное объяснение.) Я уговаривал, аргументировал… Мол, движение сумасшедшее, машин много… А милиция! Эти новички с высшим образованием! Я не против, но с правилами-то они не… Думаете, он меня слушал? Так на меня посмотрел, что я и умолк. Будто вы его не знаете…

О л а р и у (негромко, почти шепотом). Я? Знаю.

М э р и е ш (все это время он разглядывал марамурешские ворота, с эстетической точки зрения они его, видно, не удовлетворили). Ей-богу, господин Олариу, стоит мне увидеть гнилую труху вроде этой, сохранившуюся еще со времен Децебала{83}, так и хочется схватить топор и пустить ее на дрова. Да где уж! Разве можно! Товарищ Стоян купил их, когда был первым секретарем… А денег отвалил — сказать страшно! По мне, красная цена им — сто пятьдесят лей, но крестьянин — мужик хитрый, увидел, как загорелся покупатель, цену-то и взвинтил… Теперь они всю перспективу улицы портят! А сколько раз я предлагал заказать новые чугунные ворота с цветами и красной звездой в наших закрытых мастерских. Но, дорогой господин Олариу…

О л а р и у (сухо, резко и жестко). Мэриеш! Не смей меня называть господином Олариу, ясно? Никогда!

М э р и е ш (обмяк, угодливо). Извините, пожалуйста… Я ведь безо всякого умысла. Теперь никогда не знаешь, как… Некоторые любят, когда их «господами» величают, если, конечно, они не на партсобрании сидят.

О л а р и у (сухо). Лично мне это не нравится.

М э р и е ш (пытается обрести утерянное равновесие, рассматривает ворота). Надо их смазать.

Улица: по ней идут  ю н о ш а  и  д е в у ш к а.

Д е в у ш к а. Ну чего ты пристаешь. Я ведь сказала: я не люблю тебя больше.

Ю н о ш а. Глупости!

Д е в у ш к а. Может, ты лучше меня знаешь, что я чувствую?

Ю н о ш а. Ну хорошо — чем я провинился?

Д е в у ш к а. В том-то и дело. Ничем.

Ю н о ш а. Может, я был бестактен?

Д е в у ш к а. Что ты!

Ю н о ш а. Так что же?

Д е в у ш к а. Просто я вдруг поняла, что не люблю тебя больше. Разве так не бывает?

Ю н о ш а. Ты эти свои мелкобуржуазные штучки брось…

Д е в у ш к а. Ах так… Используешь политические аргументы… Может, еще обсудим на собрании… Чувства ведь тоже надо уметь планировать.

Ю н о ш а  смотрит на нее пристально, словно прощаясь, поворачивается и уходит. Она удаляется в противоположном направлении.

Двор Дома приезжих.

Ш о ф е р (следит за разговором). Да-а-а… Эти двое выросли в теплице. Желаете шоколада? Пожалуйста. Желаете апельсины? Прошу — апельсины… Вот у них никаких жизненных соков и нет. Да если б со мной какая попробовала так поговорить — я влепил бы, будь здоров…

М э р и е ш (поучительно). Что поделаешь, господин Джику? Равноправие… (Взглянув на Олариу, тушуется.) Я не против, товарищ Олариу, конечно, наши женщины должны быть равноправны с мужчинами, но пусть знают свое место… Как поживает госпожа… товарищ Валерия?

О л а р и у (улыбаясь). Ее ты можешь величать как хочешь… Она в Бухаресте с дочкой: сдают экзамены в институт…

М э р и е ш. Надо же! Этакая пичужка стала уже самостоятельной гражданкой! На кого же она учиться собирается?

О л а р и у (сухо). На артистку.

М э р и е ш. Да… Тут уж ничего не поделаешь. (Философски.) Бывает…

Ш о ф е р. Замолчи, дурак. Слышал бы, как она поет «Республика — Родина великая моя!»{84}, сразу схватился бы за оружие и на баррикады, хоть ты и кулак самый настоящий.

М э р и е ш. Вот что, товарищ Джику, если это шутка, то неудачная. Я ведь член партии с тысяча девятьсот сорок шестого года…

Ш о ф е р. Ну и что с того, что член. Выговор у тебя, с предупреждением.

М э р и е ш. Его давно сняли.

Ш о ф е р. Кто же его снял?

М э р и е ш. Как кто?! Товарищ Стоян! Я же работаю в обкомовских теплицах. На ответственной работе.

В холле  М а р т а. Ей сорок пять, но она еще очень хороша. Беспокойно прислушивается к каждой проезжающей машине. Дверь бесшумно открывается, и входит  С т о я н. Он высокий, крупный, седой, с тяжелой поступью. Некоторое время смотрит на нее: она скорее почувствовала, чем услышала, как он вошел, и, обернувшись, еле сдержала крик.

М а р т а. Я не слышала, как подъехала машина.

С т о я н. Я оставил ее в центре, чуть не попал в аварию из-за какого-то идиота. Должно быть, постарел здорово — совсем не знаю города.

М а р т а (со сдержанным обожанием). Ну уж…

С т о я н. Я вернулся пешком. Говорят, это полезно.

М а р т а (после паузы, осторожно). Что сказал Вайсман?

С т о я н (быстро, уверенно). Ерунду какую-то. Много он понимает! Ты… ты знаешь больше, чем он.

М а р т а. Ну если тебя устраивает такая формулировка…

С т о я н (бесцельно кружит по комнате, потом, круто повернувшись). Ты попыталась его разыскать? Она кивает. Нашла?

М а р т а. Да.

С т о я н. Ну и? Давай, давай, не тяни душу…

М а р т а (с деланной веселостью). Товарищ Дума сказал, что придет. Обязательно. Только запоздает: у него бюро.

С т о я н (смеется). Хорош! Хвастался ведь, что упразднит заседания… Ну а остальные?

Она молчит.

Петреску в городе, знаю. Ты с ним говорила? (Смущенно улыбается.) Спорю, что… Придет?

М а р т а (сдержанно, глядя в сторону). Нет… Он сказал… он сказал, что ему не о чем с тобой разговаривать. Все, что надо было сказать, уже сказано.

С т о я н (с отсутствующим видом). Да-а-а. (Жестко.) Объясни толком, пожалуйста. Что он сказал?

М а р т а. Сказал, что ему нечего добавить к тому, что произошло.

С т о я н (тихо, удивленно). Возможно…

М а р т а (подходит к нему, робко пытается приласкать, но так и не решается). Не волнуйся — тебе нельзя… Не стоит… Товарищ Дума придет. Обязательно. Ты ведь знаешь — он тебя любит. (Быстро.) Товарищ Олариу давно здесь.

С т о я н. Да-а-а. Что же ты его не пригласила? А Ману?

М а р т а (она окончательно растерялась). Я его искала — с трудом нашла… (Предупреждая его нетерпеливый жест.) Он очень просил его извинить… И был страшно расстроен. Он уезжает в командировку.

С т о я н (стремительно вскакивает, подходит к телефону, набирает номер). Ману к телефону!.. Кто спрашивает? Ману, я сказал… Вот так, милочка, не забыла мой голос — это мне льстит. Так вот, я сказал — Ману! Немедленно… (И неожиданно переходит на крик.) Послушай! Какая еще командировка! Катись ты! Никаких командировок!.. Что ты говоришь! Не буди во мне зверя!.. Ах так? Можно отложить? Значит, наврал. Жду. (Садится в кресло, с трудом справляясь с дыханием.) Ну Ману, Ману — это уже ни в какие ворота не лезет!

М а р т а. И все же он человек порядочный. Привязан к тебе, верит в тебя.

С т о я н. Послушать тебя — мир состоит исключительно из порядочных людей. Может, так оно и есть… Только мне от его верности ни тепло ни холодно. Я требовал, чтобы он был верен партии. (Негромко смеется.) Этого Ману в подполье считали ультралевым… Он все ждал, когда же вспыхнет мировая революция, а поскольку она не начиналась, места себе не находил! (Вдруг обмяк, постарел.) Однажды в Аюде{85}… или нет… (радостно) ну конечно, в Аюде, Ману попросил разрешения на публичное самоубийство, чтобы привлечь внимание мировой общественности к тем условиям, в которых нас содержат…

М а р т а (смеется). Тиби на это не способен.

С т о я н. Представь себе — способен. Но как человек дисциплинированный, спросил у меня разрешения.

М а р т а. И ты?

С т о я н (с видимым удовольствием). Я ему влепил пару оплеух, каких он за всю свою жизнь не получал. (После паузы, задумчиво.) Он единственный человек, которого я ударил… Остальные били меня.

М а р т а (порывисто). Перестань об этом думать.

С т о я н. О чем же прикажешь мне думать?

М а р т а. О вещах приятных…

С т о я н. Да-а-а. Мне приятно, что Дума пригласил меня на торжественное открытие гидроцентрали, что не забыл обо мне. (Осматривается.) А здесь мало что изменилось.

М а р т а (торопливо). Почему же! Новая кухня — огромная, как церковь… и несколько ванных комнат…

С т о я н. Всю жизнь я ненавидел этот дом. Ману и Олариу заперли меня здесь в сорок восьмом{86}, когда меня чуть не пристрелил Баничу… «Товарищ Стоян, я отвечаю за вашу безопасность, в этом доме вам будет спокойно — он прекрасно охраняется…». И так долго они зудили, что я сдался. Обещали подыскать другой, но забыли. И я тоже…

М а р т а. Солидный дом… Для Дома приезжих вполне подходит… Мне лично нравится.

С т о я н (украдкой ее разглядывает). Помнишь, как ты появилась наверху лестницы с топором в руках? Я решил, что ты хочешь меня пристукнуть.

М а р т а (смеется). Придет же такое в голову…

С т о я н (копируя ее). «Что привык есть на ужин товарищ первый секретарь?»

М а р т а. Господи, как же я испугалась, когда ты взглянул на меня и заорал: «Вы кто такая?» У меня ноги подкосились. Уж и не помню, что я ответила.

С т о я н. «Марта Рэдулеску».

М а р т а. Ты выглядел таким одиноким за этим столом… И спросил меня: «А вы что здесь делаете?»… — «Товарищ Ману…» — «Какой еще Ману?» — опять заорал ты… Я тебя очень боялась, пока не поняла, что кричишь ты, когда не уверен в себе.

С т о я н. Ну уж прямо?! Иди ты… (Это у него такая привычка.)

М а р т а. Вот-вот. И говоришь кстати и некстати «Иди ты!»… Потом попросил: «Вытащите из холодильника бутылку вина и захватите два стакана»… Я налила тебе. И ты сказал: «Я не люблю пить в одиночестве… Как, вы сказали, вас зовут?»

С т о я н (тихо). Марта… В подполье я был знаком с Мартой — это была ее подпольная кличка…

М а р т а. Ты никогда не рассказывал мне о ней… Она была красива?

С т о я н (так же). Гм… (И снова холодный взгляд.) Марта, скажи мне, когда Ману и Олариу брали тебя на службу, чтобы ты… вела мое хозяйство, они приказали тебе спать со мной?

М а р т а (после паузы). Павел, неужели я это заслужила?

С т о я н. Нет, не заслужила.

Улица. Р е б я т и ш к и, вооруженные пластмассовыми пистолетами и деревянными ружьями, ссорятся и кричат. О л а р и у  подходит к забору.

О л а р и у. Эй, вы, прекратите базар. Стыдно! Вы уже не дети. В ваши годы я на хлеб зарабатывал!

О д и н  и з  р е б я т (прицелился). Пу! Ты убит!

Олариу обмяк — словно повис на заборе. Подходит  ш о ф е р.

Ш о ф е р. Дайте-ка…

М а р т а  появляется в конце улицы с кульком конфет в руке.

М а р т а. Ребята, я ведь просила: играйте где-нибудь подальше отсюда, и не надо так шуметь.

Присмирев, ребята окружают ее в ожидании конфет.

И бросьте-ка эти пушки, придумайте себе другую игру… Вот так, молодцы, вы ведь все понимаете. (Уходит.)

Ребята тоже собираются разойтись.

В т о р о й  м а л ь ч и к. Давайте вернемся через час, может, она нам еще и пирожное даст.

Один из них неожиданно поворачивается, как в вестерне, и стреляет в Олариу, который все еще «висит» на заборе.

Пиф-паф!

О л а р и у. Чего патроны зря тратить? Я же убит!

Р е б я т а  уходят.

Ш о ф е р. Какого черта им нравятся эти игры? Я не могу слышать это «пиф-паф»… Я даже ночью иногда вспоминаю, товарищ полковник… Помните, во время национализации бандиты подожгли фабрику. Когда мы подоспели, они успели забаррикадироваться в цеху вместе с Трифаном, новым директором…

О л а р и у. Кстати, как его дела?

Ш о ф е р. Он на пенсии. Целыми днями сидит себе на речке с удочками. А улова — никакого. Я достал ему пропуск в рыбное хозяйство — пусть наслаждается.

М э р и е ш (он слушал очень внимательно). Что же стало с бандитами?

Ш о ф е р. Значит, забаррикадировались они в цеху… Тогда Андрей… помнишь, как этот парень играл в футбол! Что с ним? Не знаете?

О л а р и у. Он в Бухаресте. Полковник.

Ш о ф е р. …Как закричит в рупор: «Сдавайтесь! Вы окружены! У вас нет выбора!» А они в ответ: «Уведите солдат с территории фабрики, иначе мы расстреляем заложника»… (Мэриешу.) И в это время товарищ полковник…

О л а р и у. Я тогда был капитаном…

Ш о ф е р. …товарищ полковник, в одной рубашке… пополз по крыше. Я закрыл глаза… По крыше он добрался до старой пожарной лестницы. Все замерли. Только огонь потрескивал — горела фабрика. И вдруг выстрел… Потом шквал ответного огня, и снова одиночный выстрел.

О л а р и у. У меня был парабеллум с точным прицелом.

Ш о ф е р (захвачен воспоминаниями). И… тишина… Могильная. Дверь открылась, и первым спиной к нам вышел товарищ полковник. Потом они с поднятыми руками.

О л а р и у. Мне просто повезло: я работал на этой фабрике и знал ее как свои пять пальцев.

Ш о ф е р. Ну уж повезло. Вы стреляли как бог. Не разучились?

О л а р и у. Не пробовал.

Ш о ф е р. Ну парабеллум хоть сохранили?

О л а р и у (тихо). Сохранил.

Ш о ф е р. Обидно было его сдавать. Память все-таки… Я ясно вижу, словно это было вчера: двадцать четвертого августа сорок четвертого года немецкий полковник протягивает вам парабеллум: «Bitte schön, bitte…»[13] (Мэриешу.) Тебе этого не понять!

М э р и е ш. Где уж? Наверно, это тебя кулаки и легионеры{87} засыпали по горло кукурузой, когда ты пришел за госпоставками? Или тебя запирали в погребе? Тебе строили виселицу прямо напротив церкви? Да если бы не подоспел господин Олариу с войсками Госбезопасности, не есть мне больше хлеба с солью… А Петре — брательника — Баничу забрал, тело его я нашел в лесу спустя два месяца. Над ним надругались и глаза выкололи… Где уж мне понять?! А что стало с Баничу, господин… товарищ Олариу?

О л а р и у. Мы его ликвидировали в пятьдесят втором… (И неожиданно резко.) Может, мы наконец цветы польем?

В холле. С т о я н  сидит в кресле, закрыв глаза, и что-то мурлычет себе под нос. Звонок в дверь. Вздрогнул и с неожиданной для его возраста легкостью бросился к двери, открыл. В дверях — высокий человек в очках, с непокорной седой шевелюрой. Элегантен, хотя одет по-спортивному: толстый свитер, вельветовые брюки, мягкие ботинки. В руках кошелка с бутылками. Это  П е т р е с к у. Молча смотрят друг на друга.

П е т р е с к у. Вино надо поставить в холодильник…

Стоян берет бутылки, не знает, что с ними делать, но это его нисколько не смущает. Ставит их на столик.

Ты коньяк пьешь?

С т о я н. Иногда. Украдкой.

П е т р е с к у (держит бутылку коньяка). А где рюмки?

С т о я н. Надеюсь, там же, где всегда.

П е т р е с к у (открывает буфет, берет два пузатых бокала и по-холостяцки тщательно рассматривает их на свет). Да-а-а.

С т о я н. Садись! (Поспешно.) Давай посидим.

Садятся. Стоян умело открывает бутылку, наполняет бокалы, свой берет в ладонь, чтобы согреть. Не пьет. Петреску выпивает залпом, наливает еще и снова выпивает.

(Мягко.) Куда торопишься? Коньяк надо пить медленно, очень медленно.

П е т р е с к у (напряженно смотрит ему в глаза). Павел, ты знаешь… Допросы, которые длились много дней и ночей, муки моральные и физические, ощущение ужасной несправедливости не причинили мне столько страданий, сколько мысль о том, что ты мог поверить, будто я способен предать Родину.

С т о я н (совсем тихо, едва слышно). Откуда ты взял, что я поверил?

П е т р е с к у (кричит). Тогда как же ты мог?..

Долгая пауза.

С т о я н (пристально на него смотрит). Зачем ты пришел?

П е т р е с к у. Не знаю… Может… чтобы мы вместе попробовали забыть обо всем.

С т о я н (взрываясь). Я ничего не желаю забывать! Понял? Ничего!

П е т р е с к у. Тогда я не знаю, о чем нам говорить.

С т о я н (улыбаясь). О чем-нибудь приятном.

П е т р е с к у. Ну что ж! Хорошего у нас в жизни было немало.

Во дворе. О л а р и у  сидит на скамейке, уставясь в пустоту. М э р и е ш  возится в саду. Подходит  ш о ф е р  с загадочным видом.

Ш о ф е р. Он вернулся пешком. Бог знает, где он бросил машину. И знаете, кто у него? (Выжидает, чтобы эффект был полным.)

О л а р и у (с беспокойством). Говори, чего душу тянешь?!

Ш о ф е р. Петреску.

О л а р и у (холодно, жестко). Товарищ Петреску. Чего глаза вылупил? Я сказал: товарищ Петреску, профессор, автор проекта Дорна Маре{88}, гордость румынской науки. Кто тебе позволил называть его «Петреску»? Что это такое?

Ш о ф е р (смущенно, ничего не понимает). Извините меня. Я ведь считал…

О л а р и у. А меня совсем не интересует, что ты считаешь.

Ш о ф е р (испуганно). Извините… Знаете, тогда, когда его брали после исключения из партии, я как раз дежурил на оперативной машине.

О л а р и у (ледяным тоном). Ну и?

Ш о ф е р. Ну… и ничего. Просто ляпнул, не подумав.

В доме.

П е т р е с к у (оттаявший после коньяка и воспоминаний). Я никогда тебя так не любил, как в августовские дни сорок четвертого{89}. Ты был необыкновенным. В тебя словно черти вселились. Припоминаешь?

С т о я н. Пытаюсь.

Здесь можно дать звуковой фон: отдаленный глухой гул артиллерийских разрывов, от которых слегка дребезжат стекла.

П е т р е с к у. Эсэсовская дивизия подходила к городу… Помнишь, как мы разозлились. В одной национал-цэрэнистской газетенке{90} был напечатан призыв: «Не сопротивляйтесь!» Пусть, мол, дивизия пройдет через наш город… Она уйдет… и все обойдется без кровопролития…

С т о я н. Из наших кое-кто тоже придерживался такого мнения. (Резко, жестко стучит кулаком по столу.) Этого никак нельзя было допустить! Никак! Понимаешь? Пришло время с оружием в руках показать всем, что мы существуем! Как нация мы, румыны, как партия мы, коммунисты. (Пауза.) Просидев всю войну в тюрьме, я страдал от своего бездействия, от невозможности хоть что-то сделать, чтобы приблизить двадцать третье августа…{91} Не все складывалось так, как хотелось. Мешали тысячи причин — ты знаешь…

П е т р е с к у. Знаю. Ох как хорошо знаю! Однажды я даже решил покончить счеты с жизнью. Такое, правда, со мной случилось всего один раз.

С т о я н. И что же?

П е т р е с к у. Тогда я подумал: должна же существовать какая-то высшая мудрость. Если человек сомневается — ни жизнь, ни смерть уже не имеют значения. Умереть в сомнениях нелепо. Лучше мучиться, но искать истину. Иначе теряет смысл борьба за то, что я считал и считаю предназначением человека…

С т о я н. А именно?

П е т р е с к у (просто). Свобода.

С т о я н. Цэрэнистская газета, которая призывала к пассивности и повиновению, если не ошибаюсь, называлась «Свобода».

П е т р е с к у. Да. Я, как сейчас, вижу господину Дэрнеску — элегантного, благоухающего…

С т о я н. Помнишь, что он сказал? (Имитируя Дэрнеску.) «Я имею честь представлять национал-цэрэнистскую и национал-либеральную партии. Господа Попп и Дучану просили передать их глубокое сожаление по поводу того, что они не могут принять участие в этом совещании… Помнишь? Это было первое легальное заседание нашего уездного бюро. В зале без стекол, без мебели, прямо за бильярдным столом…

П е т р е с к у (смеется). Ну и память у тебя! Я только помню, как ты ему ответил, словно родился дипломатом. (Играет «роль Стояна».) «Меня очень беспокоит состояние здоровья вышеназванных господ. И в то же время я счастлив, что две представительные партии, которые вечно враждовали, нашли наконец общий язык…»

Оба смеются.

С т о я н. Правда? Так я сказал? (Вживаясь в собственную роль.) «Они не пройдут! А эта газетенка…»

П е т р е с к у. «Но, господин Стоян…»

С т о я н. «…призывает население не мешать эсэсовцам маршировать по улицам города. Не дай бог прольется кровь! Нет уж, господа! Отряды патриотов будут стоять насмерть до прихода советских и румынских войск!»

П е т р е с к у. «Как директор и владелец металлургического завода, я запретил своим рабочим принимать участие в авантюристических акциях…»

С т о я н. «А вы их мнением поинтересовались? Господин Дэрнеску, я вынужден вас огорчить. Дело в том, что мы возродили профсоюзы… А рабочие — рисковые ребята, они будут драться за свои убеждения. Конечно, вы уже отвыкли от этого. Ничего не поделаешь — придется привыкать».

П е т р е с к у. Как же мы были молоды тогда!

С т о я н. Знаешь, я его как-то встретил, Дэрнеску.

П е т р е с к у. Да ну?

С т о я н. По-прежнему элегантен, бодр. Тюрьма спасла его от цирроза и холестерина… Когда в шестьдесят четвертом его освободили, он стал работать бухгалтером-экспертом — в этом деле он кое-что смыслит. Теперь на пенсии… Выжил в классовой борьбе. Знаешь, что он мне сказал? «Господин Стоян, перед вами я готов снять шляпу. Я признаю себя побежденным, вы осуществили то, что нам было не под силу». Лицемер проклятый…

П е т р е с к у. Отчего же — он был искренен. Мне он сказал то же самое.

С т о я н. Когда? Где?

П е т р е с к у (жестко). В тюрьме.

Во дворе. Входит  Т и б е р и у  М а н у — суетлив, но элегантен. Портфель туго набит. Видит  О л а р и у.

М а н у. Он здесь? Здесь? Привет, Василе.

О л а р и у. Здравия желаю, товарищ Ману.

М а н у. Как дела? (Тихо.) Что это взбрело ему в голову? Созывает нас, словно… Наорал на меня по телефону… Комната была полна народу, а то бы я ему ответил… Бывают же люди — никак не могут свыкнуться с мыслью… что все кончено. Ну был ты тем, кем был. Страна, партия признают твои заслуги, ценят тебя, а теперь занимайся своим делом и другим не мешай.

О л а р и у (сквозь стиснутые зубы). Катись-ка ты отсюда, а то я тебе физиономию разукрашу.

М а н у (теряется от неожиданности). Кто вам позволил! (Берет себя в руки.) Надо же… Ну погоди, товарищ Олариу, мы еще с тобой поговорим!.. Может быть, заведующий уездной столовой по-прежнему считает себя полковником Госбезопасности? Который творил, что хотел. Завтра с утра явишься ко мне! (Уходит.)

М э р и е ш. Деловой человек этот товарищ Ману. Любую проблему может решить. Уезд знает как свои пять пальцев.

О л а р и у. Да, деловой человек.

В доме. Торопливо входит  М а н у, словно бежал всю дорогу. Увидев  П е т р е с к у, растерялся. Не знает, с кем первым здороваться.

М а н у. Здравия желаю, товарищ профессор… Здравия желаю, товарищ Стоян. Извините, что не мог сразу приехать — как раз шло заседание бюро. Надо было послушать, какие будут задания, разъяснения…

С т о я н. Неужели ты не член бюро?

М а н у (отчужденно). Будто вы не знаете?.. Сейчас выдвигают молодые кадры, с высшим образованием. Необыкновенные люди. А нас потихоньку-полегоньку… Диалектика…

С т о я н. Своим блестящим анализом ты все расставил по своим местам. И чем же ты занимаешься?

М а н у. Я секретарь Уездного совета.

С т о я н. Тогда какие могут быть жалобы?

М а н у. Я — жалуюсь! Когда это было, товарищ Стоян? Конечно, задачи перед нами поставлены грандиозные, и мы стараемся не ударить в грязь лицом. План капиталовложений по уезду выполнен на сто семь и шестьдесят пять сотых процента, по зерновым — только на девяносто девять и семьдесят пять сотых процента — это из-за дождей… Вступила в строй величественная плотина Дорна Маре…

С т о я н. Знаю. Разве не вы пригласили меня на торжественный пуск?

М а н у (смеется). Ну конечно… Кому же, как не вам, присутствовать при таком событии.

С т о я н. И чего ты подхалимничаешь, Ману? Теперь это вроде ни к чему.

М а н у. Товарищ Стоян, вы несправедливы… Многие товарищи с глазу на глаз говорят… (Меняет тему.) Вам здесь нравится? После того как вы уехали из этого дома, мы решили превратить его в Дом приезжих для партработников… Но, как видите, почти ничего здесь не изменили… Когда будете ужинать? Я распорядился…

С т о я н (внезапно). Ману, почему ты стал коммунистом?

М а н у (смеется, уж очень нелепым кажется ему вопрос). Товарищ Стоян…

С т о я н (серьезно). Я тебя спрашиваю всерьез. И без лозунгов. Или без лозунгов — ты не умеешь?

М а н у (неожиданно искренне и серьезно). Потому что встретил тебя. (Испугался.) Извините, пожалуйста, но в подполье мы были на «ты».

С т о я н (после паузы, грустно). А потом ты перешел на «вы»…

М а н у (искренне). Ну а как же иначе?! Ведь существует дисциплина, иерархия…

С т о я н (очень тихо). Да…

М а н у. Как мог я позволить себе на заседании в присутствии посторонних сказать вам «ты»! Так знаете до чего можно докатиться! Иногда… Другой раз, с глазу на глаз, может, и вырывалось (смущенно) «ты»… (Радостно.) И я отметил, что вы не превратились в формалиста.

С т о я н (очень тихо). А может, я просто не замечал…

М а н у (смеется). Э-хе-хе… (Опять застенчиво.) Разве ты можешь чего-нибудь не заметить. (Взволнованно.) Я много раз вспоминал и даже жене рассказывал… Кризис тридцать третьего года. Я — подмастерье, неотесанный деревенский парень. Меня бьют все, кому не лень. Никто на меня не обращает внимания. Девушки в том числе. Однажды ты застал меня в цеху. Я был один…

С т о я н. И ревел.

М а н у. Нет, не ревел, хотя готов был зареветь. Я в чем-то ошибся, у меня из зарплаты вычли восемьдесят три леи, а хозяйка грозилась выгнать меня с квартиры, если я с ней вовремя не расплачусь. Ты меня пригласил к себе. Вы с Мартой еще не поженились. Просто… жили… вместе. (Быстро.) Конечно, тогда не было условий. (Неожиданно глаза его наполнились слезами.) Ах, эта ночь! Мы ели хлеб, обжаренный в подсолнечном масле, и запивали липовым чаем… Тогда я впервые услышал имена Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин… У меня словно пелена упала с глаз… Да, да, знаю — это лозунг. Мне… сам не знаю почему… всегда трудно было выразить, что я чувствую… Всеобщая забастовка. Вы взобрались на груду лома. Я и сейчас слышу ваш незабываемый голос: «Где это сказано, что одни должны владеть всем, другие — ничем!» Потом сигуранца{92}, пытки… Я язык готов был проглотить, только бы ни одного слова не вымолвить… После всего, что вы для меня сделали, я был бы последним подонком…

П е т р е с к у. Правда, этим, из сигуранцы, все давно было известно…

М а н у (взволнованно кричит). А мне какое дело? Во всяком случае, не от меня!.. И когда меня всего в крови принесли в камеру…

С т о я н. Ты, как в бреду, повторял: «Они ничего из меня не вытянули, ничего…»

М а н у (с глазами, полными слез). И ты меня поднял на руки, как ребенка…

С т о я н (вдруг, как и тогда, обнимает его, гладит по волосам). Эх, Тиби, Тиби… А ты располнел…

М а н у. Сидячий образ жизни… заседания… заседания…

В эту минуту на улице появляются  д в а  м о л о д ы х  п а р н я, они тащат тяжелый ящик.

П е р в ы й  р а б о ч и й. Долго еще нам надрываться?

В т о р о й  р а б о ч и й. Мы уже на месте. Вот он — Дом приезжих. Как назло, сломался грузовик, пришлось на себе тащить этакую тяжесть.

П е р в ы й  р а б о ч и й. Ну давай, последний рывок.

В доме.

М а н у. Что вам сказать, товарищ Стоян? Дела идут! Мы работаем, даем план. Но все не так, как… (Жест — «как в былые времена».) Тогда все было ясно. Черное — это черное. Белое — белое. И все. Приказ. Будет сделано! Сейчас… ничего не скажешь… все вроде хорошо… только надо к каждому прислушиваться, каждый может тебя раскритиковать, а ты, вместо того чтобы поставить его на место, обязан принять к сведению, да еще и объяснить, найти аргументы, понятные всем. Конечно, теперь такая линия, мы ей подчиняемся, но…

Петреску смотрит на него с неприязнью, встает и идет в другой угол. Ищет, чем бы ему заняться.

Вам не нравится, что я говорю, товарищ Петреску… Вы всегда смотрели на меня свысока… Ваше дело — теория. Я же — практик… Но когда я вспоминаю наше общее боевое прошлое, кое-что мне становится ясно. Товарищ Дума, наш дорогой Михай, — человек прекрасный, энергичный… Но… я бы сказал… мечтатель… Идеалист. (Поспешно.) Нет, не в смысле философской концепции… этого нельзя сказать…

П е т р е с к у. А что в этом плохого?

М а н у. Я тоже за демократию… Только чтобы она не превращалась в анархию. Когда каждый говорит, что ему в голову придет… А отсюда всего один шаг, и каждый станет поступать, как ему заблагорассудится. Вот пример… Товарищ первый секретарь дал указание…

П е т р е с к у (смеется). Судя по тому, как ты это сказал, сие указание не показалось тебе «ценным».

М а н у. …раз в квартал собирать в городе собрание… Без всякой предварительной подготовки, без написанных тезисов. Кто захочет, приходит в зал театра. Вы-то знаете, каких денег он нам стоил, а разве для того мы его строили, чтобы превращать в парламент, где каждый говорит, что ему вздумается? Нет. Здесь надо показывать спектакли, мобилизующие, воспитывающие… Конечно, у людей может возникнуть недовольство — отдельные недостатки еще имеют место… Но все зависит, с какой стороны на них взглянуть, как их объяснить. Есть у нас сложности со снабжением, но отсюда и до…

С т о я н (тихо и грустно). До чего, Ману?

М а н у (возмущенно). До того, чтобы сказать… (Вытаскивает записную книжку.) «Самое простое, товарищ Ману, — это давать объяснения общего характера, обсасывая, как конфету, слова «объективные условия»…

С т о я н. Тиби! Это же мое выражение.

М а н у. Но все зависит от того, в каких случаях его использовать! (Продолжает читать записную книжку.) «…в то время, когда, к примеру, товарищ Ману, у тебя есть все, что тебе нужно, и с тысяча девятьсот сорок седьмого года ты ни разу не стоял в очереди…»

С т о я н (хохочет). И кто же этот анархист?

М а н у. Кто же это может быть? Дед Никифор! Приятель товарища Думы… С тех пор как он вышел на пенсию, стал сторонним наблюдателем строительства социализма, вместо того чтобы заняться рыбалкой или еще чем, всюду сует свой нос… Еще бы. Герой соцтруда! Целыми днями долбит одно и то же: почему, мол, эта улица вся в колдобинах, а этот продавец груб и т. д. и т. п. А товарищ Дума, вместо того чтобы послать его… на прогулку… Ей-богу, я не понимаю таких: ну работал, ну был какой-то там шишкой — и хватит с тебя, радуйся жизни, пока можешь…

С т о я н (с отчаянной грустью). Ах, Ману, Ману… Надо же такое придумать: революционер на пенсии?..

М а н у (поспешно). Я такого не говорил, товарищ Стоян… Но существуют же какие-то общепринятые нормы, проверенные практикой…

В этот момент открывается дверь и появляются  д в о е  р а б о ч и х  с ящиком. М э р и е ш  и  О л а р и у им помогают.

(Направляется к ящику; он устроен таким образом, что его боковые дверцы раздвигаются и тогда виден художественно выполненный макет гидроцентрали.) Товарищ Стоян! От имени рабочих нашего уезда, которым выпала честь участвовать в строительстве этого грандиозного сооружения социалистической эпохи, разрешите преподнести вам этот скромный макет как знак признательности за вашу бескорыстную помощь…

С т о я н (подходит к макету). Помолчи, Тиби. Помолчи…

Медленно гаснет свет. Луч прожектора падает на макет. Слышно, как с ревом бьется вода о плотину. Раздается многоголосое «ура!».

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

На сцене одна декорация: холл Дома приезжих. Много свободного пространства. Оно нужно для сцен-воспоминаний, ретроспекций. Все сгрудились возле макета: рассматривают его, обсуждают. Один  О л а р и у  забился в угол, будто почувствовал, что не имеет права участвовать в общем разговоре. Стоян заметил это и направился к нему.

С т о я н. Как жизнь?

О л а р и у. Работаю.

С т о я н. Я ведь спросил — как жизнь?

О л а р и у. И что вы хотите услышать в ответ?

С т о я н. Разве ты обязан отвечать то, что я хочу услышать? Я просто спросил: как жизнь… (Пауза.) Должно быть, мы слишком связаны с нашей жизнью, трудно взглянуть на нее со стороны…

О л а р и у (глухо). А что интересного в моей жизни? Стоит ли рассматривать ее со стороны? Что это — камень? Река? Картина? (Пауза.) И запомни, когда бы я тебе ни понадобился… В любом месте, в любом качестве — с оружием в руках, с метлой, которой метут улицу…

С т о я н (тихо). Думаешь, мне было легко? Думаешь, что меня все устраивало? А что было делать? Поделиться с вами своими сомнениями или взять ответственность на себя? И расплачиваться жизнью, бессонными ночами… Угрызениями совести… (Резко поворачивается к остальным, кричит.) Думаете, мне было легко? Так вы считаете? А сейчас я должен смотреть на этот макет — надо же столько денег на него ухлопать!.. — и убеждать себя «Ты не зря прожил жизнь!»

П е т р е с к у (тихо). Павел… Не стоит…

С т о я н (кричит). Нет, стоит! Стоит! Стоит! (Глубоко взволнован.) Была разруха и нищета… Саботаж, спекуляция, безграмотность… Мне было тяжело, тяжелее, чем в подполье. Там все было просто — мы и они лицом к лицу. Когда мы взяли власть в свои руки, надо было доказать, что мы не стремимся к благополучию, не стремимся повыгоднее устроиться… А мы так мало знали! Но не имели права в этом признаться или заявить, что мы чего-то не можем… Это был вопрос политический. Район наш был бедным, отсталым… (Петреску, почти с ненавистью.) Ты сам мне рассказал об этом проекте, ты! А не кто-нибудь другой… Еще в тюрьме!

П е т р е с к у (спокойно). Это был мой дипломный проект. Экзаменационная комиссия сочла меня не вполне нормальным.

М а н у. Проект, вычерченный на бумаге, — это одно, его реализация — другое…

С т о я н (резко поворачивается, словно хочет ударить). Иди ты!.. Голое место… Камни… Козы… Крестьяне грязные, вшивые, слепо верящие в бога… Ах да, кстати. Остатки старой римской дороги. Что вы с ней сделали?

М а н у. Согласно приказу товарища Думы, я обнес ее железной решеткой…

Свет гаснет.

Отдельные детали декорации создают впечатление пустынного пространства. Какие-то камни — остатки римской дороги. С т о я н, П е т р е с к у и стройный молодой человек, Д у м а.

С т о я н. Римские солдаты были чертовски опытными строителями. Сменились общественные формации, умерли миллионы людей, а эти камни и сегодня бросают нам вызов…

П е т р е с к у. Нам неизвестен состав раствора, который использовали римские строители. Когда я был студентом, мечтал проникнуть в его секрет…

Д у м а. Да ну его к черту, этот раствор! Давайте посидим немного, чувствуете, какой здесь воздух?

С т о я н (поднимает воображаемый стакан). Ну, за нашу стройку! Слишком долго мы были пастухами, страной преимущественно сельскохозяйственной… Теперь у нас нет выбора: или построим, или околеем! Третьего не дано!

П е т р е с к у. В принципе ты прав.

С т о я н. Знаю, дорогой, что ты хочешь сказать: практика покажет… Так давайте наоборот, мы ей покажем…

П е т р е с к у (после паузы). Павел, ты не должен был брать на себя эти обязательства перед партийным руководством… Тогда, в тридцать седьмом, в Жилаве{93}, после жарких споров… Теперь это похоже на авантюру…

С т о я н. Ты Энгельса читал?

П е т р е с к у. Представь себе, читал.

С т о я н. Так вот, Энгельс пишет где-то, что мы, коммунисты, — самые великие авантюристы: хотим изменить мир.

П е т р е с к у. Павел, давай прибережем громкие слова для другого случая. Социализм — это наука, точный расчет, а не пустые слова… У нас нет средств, нет машин. Сроки сдачи взяты с потолка. Каких-то два года!

С т о я н (спокойно). На областном бюро этот вопрос обсудили, и нас поддержали.

П е т р е с к у. Ну и что! Почему я, ученый, должен подчиниться решению людей, которые не умеют извлекать квадратный корень?

Д у м а. Петре, тебе не стыдно?

П е т р е с к у. Пройдет год, и нам придется клянчить кредиты, дотации… Где мы возьмем рабочие руки?

С т о я н (хлопает рукой по камням). А римляне где их брали?

П е т р е с к у. Сравнение не подходит — у римлян были рабы.

С т о я н. Иди ты! Ну вот что. К счастью, я — не диктатор и не принимаю в одиночку решения. Эх, Петре, черт бы вас побрал, интеллигентов… со всеми вашими сомнениями. Ты готов угробить собственный проект, юношескую мечту!.. Был у меня один приятель, увидит, бывало, красивую бабу и давай хвастаться: «Ух, что я с ней сделаю…» А как только дело дойдет до постели, сразу в кусты… Вот та-ак. Какой сегодня день?

Д у м а. Вторник.

С т о я н. В пятницу. В пятницу мы все обсудим на бюро… (Глухо.) В последний раз…

Небольшой зал заседаний. Густой табачный дым. Л ю д и  устали, видно, заседание длится долго.

М а н у. Эта величественная стройка обогатит нашу область новыми кровеносными артериями, электрическим светом, станет очагом культуры.

Н и к и ф о р (торжественно). Лампочкой Ильича…

С т о я н (раздраженно). Дед Никифор, не прерывай, пожалуйста, а то мы до послезавтра не кончим…

М а н у. А с политической точки зрения это прямой удар по буржуазии, по сытой морде империалистов всех мастей… Со всей ответственностью я голосую «за», беру на себя обязательство…

С т о я н. Может, лучше не брать, Тиби, а то потом…

М а н у. Товарищ первый секретарь, вы ведь знаете, свои обязательства я выполняю…

С т о я н. Знаю, дорогой, знаю. Итак… решено… (Вдруг вспомнил.) Ах да, кажется, у кого-то были возражения. Товарищ Петреску, прошу…

П е т р е с к у. Я подал докладную записку, где изложил свои соображения…

С т о я н (спокойно). Товарищ инженер, она излишне подробна и трудна для понимания: высокая наука не каждому доступна, квадратный корень или еще что… Попробуй коротко изложить ее суть…

П е т р е с к у. Но за несколько минут это сделать невозможно…

С т о я н. Будем сидеть до послезавтра, до послепослезавтра, до Нового года, если надо. Нам за это зарплату платят.

П е т р е с к у. Мне кажется, у нас не было реальных оснований, чтобы именно в этом году начинать строительство…

Ж е н с к и й  г о л о с (из зала). Товарищ Петреску, сколько я вас знаю, вы всегда говорите «нет»…

С т о я н (грубо). Не прерывайте его!

П е т р е с к у. У нас нет рабочих рук.

О л а р и у. Какого черта мы здесь целый день обсуждаем?.. Ведь сделаны все расчеты…

П е т р е с к у. Я говорю о квалифицированной рабочей силе. Да и техника… не соответствует…

С т о я н. Ну вот, наконец мы дошли до сути дела. Значит, мы глупы, а техника у нас отсталая… Так какого же черта мы взяли власть? Ведь все было в порядке: король управляет, а мы себе в тюрьме нежимся… (И вдруг закричал так, что зазвенели стекла.) Ну пусть ты прав и у нас нет всего того, что нам нужно. Нет! Ну и что из этого… Кто же тогда должен строить? Рабы?! Так утверждает товарищ Петреску.

П е т р е с к у (раздражен его недоброжелательностью). Товарищ Стоян, речь шла о римлянах!

С т о я н. Вот что, Петреску, можешь думать обо мне все, что хочешь, мне плевать, только не считай меня идиотом! Хоть раз в жизни сделай исключение для старого партийца! Думаешь, так уж трудно понять твой намек на наших замечательных предков? Вместо того чтобы теоретизировать, почитай-ка лучше обязательства, данные нашими рабочими. Сколько в них оптимизма, мобилизующей силы… И мы построим! Назло буржуазии, назло тем, кто ставит нам палки в колеса в той или иной форме! Ману! Ты только не вздумай аплодировать, а то я тебя из зала выгоню! (Торжественно.) Товарищи, должен вам признаться… я очень долго колебался, прежде чем решился предложить товарищу Петреску высказать здесь вслух свои пораженческие соображения. Они лишены всякой перспективы! Больше того, направлены против его же собственного проекта. Мы не поэты! Слова на ветер не бросаем, не умываем руки, как Понтий Пилат{94}! Товарищ Петреску! Почему у тебя не хватает смелости громко сказать членам бюро то, что ты сказал мне: «Открытие стройки — это авантюра!»

П е т р е с к у (тихо). Да, это авантюра…

М а н у. Провокация!

С т о я н. Иди ты! Я вижу, ты сегодня в полной боевой готовности! Итак, давайте обсудим все в организованном порядке… Товарищи члены областного бюро… Показались ли вам убедительными аргументы товарища Петреску? Согласны вы отложить начало строительства? Может, подождем, как предлагает товарищ Петреску, пока благоприятные условия поднесут нам на блюдечке с голубой каемочкой!

Смех.

Ну, Петре, что будем делать? Будем верить тебе, или, может, ты поверишь в нас и отдашь нашей величественной стройке все свои знания и творческие силы.

П е т р е с к у (после долгой паузы). Придет день… и вы пожалеете, что не прислушались к моим словам…

С т о я н. Да-а-а, в этом вся штука. Совсем забыл сказать: Петреску не согласен даже с Уставом партии! Его величество не считает для себя обязательным подчиняться большинству, если это большинство составляют неучи, которые квадратный корень извлечь не умеют.

Н и к и ф о р. А как он затесался в ряды нашей партии?

С т о я н (изменил тон). Петре…

П е т р е с к у (поднялся, твердо). Я требую созыва пленума областного комитета партии.

Свет гаснет. Когда он зажжется вновь, в зале только  С т о я н  и  Д у м а.

С т о я н. Почему ты отмолчался сегодня… У тебя неприятности?

Д у м а. Нет. Все в порядке.

С т о я н. Ты не согласен с решением бюро?

Д у м а. Я же голосовал — ты видел.

С т о я н. Действительно, руку ты поднял. Считаешь, что Петреску прав?

Д у м а. Не знаю.

С т о я н. Тогда зачем же ты голосовал?..

Пауза.

Хочешь, объясню, Михай. В тебе сработал классовый инстинкт. А господин Петреску, если он только не возьмется за ум и не займется делом…

Д у м а. Можешь думать обо мне что хочешь, но мне не понравилось…

С т о я н. Что именно?

Д у м а. Твое поведение… Зачем тебе понадобилось предавать гласности ваш спор, который велся с глазу на глаз? Петре был искренен, может, сгоряча он и наговорил какие-то глупости, но ведь он тебе их сказал, тебе, и честно.

С т о я н. Эта стройка, как и социализм вообще, — не частная лавочка, не сделка между двумя людьми.

Д у м а. Может, и мне надо бояться говорить с тобой в открытую?

С т о я н. Если бы ты говорил… В последнее время ты стал молчуном, замкнулся в себе. Почему?

Д у м а. Павел, ну я допускаю: какой-то интеллигент, у которого вчера открылись глаза на революцию, выдвинул подобные возражения… Тут стоит призадуматься… Но когда речь идет о моем товарище по подполью, жизнь которого я знаю как свою и она чиста, как стеклышко… О друге моем, твоем…

С т о я н. Вот что, мальчик, если мы с тобой сию секунду не выпьем пива, я умру от жажды!

Д у м а (уныло, нехотя). Пиво? Если хочешь…

С т о я н (холодно). Иди-ка домой!

В большом зале заседаний уездного комитета партии.

П е т р е с к у. В заключение, товарищи… хочу сказать… Я считаю, что взятые нашей областью обязательства по строительству гидроцентрали — это проявление местного, ложно понятого патриотизма, волюнтаризма…

Г о л о с. А что в этом плохого, товарищ? Мы готовы работать волонтерами, добровольцами, раз надо!

П е т р е с к у. …волюнтаризма, который не учитывает объективных условий… Думаю, что товарищ Стоян был не прав, когда в порыве энтузиазма, который можно понять…

С т о я н (коротко). Товарищ инженер, а что если мы попробуем выражаться яснее? Товарищ Стоян — не оракул… Помоги ему понять свои ошибки. Только в более деловой форме…

П е т р е с к у. …взял на себя обязательства, которые противоречат объективным условиям…

С т о я н. Товарищ инженер, извини за резкость, зачем ты обсасываешь слова, как конфетку?

П е т р е с к у. …и чтобы выполнить эти обязательства, мы должны перескочить через необходимые и последовательные этапы развития. А это невозможно! Вот все, что я хотел сказать. Спасибо за внимание.

С т о я н. И вам спасибо. Кто следующий?

Молчание.

Ну кто-то должен первым сломать лед молчания.

Долгая смущенная тишина.

Стоян делает едва заметный жест в сторону Ману.

М а н у. Товарищи! Два часа (смотрит на часы) тридцать восемь минут мы слушали ученую речь товарища Петреску. В течение последних месяцев на заседаниях бюро мы слышали его по меньшей мере раз десять. Что касается меня — разбудите меня ночью, и я буду шпарить наизусть с любого места эту речь. Думаю, что товарищи, присутствующие в зале, при всем их «невежестве» суть проблемы поняли. А что сказал Петреску по существу вопроса? Ни слова. Так в чем же суть? (Кричит.) Будем строить? Или сложим руки и будем греться на бабкиной печке? Вот в чем суть! И здесь мы обойдемся без советов какого-то там Петреску. Мы будем строить!!!

Аплодисменты.

С т о я н (знак рукой). Короче. Все уже поняли.

М а н у. Я хотел сказать о другом. Если бы рабочий… простой рабочий, который не умеет извлечь квадратный корень, продемонстрировал бы нам, мягко говоря, свою нелояльность, упрямство… упрямство, на мой взгляд отнюдь не случайное… если я не прав, поправьте меня… мы расправились бы с ним в два счета и в другом месте. А с товарищем Петреску носимся как с писаной торбой. Лично я считаю — если я ошибаюсь, поправьте меня, — что бюро и сам товарищ первый секретарь проявили мягкотелость, заняли примиренческую позицию по отношению к откровенно пораженческим настроениям товарища Петреску!

О д и н  и з  п р и с у т с т в у ю щ и х (читает по бумажке). Я хочу задать вопрос: каковы классовые корни враждебного отношения товарища Петреску к строительству социализма?

П е т р е с к у (вскочил). Никакой я не враг!

Т о т  ж е  т о в а р и щ (читает дальше). Пусть объяснит нам товарищ Петреску, почему он получает книги и журналы на иностранных языках, то есть империалистические?

П е т р е с к у (с жалостью и сочувствием). Это же научные и технические книги…

М а н у («поймал» на слове). Ах так… Значит, безобидные?

П е т р е с к у (с усилием). Товарищ Ману, математика и кибернетика не имеют классового характера…

С т о я н (холодно). Доказательство — ваша позиция.

Шум в зале, голоса: «И у меня вопрос»… — и т. д.

О л а р и у (в штатском). У меня четыре вопроса. Первый: считает ли товарищ Петреску, что мы должны построить социализм, или нет? Второй: считает ли товарищ Петреску, что социализм можно построить только с помощью рабов? Третий: считает ли товарищ Петреску, что член партии всегда обязан подчиняться мнению большинства? Четвертый: знает ли товарищ Петреску, что такое космополитизм?

П е т р е с к у (выпрямился). Первое: при тех условиях, которыми мы располагаем, строительство может превратиться в катастрофу. Второе: социализм следует строить, учитывая самые передовые достижения мировой науки, опираясь на героизм, самоотверженность, готовность к самопожертвованию всего народа…

Г о л о с (злобно). Какое еще самопожертвование? Может, вы предлагаете людей плетью стегать?

П е т р е с к у. Третье: член партии обязан подчиняться мнению большинства. Но в научной сфере понятие «мнение большинства» теряет свой смысл! Если бы Галилей подчинился большинству…

Г о л о с. Позор! Тоже мне Галилей нашелся!

С т о я н (глухо). А мы, значит, инквизиция…

П е т р е с к у (очень грустно). Нет, товарищ первый секретарь! Просто вы принимаете иллюзии за реальность. А на самом деле… реальность… Вот и все.

Н и к и ф о р. Значит, так… дорогие товарищи… Скажу я вам, никогда я не слыхал ничего подобного… Но пусть это послужит нам уроком… Классовая борьба не утихает, она обостряется. Да-а-а. С каждым днем… С каждым часом, с каждой минутой. Она рядится в разные одежды, и мы обязаны быть бдительными. Разве… эти ее проявления… случайны? Разве за ними ничего не скрывается? (Грустно.) Я не думал, что доживу до такого момента, когда перед лицом самого высокого форума нашей области один из нас, которого я считал своим товарищем, цинично заявит: «Социализм построить нельзя! Это авантюра, это катастрофа…» Та-ак, значит. Сколько мы еще будем терпеть клевету? Это (поправляет очки) называется уже не близорукостью, а совсем по-другому!

Свет. Снова холл Дома приезжих.

М а н у. Товарищ Стоян… Товарищи, стоит ли портить друг другу настроение, вороша прошлое? Тогда были тяжелые объективные условия. Партийные документы открыли нам глаза, вооружили нас новым зрением. Сейчас наступил новый этап, перед нами поставлены новые задачи. Какой смысл копаться в прошлом? (Смотрит на часы.) Думаю, что товарищ Дума уже не придет… И вообще, я совсем не уверен, что именно сегодня надо было собрать заседание бюро… Может, лучше поужинаем?

С т о я н (зло, жестко). Иди ты… У тебя лакейская психология. А кто же, по-твоему, должен копаться в нашем прошлом? (И неожиданно начинает громко и нервно смеяться.) Ну, давайте-ка представим, что мы, обладая сегодняшним нашим опытом и знаниями, оказались в тысяча девятьсот пятидесятом году… Я, значит, провел соответствующую проработку… как тогда, намекнул, что поведение Петреску носит явно враждебный характер… Думу я отправил в Бухарест или еще куда — сейчас уже не помню…

П е т р е с к у. Я все время задавал себе вопрос, зачем ты это сделал…

С т о я н. Ну и?.. Ты нашел какой-нибудь ответ?

Петреску молчит.

Пожалуйста, предоставляю слово товарищу Петреску…

П е т р е с к у (смеется). Павел, раз в жизни я согласен с Ману: ну какой в этом смысл?

С т о я н (глухо, угрожающе). Слово имеет товарищ Петреску!

П е т р е с к у (нехотя поднимается, облокачивается на спинку стула, как на кафедру). Товарищи, в условиях тысяча девятьсот пятидесятого года начать строительство… (в отличие от предыдущей сцены голос звучит невыразительно, вяло) при нашей технической отсталости рискованно… (Обрывает на полуслове.) Хватит! Это глупо!

С т о я н (очень серьезно). Петре, я прошу тебя…

П е т р е с к у (внимательно на него смотрит). Хорошо… (Неожиданно говорит противным, елейным голосом.) Дорогие товарищи… Я много думал все эти дни… Как могло случиться, что я, коммунист со стажем, автор проекта, мог поднять свой голос против строительства? Товарищ Стоян — он, и никто другой — открыл мне глаза: борясь против меня, он боролся за меня. Здесь, в вашем присутствии, я хочу от души поблагодарить его за политическую зоркость. Товарищ Стоян помог вскрыть мелкобуржуазные корни моих сомнений… Я обязуюсь работать самоотверженно, бороться со своими паническими настроениями… и отдам все силы на строительство этого величественного сооружения…

С т о я н (глядит на него с ужасом, закрывает лицо руками). Ты не должен был этого делать, Петре… Не должен…

М а н у (слушает с любопытством человека, не искушенного в актерском искусстве, сам включается в игру, представляя себя на трибуне). Товарищи! Извините, я очень взволнован и не могу подобрать слов, чтобы выразить свою радость по поводу глубоко самокритичного выступления нашего товарища, глубокоуважаемого инженера Петре Петреску! Но у меня сложилось впечатление — если я ошибаюсь, пусть меня поправят, — что товарищ Петреску несколько преувеличил свою вину. К его критическим замечаниям стоит прислушаться… над ними стоит поразмыслить…

О л а р и у (кричит из своего угла). Да замолчи ты, ради бога!

М а н у (удивленно). Почему? Если бы у нас тогда был наш сегодняшний опыт, мы бы не наделали столько ошибок… Но ведь с опытом не рождаются, его приобретают…

П е т р е с к у (очень тихо, весь сжался в кресле). Когда я услышал: «Исключить из рядов Румынской рабочей партии», мне показалось, что слова потеряли свой смысл. Потом я шел один… Все сторонились меня, уступали дорогу — свой круг почета, в кавычках, я прошел в одиночестве. (Пауза.) В эту ночь ко мне зашел дед Никифор…

М а н у. Кто-о-о?

Свет гаснет, яркий луч прожектора высвечивает  П е т р е с к у, который так и остался сидеть в кресле. Освещение вокруг него создает впечатление комнаты. Слышен стук в дверь. Входит  д е д  Н и к и ф о р  с бутылкой цуйки{95}.

Н и к и ф о р. Только не гони меня, парень. Я пришел… чтобы ты глупости не сделал…

П е т р е с к у. Дедушка Никифор, уходи, мне надо побыть одному…

Н и к и ф о р. И не подумаю… Еще успеешь… Вот останешься один… на старости лет… тогда начнешь цепляться за людей изо всех сил, поверь мне, уж я-то знаю… Как я любил тебя! И какую боль ты мне причинил! Был бы ты моим сыном, намылил бы тебе шею вот этими руками! Видишь эти руки? Руки без ногтей: мне их содрали клещами…

П е т р е с к у (невольно улыбнулся). Ладно уж, сегодня ты доказал, что когти у тебя довольно острые…

Н и к и ф о р. Это все, что ты понял, а я ведь тебе помочь хотел! Опомнись, пока не поздно, пойми, куда завел тебя этот… как его? — буржуазный объективизм! Ты молод… Партия — она как мать родная, побьет, коли ошибешься, простит, коли покаешься… Хоть на коленях ползи, но в партию возвращайся, а то и не заметишь, как окажешься во вражеском лагере… А уж если они вдруг вернутся к власти — хотя черта с два у них это получится, — вот тогда они нам глаза повыколют и ногти сдерут! И тебе тоже, Петре, потому что, голову даю на отсечение, — ты с нами по одну сторону баррикады стоишь. (Трагически.) Классовая борьба с каждым днем обостряется, и без партии не прожить! Тебе в первую очередь, потому как ты честный, до глупости честный, Петрика. Неужели ты забыл, Петрика, первую свою ночь в тюрьме… Я к тому времени отсидел уже одиннадцать лет, четыре тысячи пятьдесят ночей… Я-то понял, что тебе тяжело. Ты не мог заснуть — и некому было тебя, беднягу, успокоить… (Тихо, по-стариковски запевает.)

Все пройдет, пройдет, пройдет,

Дофтана{96} в прошлое уйдет…

П е т р е с к у.

Нынче празднует Дофтана,

И веселье здесь идет…

В м е с т е.

Все пройдет, пройдет, пройдет,

Дофтана в прошлое уйдет…

Песня обрывается. Д е д  Н и к и ф о р  исчез. Петреску заснул в кресле. Громкий стук в дверь.

П е т р е с к у. Кто там?

Г о л о с. Из Госбезопасности…

Холл ярко освещен. Все застыли на своих местах.

П е т р е с к у. В машине на меня надели черные очки. Разговор шел о футболе. С Андреем я познакомился летом сорок четвертого — он мечтал уничтожить классовых врагов, всех до единого. В машине я все время чувствовал его сильное, теплое плечо рядом с моим. Вам покажется смешным, но тогда меня охватило странное спокойствие и уверенность. Теперь все выяснится, подумал я. Поначалу допросы носили комический характер.

Свет снова гаснет, луч прожектора освещает тюремную камеру. П е т р е с к у  в кресле, напротив него молодой, красивый  л е й т е н а н т  Госбезопасности.

П е т р е с к у. Ладно, Андрей, довольно чепухой заниматься… Как дела? Ты все еще увлекаешься рыбалкой? Женился? У тебя дети?.. А я так и остался холостяком…

А н д р е й (холодно, официально). Когда и при каких условиях вам удалось связаться с империалистическими шпионскими организациями?

П е т р е с к у (смеется). В восемь лет. С помощью немцев — братьев Гримм.

А н д р е й. Хочу обратить ваше внимание, господин Петреску, что от вашего искреннего признания, от желания помочь органам, ведущим расследование, зависит…

П е т р е с к у. Что зависит, Андрей?

А н д р е й (холодно). Отношение органов, ведущих расследование, к вам. Повторяю: с какой целью и каким образом вы получали материалы из империалистических стран?

П е т р е с к у. Это научные и технические книги и журналы.

А н д р е й. Вы хотите сказать, что они носят безобидный характер? Кому служит наука и техника в капиталистических странах?

Петреску молчит.

Цитирую вашу статью, опубликованную в тысяча девятьсот сорок девятом году: «Империалистические круги все более интенсивно используют науку и технику в своих агрессивных целях». Повторяю вопрос: кому служит наука и техника в капиталистических странах?

Петреску молчит.

Ясно… Заинтересованы ли агрессивные империалистические круги в построении социализма в нашей стране?

П е т р е с к у. Нет.

А н д р е й. В таком случае, с какой целью они посылают вам свои мерзкие издания?

Петреску молчит.

Тогда я отвечу: их цель — деморализовать вас, заставить потерять веру в творческие силы нашего народа… (Грустно.) И, как видите, они своей цели достигли.

П е т р е с к у (вскакивает, нежно). Андрей, мальчик мой…

А н д р е й (холодно). Господин лейтенант!

П е т р е с к у (тоже становится сдержанным, холодным). Господин лейтенант, вы попались в ловушку формальной логики, сухих силлогизмов. Нет никакой связи между тем фактом, что агрессивные круги используют науку в агрессивных целях, и объективным характером…

А н д р е й (с иронией). До чего же вам нравится это словечко — «объективный», конфетка, да и только…

П е т р е с к у. …и объективным характером любого технического открытия независимо от того, в какой стране оно совершено…

А н д р е й. Никакой связи, кроме одной: вы любыми способами саботируете начало строительства. (Звонит.)

Появляются  д в е  б е с с л о в е с н ы е  ф и г у р ы.

Поразмышляйте над этой связью.

В этот момент входит  О л а р и у, он в форме полковника.

О л а р и у (Андрею, не замечая Петреску, словно он предмет неодушевленный). Признался?

Петреску вскакивает. И мгновенно двое становятся по бокам.

П е т р е с к у. Я протестую во имя социалистической законности против провокационных обвинений. И с этой минуты отказываюсь отвечать на вопросы.

Свет — действие снова переносится в наши дни.

П е т р е с к у (один в своем кресле). Я мог бы рассказать вам об ужасном чувстве унижения и удивления… Да! Удивление, пожалуй, было чувством более сильным и болезненным, нежели унижение… словно тебя избили твои друзья… К чему этот разговор?.. Я все забыл… Это я действительно забыл… Я молчал. Но не так, как в застенках сигуранцы, Тибериу Ману. Там меня в моем молчании поддерживала вера и любовь моих товарищей. Здесь я был один. Один, Павел Стоян.

О л а р и у (в тени). Ты был не один.

В луч прожектора, освещающий  П е т р е с к у, который по-прежнему сидит в кресле, входит  О л а р и у. Его правая рука забинтована, мундир наброшен на плечи. Он не брит, лицо усталое, темные круги под воспаленными глазами.

О л а р и у. Петре…

Петреску смотрит в пустоту.

Взгляни на меня.

П е т р е с к у. Выйди вон.

О л а р и у. Зачем? Что ты этим добьешься? Хочешь, я велю принести тебе еды? Хочешь пить? Я тебе принес трубку… (Протягивает ему трубку и пачку табаку.)

П е т р е с к у (колеблется, потом жадно затягивается). Василе, как случилось, что мы, старые товарищи и друзья, оказались в такой ситуации?

О л а р и у. Только ты можешь ответить на этот вопрос. Я хочу помочь тебе, хочу, чтобы ты вел себя как коммунист, а не как обиженный мямля интеллигент… Пора с этим кончать. (Как о чем-то незначительном.) Меня не было в городе — пришлось ликвидировать банду Баничу в горах. Этого идиота служаку, который дал приказ арестовать тебя… я выгнал из органов… Тупой чиновник. (Криво усмехается.) Надо понимать: на тебя подобные приемы не действуют — результат оказывается прямо противоположным. Уж я-то тебя знаю — изучил твое дело в архивах сигуранцы…

П е т р е с к у. Ты находишь это сравнение удачным? А какие приемы ты собираешься применить?

О л а р и у. Никаких. Петре, что для тебя значит партия?

П е т р е с к у (просто). Ты знаешь: все.

О л а р и у. Боюсь, что нет. Это не упрек. Я пытаюсь найти объяснение. Единственно возможное… Ты состоишь в партии и одновременно…

П е т р е с к у. Уже не состою.

О л а р и у. …и одновременно оцениваешь ее действия со стороны. Трезво. Повторяю: это не упрек. Констатация. Ты вполне мог бы занять определенное положение и при капитализме. Где бы ты ни оказался. Во Франции. В Америке.

П е т р е с к у. А почему ты считаешь, что я хочу занять какое-то положение? Почему не можешь понять, что у меня одно желание — сделать что-нибудь нужное, необходимое для моего народа.

О л а р и у. Видишь, опять то же самое. Я и народ. Я и партия. Я и революция. Когда мне было пять лет, я рылся в мусорных ящиках. Отец умер, мать… Мастер, у которого я работал, приставал ко мне со всякими гнусностями… Я ему врезал так, что у него из ушей кровь пошла. Меня упрятали в тюрьму. А я об одном только мечтал — выйти и всадить в него нож. Ему повезло: нож лишь скользнул по серебряной табакерке, которую он носил в кармане. Снова тюрьма. Кем я мог стать? Вором или убийцей… (Глаза его сияют.) А партия сделала из меня человека… С тех пор я готов свернуть голову любому, кто посмеет посягнуть на мою партию. Вот в чем разница между мной и тобой.

П е т р е с к у (очень грустно). Сила коммунистической партии в том, что она опирается на разум, на понимание сложного механизма окружающего мира…

О л а р и у. Это ты так считаешь. Как-то ты назвал меня фанатиком. Да, я фанатик и горжусь этим. Мой долг — очистить от мусора человечество и историю. Мне бы твой дешевенький гуманизм и… рационализм, и я, наверное, спятил бы… Нет, Петре, все гораздо проще. Зло надо выжечь из нашего общества каленым железом.

П е т р е с к у. И меня ты считаешь мусором, который необходимо сжечь?

О л а р и у. Объективно говоря — если воспользоваться твоим любимым словечком, — ты вел себя как самый злостный враг. Вот и пожинаешь плоды… (Неожиданно жестко.) И с такими, как ты, меч революции не должен церемониться. С теми, кто, прикрываясь прошлым, сеет зерно сомнений…

П е т р е с к у (улыбается). Любимое выражение Маркса: «De omnibus dubitandum»[14].

О л а р и у. С остальными все обстоит проще. Они открыто борются за свои классовые идеалы. Не прикрываясь нашими лозунгами! И еще я тебе скажу… Этих бандитов, которых я уничтожил без всякой жалости, я могу… понять… ну, скажем, с чисто спортивной точки зрения. Но тебя?! Тебя, который сидит между двух стульев…

П е т р е с к у (грустно). «Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»; а что сверх этого — то от лукавого»{97}.

О л а р и у. Это еще что такое?

П е т р е с к у. Евангелие.

О л а р и у (удивленно). Евангелие? Ну и что? Так оно и есть! (Пауза, потом с братской доверчивостью.) Петре, вот для тебя и наступила минута, когда ты должен выбрать между «да, да» и «нет, нет». Попробуй — как ты любишь говорить — «остаться верен самому себе». Видишь, я помню…

П е т р е с к у. Это значит, я должен признаться в поступках, которых не совершал?

О л а р и у. Это значит, ты должен признать наше толкование своих поступков. Пусть оно в чем-то упрощенное, в чем-то преувеличенное.

П е т р е с к у. Но зачем? Зачем это нужно, Василе? Кому пойдет на пользу?

О л а р и у (вытаскивает из портфеля кипу бумаг). Вот прочти эти заметки за последнюю неделю. Ты стал знаменем всех отступников, скептиков, всех, кто издевается над нами, кто не желает понять, что только строительство крупных промышленных сооружений поможет нам покончить с отсталостью… Доказать партии, что ты остался тем же Петре Петреску, который решительно сказал «нет!» отсталости и эксплуатации, ты можешь сейчас, только сказав «да!», чего бы это тебе ни стоило! Ты поможешь нам нейтрализовать тех, кто использует твои замечания, пусть даже частично справедливые, для саботажа… Петре, я взываю к твоему сознанию. (Проникновенно.) Докажи, что ты остался коммунистом!

Петреску весь ушел в себя, закрыл лицо руками. Плечи его непроизвольно вздрагивают. Олариу подходит к нему и обнимает раненой рукой.

П е т р е с к у. И… что же я должен сделать?

О л а р и у. Здесь вопросы и ответы. Подпиши.

П е т р е с к у (поднимает на него глаза, полные слез). Хорошо… (долгая пауза) товарищ…

В луче прожектора остается только Петреску.

В темноте звучит голос Олариу.

О л а р и у. Да, так и было… Единственный вопрос, который мучил меня все эти годы, — почему ты не спросил: «А что будет со мной?»

П е т р е с к у. Это то немногое, что я попытался сохранить из безжалостно растоптанного человеческого достоинства… (И неожиданно с огромной болью.) Во имя «правды» весьма относительной, правды, лишенной уважения к человеку, к коммунисту, который должен иметь право открыто высказывать свое мнение.

Зажигается свет. П е т р е с к у  моргает от неожиданности. В углу, как тень, стоит незаметно вошедшая  М а р т а.

С т о я н (ушел в себя, отсутствующе). Да-а-а…

П е т р е с к у (тепло). Павел, если, пережив такое, я все-таки пришел к тебе сегодня, то хочу, чтобы ты знал: я понял тебя… пусть и поздно.

С т о я н (взрываясь). А зачем оно мне, твое «понимание»? Оно сродни поповскому отпущению грехов! Историю делают не сентиментальные барышни…

П е т р е с к у (очень тихо). Правильно. И все же наша история отличается чем-то существенно новым…

С т о я н. Ты всегда был силен в анализе!

П е т р е с к у. …существенно новым, в ней воплотились самые светлые надежды человечества. Это новое человечество!

С т о я н (машет рукой). Литература все это! То, что произошло, было необходимо, а значит, полезно. И для тебя, Петре Петреску, было полезно! Если бы тебя миновали эти испытания, может, еще и сегодня ты сочинял бы гениальные проекты, а потом сам их гробил, мотивируя «технологической» осторожностью. А на самом деле ты просто струсил перед жестокой действительностью! Думаешь, у меня было время изучать психологию каждого интеллигента, решать за него его гамлетовские вопросы? «Быть или не быть!» Смех, и только! Чего ты вертишься, Ману? (Пауза.) Ну что же, по «объективным причинам» Дума, по-видимому, уже не придет. Да и поздно. Очень поздно. Я благодарю вас, товарищи, за то, что вы пришли. Может, эта встреча и не доставила вам удовольствия. Но она была необходима, а значит, полезна! Что же касается всего этого…

П е т р е с к у (очень тихо). То есть нашей жизни…

С т о я н. История рассудит нас с большей объективностью. Счастливо, спасибо, до свидания, товарищи…

П е т р е с к у. До свидания… (В дверях, обернулся.) Павел, знаешь, что меня пугает… то, что даже сегодня ты ничего не понял. Неужели не хочешь? Или не можешь? Обидно. Очень обидно.

С т о я н (тихо). Иди ты… (Провожает их до двери и оборачивается. Выглядит стариком. Сидится в кресло, устремив взгляд в пустоту.)

М а р т а. Павел, как ты мог? Откуда эта черствость в тебе, человеке, по существу, добром?.. Ты же… добрый…

С т о я н. Иди ты!.. Ты была здесь?

М а р т а. Послушай, Павел, что с тобой произошло, почему ты не можешь понять других?.. Я смотрю на тебя и не знаю… значила ли я что-нибудь в твоей жизни или?.. Однажды меня вызвали товарищ Ману и господин Олариу. Мне дали задание — да, задание! — стать экономкой в твоем доме… Стать… словом, делать все, что ты захочешь… У товарища все должно быть в порядке. Все. Я овдовела четыре года назад. Никто не спросил меня, не устроила ли я за это время свою жизнь, нет ли у меня кого-нибудь. Так случилось, что у меня никого не было… Я пришла в этот дом, умирая от страха. Ты был один. Сильный, красивый и… одинокий человек. И я полюбила тебя с первой минуты. (Тихо, почти шепотом.) Я тебя и сейчас люблю… И я бы хотела… о, как бы я хотела… чтобы… в один прекрасный день… ты попросил меня стать твоей женой… И чтобы у нас…

С т о я н (очень тихо). В подполье я познакомился с женщиной, ее подпольная кличка была Марта. Мы прожили вместе несколько лет… По профессии она была инженером. Мы поженились после того, как меня приговорили к пятнадцати годам заключения.

М а р т а. И… что же случилось с ней… с Мартой?

С т о я н (бесцветно). Настоящее имя ее было Анка. Ее казнили в тысяча девятьсот сорок втором. Иди сюда… садись рядом.

Она садится; так сидят они рядом, замкнутые, глядя в пустоту.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Декорации должны быть сделаны таким образом, чтобы действие могло разворачиваться в любом месте.

С т о я н  врывается в кабинет, как вихрь, в руках у него папка.

С т о я н. Кошмар! Немыслимо!

Д у м а. Что произошло?

С т о я н. Покаяние Петреску…

Д у м а (холодно). На каком из заседаний бюро было принято решение об аресте Петреску?

С т о я н. Тебя интересует формальная сторона вопроса?! Когда Олариу предложил мне допросить Петреску, я готов был размозжить ему башку… И вот, пожалуйста! «Еще в тысяча девятьсот сорок четвертом году устанавливает связи… получает и передает информацию…».

Д у м а. Я ничему этому не верю.

С т о я н. Потому что мы идиоты! Потому что мы забываем: тот, кто противится строительству социализма, невольно вступает в сговор с врагом! Вот, почитай, убедись, как мало ты знал своего товарища по подполью.

Д у м а. Все равно я ничему не верю.

С т о я н. Ну предположим, эти, из Госбезопасности, кое-что преувеличили, их формулировки несколько… Олариу мечтает об ордене… Но пораженческие настроения, программный скептицизм…

Д у м а. Но за это его исключили из партии, и я могу с этим согласиться… Хотя…

С т о я н (настороженно). Я что-то не понял… Ты сказал «хотя»?

Д у м а. Зачем ты отослал меня в Бухарест именно в тот день, когда исключали Петре?

С т о я н. Потому что кто-то должен был туда поехать. Я же не могу разорваться на части. И раздваиваться не умею, как некоторые.

Д у м а. Я ничему не верю, понимаешь.

С т о я н. Хорошо… (Разговаривает по телефону.) Олариу? Да, это я. Вот что: через десять минут Дума должен встретиться с Петреску… Что? Да? Ну и шустрый же ты у нас! Распорядись, чтобы его пропустили. (Думе.) Он на сортировочной станции. Возьми мою машину.

Детали декорации создают обстановку сортировочной станции. Ночь. Тусклый свет фонарей. Монотонный гудок паровоза. У колонки  с е р ж а н т  органов безопасности и  г р у п п а  з а к л ю ч е н н ы х. Среди них — П е т р е с к у  с консервной банкой в руках. Д у м а  подходит, предъявляет пропуск, сержант козыряет.

Д у м а (тихо). Петре… Как ты мог подписать всю эту чушь?

П е т р е с к у (бесцветно). Мне нечего добавить к показаниям, данным мною органам расследования.

Д у м а. Так значит… это правда…

П е т р е с к у (тем же голосом). Мне нечего добавить к показаниям, данным мною органам расследования.

Д у м а (поворачивает Петреску к себе лицом). Петре… что они с тобой сделали?

П е т р е с к у (взрывается). Мне нечего добавить… Нечего! Понятно?!

С е р ж а н т. Тогда проходи… проходите, набирайте воду.

П е т р е с к у  исчезает в темноте. Дума застыл на месте. Теперь мимо него проходит пожилой крестьянин лет пятидесяти, огромный, как глыба, с белой небритой бородой — Й о н.

Д у м а. А ты, дяденька, почему здесь?

Й о н. Потому что меня нет в другом месте.

С е р ж а н т. А ну-ка отвечай вежливо, не то я тебе покажу!

Й о н. Да… потому что не сдал госпоставки…

Д у м а. А почему не сдал?

Й о н. Объяснил, что мне неоткуда брать. А председатель сельсовета товарищ Мэриеш сказал, что я не хочу. И господа из трибунала с ним согласились.

Д у м а. А если по правде, как было?

Й о н. Правду только господь бог знает… (Он разговорился.) А сейчас узнал я, что нас на новую стройку отправляют, и подумал: может, к лучшему. Работы-то мы не боимся. Только бы кормили вдосталь — иначе какая от нас польза?.. Если у мужика брюхо набито, он до всего охоч — и до работы и до баб. Ну, доброго здоровья, а то меня уже в спину толкают.

Д у м а. Как вас зовут?

Й о н. Меня? (Пауза.) Йон.

Д у м а. Йон, а дальше?

Й о н. Йон. Разве этого мало? (Исчезает в темноте.)

В кабинете Стояна.

Д у м а (в плаще; задумчиво стоит в дверях). Я давно хотел тебе сказать одну вещь.

С т о я н (удивлен, он ждал другого). Что именно?

Д у м а. Мы строим новый мир, а строить его, Павел, можно только чистыми руками… Еще хочу сказать, что без веры в человека, без человечности социализм превращается в карикатуру, даже хуже — в свою противоположность.

С т о я н (опустив глаза). Считай, что ты убил меня наповал своим блестящим анализом. (Неожиданно, с иронией.) Неужели ты еще сомневаешься, услышав Петреску? «Мне нечего добавить к показаниям, данным мною органам расследования».

Д у м а (спокойно). На каком заседании бюро было вынесено решение об аресте Петре? Кто вынес это решение?

С т о я н (спокойно). Я.

Д у м а. А кто дал тебе это право? С кем ты советовался? Почему не…

С т о я н. С кем я должен был советоваться? С Ману, с Олариу, с Никифором!

Д у м а. С Ману, с Олариу, с Никифором, со мной…

С т о я н (спокойно, но за этим скрывается растущее раздражение). Послушай, Михай… Есть люди, у которых ничего нет: ни дома, ни семьи, ничего. Для них социализм означает все: дом, семья, дети… Эти люди должны принимать решения, на которые другие не могут осмелиться.

Д у м а. А почему ты не разрешаешь и нам сказать свое слово, когда речь идет о свободе и чести нашего товарища? Вот что хотел бы я от тебя услышать.

С т о я н. Услышишь. Ты видел, как каялся Петреску, отрекался от своего высокомерия? Мы окружены врагами. Петреску вел себя как враг — и я вынужден был отнестись к нему как к врагу. Ничего страшного, посидит немного, помашет лопатой, а потом посмотрим…

Д у м а. Значит, и ты понимаешь, что он не виноват! Так вот, знай, что на любом заседании, при любом удобном случае я буду ставить вопрос о Петре, пока его не реабилитируют…

С т о я н. Я тебе не советую…

Д у м а (хохочет как безумный, потом спокойно). Тогда арестуй и меня. Только немедленно. Сию минуту…

Барак. О л а р и у  в кожанке, с непроницаемым выражением лица. С т р а ж а  вводит  П е т р е с к у  в полосатой одежде.

П е т р е с к у. Заключенный номер ноль четыреста шестьдесят два.

О л а р и у (не глядя на него). Высшие органы отменили приказ о вашем заключении. Ваше место жительства — деревня Дорна. Если захотите поехать в город, я распорядился — немедленно получите разрешение. Место вашей работы — проектное бюро. Я надеюсь, я уверен… (с усилием) что вы будете работать с энтузиазмом, чтобы помочь ликвидировать… временные трудности… которые переживает наша стройка.

П е т р е с к у. Я буду стараться… господин полковник. (Поворачивается и уходит.)

Входит  С т о я н.

С т о я н. Кремень, да и только, зубастый черт…

О л а р и у. Я все равно остаюсь при своем мнении…

С т о я н (чувствует себя неуверенно и потому раздражен). Я знаю твое мнение. Ты мне все уши прожужжал!.. Целый год вы заставили Петреску рыть землю…

О л а р и у. Товарищ первый секретарь, указания…

С т о я н (кричит). Катись ты! Это все, что ты уразумел? Будто кому-то было нужно… чтобы Петреску признал себя бельгийским или датским шпионом? А надо было совсем другое — чтобы он понял свою ошибку. И надо было использовать все его способности… ведь дела на стройке совсем не блестящи, Олариу!

О л а р и у. Я буду стараться… товарищ первый секретарь!

В кабинете.

С т о я н. И чего ты добиваешься?

Д у м а (мягко). Чтобы ты принял во внимание выводы комиссии о положении дел на стройке…

С т о я н (насмешливо). Комиссии, которой ты руководил… (Издевательски.) Триста миллионов добавочных капиталовложений, квалифицированные рабочие руки, пересмотр первоначальных планов, отсрочка окончания работ на четыре года… (Переходит на крик.) Ложь! Разве тебя не было на заседании, где было принято решение о начале строительства? Почему же ты молчал?

Д у м а (после паузы, глядя в глаза). К сожалению, тогда я не был достаточно подготовлен…

С т о я н. А за это время ты просветился? По какому праву ты говоришь мне, что отчет бюро дезинформирует руководство… Ложь! На стройке орудует шайка саботажников! Олариу согнал на стройку все отбросы. Я такое покажу господину полковнику, что он родную маму не узнает! А теперь ты стучишь по столу, утверждаешь, что Петреску был прав?

Д у м а. Я не стучал по столу. Но Петреску действительно прав. И если мы не признаем свои ошибки перед лицом партийного руководства, нам здесь делать нечего.

У входа в здание Госбезопасности.

О ф и ц е р. Здравия желаю, товарищ первый секретарь! Дежурный офицер лейтенант Якоб Михай.

С т о я н. Как пройти в кабинет Олариу?

О ф и ц е р. Ваше удостоверение.

Стоян протягивает удостоверение.

Пропуск товарищу первому секретарю!

М л а д ш и й  л е й т е н а н т (в окошечко). Имя?

С т о я н (глухо). Павел Стоян.

М л а д ш и й  л е й т е н а н т. Место работы.

С т о я н (так же). Обком партии.

М л а д ш и й  л е й т е н а н т. К кому идете?

С т о я н. К товарищу полковнику Олариу.

М л а д ш и й  л е й т е н а н т (протягивает пропуск). Второй этаж, комната сто двадцать три. Пропуск надо подписать. (Поднимается, отдает честь, стоя по стойке «смирно».) Здравия желаю, товарищ первый секретарь!

В кабинете.

О л а р и у (в трубку). Что?! Выписали пропуск? Когда он уйдет, ты мне представишь рапорт, идиот! (Поправляет форму.)

Входит  С т о я н.

Прошу извинить часового у входа…

С т о я н. За что? Разве это его изобретение? Подпиши… подпиши, раз так надо… Красиво тут у тебя. Как на кладбище…

О л а р и у (после паузы, смущенно). Я говорил с товарищем Думой — он заупрямился как осел. Я не изменил своего мнения… Можем вынести на публичное голосование — ведь во всех газетах… ведь на пленуме тоже…

С т о я н. Короче. Твоя позиция мне ясна.

О л а р и у. На стройке орудовала шайка саботажников. Моя ошибка в том, что я подчинился твоим капризам и позволил Петреску работать головой, вместо того, чтобы заставить его работать лопатой… Почему нам не пришло в голову — и здесь я виноват больше всех, — что Петреску захочет отплатить нам сторицей…

С т о я н (горько). Эх ты… значит, по-твоему, по вине какого-то Петреску мы оказались на грани катастрофы?

О л а р и у. Я собрал все документы, заявления, всю информацию, которая может это подтвердить. Я предлагаю обобщить их и подшить к отчету бюро.

С т о я н (очень серьезно). Олариу, ты понимаешь, что тогда все должно закончиться процессом, осуждением на казнь… Ты убежден, твоя совесть коммуниста чиста, когда утверждаешь, что эти люди, и Петреску в первую очередь, сознательно вели стройку к катастрофе?..

О л а р и у. Если интересы политики итого требуют, можно интерпретировать и так.

С т о я н (посерел). Да-а-а. Хорошо. Я пошел. (В дверях оборачивается, кладет руку на плечо Олариу.) Василе, боюсь, ты не можешь больше здесь работать.

На авансцене  С т о я н. Идет дождь.

С т о я н. Товарищи… дорогие мои товарищи! Десятки раз я был здесь, у вас… вместе мы переживали волнующий момент закладки первого кирпича…

Г о л о с. Ура-а! Ура-а!

Раздается многоголосое «ура!».

С т о я н (с большим трудом). Вместе… здесь… мы радовались, что стройка растет, набирает темпы, а теперь, поскольку мы с вами — коммунисты и обязаны смотреть правде в глаза…

Г о л о с (бас). Да здравствует победа социализма в Народной Республике Румынии!

Х о р  г о л о с о в. Ура-а! Ура-а!

С т о я н (преодолев сомнения, неожиданно, с нечеловеческой энергией). Вместе с вами, со всем народом мы победим любые трудности! (Разорвал ворот рубахи.) Мы должны построить социализм — в этом смысл нашей жизни!

Крики «ура!».

Перед входом в барак. Й о н, в крестьянской одежде, рассматривает на свет полосатую робу, аккуратно складывает и прячет в котомку. Входит  Д у м а.

Й о н. День добрый. Ну вот, пора и по домам… А жаль! Сейчас-то как раз и глянуть, что получится из этих раскопок. А то как копать — копай, а потом… Но я не жалуюсь… Бить меня не били… Господин сенатор, господин министр — они, может, и схлопотали по тумаку в порядке классовой борьбы, потому как норму не выполняли… (Смеется.) Так-то вот, господа! Меня — никто не трогал. Да стоило кому руку на меня поднять — с поднятой рукой и помер бы. Зря, что ли, прожил я пятьдесят три года, чтобы какой-то проходимец руку на меня подымал. Доброго вам здоровья и до встречи, товарищ Дума.

Д у м а. Дяденька… а откуда вы меня знаете?

Й о н. А тебе-то что за дело. Знаю — и все. Ты нашел для меня доброе слово, когда мне трудно было. А мы такого не забываем. Зло — забудем. А добро — никогда. (Уходит.)

Дума входит в соседний барак. П е т р е с к у  склонился над освещенной чертежной доской.

П е т р е с к у. Я ждал тебя. Хотя и побаивался нашей встречи, побаивался, после того как меня частично восстановили в правах. Прекрасная формулировка, не правда ли…

Д у м а. Я давно хотел…

П е т р е с к у. С другими было проще. «Произошла ошибка. Бывает. Доказательство: свободен, работаю…». А с тобой — трудно. Очень трудно.

Д у м а. Петре, как ты мог признаться в преступлениях, которых не совершал?

П е т р е с к у. Что тебе сказать?

Д у м а (просто). Правду… В тысяча девятьсот тридцать седьмом, в сигуранце, — сколько тебе было? Двадцать четыре? Ты рта не раскрыл. Я знаю, проверял…

П е т р е с к у. Там были враги. Я считал, что говорить с ними о погоде — уже предать. Здесь все были мои… мои товарищи… И еще кое-что. Ночи напролет в камере я пытался понять, почему же я испытываю чувство вины? Почему я не до конца уверен в своей правоте?..

Д у м а. Ну и понял?

П е т р е с к у. Да. Думаю, что да. Я понял, что и Стоян по-своему прав. Вопрос стоял и так, как он считал: или будем строить, или нам крышка. Но, по его, выходило, что его правда и моя взаимно исключают друг друга. Поэтому он не мог поступить иначе. А правда, истина — это синтез, его можно расчленить и составить заново. Олариу… именно Олариу заставил меня это понять…

Д у м а (кричит). Каким образом?

П е т р е с к у. Неважно. Зачем ворошить прошлое? Зачем ковырять раны?

Д у м а (настойчиво). Чтобы все это не повторилось в этой стране, с этой партией… А теперь-то какого черта ты здесь торчишь?

П е т р е с к у (улыбается). Работаю. Делаю новый проект стройки, которая нам необходима как вода, как воздух. А все остальное — не имеет значения. Никакого! Поверь мне, Михай.

В другом месте. С т о я н  и  Д у м а.

С т о я н. Я не мог. Делайте со мной что хотите, выгоняйте, я не мог.

Д у м а. Почему ты меня не пустил?

С т о я н (тепло). Я не хотел, чтобы эта неудача легла пятном на твою совесть…

Д у м а (глядит на него с недоумением). Не пойму я. Моя совесть, твоя совесть… Наша совесть — с ней связаны и наши победы и наши поражения… и прежде всего наша ответственность. Когда тысячи людей ждут тебя под проливным дождем — нельзя произнести зажигательную, но пустую речь, сесть в машину и… сбежать. Мы не пророки, не спасители, которые в любое время могут вознестись на небеса… Мы люди, Павел. И рабочие это должны знать… Народ наш испил горькую чашу терпения. Одного он не потерпит — лжи, и это здорово! Не знаю, много ли уроков я извлек из жизни, но этот извлек.

С т о я н. Ладно, хватит теоретизировать… Главная проблема — что делать со строительными рабочими.

Д у м а. Пока работы не возобновятся…

С т о я н. Ты что, спятил? Какие работы? Когда возобновятся? Это еще кто тебе вбил в голову?

Д у м а (спокойно). Петре Петреску.

Большая комната в сельском Доме культуры. На койках спят партийные  а к т и в и с т ы. На столах открытые банки консервов, пустые бутылки. На стенах развешана одежда, плащи. Под кроватями чемоданы, ранцы, тазы. Входит  С т о я н, задыхаясь от злости.

С т о я н. Приятных сновидений, товарищи. Где Дума?

Дума, небритый, встает с постели.

Вам не стыдно? Вас собрали, наш надежный актив… а вы… Что это — ночлежка? Все области нас перегнали… а вы дрыхнете в этой забытой богом деревеньке…

Д у м а (преспокойно вытаскивает таз из-под кровати, мочит в воде кончик носового платка и протирает глаза). Садитесь, товарищ Стоян.

Остальные собираются выйти.

С т о я н. Стойте. Куда же вы? Бежать прямо с места в карьер… Надеюсь, ты не собираешься бриться?

Д у м а (потрогав щеки). Пока нет.

С т о я н (раздражение его прошло). Ребята, ведь всего три месяца назад мы ходили в передовых… Где же ваша гордость? Другие области уже закончили…

Д у м а. У каждой области — своя специфика…

С т о я н. Спасибо за информацию. Не очень-то вы выкладываетесь, братцы… Отдыхаете после обеда, а люди прячутся от вас по закоулкам… Директивы Центрального Комитета…

Д у м а. Директивы Центрального Комитета учат вести разъяснительную работу…

С т о я н. Вы не умеете разговаривать с людьми! Шпарите шаблонными фразами… (Думе.) Приведи ко мне самого упрямого. Человеческая душа — штука сложная, а у вас для всех один ключ — вот дело и не движется…

Д у м а. Гица, позови, пожалуйста, дядюшку Йона…

Та же декорация. Й о н, крестьянин со стройки, стоит перед  С т о я н о м. Д у м а  с отсутствующим видом механически проводит ладонью по небритому лицу.

С т о я н. Дядюшка Йон, партия… и тебе это известно, желает народу только добра… Земля наша полита потом наших предков, омыта их страданиями…

Й о н. Что правда — то правда. Дай вам бог здоровья…

С т о я н. Я знаю, нелегко… человеку расстаться с привычным образом жизни, даже если жизнь его была до краев наполнена горем…

Й о н. Это точно.

С т о я н. Но наша страна не может остаться такой, какой была. Мир движется вперед…

Й о н. Движется, накажи меня господь, с бешеной скоростью…

С т о я н. Партия предлагает вам, трудовому крестьянству, единственно возможный путь — научной, коллективной работы…

Й о н. Не хочу я записываться, товарищ. Хочу быть сам себе хозяином на собственной земле, в своем дому.

Та же декорация. Накурено.

С т о я н  протягивает  Й о н у  папиросу. Йон высыпает из папиросы табак в трубку из обожженной глины.

С т о я н. Выходит так, дяденька, кто-то из нас свихнулся…

Й о н. Неужто?! Вроде незаметно…

С т о я н. Из нашего разговора я понял, что ты не хуже меня знаешь преимущества коллективного хозяйства. Ты размышлял, изучал…

Й о н. А что же прикажите — дураком помирать…

С т о я н. Значит, преимущества — преимуществами, но тебе этот путь не подходит. Что-то одно с другим не вяжется.

Й о н. И хорошо, когда одно с другим не вяжется — иначе от скуки недолго подохнуть…

С т о я н (рванулся к Думе). А тебе нечего сказать?

Й о н. Он мне все это вот уже недели три как вдалбливает. Но у меня туго с мозгами… (Серьезно.) Я не хочу. Вот и все. Не люблю, когда мной командуют. (Поднялся.) Мне жить недолго осталось, товарищи, и свобода мне очень по душе… Пусть останусь я бедным и глупым… Я понимаю… Кооператив надо строить… новые времена того требуют… Я — «за» всем сердцем… только меня не трогайте… Вот что, давайте на том сторгуемся: я скажу, что записываюсь, за мной полсела пойдет. Черт его знает, откуда у меня такой авторитет, — может, потому, что я горластый… Я запишусь, и они за мной, а потом я — в сторону… Я им, бараньим лбам, разъясню, что они дураки, если не видят своего будущего. Даже в Апокалипсисе сказано…{98} (Вспоминает и говорит наобум первые пришедшие на ум строки.) «Они имеют власть затворить небо, чтобы не шел дождь на землю во дни пророчествования их…». Ну по рукам?

С т о я н (после тяжелого молчания, жестко). Итак, ты не веришь партии! Итак, по-твоему, коллективизация отнимает у людей свободу. Апокалипсис толкуешь, будто мы, коммунисты, используем науку, чтобы погубить урожай и заставить людей нам подчиниться?

Й о н (испуганно). Дорогой товарищ…

С т о я н. Достаточно. Нам больше не о чем разговаривать! Вот, напиши здесь все, что ты мне сказал. Изложи свое мнение о партии, и мы обсудим это в другом месте! (Думе.) Теперь ты понимаешь, почему работа здесь не движется! (Йону.) Может, ты еще и в кулаках числился?

Й о н. Числился, а то как же. Кулак из кулаков — с одним акром земли…

Та же декорация. Зал полон. В президиуме  С т о я н, Д у м а, М э р и е ш.

С т о я н (искренне взволнован). Для меня, дорогие товарищи, сегодняшний день — великий и счастливый день. Я вижу, как исполняются мечты, ради которых я сидел в тюрьмах, ради которых мои друзья отдали жизнь… За эту радость я хочу поблагодарить вас… Но, как говорит наша старая пословица, «слово сказать — не дело сделать». Так что давайте, товарищи, перейдем от слов к делу: мы должны выбрать председателя, руководство кооператива… (Поворачивается к Мэриешу, который расплылся в улыбке.) Мы все знаем и уважаем товарища Мэриеша. Человек он прямой, честный, член партии. Зазнаться мы ему не позволим — сразу к ответу призовем… Посоветовавшись с группой товарищей, мы решили предложить его кандидатуру на пост председателя сельскохозяйственного кооператива «Новый путь», созданного в вашем селе.

Ледяное молчание.

Ну, кто первым возьмет слово?

Молчание.

Д у м а (подчеркивая каждое слово и вместе с тем абсолютно естественно). Может быть, будут другие кандидатуры?

Стоян молниеносно повернулся к нему.

Зал ожил, зашевелился, кто-то кашляет…

Г о л о с а. Дядюшку Йона.

— Нашего товарища Йона.

— Йона, по кличке Баран!

С т о я н (снова поворачивается к Думе, который улыбается и пожимает плечами). Так, одна кандидатура есть.

Г о л о с а. Дядюшку Йона!

Й о н (встал, низко, по-стариковски кланяется в зал). Спасибо вам, что выбрали меня председателем. (Поднялся в президиум.) Благодарю за честь. Значит, люди добрые, такая ситуация — мы вступили. А как пойдут наши дела, хорошо ли, плохо ли. — зависит от того, как мы будем работать. А работать мы будем по плану. (Стояну.) Только план… я его изучил… нам не годится…

П а р е н ь. Это точно. Не годится.

Й о н (он уже «председатель»). А тебя кто спрашивал… веди себя как положено. Может, для кого план этот и хорош — для Добруджи{99}, например. Слыхал я, там дело идет на лад. Как уж это случилось, но знаю: земля там неважнецкая, пришлось мне в этом убедиться… У нас здесь холмы и долины, но больше холмов, а там горы и богатые пастбища. В молодости мне там нравилось. Выращивать фруктовые деревья и скот, дорогие товарищи, надо по-научному, то есть с любовью. У скотины душа имеется… уж я-то знаю… да и всякое другое, о чем я тоже подумал… Чего ты на стуле ерзаешь, товарищ Мэриеш? Конечно, обидно, когда на выборах проваливаешься. Но тут уж ничего не поделаешь, придется тебе с нами сотрудничать по-хорошему. Еще раз низкое вам спасибо. Флорида! Принеси-ка мне стул.

Д у м а (опережая Стояна). Дядюшка Йон, ты очень хорошо говорил. Но тебя ведь еще не выбрали. Выдвинуто две кандидатуры. Теперь надо поставить их на голосование. А пока пройди, пожалуйста, в зал.

С т о я н. Объявляю перерыв…

В том же зале. С т о я н  разговаривает с  М э р и е ш е м. Несколько активистов почтительно слушают.

С т о я н. …с каждым в отдельности. Чтобы до них дошло, какая разница между демократией и анархией. Дума, поди-ка сюда.

Подходит  Д у м а, о с т а л ь н ы е  ретируются.

Я знал, что ты хороший организатор. Но вот что ты способен организовать фракционное собрание, этого я не знал… Молчи! Люди смотрят.

Д у м а. Пойдем в другое место, поговорим…

С т о я н. В другом месте обязательно поговорим, товарищ Дума.

Д у м а. Как вам будет угодно, товарищ первый секретарь!

С т о я н. Кулак…

Д у м а. В списки кулаков его внес противозаконно твой протеже, Мэриеш. У него всего полтора акра земли…

С т о я н. Гляди-ка, ты хорошо информирован…

Д у м а. А за что мне зарплату платят, Павел…

С т о я н. Прошу всех в зал, занимайте места…

Л ю д и  входят, рассаживаются.

Продолжаем наше собрание. Итак, имеются две кандидатуры. Первая — товарищ Мэриеша. Кто «за»? Прошу поднять руки.

Несколько рук поднялось — выше всех Мэриеша.

Раз, два… четыре… семь. Кто против?

Присутствующие смутились.

Никто? (Улыбается.) Значит, подводим итог: семь — «за», против — никого, остальные воздержались!

Г о л о с (подвыпившего человека). Вроде была еще одна кандидатура!

С т о я н (улыбается). Вы что — спешите? Переходим к следующей кандидатуре. Кто — «за»?

Все подняли руки, кроме Мэриеша и Йона. Йон встает.

С т о я н. Товарищ Йон?

Й о н. Я воздерживаюсь!

С т о я н. Почему? Ты не согласен?

Й о н. Согласен. Но так положено… зачем же мне слыть выскочкой.

С т о я н. Большинством голосов избран товарищ Йон. Прошу в президиум. Поздравляю…

Где-то в другом месте. С т о я н  и  Д у м а.

С т о я н. Вряд ли тебе охота возвращаться со мной в город. Ты предпочтешь вместе со своим кулаком-председателем отпраздновать победу над партией…

Д у м а (делает усилие). Павел… жизнь ушла вперед, а ты отстал от нее.

С т о я н. Неужели!

Д у м а. Ты всегда для меня был кумиром… Нелепое слово, но это так. С тех пор как я познакомился с тобой в подполье, я хотел во всем походить на тебя: разговаривать, как ты, смеяться, как ты… Павел, когда, каким образом… произошел твой разрыв с людьми?

С т о я н. Иди ты… Может, ты мне объяснишь?

Д у м а. Попробую… Это случилось в тот момент, когда ты забыл, что каждый человек — это целый мир, а не какой-то винтик… Судьба, а не анкета…

С т о я н. Это все болтовня! А времени в обрез… У меня нет времени объяснять какому-то Василе…

Д у м а. Миллионы Василе — так ты их называешь — идут за партией… потому что знают: здесь строят не просто заводы — здесь рождается новый мир. Наш народ назвал его миром человечности.

С т о я н. Тебе бы попом быть…

Д у м а. А ты говоришь: «Какой-то Василе»! Павел, не пытайся предрекать истину, не считай врагами всех, кто не видит в тебе оракула… Тебе одному не под силу создать то, что должны создать все мы вместе… Синтез власти и правды… Разве можно было предположить, что с тобой случится такое… И знаешь, чего я боюсь… Вдруг и мне это грозит… Хоть бы заметить вовремя… (Очень четко.) Павел… если ты не можешь этого понять, если не хочешь… я буду вынужден бороться против тебя… Во имя всего того, что нас связывает… Попробуй обрести себя — настоящего Павла Стояна, а не власть имущего… Самого человечного человека…

С т о я н  смотрит налево долгим взглядом, поворачивается и медленно, очень медленно выходит.

В холле Дома приезжих. Никого, кроме  С т о я н а, который сидит в том самом кресле, где сидел Петреску. Лицо он закрыл руками. Медленно поднимает голову. В дверях стоит  Д у м а. Виски у него седые.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Декорация первого действия. Д у м а  и  С т о я н  долго смотрят друг на друга.

Д у м а (улыбается). Держу пари, ты был уверен, что я не приду.

С т о я н. Не стоит. Проиграешь. Здесь были все… Петреску, Ману, Олариу… Мы, как старички, вспомнили прошлое. (Улыбается.) Знаю, товарищ Дума, это неправильно. Надо смотреть только вперед. Но иногда… ох, как бывает иногда трудно заглянуть в прошлое… Как тебе работается с Петреску? Здорово он постарел.

Д у м а. Он, как всегда, сначала чертит гениальные проекты, потом отвергает их…

С т о я н (тихо). Только его никто не сажает за это в тюрьму. Так ты хотел сказать.

Д у м а. Ты страдаешь?..

С т о я н. Да. Ужасно. Я все бы отдал, лишь бы не было того, что было. Но это, как остатки римской дороги, уже высечено в камне. На века. Все остальное стерлось из памяти. Михай, я любил тебя, как сына… которого Марта потеряла, когда была арестована… Если бы он остался жив, я хотел бы, чтобы он походил на тебя… И все-таки, когда мне пришлось уехать отсюда, я тебе завидовал. Не потому, что ты занял мое место. А потому, что у тебя хватило мужества задавать себе вопросы. Любые. Знаешь, о чем я думал… Был такой период, когда мы сами, наша пропаганда старались сгладить противоречия действительности. Украсить представление о собственной жизни. Словно мы стеснялись, что совершили революцию величественную и одновременно жестокую… Почему так произошло, не знаю. Хотя нет — знаю. Мы хотели нарисовать — кому? Самим себе? — вполне благополучную картину: словно мы взяли власть при всеобщем согласии и единодушной поддержке, исключая, конечно, кучку эксплуататоров…

Д у м а. Наше право на власть подтвердила логика истории. Народ пошел за нами, но это вовсе не означало, что он понял всю историческую закономерность… А потом… черт его знает, как это случилось… только некоторые из нас стали пленниками созданного ими ложного представления: «Все должно развиваться от хорошего к лучшему…» Они считали, что отклониться хотя бы частично от этого представления — опасно, что правда обладает взрывной силой и является уделом избранных.

С т о я н (глядит прямо в глава Думе). Михай… а сегодня что ты обо мне думаешь? Только, пожалуйста, не начинай подыскивать слова.

Д у м а. В этом нет необходимости, Павел. Я много думал обо всем. В тюрьме мы тянулись к тебе не потому, что ты был нашим начальником — отвратительное слово! А потому, что от тебя исходила сила… И главное, Павел, — доброта, человечность. Ты был островком человечности посреди всей этой дикости. Я не открылся тебе, но был момент, когда я почувствовал: не выдержу. Ты понял и сказал мне, что я могу признать некоторые факты, о которых сигуранце давно все известно… Но я уже готов был умереть, лишь бы ты не подумал, что я слабый человек.

С т о я н. Я тоже пережил минуту слабости.

Д у м а. А после… Мы понимали друг друга с полуслова… Что я о тебе сейчас думаю. (Просто.) Ты из тех, кого рождает народ в дни тяжелых испытаний…

С т о я н. Ну, это слишком. Не льсти мне.

Д у м а. Это не в моем характере — ты знаешь. У тебя один недостаток, Павел, — ты не умеешь признавать свои ошибки. Ни в шахматах, ни на охоте. Не знаю, хорошо это или плохо, но логика истории такова, что в какой-то момент революции власть концентрируется в руках немногих — здесь не до дискуссий и парламентских дебатов. И иногда случается, что личные человеческие недостатки приобретают пропорции общенациональные, а порой и мировые. Я имею в виду Сталина: у него огромные заслуги перед революцией, и он же нанес ей огромный ущерб. И все дело — в его личных недостатках, на которые Ленин обращал внимание.

С т о я н. Ленин был один…

Д у м а. Неправда! Его сила в том, что он не был один! Действительно, в определенные моменты истории власть сосредоточена в руках немногих… Такова объективная необходимость… историческая, следовательно, диалектическая, а следовательно, преходящая! Ну а потом… некоторые… сочли очень удобным считать себя единственными хранителями истины. Народ надо лишь информировать о принятых решениях… А принимать их — тем, на чьи плечи легла вся тяжесть восстановления страны, совсем не обязательно…

С т о я н. Да это у тебя просто идея-фикс. Вспомни-ка, какой скандал ты мне закатил однажды в период национализации. Мы тогда заперли наших активистов в кабинете, чтобы не разболтали раньше времени, что их хотят назначить директорами фабрик… А ты давай возмущаться: доверяем-де людям тысячи рабочих рук, миллиарды лей, а поверить, что они не сороки какие-то, не можем… Та же самая идея-фикс.

Д у м а. Фикс не фикс, только и сегодня я точно так думаю. Вот Ману, например, считает меня идеалистом… (Смеется.) Нет, не в смысле философской концепции. До этого я еще не докатился.

С т о я н. Кстати, какие у тебя с ним отношения?

Д у м а. Ману — вполне приличный сержант, который в один прекрасный день проснулся офицером. И еще: он убежден в своей непогрешимости.

С т о я н. Модное словечко…

Д у м а. Могу сказать по-другому. Он считает, что его заслуги делают его личностью неприкосновенной, никто не имеет права возразить ему… Но те, кто взвалил на свои плечи всю тяжесть возрождения новой Румынии… считают своим правом знать правду и высказывать правду. А те, кто этого не понимает, не могут занимать руководящие должности… к сожалению, мы об этом подчас забываем… Помнишь, ты любил говорить: «Не пробуй бороться с курением, если у тебя папироса в зубах»…

С т о я н. Смотри-ка — не забыл?

Д у м а. Как видишь. Отлично сказано. И хватит о глобальных жизненных проблемах… И я и ты думаем о них… Мучаемся… Ищем… Бьемся головой о стенку… Да и маленьких проблем — великое множество… Вот тебе пример: сегодня на заседании бюро среди прочих мы обсуждали проблемы общественного транспорта… И вдруг я задумался… когда я последний раз пользовался… трамваем. Году этак в пятидесятом, пятьдесят первом… А очереди? Разве наши жены знают, что такое очереди… Может, потому нас так раздражают жалобы тех, кому еще приходится выстаивать в очереди…

С т о я н (думает о другом). Да-а-а…

Д у м а (серьезно). Знаешь, что сказал Сен-Жюст{100}?

С т о я н (устало). А это еще кто?

Д у м а. Французский революционер… «Идея счастья нова для Европы»… И для нас тоже… Люди открывают ее с жадностью. Это самое дорогое для них в мире, который сдвинулся с места в поисках самого себя… Человечество ощущает себя способным реализовать наконец синтез: власть — правда — счастье… Ну все! Достаточно! У меня голова раскалывается от всех этих мыслей… (Замолчал. После паузы.) Ты был у доктора?

С т о я н. Был. Старик Вайсман ни капельки не изменился, разве что стал еще больше похож на сердитого слона.

Д у м а. Ну и?

Стоян молчит. Смотрит ему в глаза.

(Очень тихо.) Я знал, он позвонил мне…

С т о я н. И такое бывает. (Глухо.) Самая большая несправедливость. Молчи. Не давай советов.

Д у м а. Тебе страшно?

С т о я н. Да…

Пауза.

И досадно. Ужасно досадно… Мне кажется, только теперь я понял наконец, как должно было…

Пауза.

Перед моим приездом сюда… Марта написала: «Мне страшно, Павел, и очень досадно… Но не беспокойся, об этом никто не узнает».

Пауза.

Как дела у Павла-младшего?

Д у м а. Здоровый вымахал — косая сажень в плечах. И патлы отпустил. Иногда он бывает настолько мил, что разрешает мне влепить ему оплеуху чисто воспитательного характера. В институт поступил.

С т о я н. Так пусть живет у меня.

Д у м а. Нет уж — в общежитии! А то ты его совсем испортишь.

С т о я н. Но это ведь ненадолго… Поздно-то как… Я бы хотел тебя кое о чем попросить.

Д у м а. Говори, Павел.

С т о я н. Когда… придет время… я бы попросил тебя…

Д у м а. Я приеду, Павел.

С т о я н. Я провожу тебя немного.

Выходят во двор.

Ворота эти… Не сносите их… Они очень красивы… А теперь иди… (Застенчиво протягивает руку к седым вискам Думы.) Иди… малыш… Поздно… (Пожимает плечами.) Так уж случилось…

Д у м а (очень тихо). Завтра утром я за тобой заеду… Знаешь, как будут рады тебе люди.

С т о я н (едва слышно). Правда?

Д у м а  уходит. Стоян стоит в освещенном проеме двери. М а р т а  подходит сзади.

Появляется  Й о н.

Й о н. Имею честь пожелать вам доброго здоровья!.. Вы меня не помните?

С т о я н (грустно, после того как попытался вспомнить). Извините, нет… Постарел я.

Й о н. Тут уж ничего не поделаешь. От старости да от смерти никому не уйти. Я — председатель кооператива из Дорны. Да вы знаете, не можете не знать… Один из самых упрямых людей на свете…

С т о я н (страшно смущенно, впервые, пожалуй, растерялся по-настоящему). Я очень рад… я рад…

Й о н. Я вас сразу признал, товарищ Стоян, потому как господь бог, — извините, но так говорят, — так вот, господь бог то ли благословил меня, то ли проклял, дав мне память. Вот захотелось мне руку вам пожать, поблагодарить вас, несмотря ни на что.

С т о я н (совсем потерянно). За что… товарищ?

Й о н. Меня зовут Йон. Йон Йон. Вроде Йон в квадрате. Я хотел вас поблагодарить не за то, что я все-таки стал председателем, нет… (Смеется.) Стать-то куда легче, нежели остаться… а многие считают, что… (Жест, означающий, мол, ему доподлинно известно, что многие считают, будто хорошо быть председателем.) Но мы-то с вами хорошо знаем, что совсем не сладко отвечать за что-то. Или, как теперь в газетах пишут, «нести ответственность»… Как поживаете, товарищ Стоян?

С т о я н (сдержанно). А вы? На открытие приехали?

Й о н (непринужденно). Я приехал из-за сына, он у меня на стройке работает. Дали ему орден и медаль, так он напился на радостях, скандал учинил. Вот я и приехал — чтобы в чувство его привести.

Стоян стоит с отсутствующим взглядом.

Й о н (заметив это). Ну я пошел. Вам к завтрему, наверно, подготовиться надо. Хорошо размышлять вечером, при свете звезд. Всего доброго, товарищ Стоян. Встретимся завтра на трибуне. Похлопаем, поговорим, если, конечно, вам захочется… (Уходит.)

М а р т а. Пойдем в дом, а то поздно…

С т о я н (кротко). Иди ты… еще очень рано.

З а н а в е с.

Думитру Соломон

СОБАКА ДИОГЕН{101}

Перевод И. Шматкова

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

(в порядке появления на сцене)

Ксениад.

Пасифон.

Аристодем.

Аристипп.

Гость.

Кифаред.

Диоген.

Женщина.

Старик.

Первый прислужник.

Второй прислужник.

Гиппархия.

Горожанин.

Платон.

Кратес.

Юноша.

Метрокл.

Стражник.

Отец.

Раб.

Александр Великий.

В прекрасном безмятежном городе, который, устав от войн и ликований, не способен возродить свою былую силу и величие, но продолжает высокомерно гордиться своими демократическими, военными и культурными традициями, — веселятся люди. Веселятся в бездумном забытьи, исступленно и неистово, гоня от себя мысль о том, что их ждет или может ждать в будущем. Разум их дремлет. Сбылось пророчество Сократа{102}: «Остаток жизни проведете вы в сонной праздности…» Лишь один человек пытается вывести город из оцепенения. Это изнуренный болезнью Демосфен{103}, который, возможно, умнее и смелее своего главного противника Филиппа Македонского{104}, но он вместо наводящей ужас македонской фаланги располагает лишь непревзойденным по блеску красноречием.

А чего ищут в этом клонящемся к закату, довольном собой мире те нищие, которые кричат о своем безразличии к богатству, славе и удовольствиям, бесстыдно, на виду у всех сбрасывая с себя все одежды цивилизации? Откуда взялся Диоген{105}, этот попрошайка, циник и хвастун? И о чем, собственно говоря, эта история? О том, как торчать в бочке, подобно соленым огурцам, и поучать людей, отказывая себе во всем: в еде, выпивке, женщинах, зрелищах? О том, как закалять свое тело, валяясь летом на грязном песке, а зимой на снегу? Но зачем его закалять? Во имя других мук, других страданий? Какой в этом смысл, какая польза для себя и человечества? Был ли Диоген «сумасшедшим Сократом», как сказал Платон{106}, или просто-напросто чудаком? Нонконформистом или снобом с большой буквы? Свобода? От чего? От общества? От истории? От себя?

ПИР

Итак, Афины веселятся. Пир в доме архонта{107} Аристодема. Избранное общество, состоящее из представителей афинской знати и интеллектуальной элиты (ораторы, философы и т. д.). Рослый  к и ф а р е д  поет. Никто не обращает на него внимания.

К с е н и а д (юному Пасифону). Вчера видел тебя в театре. Надеюсь, тебе понравилось.

П а с и ф о н. По-моему, Еврипид — величайший трагический поэт.

К с е н и а д (придвигаясь ближе). Несомненно. «Вакханки»{108} показались мне довольно милой трагедией.

П а с и ф о н (шокирован). Милой?

К с е н и а д. Да, да, весьма милой. С этой матерью, которая убивает сына и приносит его голову, не зная, что это его голова… и потом, когда она узнает правду и вопит…

П а с и ф о н (с негодованием). Да ведь там же ставятся важнейшие проблемы, касающиеся отношений между человеком и божеством, веры и неверия…

К с е н и а д. Конечно, конечно. Мне очень даже понравилось. (Аристодему.) Почему ты не пригласил и этого поэта? Он, оказывается, так талантлив!

А р и с т о д е м (рассеянно). Кто?

К с е н и а д (Пасифону). Как, ты сказал, зовут вчерашнего автора?

П а с и ф о н (оскорбленный подобным невежеством, нехотя). Еврипид.

К с е н и а д. Вот-вот. Почему ты не позвал и Еврипида? Судя по тому, как он пишет, думаю, он симпатичный малый.

П а с и ф о н (язвительно). Это трудно. Еврипид давно умер.

К с е н и а д. Ах бедняга! Я и не знал…

Пасифон, испытывая отвращение, встает и пересаживается.

(Удивленно, Аристодему.) Чего это твой сын рассердился?

А р и с т о д е м. Понятия не имею. Чересчур умен… Эти юнцы только и умеют, что шататься без дела да лясы точить. Если бы мы удобряли поля лишь тем, что они производят, земля оскудела бы.

А р и с т и п п{109}. Ты хорошо знаешь человеческую душу.

А р и с т о д е м. Тем-то мы, простые смертные, и отличаемся от вас, философов. Вы знаете душу вообще, а мы, люди обыкновенные, знаем души. Каждую в отдельности.

А р и с т и п п. Ты прав. Разница как между небом и землей.

А р и с т о д е м. Стало быть, признаешь.

А р и с т и п п. Да. В то время, как вы, «обыкновенные», прочно стоите на земле, мы, философы, возвышаемся над ней…

А р и с т о д е м. Тебя гложет зависть, Аристипп. Я богат и архонт, а ты всего-навсего жалкий нищий философ. Время от времени я зову тебя к себе, чтобы услышать твое мнение.

А р и с т и п п. Точно так же как больной зовет к себе врача. Но это не значит, что врач предпочел бы занять место больного.

А р и с т о д е м (смеется). Это я-то больной? (Плюет ему в лицо.)

А р и с т и п п (не спеша вытираясь рукавом). Если рыбак ради улова терпеливо сносит горечь волн, которые обрушивает на него море, то почему бы и мне не стерпеть горечь твоего плевка ради рыбного блюда?

А р и с т о д е м. Нельзя сказать, что ты отличаешься гордостью, Аристипп.

А р и с т и п п. А о тебе, Аристодем, нельзя сказать, что ты отличаешься умом.

А р и с т о д е м (улыбаясь). Неужели? Ладно, расскажи-ка нам об уме и гордости. Посмотрим, что важнее.

А р и с т и п п. Не будь смешным. Я тебя учу, как говорить, а ты пытаешься меня научить, когда говорить?!

А р и с т о д е м (в ярости от унижения, как всякий, кому не хватает ума для достойного ответа). Вонючий философ, вот ты кто. Прочь! В конец стола!

А р и с т и п п (встает и спокойно направляется туда, где сидят гости второго сорта; прежде чем занять место в самом конце стола, улыбаясь кричит «радушному хозяину»). Поздравляю, Аристодем! Ты нашел лучший способ оказать честь этому последнему за столом месту. (Садится.)

П а с и ф о н. Почему ты проглотил все эти оскорбления? И вообще, зачем тебе, умному человеку, бывать в доме моего отца?

А р и с т и п п. Когда я нуждался в мудрости, я ходил к Сократу. Теперь, когда мне нужны деньги, я пришел к Аристодему.

Г о с т ь. Как ты думаешь, между Аристодемом и тобой есть какая-нибудь разница?

А р и с т и п п. А ты раздень нас обоих и покажи прохожим на дороге, тогда узнаешь…

К с е н и а д (наклоняясь к Аристодему). И зачем ты держишь при себе этого наглеца?

А р и с т о д е м. У тебя, старик, есть раб, который моет тебе ноги?

К с е н и а д. Конечно, есть.

А р и с т о д е м. Вот и у меня есть философ, который промывает мне мозги.

К с е н и а д (презрительно). Но разве он равноценен рабу?

А р и с т о д е м. Ты прав, не равноценен. И тем не менее обходится мне довольно дорого.

К с е н и а д (осклабясъ). Ну вот видишь?

А р и с т о д е м (кончиками пальцев беря его за двойной подбородок). Я, дедуля, могу позволить себе покупать и философов. (Кричит, ударяя кулаком по столу.) Что это за скука?! В доме Аристодема веселятся, а не клюют носом! (Поворачивается к кифареду.) Эй, кифаред! Почему не поешь?

К и ф а р е д. Я пою, хозяин.

А р и с т о д е м. Так мартовские коты поют.

Несколько человек вежливо смеются.

Позвать танцовщиц!

Появляются  т а н ц о в щ и ц ы  в сопровождении  н е с к о л ь к и х  м у з ы к а н т о в  и начинают танцевать. Присутствующие оживляются, раздаются поощрительные возгласы, крики одобрения. Среди всеобщего веселья входит никем не замеченный  Д и о г е н. Это молодой человек, босой, в широком старом и рваном плаще. В руках у него котомка и грубый посох. С большим любопытством оглядывая все вокруг, он без всякого стеснения, по-хозяйски ходит по залу.

А р и с т о д е м (вдруг увидев его, сначала изумленно наблюдает за ним, а затем хлопает в ладоши, требуя тишины). Тихо!

Танцовщицы и музыканты, за исключением кифареда, замирают.

(Диогену.) Эй, ты кто такой?

Д и о г е н (невозмутимо глядя на него). А ты-то кто такой?

Раздаются смешки.

А р и с т о д е м (озадаченный дерзостью незваного гостя). Я — архонт Аристодем, должностное лицо, владелец этого дома и… (обретая чувство юмора) твой покорный слуга.

Д и о г е н (просто). А я — Диоген.

Присутствующие разражаются хохотом.

А р и с т о д е м (увидев возможность еще больше развеселить гостей). Значит, сам Диоген! (Гостям.) Друзья, извините, я страшный невежда и к тому же пьян. Кто знает… (с гнетущей торжественностью, без издевки) Диогена?

Молчание.

Никто?

Молчание.

Стало быть, я нахожусь среди таких же невежественных пьяниц, как и я сам… (Печально качает головой.) Какой стыд!

Д и о г е н (улыбаясь). Я недавно пришел в Афины. И все же ваше невежество меня удивляет.

А р и с т о д е м. Тебя удивляет, а меня буквально потрясает. Но не будем вдаваться в подробности. У тебя какое-нибудь дело ко мне?

Д и о г е н. Я вовсе тебя не знаю. Я услышал шум, увидел свет, почувствовал запах жареной баранины и вошел.

А р и с т о д е м. Браво, Диоген! Ты почувствовал запах жареной баранины и вошел. К тому же, как я вижу, ты и оделся для пира по последней моде!

Взрыв хохота.

Д и о г е н. Мода меня мало волнует. Так же как и твой пир.

Оживление.

А р и с т о д е м. Ах так?! Зачем же ты пришел?

Д и о г е н. Потому что голоден. Прикажи своим рабам дать мне что-нибудь поесть.

А р и с т о д е м. Изящный способ попрошайничать. Истинный аристократ…

Один из присутствующих подходит к Аристодему и что-то шепчет ему на ухо.

А ты случайно не тот Диоген, которого зовут собакой?

Д и о г е н (просто). Тот. Я хочу есть.

А р и с т о д е м. Который был изгнан из Синопа{110}…

Д и о г е н. Да. Я получу что-нибудь?

А р и с т о д е м. Ты был изгнан за подделку денег…

Д и о г е н. Да. Я получу что-нибудь?

А р и с т о д е м. Насколько мне известно — пять лет тюрьмы.

Д и о г е н. Насколько мне известно, в Афинах я не могу быть наказан за то, что сделал в Синопе.

А р и с т о д е м. Разумеется. Но я подозреваю, что ты не оставил столь… прибыльного ремесла.

Д и о г е н. Нет, оставил. Однажды я заметил, что все деньги, которые я подделывал… были фальшивыми. Пришлось заняться другим, менее прибыльным ремеслом.

А р и с т о д е м. Каким же?

Д и о г е н. Философией.

Смех.

А р и с т о д е м. Выходит, ты в некотором роде собрат моего приятеля Аристиппа.

Д и о г е н. Аристипп — твой приятель? Я был о нем лучшего мнения.

А р и с т о д е м (с раздражением). Советую тебе не дерзить!

Д и о г е н. Я просил еды, а не советов.

А р и с т о д е м. Если ты собака Диоген, то лови! (Бросает ему кость.)

Присутствующие смеются. Диоген хватает кость и кладет ее в котомку.

А р и с т и п п. Парень, ты что, не видишь? Над тобой же смеются!

Д и о г е н. Вольно им смеяться. Каждый волен смеяться.

А р и с т и п п. Если ты хочешь стать философом, надо научиться ладить с людьми.

Д и о г е н. Что же ты сидишь в конце стола, если умеешь ладить с людьми? Ты ведь, как я вижу, довольно хорошо одет, чтобы сидеть рядом с тем зазнайкой, что бросил мне кость.

А р и с т и п п. Как философ, я призван оказать честь этому месту…

Д и о г е н. Ты философ, который, так сказать…

К и ф а р е д. Это Аристипп, ученик Сократа.

Д и о г е н. Я приветствую философа Аристиппа. Но не раба Аристиппа, который уселся в конец стола, чтобы доставить удовольствие хозяину.

А р и с т и п п. О, сколько раз, дерзкий юноша, ты будешь целовать зад у сильных мира сего, чтобы получить местечко в конце стола!

Д и о г е н. Никогда, старик. Место, где сидишь ты, мне не подходит. Думаю, меня вырвало бы от отвращения…

А р и с т и п п. Чтобы тебя вырвало, надо сначала поесть.

Смех.

А р и с т о д е м. А чтобы поесть, надо иметь что.

Д и о г е н. Уж кость-то я получу… Мне этого достаточно.

А р и с т о д е м. И мне сдается, что для собаки вполне достаточно. Но почему, в конце концов, ты называешь себя собакой?

Д и о г е н. Потому что я виляю хвостом перед теми, кто мне что-нибудь дает, лаю на тех, кто ничего не дает, и вонзаю клыки в мерзавцев.

А р и с т о д е м. Вот как? Ну так повиляй хвостом, собака!

Смех.

Д и о г е н. Я сказал: в мерзавцев я вонзаю клыки.

А р и с т о д е м. А я ожидал, что ты, как послушная собака, отблагодаришь меня за кость.

Д и о г е н. А я не говорил, что я послушный.

А р и с т о д е м. Боюсь, мне придется приказать рабам вытолкать тебя отсюда взашей.

Д и о г е н. Странно, ты терпишь за своим столом стольких собак, а собираешься выгнать именно меня… Но знаешь, что важно, Аристодем? Меня это не волнует. Ты только и можешь, что позвать рабов да выгнать меня. Они останутся твоими рабами, ты — рабом своего гнева, а я останусь таким же свободным, как и был.

А р и с т о д е м. А не слишком ли ты расхвастался после того, как граждане Синопа приговорили тебя к изгнанию…

Д и о г е н. Что поделаешь? И я приговорил их — оставаться там. Кто же больше пострадал?

А р и с т о д е м. А ты не так глуп. Мне нравятся твои ответы.

Д и о г е н. Я вовсе не стараюсь тебе понравиться. Твое мнение обо мне, плохое или хорошее, мне совершенно безразлично.

А р и с т о д е м. Иди, сядь здесь, рядом со мной. Ты больше Аристиппа заслуживаешь того, чтобы сидеть на этом месте.

А р и с т и п п. Первый шаг собаки к хозяину…

Д и о г е н (спокойно). Надеюсь, ты ничего не попросишь у меня в уплату за неудовольствие, какое мне доставляешь, сажая подле себя.

А р и с т о д е м. Я никогда не прошу. Я даю.

Д и о г е н (садясь на указанное место). А я наоборот, никогда не даю. Так что не строй иллюзий на сей счет.

К с е н и а д. Не понимаю, Аристодем, зачем ты окружаешь себя разными сомнительными личностями…

Д и о г е н. Здесь можно чем-нибудь поживиться, кроме болтовни этого слабоумного, Аристодем? Или ты пригласил меня сесть рядом, чтобы насыщать мои уши?

А р и с т о д е м. Что ж ты не угощаешься? Собери остатки еды. Вот кости, вот крошки… Здесь на целую свору собак хватит…

Д и о г е н (собирает объедки и ест). Я не благодарю тебя. Вы сами объедки, объедки и даете.

А р и с т о д е м. О, я считал тебя только наглецом. Теперь же вижу, ты настоящий бунтовщик!

Д и о г е н. Если презрение можно считать бунтом, то я бунтовщик.

К с е н и а д. Я же говорил! Говорил! Они хотят лишить нас имущества! Хотят сварить нас в котлах! Нищие слетелись в город, как мухи на падаль!

Г о с т ь. А мы, вместо того чтобы уничтожать их, приглашаем к столу.

К с е н и а д (Диогену). Уж я-то вас хорошо знаю. Прямо на улице, на глазах у всех любовью занимаетесь! Бесстыдники!

Д и о г е н. А почему нам должно быть стыдно, дяденька? Из-за обязательств, которые нам оставили боги?

К с е н и а д (без всякой логики). Он порочит богов! Он назвал меня «дяденька»! Вы просто стадо свиней. Я не желаю больше слушать! (Закрывает уши ладонями, но тут же, увидев перед собой добрую четверть бараньей туши, подчиняется таинственному зову желудочного сока.)

Д и о г е н (смеясь, с полным ртом). Вот, всегда вы так! Затыкаете уши, услышав «непристойность», а потом спешите раскрыть уши и набить брюхо. Уши не страдают от голода. Так что придется вам, мироеды, выслушать вещи и пострашнее. И пусть вам будет все труднее одновременно затыкать себе уши и набивать брюхо.

А р и с т о д е м. То, что ты сказал, — правда. Но опасная.

Д и о г е н. Любая правда опасна.

А р и с т о д е м. Но не все опасное неизбежно. Наш порядок слишком прочен и слишком хорошо защищен, чтобы вы могли его пошатнуть.

К с е н и а д. Это ты, голодранец, хочешь меня пошатнуть? Ты — меня?

Д и о г е н. Даже и не думаю. Ты сам шатаешься.

К с е н и а д (поднимается и, пошатываясь, делает несколько шагов). Кто шатается? Я, который был одним из тридцати афинских тиранов? Который заткнул рты демократам? Который послал на смерть двух военачальников?

А р и с т и п п. Это у нас, в Афинах, дело обычное. Каждый хвалится тем, сколько человек он убил…

К с е н и а д. Закон дал мне право их убить. Я не сделал ничего противозаконного.

Д и о г е н (встает). Какой закон? На краю земли — и этот край, быть может, не так уж далек — живут люди, которые едят людей. Это их закон. Тоже закон. (Пожимает плечами.) По правде говоря, он даже не кажется мне таким уж плохим. Иные, чье мясо вкусное и жирное, гораздо полезнее в желудках соплеменников, чем на их спинах. Почему вы вечно прикрываетесь своим законом? Закон, который дает вам удивительные права, например, убивать самых доблестных мужей государства или умнейшего в мире человека — Сократа. Я с удовольствием плюю на этот закон и даже, если бы в последние дни я поел как следует, знаете, что еще я сделал бы на него…

А р и с т о д е м (покатывается со смеху). Браво! Мне нравится этот юноша. Он смел на язык и не потерял чувство юмора, как мы, старики.

К с е н и а д. Не хватает еще, чтобы ты его поддерживал!

А р и с т о д е м. Лающая собака не кусается.

К с е н и а д. Он сказал, что вонзает клыки в мерзавцев.

А р и с т о д е м. Чего ты боишься, Ксениад? Ты же не мерзавец. Ты уважаешь законы.

К с е н и а д (не замечая иронии). Да. Я их свято чтил и чту. Он их не уважает!

А р и с т о д е м. Он молод. Вот и веселится.

Д и о г е н. Точно. Я веселюсь. Тот, кто чтит законы, — их раб. Кто их не чтит — свободен. Я весел, потому что свободен.

А р и с т и п п. Ты глубоко заблуждаешься! Свободы вне общества не существует, Диоген.

А р и с т о д е м. Вне общества ничего не существует.

Д и о г е н. Если хорошенько подумать, то и внутри общества ничего не существует.

А р и с т о д е м. А откуда же ты возьмешь кость?

А р и с т и п п. Ведь кость тебе тоже бросило общество.

Д и о г е н (улыбаясь). Да. Но как только кость бросили, она стала свободной от общества, вернулась в природу. Как и я. Мы оба свободны: я — волен выбрать кость, а кость — может выбрать меня.

Смех.

К с е н и а д (полностью потеряв чувство юмора). Вы только послушайте! Он, видите ли, свободен выбрать себе кость! Даже я не могу выбрать ту косточку, что мне приглянулась…

П а с и ф о н. Помягче, чтобы и без зубов можно было справиться…

К с е н и а д. Аристодем, ты слышишь, какие ужасные вещи говорятся в твоем доме?

А р и с т о д е м. Успокойся, Ксениад. Это же щенки. Ищут кусок побольше. А станут взрослыми псами да получат кусок — тогда увидишь, как они будут охранять его от завтрашних щенков… Ты знаешь Гераклита{111}?

К с е н и а д. Какого? Этого здоровенного, как буйвол, мясника?

А р и с т о д е м. Нет. Философа.

К с е н и а д. Есть и философ с таким именем? Откуда мне знать всех философов. Их развелось больше, чем людей.

А р и с т о д е м. Ну, Гераклита ты мог бы и знать — он очень умен. Он высказал интересную мысль: «В одну реку нельзя войти дважды». Что ты об этом думаешь?

К с е н и а д. Но я же много раз купался в одной и той же реке.

А р и с т о д е м. Он говорит, что ты не купался.

К с е н и а д. Откуда он знает, сколько раз я купался?

А р и с т о д е м. Он не знает, потому что давно умер. Не так ли, Аристипп? Но он знает, что ты не можешь выкупаться в одной и той же реке, потому что вода течет, постоянно меняется, и потому она постоянно другая…

К с е н и а д. Что за грошовая философия! «Другая вода»!

А р и с т о д е м. Но так оно и есть, даже если тебе это не нравится. Река, в которой ты купаешься, постоянно другая. И вода, в которой купается Диоген — наконец-то я дошел и до него, — тоже постоянно другая. Сегодня так, завтра будет иначе… Мы никогда не встретимся с одной и той же водой, Ксениад. Никогда не встретимся с одним и тем же Диогеном.

А р и с т и п п. Я рад, что столь слабый ученик, как Аристодем, все же кое-что почерпнул из старых философов.

А р и с т о д е м. Не радуйся раньше времени. Возможно, тебя ждет разочарование.

Д и о г е н. Меня, во всяком случае, вы не увидите купающимся в разных водах. Во-первых, потому что я никогда не моюсь.

Смех.

Во-вторых, потому что другой воды, кроме свободы, я не знаю и знать не хочу. (Внезапно взрывается.) И какого черта, в конце концов, я торчу среди вас, хотя у нас нет ничего общего?! Вы бросили мне кость, я оказал вам честь, поймав ее, — вот и все! (Встает и направляется к выходу.)

А р и с т о д е м (спокойно). Собака лижет руку тому, кто ее кормил.

Д и о г е н. Будь ты собакой, ты бы лучше знал, что она делает. Вот! (Поворачивается и, к всеобщему изумлению, мочится на ногу Аристодему.) Вот что делает собака. (Снова направляется к выходу.)

К с е н и а д (бьется в истерике). Хватайте мерзавца!

Д в о е  р а б о в  бросаются к Диогену и хватают его.

Ну что вы стоите? Дайте этому негодяю как следует!

Д и о г е н (улыбаясь). Что ж вы стоите? Дайте мне как следует! Ведь я обмочил вашего хозяина…

А р и с т о д е м. Пустите его!

Рабы дают Диогену дорогу.

Ты свободен, Диоген.

Д и о г е н. Знаю. Хорошо, что и ты это знаешь. (Уходит.)

К с е н и а д. Зачем ты его отпустил? Этот бандит опасен для общества, он — враг народа!

А р и с т о д е м. Чтобы собаки стали преданными, их не следует бить. От этого они только злее становятся.

К с е н и а д. А что же с ними делать?

А р и с т о д е м. Дрессировать.

П а с и ф о н (поднимается). Мне противно. Я ухожу.

К с е н и а д. Смотри, даже Пасифону, хоть он и молод, стало противно от наглости этого подлого бродяги.

А р и с т и п п (улыбаясь). Это мы ему противны. Не так ли, Пасифон?

П а с и ф о н. Так. (Уходит.)

К с е н и а д. Невероятно! Твой сын! И он в их шайке?

А р и с т о д е м. Он тоже молод.

К с е н и а д. Нужно что-то предпринять, Аристодем. Ты архонт, ты облечен властью. Мы не можем позволить молодежи так вызывающе вести себя!

А р и с т о д е м. Ты держал когда-нибудь в руках свинцовый отвес, которым пользуются каменщики?

К с е н и а д (ничего не понимая). Зачем мне его держать? Какая связь с…

А р и с т о д е м (привязывает конец веревки к чаше и заставляет ее качаться как маятник). Вот смотри, это выглядит примерно так. Толкаешь свинец в одну сторону, а он стремится в другую. А позволь ему свободно раскачиваться, он останавливается и возвращается в первоначальное положение. То же и с этими юношами. Сколько их ни толкай в ту или другую сторону, они все равно займут вертикальное положение, которое — это скажет любой — является весьма достойным.

К с е н и а д (в отчаянии). Тогда что же делать?

Аристодем приветливо улыбается. Перерезает нить ножом, и чаша с шумом падает на пол. Ксениад растерянно и в недоумении смотрит. Аристодем хлопает в ладоши. Появляются  д в о е  л ю д е й, которых мы будем называть первый и второй прислужники. Они подходят к Аристодему, который шепчет им что-то, затем молча удаляются.

А р и с т о д е м. Эй, что же вы все такие хмурые? Веселитесь, трусы!

ИНТЕРМЕДИЯ

Диоген с протянутой рукой стоит перед статуей. Появляется  А р и с т и п п.

А р и с т и п п. Что ты делаешь, Диоген? Просишь милостыню у статуи?

Д и о г е н. Мне надо научиться переносить отказы.

А р и с т и п п. У тебя только шутки на уме.

Д и о г е н. Если бы я постоянно не шутил, я был бы самым печальным и угрюмым из людей.

А р и с т и п п. Философ должен быть серьезным человеком, а не скалящейся обезьяной.

Д и о г е н. Откуда ты знаешь, что в действительности человек не скалящаяся обезьяна, а я — не его правдивое зеркало?

А р и с т и п п (улыбаясь). Жаль, ты умный юноша!

Д и о г е н. Это верно — я не глуп, но почему жаль?

А р и с т и п п. Ты не употребляешь своего ума с пользой.

Д и о г е н. Если я употребил свой ум на то, чтобы вызвать улыбку философа Аристиппа, который, как известно, никогда не улыбался, не значит ли это, что я употребил его с пользой?

А р и с т и п п. Нужно, чтобы и ты извлекал какую-нибудь пользу, Диоген.

Д и о г е н. Я ее извлекаю — я мыслю.

А р и с т и п п. Нужно, чтобы ты где-нибудь осел, не бродяжничал больше, не просил милостыню, не подвергался травле.

Д и о г е н. Если б я не бродяжничал, не просил милостыню и не подвергался травле, ты полагаешь, я смог бы мыслить?

А р и с т и п п. А как же тогда мыслю я?

Д и о г е н. Ты мыслишь по-своему, потому что ты Аристипп, а я — по-своему, потому что я Диоген. Как ты считаешь, что людям больше нужно — два Аристиппа или один Аристипп и один Диоген?

А р и с т и п п. Я вижу, что у тебя на все готов ответ.

Д и о г е н. У какого философа нет на все ответа?

А р и с т и п п. У Сократа.

Д и о г е н. За то его и убили. Я хочу жить.

А р и с т и п п (качая головой). Из-за ответов тоже можно умереть.

Д и о г е н. Особенно из-за дерзких ответов.

А р и с т и п п. Я рад, что ты стал мудрым.

Д и о г е н (гневно). Ах вот как, ты рад! В глубине души ты уверен, что мудрым можешь быть только ты.

А р и с т и п п. Ты очень скверно обо мне думаешь, Диоген.

Д и о г е н. Не злись. И я в свою очередь уверен, что только я могу быть мудрым. Если б мы думали иначе, какой смысл был бы нам обоим заниматься философией?

А р и с т и п п. Если бы мы действительно так думали, все застыло бы в неподвижности, особенно мысли.

Д и о г е н (с большим трудом признает правоту собеседника). Да… кажется… я думаю… возможно, ты прав… Что пользы мне в мудрости, не знай я, что ты и еще кто-то мудрый?.. Она истощилась бы во мне…

А р и с т и п п (довольный его поражением). Ты молод, но у тебя душа старика.

Д и о г е н. Разумеется, это делает мне честь.

А р и с т и п п. Старики, возможно, мудрее, но они и злее.

Д и о г е н. Значит, у тебя ослабла намять, Аристипп, и ты уже забыл, сколько злости может вместить душа юноши.

А р и с т и п п. Будем друзьями, Диоген. (Протягивает ему руку.)

Д и о г е н (не проявляя ни малейшего желания пожать руку старого философа). Я никому не могу быть другом.

А р и с т и п п. Тот, кто не может быть другом, либо хозяин, либо раб.

Д и о г е н. Либо свободный человек.

А р и с т и п п. Я так и сказал: свободный или раб.

Д и о г е н. Нет, ты сказал: хозяин или раб.

А р и с т и п п. Хозяева, разумеется, свободны.

Д и о г е н. Нет. Они связаны с рабами и другими хозяевами, с законами, которые помогают им жить как хозяевам и иметь рабов. Свободными не могут быть ни хозяева, ни рабы, ни — сердись ты или не сердись — ни друзья.

А р и с т и п п. Это не человеческая философия.

Д и о г е н. Собачья. (Достает из котомки несколько листьев салата и начинает есть.)

А р и с т и п п. Ничего себе, сидишь и ешь здесь, на площади!

Д и о г е н. Что ж делать, если здесь, на площади, я захотел есть?!

А р и с т и п п. Ты все выворачиваешь наизнанку, Диоген.

Д и о г е н. А ты точно знаешь, где лицо, где изнанка?

А р и с т и п п (раздраженно). С тобой невозможно вести дискуссию!

Д и о г е н. Не я начал эту дискуссию.

А р и с т и п п. Ты зол и высокомерен. Людям следует избегать тебя. (Уходит.)

Д и о г е н. Этого я и добиваюсь: чтобы они меня избегали. (Кричит ему вслед.) Советую и тебе поесть салата. Он очень полезен. Для ума.

Аристипп не отвечает.

Д и о г е н (остается один. Бормочет, продолжая есть). Я был груб с ним… Я не хотел, боги свидетели… Почему я никогда не могу быть добрым? Хоть раз в жизни…

НЕБО АФИН

Улица в Афинах. Большинство горожан еще не проснулись, утомленные ночными увеселениями. Д и о г е н  останавливается перед домом, стучит посохом в дверь. Никто не отвечает. Он снова стучит. Наконец показывается голова сонной и растрепанной  м о л о д о й  ж е н щ и н ы.

Ж е н щ и н а (видя, что он грязный и в лохмотьях). С утра начинаете попрошайничать! У меня ничего нет! Работай, ты молод! Кто не работает, тот не ест.

Д и о г е н. А кто не ест, тот не работает. (Показывает пустую суму.) Может, у тебя найдется постель на несколько ночей…

Ж е н щ и н а. Постель? Для кого?

Д и о г е н. Для одного философа.

Ж е н щ и н а (резко). Нет. (Чувствуя потребность объяснить.) Нет у меня постелей для философов. Они если поселяются, то не уходят… И ничего не платят… И живут долго…

Д и о г е н (улыбаясь). Может, тебе повезет: его приговорят к смерти и ты скорее избавишься.

Ж е н щ и н а. А где философ?

Д и о г е н (разводя руками). Перед тобой.

Ж е н щ и н а (с гримасой). Ты?

Д и о г е н. Тебе не верится?

Ж е н щ и н а. Судя по тому, какой ты грязный, ты, видно, и вправду философ.

Д и о г е н. Я из праха, прахом и стану. Может, поторгуемся?

Ж е н щ и н а. А чего торговаться? У меня всего одна постель. Да и в той сплю я.

Д и о г е н. Если ты возьмешь меня в свою постель, я дам тебе свет и тепло.

Ж е н щ и н а. Свет, ты?

Д и о г е н. Свет мудрости и тепло тела.

Ж е н щ и н а. Мудрость мне ни к чему. И так проживу… А тепло… (Смеется.) Не думаю, что тепло проникнет сквозь грязь на твоем теле!

Д и о г е н (весело подмигивая). Ради тебя, красавица… (уточняя) и ради твоей постели я готов даже вымыться.

Ж е н щ и н а (снова внимательно оглядывая его). Если вымоешься, то входи!

Д и о г е н (горько). Как странно устроен этот мир. Никто ничего не дает, не попросив чего-либо взамен. Ты одинока?

Ж е н щ и н а. Одинока.

Д и о г е н (понимая опасность). Предупреждаю тебя, что и я одинок. Не обольщайся: два одиночества никогда не восполняют друг друга. Одинокие навсегда остаются одинокими, даже если объединяются. Так что с сегодняшнего дня у тебя будет не одно, а два одиночества. Меня зовут Диоген.

Ж е н щ и н а (дотрагиваясь пальцами до его лица). Я не понимаю, Диоген. В моей постели побывало множество мужчин. Я помню лишь одного из них: у него были голубые глаза и мягкий, ласковый голос… Теперь… через столько лет… только теперь я начала понимать. (Со злостью.) Он любил меня, несчастный! (Резко.) Я — женщина. Потому я одинока. Но ведь ты же мужчина и не должен быть одинок.

Д и о г е н. Чтобы не быть одиноким, надо найти человека, хотя бы одного человека. Я ищу его… (Понимает, что женщину не интересуют его поиски.) Знай, что ты мне нравишься именно такой: одурманенная сном, с полуопущенными веками, чтоб не спугнуть прекрасных сновидений…

Ж е н щ и н а (с отчаянием). Гадкие, Диоген! Это самые отвратительные сновидения! Ну входи же наконец!

Д и о г е н. Таким грязным?

Ж е н щ и н а (хватая его за руку). Ты сейчас у меня так вымоешься, как не мылся с самого детства. (Секунду смотрит ему в глаза, затем естественным, ровным голосом, какой может быть только у детей, когда они говорят о чем-то важном.) А потом я выйду за тебя замуж.

Д и о г е н (вырывает руку). Что тебе взбрело в голову, женщина? Я человек свободный. (Отступает на шаг назад.)

Ж е н щ и н а. Свободный, но одинокий.

Д и о г е н. Свободный и потому одинокий.

Ж е н щ и н а (опустив глаза). Так какого же черта ты ищешь человека?

Д и о г е н (улыбаясь какой-то своей мысли). Все философы чего-то искали. В этом их проклятье — искать. Я хорошо знаю, что не найду…

Ж е н щ и н а. У тебя будет собачья жизнь.

Д и о г е н. Так надо.

Ж е н щ и н а. И собачья смерть.

Д и о г е н. А разве люди умирают лучше собак? Нет, девочка, ни сейчас, ни когда-нибудь потом я не женюсь. Мне очень жаль столь доброе и одинокое существо, как ты… (Удаляется.)

Женщина застывает на пороге дома, ее сонное лицо ничего не выражает, разве что некоторую жалость к оборванному и грязному философу, который теперь стучит посохом в дверь другого дома. Ж е н щ и н а  медленно уходит в дом, закрывая за собой дверь. На углу улицы появляются те  д в а  п р и с л у ж н и к а, которых мы видели в доме Аристодема. Диоген настойчиво стучит в дверь. Появляется  с т а р и к.

С т а р и к. Чего тебе, юноша? (Внимательно оглядывает его.) Постой, я дам тебе немного хлеба и мяса.

Д и о г е н. Этим немногим ты хочешь заслужить еще немножко благосклонности богов? Мне нужна постель. Эту ночь я спал под открытым небом, прямо на улице. А ваши улицы ужасно зловонны и кишат крысами.

С т а р и к. Ты не здешний…

Д и о г е н. Я из Синопа. Идиоты, они изгнали меня, потому что я делал фальшивые деньги.

С т а р и к. Фальшивые деньги? Это худо.

Д и о г е н. Настоящие деньги еще хуже. Фальшивые пачкают только руки, а настоящие — и душу. Приюти меня на несколько ночей.

С т а р и к. А какими деньгами ты мне заплатишь? Теми, что пачкают руки, или теми, что пачкают душу? (Улыбается.)

Д и о г е н (тоже улыбаясь). Чтобы у тебя не было никаких сомнений, я не буду платить. Я беден, как урожай с голого камня.

С т а р и к. Чем же ты теперь занимаешься?

Д и о г е н. Созерцаю мир. Я философ.

С т а р и к. Глупое ремесло! Ты останешься ни с чем. А ученики у тебя есть?

Д и о г е н. Ты будешь первым…

С т а р и к (ухмыляясь). Слишком поздно, юноша. Жить мне осталось немного, а что за польза умереть философом. Ну ладно, входи, я дам тебе постель, только помолчи. При первом же умном слове я вышвырну тебя вон как последнего негодяя!

Диоген намеревается войти, но приближаются два прислужника Аристодема и загораживают ему дорогу.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Спокойно, спокойно. Документы!

Д и о г е н. Какие документы? Я свободный человек.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. У всех свободных граждан должны быть документы.

Д и о г е н. Я не гражданин. Я Диоген.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Хватит болтать! Насколько мне известно, документы должны быть у всех, даже у Диогенов. (Шутит.) Откуда нам знать, что ты Диоген, а не кто-нибудь другой, скрывающийся под этим именем?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Если у тебя нет документов, отправишься в тюрьму.

Д и о г е н. Очень хорошо. Я как раз искал себе приюта под небом Афин.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Ты вроде бы говорил, что ты человек свободный. Что же делать свободному человеку в тюрьме?

Д и о г е н. Свобода — это моя внутренняя суть, и ее нельзя заточить.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Где-то уже я слышал эти прекрасные слова. Документы!

С т а р и к. Я беру его к себе в дом.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. А ты помолчи, старикан! Не имеешь права давать приют бродячим метекам{112}, подозрительным типам. Хочешь заплатить штраф?

С т а р и к. Штраф? Я беден. Почти так же, как он.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Тогда занимайся своим делом! Пока сам не угодил в тюрьму… И не открывай дверь всяким проходимцам. (Диогену.) А ты мотай отсюда, да поживее, пока я не свернул тебе шею!

С т а р и к  испуганно уходит в дом.

Катись отсюда, бродяга!

Д и о г е н. Кажется, вы соблазняли меня прекрасной тюрьмой…

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Ты хочешь, чтобы государство кормило тебя и предоставляло кров… Но ты не гражданин Афин.

Д и о г е н. Я гражданин мира.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. О, это что-то новое! (Второму прислужнику.) Гражданин мира… Это что-то вроде шпиона, не так ли?

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Скорее, вроде сумасшедшего.

Д и о г е н (раздраженно). А вы кто такие?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Мы представители порядка.

Д и о г е н. Судя по тому, как вы себя ведете, я — представитель беспорядка.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Видать, что философ.

Д и о г е н. Значит, вы меня знаете. Так зачем вы требуете документы?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Таков закон.

Д и о г е н. Второй раз слышу в Афинах о законе. Вчера вечером я попал в дом одного влиятельного и нахального типа — Аристодема, кажется, — где говорили о законе как о шлюхе высшего разряда.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к (дает ему пощечину). Да как ты смеешь?!

Д и о г е н. Эта пощечина за закон или за Аристодема?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Чтобы тебя не мучили сомнения, получай еще! (Снова дает ему пощечину.) И за то и за другое.

В конце улицы появляется  А р и с т о д е м.

Д и о г е н. Та же рука, что защищает закон, защищает и Аристодема.

А р и с т о д е м (приближаясь). Я случайно проходил мимо и услышал свое имя. Что случилось, Диоген?

Д и о г е н. Надо быть чрезвычайно умным, чтобы случайно проходить мимо как раз тогда, когда произносят твое имя.

Аристодем смеется.

От твоего имени я и получил пощечину: собственно говоря, две. Вторую — от имени закона.

А р и с т о д е м (возмущенно). Кто осмелился тебя ударить?

Д и о г е н. Эти доблестные мужи, поддерживающие порядок пощечинами.

А р и с т о д е м (разгневанно прислужникам). В уме вы, идиоты! Мы живем в демократическом городе.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Он оскорбил закон.

А р и с т о д е м. Закон выше всяких оскорблений.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Он и тебя оскорбил.

А р и с т о д е м. А что я, такой дурак, чтобы меня защищали от оскорблений? Разве я не такой же человек, как все прочие, и меня нельзя обругать или похвалить?! Прочь с моих глаз!

Оторопевшие  п р и с л у ж н и к и  уходят.

Д и о г е н. Отлично! Только вот пощечины остаются!

А р и с т о д е м (смеясь). Ничем не могу помочь. Даже если б я надавал им пощечин, тебе не стало бы легче… Просто было бы трое побитых вместо одного.

Д и о г е н. Чтобы прийти к подобной мудрости, не нужны были несколько тысячелетий цивилизации. Думаю, люди могут обрести тысячелетний опыт в считанные мгновения.

А р и с т о д е м. Или никогда. Чем ты занимаешься? Где живешь?

Д и о г е н. Я как раз пытался совершить обмен, предлагая прекрасное небо Афин за жалкую постель.

А р и с т о д е м. Ты щедр, юноша. И никто не предложил тебе постели?

Д и о г е н. Эти симпатичные ребята соблазняли меня тюремной камерой. Я еще не решил, на чем остановиться.

А р и с т о д е м. Действительно, задача не из легких. А ты не хотел бы пожить у меня?

Д и о г е н (категорично). Нет, не хотел бы.

А р и с т о д е м. Философ так же необходим при доме, как и собака.

Д и о г е н. У тебя уже есть один, Аристипп. Будет слишком тесно.

А р и с т о д е м. Я хоть сейчас готов обменять старую собаку на молодую, да еще с острыми клыками.

Д и о г е н. Молодые ведь диковаты, Аристодем. Они кусаются.

А р и с т о д е м (с легкой улыбкой). Приручим. И диких зверей можно приручить.

Д и о г е н. Что за польза миру, если все звери и все люди станут ручными? Не осталось бы даже сравнений. Нельзя было бы сказать: сильный, как лев, злой, как волк, хитрый, как лиса…

А р и с т о д е м. Чем больше я убеждаюсь в твоей мудрости, тем сильнее мне хочется поселить тебя у себя. Пойдешь?

Д и о г е н. Я предпочитаю постель у старика, который здесь живет.

А р и с т о д е м. Он ее тебе не даст. Никто не захочет платить штраф или угодить в тюрьму из-за нищего бродяги философа.

Д и о г е н. Он тоже нищий.

А р и с т о д е м. Ты слишком веришь в человеческую порядочность, Диоген. Тебя ждет море разочарований.

Д и о г е н. Знаю.

А р и с т о д е м. Ты останешься один.

Д и о г е н. Знаю.

А р и с т о д е м. И умрешь как собака.

Д и о г е н (в ярости). Это мне сегодня уже говорили.

Появляется  к и ф а р е д, которого мы видели в доме Аристодема.

А р и с т о д е м. Проснулся, кифаред? И тебе не снится?

К и ф а р е д. Я услышал, что здесь Диоген…

Д и о г е н. Да, я здесь.

А р и с т о д е м. У тебя к нему какое-нибудь дело? (Бросает ему несколько монет.) Пой!

К и ф а р е д. Я пою… но не за деньги. (Не поднимает монеты.) Я пою, потому что мне нравится петь. (Начинает петь.)

Д и о г е н. Хорошо поешь, кифаред!

А р и с т о д е м. В Афинах тысячи людей поют лучше его.

Д и о г е н. Этот парень, с его силой и фигурой, мог бы стать разбойником с большой дороги. Если между ножом и кифарой он выбрал кифару, значит, как бы он ни пел, он поет хорошо.

Кифаред с отсутствующим видом поет, будто речь идет не о нем.

А р и с т о д е м. А ты, который из стольких ремесел выбрал ремесло фальшивомонетчика…

Д и о г е н. Я не крал денег, я работал ради них. Ничто так ни трудно подделывать, как деньги.

А р и с т о д е м. Когда ты надумаешь прийти ко мне, разыщи меня.

Д и о г е н. Никогда.

А р и с т о д е м (с иронией в глазах). Философ не должен выражаться столь категорично. Настоящая философия не знает слова «никогда». Эй, кифаред! Ты мне нужен. Я устраиваю пир.

К и ф а р е д. (продолжая играть). Я остаюсь с Диогеном.

А р и с т о д е м (вздрагивая). О, да ты осмелел! (Улыбается.) Хочешь пасти блох вместе с ним?

К и ф а р е д. (холодно). Я остаюсь с Диогеном.

Д и о г е н. Иди, Аристодем. Когда он поет, он глух. Когда устанет — услышит песню своего желудка. И тогда вернется к тебе. А ты как-нибудь случайно не натыкайся на меня.

А р и с т о д е м. Диоген, я приготовил для тебя мягкую постель. Когда у тебя заноют кости, измученные камнем улиц, когда ты устанешь бороться с крысами и захочешь обрести теплое и тихое место, приходи. Я жду тебя. (Уходит.)

Д и о г е н. Видишь, кифаред, этот мир куда злее и хитрее, чем нам кажется. Ты думаешь, что он обрушится на тебя пощечинами, кулаками, нищетой, унижением… А он бьет тебя шелком и бархатом, сытым желудком, удовольствиями жизни. С этими врагами, чарующими и коварными как сирены, которые соблазняли Одиссея{113}, бороться труднее… А теперь иди, кифаред.

К и ф а р е д. (на миг прервав свою печальную песню, качает головой). Я остаюсь с тобой.

Д и о г е н. Зря. Я один еще справляюсь со своей нищетой. Двоим ее не вынести, они согнулись бы под ее тяжестью. (Поднимает деньги, брошенные Аристодемом, и протягивает их кифареду.) Возьми эти деньги и иди.

Кифаред, не притрагиваясь к деньгам, отходит на несколько шагов и снова начинает играть, глядя на Диогена.

(Сует деньги в кошелек, привязанный к поясу.) Иди ты к черту, ненормальный! (Возвращается и стучит посохом в дверь старика.) Эй, дедушка!

Выходит  с т а р и к.

Как же с той постелью?

С т а р и к. У меня ее больше нет. Я изрубил кровать на щепки и бросил их в огонь, чтобы поджарить этот кусок мяса. (Дает Диогену кусок мяса и хлеб.)

Д и о г е н (берет их). Значит, ты испугался…

С т а р и к. Да, я испугался. Потом мне стало стыдно за свой страх и я бросил кровать в огонь. Всего хорошего! (Уходит в дом.)

Д и о г е н (смеется от души). Если испугался даже ты, старик, которому и жить недолго и терять нечего… Если даже ты… (Поворачивается к кифареду.) Уходи скорее, кифаред, ты не рожден для страданий.

Появляется  П а с и ф о н и направляется к Диогену.

П а с и ф о н. Привет, Диоген!

Д и о г е н. А ты откуда меня знаешь? (Пауза.) Вроде бы и я тебя знаю. Кажется…

П а с и ф о н. Мы встретились вчера вечером на том ужасном пиру.

Д и о г е н. А, и ты был среди этих голодных волков Аристодема?

П а с и ф о н. Да, я был среди них. Но не с ними. Я ненавижу их всем своим существом.

Д и о г е н. Странно! Ты выглядишь вполне довольным.

П а с и ф о н (улыбаясь). Довольным? Чем? Кем? Я их ненавижу. И моего самовлюбленного отца-богача, и слабоумного Ксениада, и всех остальных…

Д и о г е н. Но они тебя кормят.

П а с и ф о н. Потому что еда принадлежит им. И храмы, и статуи, и философы… Надо что-то делать, Диоген.

Д и о г е н. Это еще зачем? (Смеется.) Думаешь, будешь лучше, если ты станешь архонтом вместо Аристодема?

П а с и ф о н. Я не стану архонтом, потому что не хочу им быть.

Д и о г е н. Зачем же тебе тогда бросать в них камни, если ты не хочешь занять их место? Чего ты, собственно, хочешь?

П а с и ф о н (прищурившись, смотрит на него). Собственно говоря, не знаю.

Д и о г е н. Как тебя зовут?

П а с и ф о н. Пасифон.

Д и о г е н. Ты — сын богатого и влиятельного человека. Чего тебе еще надо?

П а с и ф о н. Другого!

Д и о г е н (смеясь). Бедности, например.

П а с и ф о н (пылко). Я задыхаюсь, понимаешь? Я не хочу больше целыми днями бездельничать, не хочу выслушивать их добропорядочные и полезные советы, не хочу веселиться на их непристойных пирах, терпеть их нудную и тупую болтовню. Это же несчастье!

Д и о г е н. Нелегко тебе было бы отвыкнуть от таких несчастий. Существуют несчастья позначительнее и поощутимее.

П а с и ф о н (патетически). Ты не боишься их, Диоген. Я видел, как ты схватился с ними на пиру. Надо собрать молодежь…

Д и о г е н. Собрать? Мне? (От души смеется.) Зачем ее собирать? Да и где? Вокруг меня могут собираться лить собаки да мухи. Я не обладаю ни талантом, ни честолюбием вождя. И потом, мне нравится быть одному…

П а с и ф о н. Тебя они слушались бы, потому что ты изгой.

Д и о г е н. Это еще что такое?

П а с и ф о н. Аристодем приказал, чтобы тебя нигде не принимали. Его люди обходят дом за домом и угрожают штрафами и тюрьмой любому, кто тебя впустит.

Д и о г е н. Итак, Афины меня не приемлют. (Грустно улыбается.) Но я люблю их. И покуда жив, я отсюда не уйду.

П а с и ф о н. Ты должен бороться.

Д и о г е н (удивленно). Бороться? За место под открытым небом Аттики? За тень, которую я отбрасываю на ее землю? Нет, Пасифон, я не борец. Борец никогда не бывает свободным. Он тоже раб. Раб идеи, за которую борется.

П а с и ф о н (горячась). Но ты борешься за идею свободы.

Д и о г е н. Я не хочу быть рабом даже идеи свободы, понимаешь? Я ничего не хочу, кроме одного — быть свободным.

П а с и ф о н. Но разве человек, который спит на голой земле и просит милостыню, свободен?

Д и о г е н. Земля не принадлежит никому… только богам… или природе. И небо тоже. А за еду, которую я получаю, я ничего не даю взамен, даже признательности.

П а с и ф о н. Они будут отравлять тебе жизнь, гнать тебя отовсюду, преследовать тебя по пятам…

Д и о г е н. Отравлять жизнь? Что может отравить ее больше, чем изгнание? Как бы ни поступили со мной афиняне, им не превзойти в жестокости граждан Синопа. Они будут меня гнать? Куда? Более изгнанным, чем я сейчас, быть невозможно.

П а с и ф о н. Они тебя уничтожат.

Д и о г е н. Вряд ли, потому что они нуждаются во мне.

П а с и ф о н (изумленно). В тебе?

Д и о г е н. Людям нужны символы. А я тоже символ.

П а с и ф о н. Символ?!

Д и о г е н. Символ свободы. Ведь хорошо, если афиняне и все другие люди будут знать, что существует свободный человек, который живет по своим законам, делает только то, что хочет, никому не подчиняется и никого не угнетает, человек-собака, бродячий пес, существо, обитающее между небом и землей…

К и ф а р е д. (приблизившись). И я хочу быть свободным человеком, собакой, кем угодно, лишь бы мне не швыряли денег и не приказывали…

Д и о г е н. Если тебе не будут швырять деньги, кифаред, то будут швырять кости, как собакам… Какая разница?

П а с и ф о н. Мы могли бы… (замявшись) организоваться…

Д и о г е н (поворачиваясь к нему). А это еще что за слово? Где ты его откопал?

П а с и ф о н. Мы, все, кто одинок, могли бы собраться, объединиться…

Д и о г е н. Если мы соберемся и объединимся, то мы уже не будем одинокими. А если мы больше не одиноки, то мы больше и не свободны…

П а с и ф о н (взволнованно). Ты ничего не хочешь? Ничего не желаешь?

Д и о г е н. Найти бы человека… Настоящего человека.

К и ф а р е д.. Где же ты его найдешь?

Д и о г е н. Не знаю. Я его ищу. Возможно, я и не найду его никогда, но мое призвание в том, чтобы искать, искать до изнеможения.

П а с и ф о н (тихо, кифареду). Он безумец.

К и ф а р е д. (громко). Безумие Диогена мне нравится.

Д и о г е н (протягивает кифареду кусок мяса, полученный от старика). Возьми и ты немного мяса. Ты, верно, голоден…

Кифаред берет мясо и начинает есть.

П а с и ф о н (Диогену). Безумец ты или нет, хочешь ты того или не хочешь, но я соберу вокруг тебя молодежь.

Д и о г е н (испуганно). Нет!

П а с и ф о н. Ты боишься?

Д и о г е н. Да. (Тихо.) Я не хочу, чтобы меня постигла участь Сократа…

П а с и ф о н. У тебя своя участь. (Собирается уйти.)

Д и о г е н. Постой! (Устремляется за ним.) Не делай этого! Мне никто не нужен.

П а с и ф о н. Ты сам сказал, что тебе нужны люди. Я приведу их к тебе. (Уходит.)

Д и о г е н (горько). Идиот! Не люди мне нужны, а человек. Что мне делать, с людьми, если нет человека? (Поворачивается к кифареду, который только что кончил есть и теперь вытирает рот ладонью.) Эй, кифаред, я сказал тебе — возьми немного мяса, а ты съел весь кусок.

Кифаред, сразу опечалившись, удрученно смотрит на него.

(Улыбается.) Ты не виноват. Виноваты слова. Мы не в состоянии управлять словами.

Кифаред смотрит на него, не понимая. Диоген начинает заразительно, искренне смеяться… Начинает смеяться и сам кифаред. Оба хохочут от всей души, громко, глядя друг на друга…

ГИППАРХИЯ

Поле на окраине Афин. Неизвестно кем брошенная пустая бочка. Слышится топот ног, тяжелое дыхание бегущих людей, возбужденные голоса. Вбегает  Д и о г е н, взволнованно озирается, затем направляется к бочке и прячется в ней. Тотчас же появляются  д в а  п р и с л у ж н и к а, а за ними  н е с к о л ь к о  г о р о ж а н, среди которых молодая и очень красивая женщина, Г и п п а р х и я.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Он вроде бы побежал сюда…

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Здесь ему не спрятаться. Место пустынное.

Г и п п а р х и я. Почему вы его преследуете? Он совершил какое-нибудь преступление?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Он бродяга.

Г и п п а р х и я. Он совершил какое-нибудь преступление?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Мы должны очистить город от бродяг.

Г и п п а р х и я (упрямо). Он совершил преступление?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Ну что ты вмешиваешься? Эй, расходитесь!

Гиппархия не двигается.

Г о р о ж а н и н. Надо покончить со всеми бродягами! Иначе из-за этих бездомных собак мы скоро не сможем выйти из дому.

Г и п п а р х и я. Все имеют право на жизнь.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Замолчите и убирайтесь отсюда! Куда же запропастилась эта собака?

Д и о г е н (высовывая голову из бочки). Я здесь.

Оба прислужника бросаются к нему.

(Предостерегающе поднимает руку.) Постойте!

Преследователи останавливаются.

В чем именно я обвиняюсь?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. В бродяжничестве.

Д и о г е н. А что это означает?

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Каждый человек, у которого нет постоянного места жительства, так сказать, крыши над головой, является бродягой.

Д и о г е н (вежливо). Спасибо. (Пауза.) У меня она есть.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Что?

Д и о г е н. Крыша над головой. Постоянное место жительства.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Где?

Д и о г е н (показывая на бочку). Здесь.

Присутствующие разражаются хохотом. Оба преследователя недоуменно переглядываются.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Это бочка, а не дом.

Д и о г е н. А кто сказал, что это дом?

В т о р о й  п р и с л у ж н и к (первому, тихо). Закон не уточняет, идет ли речь о доме или о чем-нибудь другом. Закон гласит: место жительства, крыша…

Д и о г е н. Если не верите, прошу в мое жилище. Здесь есть крыша, два входа, пол… Правда, несколько тесновато, но для одного человека вполне достаточно.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к (в явном замешательстве). Что будем делать? Может, вздуем его?

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Не имеем права, пока он находится в своем жилище.

Д и о г е н (с притворным негодованием). Что такое? Почему эти бродяги вертятся вокруг моего жилища?

Все смеются.

Неужели некому защитить нас, мирных жителей, от всех этих бродяг, которые шляются вокруг наших домов? Они, чего доброго, могут забраться ко мне в дом и украсть все мое имущество!

Смех.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Не желаю тебе, Диоген, еще раз попасться нам на глаза.

Д и о г е н. Я сам себе этого не желаю. Выходит, наши желания совпадают. Это основа гармонии между людьми…

Д в о е  п р и с л у ж н и к о в  уходят, сопровождаемые смехом присутствующих. Диоген начинает чирикать. Вокруг собираются люди, привлеченные его чириканьем.

О боги, вы только взгляните на этих людей! До чего ж они торопятся услышать, как чирикает человек. Если б я пожелал сообщить вам что-нибудь серьезное, вы бы так не толпились. Прочь отсюда, пустоголовые!

Л ю д и  расходятся, глядя на него как на сумасшедшего. Остается только Гиппархия.

А ты почему не уходишь с ними?

Г и п п а р х и я. Меня зовут Гиппархия, Диоген, и я хочу тебя слушать.

Д и о г е н (раздраженно). У меня больше нет желания чирикать.

Г и п п а р х и я. Я совсем не в восторге от твоего чириканья. Птицы щебечут гораздо лучше и уж, во всяком случае, более естественно.

Д и о г е н. Ну, тогда ты, вероятно, хочешь посмотреть, как живется в бочке.

Гиппархия отрицательно качает головой.

Ты слишком красива, чтобы тебя привлекала моя внешность.

Г и п п а р х и я. Именно твоя внешность меня и привлекает. (Подходит ближе.) Позволь мне ненадолго остаться.

Д и о г е н. Небо принадлежит богам, земля — людям, бочка — никому.

Г и п п а р х и я. Я многое о тебе слышала. Говорят, ты мудрый и смелый человек.

Д и о г е н. Ну, если попрошайничество — мудрость, а жизнь в бочке — смелость…

Г и п п а р х и я. Возможно, жизнь в бочке — мудрость, а попрошайничество — смелость… Мне нужны смелость и мудрость, Диоген.

Д и о г е н. Но я так и не понял, зачем ты осталась.

Г и п п а р х и я. Будь жив Сократ, я бросилась бы к его ногам и попросила: научи меня!

Д и о г е н. Жив Платон.

Г и п п а р х и я. Платон холоден и далек, как звезда. Ему я не могла бы сказать: позволь прийти к тебе и научи меня!

Д и о г е н. Женщине мудрость ни к чему. Женщина должна уметь приготовить вкусную еду, свежую постель и ночь любви.

Г и п п а р х и я. Если женщины не научатся быть мудрыми, они научатся быть рабынями. И они станут рабынями, статуями, предметами, женщинами-постелью, женщинами-напитками, женщинами-домами, женщинами-деревьями…

Д и о г е н (улыбаясь). А ты чем была бы?

Г и п п а р х и я. Женщиной — сухой веткой. (Продолжает как ни в чем не бывало.) И раз уж Сократ давно умер, я прошу тебя: научи меня.

Д и о г е н (с нежностью). Иди домой!

Г и п п а р х и я. Научи меня понимать человеческую душу, думать, любить.

Д и о г е н. О любви не может быть и речи.

Г и п п а р х и я. О любви всегда идет речь.

Д и о г е н. Об этом я ничего не знаю, и этому научить невозможно. Только Платон полагает, будто любви можно научиться. Не будь он другом Сократа, я плюнул бы ему прямо в лоб… в этот широкий и гладкий лоб, за которым скрывается самая невероятная ложь… (Сердится.) Платону надо бы писать стихи, а не заниматься философией! В поэзии еще можно солгать…

Г и п п а р х и я (тоном ученицы). А в философии лгать нельзя?

Д и о г е н. Нет. Философия должна отталкиваться от истины.

Г и п п а р х и я. А что выше истины?

Д и о г е н. Мечта.

Г и п п а р х и я. Разве Платон не мечтает?

Д и о г е н (раздраженный, что они так много говорят о Платоне). О чем может мечтать тот, кто живет припеваючи во дворце Дионисия{114}, в Сиракузах, вкушая самые изысканные яства и не зная забот, будто царский сын?

Г и п п а р х и я. Может, ты несправедлив к нему?

Д и о г е н. К тем, кто живет во дворцах и при этом разглагольствует об истине и благе людей, нельзя быть несправедливым.

Г и п п а р х и я. Мне нравятся страстные люди.

Д и о г е н (равнодушно). Я рад.

Г и п п а р х и я (сухо). Но я не люблю несправедливых.

Д и о г е н. Порой именно страсть рождает несправедливость.

Г и п п а р х и я. А порой — любовь. (Смотрит на него широко открытыми, ясными, сияющими глазами.)

Д и о г е н. Гиппархия, прекратим эту игру! Ты красива и слишком умна для женщины. Чего ты хочешь?

Г и п п а р х и я. Помоги мне стать свободной.

Д и о г е н. Тот, кто хочет стать свободным, не просит помощи у другого.

Г и п п а р х и я. А если он сам не знает…

Д и о г е н. Если не знает, значит, и не достоин быть свободным. Значит, он родился, чтобы быть рабом, или женой, или сухой веткой.

Г и п п а р х и я (без тени огорчения). Если свобода состоит в том, чтобы унижать других, убивать в них самые сокровенные надежды, выказывать свою ненависть к людям, по-моему, лучше быть рабом. Твоя свобода заслуживает лишь сожаления. (Хочет уйти.)

Д и о г е н. Постой!

Гиппархия останавливается.

Ты пришла ко мне, чтобы я тебя учил или чтобы ты меня учила?

Г и п п а р х и я. Чтобы ты научил меня тому, чего не знаю я, а я тебя — тому, чего ты не знаешь.

Д и о г е н. Это похоже на наглость.

Г и п п а р х и я. А твои слова не похожи на ответ философа.

Д и о г е н (яростно чешет бороду, будто его одолели блохи). Ну и что ж, что не похожи? (Чешется, кривится, морщится, будучи не в силах перенести поражение в споре.) Ты заслуживаешь ответа, который больно тебя заденет.

Г и п п а р х и я (полна решимости, холодно). Ты дашь его сейчас или после моего ухода?

Д и о г е н (поднимается и подходит к ней). Не уходи!

Гиппархия смотрит на него как на диковинку. Начинает смеяться.

Я знаю. В эту минуту я похож на жалкого шута. В первый раз я прошу кого-то не уходить… (Качает головой, как бы упрекая себя.) Я отправился искать человека, а по дороге меня остановила женщина.

Г и п п а р х и я. Ты уверен, что именно это ты ищешь?

Д и о г е н. Теперь уже не уверен.

Г и п п а р х и я. Говоришь, чтобы я осталась…

Д и о г е н. Но всей душой хочу, чтобы ты ушла. С тобой никогда такого не случалось: желаешь одного, а говоришь противоположное?

Г и п п а р х и я (искренне). Нет. (Протягивая ему руку.) Диоген, я освобожу тебя от одиночества.

Д и о г е н (горько усмехаясь). Ты освободишь меня от свободы. (Садится на землю возле бочки.)

Г и п п а р х и я (садясь рядом с ним). Диоген, нельзя жить так, как ты хочешь. Если бы боги создали человека для одиночества…

Д и о г е н (шутливо). Они не создали бы женщину.

Г и п п а р х и я (очень серьезно). Они бы создали одного-единственного человека.

Д и о г е н. В том и есть их ошибка. В тот день, когда людей стало двое, ни один из них уже не мог быть свободным.

Г и п п а р х и я. Потому что ты считаешь: быть свободным — это значит ненавидеть.

Д и о г е н. А ты как думаешь?

Г и п п а р х и я. Я думаю, люди были созданы для любви. Потому их и было двое.

Д и о г е н. Если эти двое были созданы для любви, то почему один стал хозяином, а другой — рабом? Почему один получил хлыст, а другой — цепь?

Г и п п а р х и я. Не знаю. Я для того и пришла к тебе, чтобы ты меня научил. А что получил ты?

Д и о г е н. Ничего. Это символ того, что я человек свободный.

Г и п п а р х и я. Дай мне руку, Диоген! (Прижимается щекой к к его большой ладони.) Разрешаю тебе погладить меня.

Д и о г е н (улыбаясь). Ты первая женщина, которая позволяет себя погладить без всякой просьбы с моей стороны. (Гладит ее щеку.)

Г и п п а р х и я. Знаешь, когда я тебя полюбила? (Целует его ладонь.)

Д и о г е н (вздрагивая). Какую еще глупость ты собираешься сказать?

Г и п п а р х и я (не слушая его). Задолго до того, как познакомилась с тобой; когда я была маленькой и ожидала на берегу моря корабли с Делоса; когда отец подарил мне этот золотой браслет и я хотела, чтобы все его видели — ведь это означало, что я уже большая; когда я до крови кусала себе губы из-за каждого обидного слова, сказанного мне матерью, и никто не мог меня защитить, погладить по щеке; когда я целовала себе руки и плакала, что это мои руки, а не чужие.

Д и о г е н (явно смущенный излияниями девушки). Я думаю, тебе пора возвращаться домой.

Г и п п а р х и я (все еще не слыша его). Теперь я знаю, что это тебя я ждала на берегу моря, а руки, которые я целовала, были твоими. И еще я знаю, что никогда от тебя не уйду.

Д и о г е н. Ты ребенок, Гиппархия, и когда опомнишься…

Г и п п а р х и я (перебивает его). Я — старуха, а ты — посох, на который я опираюсь, одежда, которая защищает меня от дождя и холода, от палящих лучей солнца и любопытных взглядов людей. Ты — моя добрая судьба.

Д и о г е н. Вот где начало всех бедствий: люди воспринимают все, что с ними происходит, как свою добрую или злую судьбу, не сознавая, что судьбы могут переплетаться между собой. Ты думаешь, что всегда любила меня, что я твоя судьба, потому что случай свел нас сегодня, а я не сумел тебя прогнать, как других; потому что ты нуждалась в поддержке, потому что солнце находилось в определенной точке неба, потому что ветер дул с моря, потому что сегодня ты возомнила себя более старой, а я себя — более сильным, чем есть на самом деле. Через день или даже через мгновение все это изменится, и я буду уже не тем, кого ты всегда любила, не твоей доброй судьбой, а просто кораблем, пришедшим с Делоса, золотым браслетом, неким знаком, то есть тем, кем и был до нашей встречи.

Г и п п а р х и я (резко поворачивается к нему). Почему ты так ненавидишь себя?

Д и о г е н. Я не могу ненавидеть себя, Гиппархия. Так же как и любить не могу. Если я и люблю в себе что-то, так это стремление к абсолютной свободе, а если и ненавижу — так это неспособность ее обрести.

Г и п п а р х и я. Абсолютную свободу?

Д и о г е н. Такую, какую мог бы вообразить себе только Платон, не будь он закоренелым лгуном. Такая свобода — пустая иллюзия.

Г и п п а р х и я. А как ты представляешь себе эту абсолютную свободу?

Д и о г е н. Ну, наверное, для этого надо разрушить все крепостные стены, больше не воевать друг с другом, не унижать другого человека, каждому быть не афинянином, не спартанцем, фиванцем или македонцем, а как я — гражданином мира и жить как он хочет и где хочет, во дворце или в бочке, но потому, что он так хочет, а не потому, что так сложилась его судьба…

Г и п п а р х и я. О боги, как прекрасно…

Д и о г е н. Прекрасно, правда?

Г и п п а р х и я (занятая своими мыслями). …как прекрасно ты говоришь все эти глупости!

Д и о г е н (нахмурившись). Ты смеешься надо мной?

Г и п п а р х и я. Ты мне дорог, и мне приятно тебя слушать.

Д и о г е н. Тебе приятно слушать глупости?

Г и п п а р х и я. Больше всего на свете. Благоразумных и рассудительных речей я наслушалась вдосталь.

Д и о г е н (гордо). Все, что я сказал, ты считаешь глупостью?

Г и п п а р х и я. Все это детский лепет, Диоген.

Д и о г е н (вскакивает). Сколько тебе лет?

Г и п п а р х и я. Восемнадцать.

Д и о г е н. Я на одиннадцать лет старше.

Г и п п а р х и я (нежно). Ну и что? Что ты подпрыгнул, как баран?

Д и о г е н. Ты не имеешь права меня судить! Это ты дитя!

Г и п п а р х и я (значительно). Я же сказала тебе, что я старая. Прошу тебя, сядь!

Д и о г е н (садится, бормоча). А я тебя прошу не учить меня.

Г и п п а р х и я. Хорошо. (И тут же продолжает свои наставления.) Неужели ты думаешь, что найдется хоть один человек, который захочет покинуть дворец, чтобы жить в бочке?

Д и о г е н. Я не говорил, что он должен покидать дворец. Я говорил о том, чего бы я хотел.

Г и п п а р х и я. Как можно быть гражданином мира, когда все тебя гонят? И как можно разрушать крепостные стены, если и так, при стенах, люди убивают друг друга.

Д и о г е н. Но можно жить и не убивая.

Г и п п а р х и я. Нельзя. Потому что дворцам нужны рабы.

Д и о г е н. Ты говоришь о том, что есть, а я — о том, что должно быть.

Г и п п а р х и я. И ты надеешься убедить людей оставить свои дворцы и переселиться в бочки? Разрушить стены и любить друг друга?

Д и о г е н. Я никого не хочу убеждать. Я сам хочу так жить.

Г и п п а р х и я. Если ты их не убедишь, они никогда не позволят тебе жить так, как ты хочешь.

Д и о г е н. Я не могу, да и не хочу их убеждать.

Г и п п а р х и я. В таком случае тебе рано или поздно придется жить, как они.

Д и о г е н. Никогда.

Г и п п а р х и я. Так говорят и те, кто тебя изгнал. Их много, а ты один.

Д и о г е н (снова вскакивая, в ярости). Так что же делать, скажи, старушка Гиппархия?!

Г и п п а р х и я (с притворным смирением). Я пришла к тебе, чтобы ты меня учил, а не я тебя.

Д и о г е н. Уходи! Мне нечему тебя учить!

Г и п п а р х и я. Слишком поздно, Диоген. Раз уж ты не позволил мне уйти тогда, теперь это невозможно.

Д и о г е н. Почему?

Г и п п а р х и я (вставая). Потому что ты — моя добрая судьба.

Д и о г е н (раздосадованный). Которая говорит глупости.

Г и п п а р х и я. Прекрасные глупости. (Кладет голову ему на плечо.) Если хочешь знать, когда я была молодой и красивой, я мечтала полюбить сумасшедшего и злого человека, ругаться с ним каждый день по поводу любой глупости, большой или маленькой, а ночью спать с ним под высоким небом Афин, жить с ним всю жизнь в бочке и любить друг друга так, как могут любить лишь граждане мира.

Д и о г е н. О Платон, не ты самый большой лгун на земле! Женщина и тебя победила.

Медленно темнеет, и наступает самая прекрасная ночь Диогена.

ИНТЕРМЕДИЯ

П л а т о н (величественно восседая на чем-то вроде кресла, делает знак рукой). Подойди, Диоген!

Д и о г е н (твердо ступая босыми ногами по дорогому ковру). Я попираю высокомерие Платона.

П л а т о н (невозмутимо). Другим высокомерием.

Д и о г е н. Зачем ты меня позвал?

П л а т о н. Чтобы поговорить.

Д и о г е н (с лукавой улыбкой). Великий Платон не позовет жалкого Диогена лишь для того, чтобы просто поговорить. Ни один из нас этого не заслуживает. Так в чем же я перед тобой провинился?

П л а т о н (величественно). Ну так уж и провинился! Я всего лишь простой гражданин.

Д и о г е н. Ну так уж и простой!

П л а т о н (весьма снисходительно). Философам следовало бы любить друг друга. Негоже одному философу науськивать людей на другого философа.

Д и о г е н. Но разве люди — бессловесные животные, чтобы позволять себя науськивать?

П л а т о н. Именно об этом и я хотел тебя спросить.

Д и о г е н. Тебе не кажется, что мы теряем время?

П л а т о н. Для Диогена у меня время есть.

Д и о г е н. Быть может, речь шла о моем, а не о твоем времени.

П л а т о н (не снисходя до обид). Почему ты так упорно стараешься быть злым? Ведь это не отвечает твоей внутренней сущности.

Д и о г е н. Откуда ты знаешь?

П л а т о н. Люди злые по натуре не довольствуются злыми речами, они причиняют зло.

Д и о г е н (удивленно). А я не причиняю зла?

П л а т о н. Нет. Ты забавляешься.

Д и о г е н. Ты оскорбляешь меня.

П л а т о н. Человеческая жизнь — вещь серьезная. А тебе нравится развлекаться.

Д и о г е н. Ты полагаешь, что писавший комедии Аристофан{115} менее велик, нежели трагик Еврипид?

П л а т о н. Я полагаю, что существуют как серьезные, так и смешные вещи, но их не следует смешивать.

Д и о г е н. Не я их смешиваю. Жизнь.

П л а т о н (мрачно). Нехорошо издеваться над серьезными вещами.

Д и о г е н. Ты имеешь в виду историю с петухом?

П л а т о н (несколько обеспокоенный тем, что в разговоре был затронут конкретный факт, которого он не хотел касаться). В том числе и ее.

Д и о г е н. Я думал, она и тебя позабавит…

П л а т о н (глядя на него сквозь полуопущенные веки). Возможно, она меня и позабавила бы, будь она на самом деле забавной. В тот момент, когда я говорил своим ученикам о человеке, появляешься ты с ощипанным петухом и кричишь как сумасшедший: «Вот человек по Платону!» Разве в этом был какой-нибудь смысл?

Д и о г е н (смеясь). Ну как же — ты ведь говорил, что человек — это двуногое без перьев! Ощипанный петух тоже двуногое без перьев.

П л а т о н (чуть раздраженно). Упрощаешь, Диоген.

Д и о г е н (хитро улыбаясь). Я упрощаю?

П л а т о н. Ты смышлен. Я с радостью стал бы твоим другом.

Д и о г е н. Еще бы не с радостью. Ведь друг — более полезное двуногое, чем враг.

П л а т о н. А ты даже враг мне?

Д и о г е н. Ну что ты! Просто мне не нравится, когда умный человек поступает в услужение к дураку.

П л а т о н. Не понимаю.

Д и о г е н (с притворным изумлением). Как, разве в мире бывает что-то, о чем Платон мог бы сказать, что он не понимает?

П л а т о н. Обычно я не понимаю того, что происходит со мной. О чем ты говоришь?

Д и о г е н. Я видел, как на роскошном пиру ты ел только оливки. И я спросил себя: что же это происходит, если Платон, который пристроился при дворе Дионисия в Сицилии из любви к изысканным яствам, не притрагивается к ним теперь, когда они стоят перед ним?

П л а т о н. В Сицилии я тоже питался одними оливками.

Д и о г е н. Тогда почему ты поехал именно туда? Разве в Аттике в тот год был неурожай оливок?

П л а т о н. Дионисий — мне друг!

Д и о г е н. Дурак — друг Платона?

П л а т о н. Друзей мы выбираем не только по уму, но и по доброте.

Д и о г е н. Тогда за что же ты хочешь сделать своим другом меня?

П л а т о н. И за ум и за доброту.

Д и о г е н. Как бы ты ни старался мне польстить, я не смогу быть добрым по отношению к тебе.

П л а т о н. Ты мне завидуешь, потому что ты беден?

Д и о г е н. Ты должен был бы мне завидовать, потому что я беден.

П л а т о н. Если б я не видел, как ты моешь несколько листьев салата на площади! Весь твой обед!

Д и о г е н. Для меня этот салат — столь же роскошный обед, как сотня жареных баранов у Дионисия.

П л а т о н. Будь ты поснисходительнее к тупости Дионисия, тебе не пришлось бы мыть салат на площади.

Д и о г е н. Мой ты салат на площади, тебе не пришлось бы быть снисходительным к тупости Дионисия.

П л а т о н. Положим, ты прав. Но можно говорить правду и не живя в такой бедности.

Д и о г е н. Но если жить слишком богато, ее никогда не сможешь высказать, Платон.

П л а т о н. У меня есть небольшой домик на окраине города. Давай жить там вместе. Брось дурачиться, ты ведь взрослый человек, не раздражай никого этой своей бочкой… Если ты пойдешь со мной туда, мы будем жить не так хорошо, как при дворце Дионисия, но и не так плохо, как в твоей бочке, а именно так, как подобает старым и мудрым людям.

Д и о г е н. Ничего хорошего не получилось бы. Прежде всего, мы ужасно бы ссорились.

П л а т о н. Из-за чего?

Д и о г е н. Думаешь, я смогу бесстрастно выслушивать твои шутки вроде «идея-стол» и «идея-кубок»?

П л а т о н. Почему ты считаешь это шутками?

Д и о г е н. Потому что стол и кубок я вижу, а идею-кубок и идею-стол не вижу и не могу видеть.

П л а т о н. Но это же очень просто: у тебя есть глаза, которыми ты видишь стол и кубок, но у тебя нет или еще нет внутреннего зрения, чтобы увидеть идею-стол и идею-кубок.

Д и о г е н. Ну вот мы и начали ссориться.

П л а т о н (спокойно). Мы не ссоримся, Диоген. Мы спорим.

Д и о г е н. Ты можешь столь же бесстрастно спорить о чем угодно. Даже о брате, умри он у тебя. А я выхожу из себя, ору, в ярости стучу кулаками и топаю ногами. У меня нет твоего внутреннего зрения, благодаря которому я увидел бы идею-стол и идею-кубок. Я увижу кубок и швырну его тебе в голову, увижу стол и опрокину его на тебя. (Орет.) Платон, я чувствую! Я живу, Платон! И пошел ты к черту со своими идеями, со своими призраками!

П л а т о н (холодно). Я не заставляю тебя в них верить.

Д и о г е н (горячась). Ну и что же, что не заставляет!.? Думаешь, у меня нет своих сомнений, своих кошмаров?

П л а т о н. Тем скорее мы поймем друг друга.

Д и о г е н. Тем скорее мы друг друга уничтожим.

П л а т о н. Из всего, что я сказал, по-твоему, ничто не заслуживает внимания?

Д и о г е н. А о чем я тебе толкую, человече? Именно потому, что твои слова кажутся мне заслуживающими внимания, именно потому, что меня волнуют твои глупости, я не смог бы находиться рядом с тобой!

П л а т о н (довольная улыбка на миг оживляет его мраморное лицо). Значит, ты меня не презираешь?

Д и о г е н (кричит). Я тебя ненавижу! И восхищаюсь тобой! И люблю тебя! Но я чувствую себя лучше вдали от тебя. Если я рискну приблизиться к солнцу — к солнцу, которое я так сильно люблю, которое согревает меня в моем одиночестве, — оно растопит мои крылья, как крылья Икара{116}. Или ослепит меня. Или превратит меня в прах. Нет, Платон, лучше уж нам находиться как можно дальше друг от друга.

П л а т о н. Ты безумец, Диоген. Ты похож на старика Сократа, но ты — безумец.

Д и о г е н (внезапно успокоившись). Мы оба безумны, Платон. Признай!

П л а т о н. Не признаю!

Д и о г е н. Тебя обуревает гордыня.

П л а т о н. Нас обоих обуревает гордыня, Диоген. Признай!

Д и о г е н (широко улыбаясь). Признаю.

БОЧКА КАК ВСЕЛЕННАЯ

На веревке, протянутой между бочкой Диогена и деревом, сушится какое-то тряпье. Д и о г е н  в одной рубашке лежит на траве рядом с бочкой и задумчиво смотрит в небо. Из бочки появляется голова  Г и п п а р х и и — сонное лицо ребенка, привыкшего просыпаться значительно позднее восхода солнца; глаза еще полны ионных грез, губы приоткрыты, как для поцелуя.

Г и п п а р х и я. С добрым утром, Диоген.

Д и о г е н. Правда, уже не совсем утро, Гиппархия. Тебе следовало бы вернуться домой.

Г и п п а р х и я. Что это взбрело тебе в голову! Раз уж я осталась с тобой, значит, не собираюсь возвращаться домой. Что ж ты за философ, если не понимаешь такой простой вещи?

Д и о г е н. Простые вещи всегда ускользают из поля зрения философов.

Г и п п а р х и я. Ты даже не сказал мне «с добрым утром»!

Д и о г е н. Одна из простых вещей, которая ускользнула из поля моего зрения. С добрым утром, Гиппархия!

Г и п п а р х и я. Первая ночь была по-настоящему прекрасна.

Д и о г е н. Она прекрасна не потому, что была первой. Подлинно прекрасно всегда то, что уже закончилось.

Г и п п а р х и я (борясь со сном). Я не совсем понимаю.

Д и о г е н. Любое начало что-то завершает, подобно тому как любой конец что-то начинает. Конец — это в то же время начало, потому он и может быть подлинно прекрасным.

Г и п п а р х и я (ласкаясь к нему). Ты говоришь что-то слишком умное, а я еще не совсем проснулась. Ты в некотором роде софист, Диоген?

Д и о г е н. Я в некотором роде ничто.

Г и п п а р х и я. Нет, ты в некотором роде Диоген.

Д и о г е н. Это все равно.

Г и п п а р х и я. Ты каждое утро до такой степени несносен?

Д и о г е н (поправляя). До некоторой степени несносен.

Оба смеются. Гиппархия выползает из бочки и целует Диогена. Какое-то время они сидят молча.

О чем ты думаешь?

Г и п п а р х и я. Я думаю, что если эта ночь и это утро могут быть правдой, то правдой может быть и все то, о чем ты мне говорил.

Д и о г е н. Именно?

Г и п п а р х и я. Мысль об абсолютной свободе. Я подумала, что если два человека могут быть счастливыми в бочке, то бочка — это в некотором роде мир, мир иного рода, но он существует.

Д и о г е н. Глупые мысли!

Г и п п а р х и я. Но эти глупые мысли твои, Диоген.

Д и о г е н. Ты ничего не поняла. Ты мыслишь как женщина.

Г и п п а р х и я. Разве женщины мыслят иначе?

Д и о г е н. Да, потому что они думают не головой.

Г и п п а р х и я. А чем же?

Д и о г е н. Ну скажем, кожей.

Г и п п а р х и я. Ты злой.

Д и о г е н. Потому что говорю правду.

Г и п п а р х и я. Потому что знаешь, что скажешь какую-нибудь грубость, и не хочешь ее говорить, но чрезмерная гордость заставляет тебя сказать это.

Д и о г е н (переворачивается на живот и, опершись на локти, смотрит ей в глаза). Ты обиделась?

Г и п п а р х и я. На жалкую грубость, рожденную ложью и высказанную из гордости? (Смеется.) Диоген, а ты не думаешь, что мы сейчас и впрямь свободны, что мы — граждане мира, даже если наш мир имеет форму бочки?

Д и о г е н. Я хотел бы, чтобы так оно и было.

Г и п п а р х и я. Так оно и есть. Существуем только мы, бедные и прекрасные, мы ничьи, мы между небом и землей, и никто не может изгнать нас из нашего мира. Нас нельзя изгнать, потому что мы — граждане мира, мы сами себе и рабы, и хозяева, и любящие, и любимые. (Значительно глядя ему в глаза.) Я люблю тебя.

Д и о г е н (шепотом). Кажется, я нашел, старик. Жаль, что ты умер. Ты бы посмеялся всласть.

Г и п п а р х и я (изумленно). С кем ты разговариваешь?

Д и о г е н (просто). С отцом.

Г и п п а р х и я. Как странно! Ты смотрел мне прямо в глаза. (Пауза.) Я хочу есть!

Д и о г е н. Как быстро исчезла иллюзия свободы!

Г и п п а р х и я. Почему?

Д и о г е н. Надо есть.

Г и п п а р х и я (по-детски). Отлично. Я и поем.

Д и о г е н. Для этого надо, чтобы было что есть.

Г и п п а р х и я. За этот золотой браслет я получу целую гору еды, и нам хватит на целый день.

Д и о г е н. А когда тебе нечего будет отдать?

Г и п п а р х и я. Украдем.

Д и о г е н. Украв, мы станем такими же, как все, и уже не сможем быть самими собой.

Г и п п а р х и я (с острым чувством вины). Диоген, думаю, больше десяти дней я без еды не выдержу.

Д и о г е н. А я думаю, ты не выдержишь без еды больше одного дня.

Г и п п а р х и я (в панике). Так что же нам делать?

Д и о г е н. Тебе — вернуться домой, к родителям.

Г и п п а р х и я. Не вернусь! Я тебе уже сказала.

Д и о г е н. В таком случае будем вместе просить милостыню.

Г и п п а р х и я (в восторге от этой идеи). Чудесно! Будем просить милостыню! (Внезапно опечалившись.) А если мы будем попрошайничать, мы останемся самими собой?

Приближается  г р у п п а  м о л о д ы х  л ю д е й. Среди них  П а с и ф о н  и  к и ф а р е д. Последний останавливается в некотором отдалении и начинает петь. Вся группа направляется к Диогену.

П а с и ф о н. Привет, Диоген!

Г и п п а р х и я (испуганно). Что это за банда?

Д и о г е н. Они тоже ищут что-то. (Пасифону.) Послушай, приятель, я, по несчастью, не готов к столь пышному торжеству. Вас слишком много.

П а с и ф о н. Будет торжество разума. Эти юноши хотят послушать тебя.

Д и о г е н. Даже если мне нечего сказать?

П а с и ф о н. Диогену всегда есть что сказать. (Замечает Гиппархию.) Однако я предвижу, что сегодня ты не будешь говорить об одиночестве.

Г и п п а р х и я (Диогену). Мне не нравятся эти люди. Почему они не оставят нас в покое?

Д и о г е н (Пасифону). Чего вы хотите?

П а с и ф о н. Быть свободными.

Д и о г е н. Будьте.

П а с и ф о н. Как?

Д и о г е н. Как я.

К р а т е с (из группы Пасифона). А что мы должны для этого сделать?

Д и о г е н. Почти ничего.

П а с и ф о н. Свобода должна быть завоевана, не так ли? Нам надо организоваться, бороться за нее…

Д и о г е н. Зачем ты усложняешь, Пасифон? Борьба и все прочее означает ненависть, смерть, новые войны и новые страдания. Если вы хотите быть свободными, уйдите от своих богатых родителей, от своих великолепных домов, от своих глупых законов и живите вдали от людей и городов. Не прикасайтесь ни к чему из того, что было создано человеком, иначе все эти вещи потянут вас назад. Радуйтесь земле и небу, дождю и солнцу, лесам и морским волнам… и любите друг друга. Занимайтесь любовью, а не воюйте! Но чтобы узнать все это, не стоило приходить ко мне. В этом нет никакой философии.

Ю н о ш а. Он над нами издевается.

К р а т е с. Нам только так кажется, потому что мы не знаем, зачем пришли и чего хотим.

Ю н о ш а. Я знаю, чего хочу, но этот Диоген над нами издевается.

К р а т е с. Тот, кто считает, будто над ним издеваются, потому что он слышит не то, что ему хотелось бы, не заслуживает иной участи.

Диоген начинает чирикать. Молодые люди с изумлением смотрят на него. Только Кратес весело смеется.

П а с и ф о н (с досадой). Диоген, я старался собрать вокруг тебя этих молодых людей, а ты не находишь ничего лучшего, как чирикать!

Д и о г е н. А что может быть лучше чириканья?

К р а т е с. Знайте, друзья, человек, чирикающий перед сборищем глупцов, вместо того чтобы задрать нос перед ними, — истинный мудрец. Спасибо тебе за урок, Диоген! (Уходит вместе с другими юношами.)

П а с и ф о н. Ты совершаешь ошибку, Диоген, не приняв под свое покровительство этих молодых людей.

Д и о г е н. Разве я похож на человека, который может покровительствовать другим? Я умею только болтать.

П а с и ф о н. Будь здоров, Диоген! И знай, что ты мне очень дорог. Пошли, кифаред!

Кифаред продолжает невозмутимо петь, будто это к нему не относится.

И ты какой-то странный! (Уходит.)

Г и п п а р х и я (показывая на кифареда). А он почему не уходит?

Д и о г е н. Не знаю. Есть вещи, которые прекраснее тогда, когда мы ничего о них не знаем. Оставим их такими, какие они есть. Чтобы узнать, что происходит с этим деревом, его пришлось бы срубить. И дерево превратилось бы в жалкий пень.

Кифаред приближается и молча протягивает Диогену кусок жареного мяса. Затем, продолжая петь, отходит в сторону.

Г и п п а р х и я. Почему он дал тебе мясо? Ведь ты же у него ничего не просил.

Д и о г е н. Он возвратил мне долг. Поешь, Гиппархия! (Вытаскивает нож и режет мясо.)

Оба едят. Появляется  М е т р о к л  в сопровождении  д в у х  п р и с л у ж н и к о в.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Это та, кого вы ищете, Метрокл?

М е т р о к л (бросаясь к Гиппархии и обнимая ее). Гиппархия, как я счастлив, что ты жива!

Г и п п а р х и я (холодно). Это Диоген!

М е т р о к л (не глядя на Диогена). Ты должна немедленно пойти со мной! Отец со вчерашнего дня сидит на берегу моря и плачет. Он думает, ты утонула. Если б ты его видела, Гиппархия! Он поседел за одну ночь. Он плачет, рвет на себе волосы и ждет, когда морские волны вынесут твой труп. Пойдем, сестра!

Г и п п а р х и я. Я не могу уйти от этого человека, Метрокл! Я люблю его.

М е т р о к л. Если ты не пойдешь, отец умрет.

Д и о г е н. Иди, Гиппархия. Счастье никогда не должно строиться на чужом страдании. Иначе оно будет иллюзорным и недолгим.

Г и п п а р х и я (с глазами, полными слез). Диоген, дождись меня, не уходи!

Диоген ласково улыбается. Г и п п а р х и я  уходит с  М е т р о к л о м.

Д и о г е н (прислужникам). Насколько я понимаю, вы пришли не за ней.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Разумеется, за тобой.

Д и о г е н. Если вас интересует, как я себя чувствую, то знайте, я здоров и живу прекрасно.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к (уверенно). Ты бродяга, Диоген!

Д и о г е н. Мы вроде бы договорились, что это постоянное место жительства снимает с меня подобное обвинение.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к (тем же тоном). Диоген, у тебя нет жилища.

Д и о г е н (показывая на бочку). Это больше чем жилище. Это — моя вселенная.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к (усмехаясь). Вселенная? Какая вселенная?

Д и о г е н. Моя вселенная. В которой я могу находиться наедине с собой.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к (с сальной ухмылкой). Или с девушкой.

Д и о г е н. Может, она — частица меня самого. Но это не ваше дело.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Вы только послушайте! Она — его частица! Вот бы тебе стать какой-нибудь вселенной!

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Почему ты не сидишь в бочке, раз это твое жилище?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Или твоя вселенная воняет?

Д и о г е н (спокойно). Я греюсь на солнце перед своим домом.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Если ты греешься на солнце, значит, ты не в доме, а под открытым небом. А кто находится вне дома и не имеет документов, тот считается бездомным бродягой.

Д и о г е н. Всякий раз, как я вас завижу, я буду прятаться от солнца. (Залезает в бочку.)

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Пошли! У него не в порядке с головой.

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Постой, у меня идея. Я тоже философ, вот так-то! (Гогочет.) Не так уж трудно иметь идеи! (Подходит к бочке, поднимает с земли нож Диогена и перерезает веревку, на которой сушится тряпье. Затем толкает бочку к другому прислужнику.)

Так они перекатывают бочку друг к другу. Начинается неистовая игра великовозрастных идиотов. Потом они находят другую забаву, вращая бочку вокруг своей оси, наподобие волчка.

К и ф а р е д. (перестав петь, сначала безмолвно наблюдает за этой сценой, а затем, потеряв терпение, кричит). Прекратите, подонки!

Прислужники на мгновение останавливаются, глядя на кифареда, а затем снова принимаются за свою идиотскую забаву.

(Кладет кифару и устремляется к ним.) Почему вы над ним издеваетесь? Почему, идиоты? Что вам сделал этот человек? Вы злитесь, что он свободен, что он не нуждается в вас? Оставьте его в покое! Оставьте его, слышите?!

Это самая длинная фраза, которую произносит кифаред, впервые выйдя из себя. Но двое прислужников не обращают на него никакого внимания. Кифаред бросается на них с кулаками. Он достаточно силен и дерется отчаянно. Застигнутые врасплох, те пытаются защищаться. Он настолько ослеплен яростью, что не замечает, как один из них поднимает нож Диогена. В тот момент, когда кифаред дерется с вторым прислужником, первый вонзает ему нож в спину. Кифаред поворачивается, смотрит на него с величайшим изумлением, затем молча, не издав ни единого стона, падает.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к (дрожа от страха). Что ты наделал, болван! Мы снова угодим в тюрьму!

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к (сжимая кулаки). Молчи! (В страхе оглядывается вокруг, потом пускается наутек.)

За ним убегает и второй. Оба исчезают. Неподвижное тело кифареда с ножом в спине. Некоторое время тихо. Потом из бочки вылезает растерянный и оглушенный  Д и о г е н, пошатываясь смотрит вокруг, затем замечает труп кифареда, подходит к нему и становится на колени.

Д и о г е н. Кифаред! Что с тобой, кифаред? (Понимает, что тот мертв.)

Слышатся приближающиеся шаги, затем голоса. Диоген встает, он сразу как-то сгорбился. Он ждет. Его лицо выражает тихую печаль, как у побежденного бога.

ТЮРЬМА

Тюремная камера. Д и о г е н — на нарах. Перед ним стоит  А р и с т о д е м.

Д и о г е н. Вот, старик, и постель, которой я так домогался!

А р и с т о д е м. Если бы ты прислушался к советам старого человека, ты бы не оказался здесь.

Д и о г е н (не защищаясь, как бы провозглашая некую философскую истину). Его убил не я.

А р и с т о д е м. Ты был рядом с ним.

Д и о г е н. Когда я подошел, он был уже мертв.

А р и с т о д е м. А где ты был, когда его убили?

Д и о г е н. Я не знаю, когда он был убит.

А р и с т о д е м. Ну а где ты был до этого?

Д и о г е н. В бочке.

А р и с т о д е м (беззлобно усмехаясь). В бочке?.. И ты ничего не слышал?

Д и о г е н. Я был совсем оглушен. Эти люди…

А р и с т о д е м. Мне известны твои показания. (Показывает нож.) Ты признал, что это твой нож.

Д и о г е н. Я резал им мясо.

А р и с т о д е м. Ты пользуешься ножом, когда ешь?

Д и о г е н. Я был не один. Я делил трапезу еще с одним человеком.

А р и с т о д е м. С кифаредом?

Д и о г е н. Нет. С девушкой.

А р и с т о д е м. А где была девушка, когда это произошло?

Д и о г е н. Ушла со своим братом.

А р и с т о д е м. Значит, она тоже ничего не видела.

Д и о г е н. Конечно. Она уже ушла. Когда пришел ее брат с этими типами…

А р и с т о д е м (перебивая). Ни один закон в мире не сможет избавить тебя от наказания, Диоген.

Д и о г е н (спокойно). Я его не убивал.

А р и с т о д е м. К несчастью, улики против тебя.

Д и о г е н. Это не улики.

А р и с т о д е м. Люди нашли тебя возле жертвы. А потом обнаружили твой нож… Для судей этого более чем достаточно.

Д и о г е н (впервые потеряв самообладание). Они убили его! Эти скоты способны на любое преступление.

А р и с т о д е м. У тебя есть какие-либо доказательства против них?

Д и о г е н. Они повсюду меня преследуют. Они меня мучили. Звери!

А р и с т о д е м. Не тебя, философа, Диоген, мне учить, что это еще не доказательства для обвинения кого-либо в преступлении. Тебе надо бы сначала оправдаться, а потом, если представится случай, уже обвинять. У тебя есть свидетели?

Д и о г е н. Моя совесть. Я не могу убить. Я испытываю отвращение к насилию. Да и зачем мне было его убивать?

А р и с т о д е м. Если ты не захочешь этого объяснить, объяснение найдут судьи.

Д и о г е н. Выдумают какую-нибудь ложь.

А р и с т о д е м. До установления истины истиной является ложь. Точно так же как истина может оказаться ложью, пока не раскрыта другая истина.

Д и о г е н. Ты хорошо усвоил уроки Аристиппа. Мой разум отказывается принять эту философию.

А р и с т о д е м. К сожалению, любая философия бессильна перед лицом закона. И потом, не забывай, что ты стоишь вне закона, как фальшивомонетчик, изгнанник, бродяга, зачинщик беспорядка. Теоретически такой человек способен на преступление.

Д и о г е н (кричит). Теоретически!

А р и с т о д е м (улыбаясь). А практически есть доказательства.

Д и о г е н (вскакивает и бросается к Аристодему). Вы что угодно можете доказать.

А р и с т о д е м (отступая назад). Я тебе не возражаю.

Д и о г е н (горячо). Так вы и с Сократом разделались!

А р и с т о д е м. С Сократом была допущена ошибка. Афиняне признали свою ошибку, поставив статую Сократа в зале суда.

Д и о г е н. Это чудесно и трогательно: поставить статую тому, кого ты убил!

А р и с т о д е м (не обращая внимания на иронию). Тебе уж, во всяком случае, статую не поставят.

Д и о г е н. Я и не претендую. Я человек скромный.

А р и с т о д е м. Ты убийца…

Д и о г е н (перебивая Аристодема). Ты зачем пришел, Аристодем?

А р и с т о д е м. Допустим, я хочу тебя спасти.

Д и о г е н. Допустим, я не хочу бежать из тюрьмы. (Неприязненно глядя на него.) Сократ тоже отказался.

А р и с т о д е м. Как ты мог подумать, что я, блюститель закона, вдруг предложу тебе бежать?!

Д и о г е н. Тогда что же? Ты хочешь сказать им правду?

А р и с т о д е м. Для судей единственная правда — это правда фактов.

Д и о г е н. Значит, тебе известно что-то, что могло бы меня спасти?

А р и с т о д е м. Я не знаю ничего, кроме того, что свидетельствует против тебя.

Д и о г е н. Аристодем, мне остается недолго жить. Будь любезен, оставь меня одного. Я хочу в тишине подумать кое о чем.

А р и с т о д е м. О чем же?

Д и о г е н. Например, в какой мере человеку нужна или не нужна геометрия, астрономия, музыка…

А р и с т о д е м. И об этом человек думает перед смертью?

Д и о г е н. Уж не считаешь ли ты, что я думаю о смерти?

А р и с т о д е м. Кто не думает о смерти, тот хочет жить.

Д и о г е н. Я, разумеется, хочу.

А р и с т о д е м. Я мог бы тебе помочь, Диоген.

Д и о г е н. Как?

А р и с т о д е м. Выкупив тебя. За довольно приличную, но не слишком крупную для моего состояния сумму. Судьи могли бы освободить тебя из тюрьмы, откладывая процесс до бесконечности. Гарантией было бы мое слово и сумма в сто мин{117}.

Д и о г е н (враждебно смотрит на него). Ты способен заплатить сто мин только для того, чтобы видеть меня вновь свободным, бродящим по Афинам и просящим милостыню?

А р и с т о д е м (смеясь). Ты что, за дурака меня принимаешь, Диоген? И судей считаешь такими наивными? После того как я тебя выкуплю, они потребуют, чтобы я отвечал за твои последующие поступки. Ты будешь жить у меня, я стану о тебе заботиться, ты будешь, так сказать, под присмотром архонта, одного из самых достойных граждан…

Д и о г е н. Чем-то вроде раба…

А р и с т о д е м. Философ не может быть рабом. Тем более философ по имени Диоген.

Д и о г е н (иронически). Ты все делаешь ради моей пользы.

А р и с т о д е м (сухо). Нет, ради своей.

Д и о г е н. А чего ты требуешь от меня взамен?

А р и с т о д е м. Твоей мудрости. Ты будешь беседовать со мной и с моим сыном, с которым, как я слышал, вы хорошо знакомы…

Д и о г е н. Ты слишком многого от меня требуешь, Аристодем.

А р и с т о д е м. Я предлагаю больше, чем требую. Подумай еще. Суд начнется через два дня. Если захочешь мне что-нибудь сказать, дай знать, и я приду.

Д и о г е н. Я изменил свое мнение о тебе, Аристодем. Ты вовсе не дурак. Не выполнишь ли ты одну мою просьбу?

А р и с т о д е м. Если смогу.

Д и о г е н. Ты все можешь. Я должен ее увидеть любой ценой. Я говорю о той девушке.

А р и с т о д е м. Как ее зовут?

Д и о г е н. Гиппархия. У нее есть брат Метрокл. Больше я о ней ничего не знаю.

А р и с т о д е м. Попробую привести ее сюда, Диоген. (Уходит.)

Д и о г е н (нервно мечется по камере, затем останавливается и кричит, топая ногами). Где стража! Эй, оглохли?

Показывается  с т р а ж н и к.

Мне надо кое-что написать. Принеси мне все что нужно.

С т р а ж н и к. Не положено. А что ты хочешь писать?

Д и о г е н (не отвечая). Как ты считаешь, астрономия полезна человеку?

С т р а ж н и к (абсолютный невежда). А что это такое?

Д и о г е н (махнув на него рукой). И о геометрии ты не слышал?

С т р а ж н и к. Нет.

Д и о г е н. Ну а музыка приносит человеку какую-нибудь пользу?

С т р а ж н и к. Если тот, кто играет, получает деньги, то приносит.

Д и о г е н. Речь идет не о том, кто играет, а о том, кто слушает. Ты, когда слушаешь музыку, чувствуешь себя богаче?

С т р а ж н и к (тупо). Богаче?!

Д и о г е н. Духовно.

С т р а ж н и к. Нет, ничего я не чувствую.

Д и о г е н. Разве музыка, эта желанная гармония звуков, не заставляет умолкнуть наш разум, не отрывает от всего, что происходит вокруг, не тешит иллюзией, что и мир совершенен, гармоничен? То же самое происходит и с геометрией. У нее слишком чистые, нереальные формы… Между тем мир не может походить на эти совершенные формы. Что касается астрономии, то она уносит тебя от земли и заставляет измерять огромные расстояния до звезд и между звездами, страшно унижает тебя, заставляет почувствовать себя маленьким, беспомощным, ненужным…

С т р а ж н и к (тихо). Ничего не понимаю.

Д и о г е н. Я хочу обо всем этом написать.

С т р а ж н и к. Не велено.

Д и о г е н. Тому, кто постоянно говорит «не велено», на роду написано оставаться рабом, ему, и его детям, и детям его детей вплоть до исчезновения рода человеческого.

С т р а ж н и к. Я свободный человек.

Д и о г е н. Потому что ты караулишь меня? Потому что стоишь по одну сторону решетки, а я — по другую? Я мог бы сказать то же самое и про себя, считая тебя заключенным.

С т р а ж н и к. Послушай-ка, Диоген. Другие тоже пытались задурить мне голову словами, да ничего у них не вышло. Я вот себе живу, несу службу, а их прах ветер разносит.

Входят  А р и с т о д е м  и  Г и п п а р х и я.

А р и с т о д е м. Ну вот, Диоген. И искать долго не пришлось. Эта девушка с самого рассвета ждала у тюрьмы.

Г и п п а р х и я (в поисках опоры хватая за руку Аристодема). Диоген, почему эти люди тебя ненавидят?

А р и с т о д е м. Минутку! Вы хотите беседовать в моем присутствии или в присутствии стражника? Наедине вы оставаться не можете.

Д и о г е н. В присутствии стражника. Он даже о геометрии не слыхал.

А р и с т о д е м, с досадой поглядывая на него, выходит. Стражник остается безмолвным и неподвижным на протяжении всего диалога между Диогеном и Гиппархией.

Г и п п а р х и я (приближаясь). Я знаю, что ты не виноват.

Д и о г е н (стремясь вывести ее из состояния напряжения). Как ты узнала, что я здесь?

Г и п п а р х и я. Весь город говорит.

Д и о г е н (слегка тщеславная улыбка появляется на его губах). В конце концов Афины заговорили обо мне…

Г и п п а р х и я (продолжая свою мысль). Я уверена, что не ты его убил.

Д и о г е н. И я уверен, Гиппархия, но для судей это — не доказательство.

Г и п п а р х и я. Я дам показания как свидетель.

Д и о г е н. И что же ты скажешь?

Г и п п а р х и я. Скажу, какой ты человек.

Д и о г е н. Это еще больше усугубит мое положение, если возможно что-то более худшее.

Г и п п а р х и я. Я буду бороться, я пойду куда угодно, буду унижаться, упаду перед судьями на колени…

Д и о г е н. Что бы ты ни сделала, Гиппархия, ты не сможешь опровергнуть улики.

Г и п п а р х и я. У них не может быть улик. Ведь не ты его убил.

Д и о г е н. У них есть улики. Меня застали возле трупа кифареда, а нож — мой.

Г и п п а р х и я. Откуда им известно, что это твой нож?

Д и о г е н. От меня.

Г и п п а р х и я. Зачем же ты им сказал?

Д и о г е н. Я вижу, ты сомневаешься в моей невиновности.

Г и п п а р х и я. Я не сомневаюсь, Диоген.

Д и о г е н. Так зачем же тогда ты просишь меня не говорить правду? Человек, который не знает за собой вины, не скрывает правды.

Г и п п а р х и я. Разве эти лгуны достойны твоей правды?

Д и о г е н. Правда одна — и для злых и для добрых, независимо от того, достойны они ее или нет.

Г и п п а р х и я. Они приговорят тебя к смерти.

Д и о г е н. Это им удастся.

Г и п п а р х и я. Скажи, что я должна сделать! Все что угодно, лишь бы ты был жив.

Д и о г е н. Что ты должна сделать? Афины задумали погубить меня. Я считал, что я им нужен… не своим реальным присутствием… а как символ, который я представляю. Но люди предпочитают мертвые символы. Когда государство захочет смерти одного человека, преступление произойдет. Никто не сможет его предотвратить.

Г и п п а р х и я. Почему ты сказал мне, что это была последняя наша ночь? Откуда ты знал?

Д и о г е н. Один раз в жизни и меня осенила дурацкая мысль, и именно она оказалась верной.

Г и п п а р х и я. Не может быть, чтобы не было выхода!

Д и о г е н. Выход есть.

Г и п п а р х и я. Какой?

Д и о г е н. Стать чем-то вроде раба.

Г и п п а р х и я. Значит, ты сможешь жить! Чудесно!

Д и о г е н. Как раб, Гиппархия.

Г и п п а р х и я. Какая разница? У раба Диогена в свою очередь будет рабыня.

Д и о г е н. Ты же хотела быть свободной женщиной.

Г и п п а р х и я. Какой в этом смысл, если ты умрешь.

Д и о г е н. Если я останусь жив, я уничтожу тем самым все, что создал.

Г и п п а р х и я. Ненавижу мертвые символы. Лучше живая собака, чем мертвый символ.

Д и о г е н. Сократ сказал бы не так.

Г и п п а р х и я. Сократ был гордецом.

Д и о г е н. К ногам которого ты униженно бросилась бы…

Г и п п а р х и я. Будь он жив, Диоген!

Д и о г е н (меняя тему). Что с твоим отцом?

Г и п п а р х и я. Он болен и бредит. Он считает, что его мольбы вернуть мне жизнь дошли до богов и сам Посейдон вынес ему меня из морских глубин, услышав его плач и стоны.

Д и о г е н. Он очень любит тебя.

Г и п п а р х и я. Силу любви я унаследовала от отца.

Д и о г е н. Возвращайся домой, Гиппархия!

Г и п п а р х и я (с твердой решимостью). Нет! Вчера, когда я тебя оставила, случилось несчастье. Тебе нельзя оставаться одному. Ты должен жить.

Д и о г е н. Если я стану рабом, мы не сможем быть вместе.

Г и п п а р х и я. Знаю. И я высохну, пока не превращусь в женщину — сухую ветку.

Слышится грохот барабанов.

С т р а ж н и к. Ты должна уйти, девочка. Идут судьи.

Г и п п а р х и я (изменившись в лице). Диоген, если ты умрешь, в тот же день умру и я.

Стражник берет ее за руку и толкает к выходу. Гиппархия, бледная, идет с отрешенным видом к выходу. Смотрит на Диогена, который с мрачным и недовольным выражением лица яростно чешет бороду.

ИНТЕРМЕДИЯ

Д и о г е н  и его  о т е ц, разделенные тюремной решеткой.

О т е ц. Мальчик мой, я думаю, мы больше не увидимся. Если меня не приговорят к смерти, я окончу свои дни здесь, в тюрьме. А тебе надо уехать в другой город или в другую страну…

Д и о г е н. Не печалься, отец. Мы еще встретимся.

О т е ц. Где?

Д и о г е н. По ту сторону. Там нас и мама ждет, верно?

О т е ц (улыбаясь). Об этом я не подумал. (Серьезно.) Денег у меня нет, и дать мне тебе нечего. Впрочем, с другой стороны, все мои деньги были фальшивыми.

Д и о г е н (весело). Зачем мне деньги? Я покажу этим безумным людям, что можно прожить и без денег.

О т е ц. Показать-то ты, может, и покажешь, но не убедишь их. Люди злы. А ты беден и одинок. Они станут унижать тебя, издеваться над тобой, заставят тебя страдать до тех пор, пока ты не сделаешь или не скажешь то, что им хочется.

Д и о г е н. Быть может, не все люди такие?

О т е ц. Ты думаешь, что найдешь хоть одного человека, не похожего на остальных?

Д и о г е н. Не знаю. Буду искать.

О т е ц. Я человек простой и соображаю туго. А ты всегда был каким-то непонятным и диким. Я часто боялся за тебя. Ты очень похож на свою мать.

Д и о г е н. Я хотел бы узнать ее.

О т е ц. И я.

Д и о г е н. Разве и ты ее не знал?

О т е ц. Даже если бы она жила по сей день, не думаю, что я бы ее понял. Я и тебя не знаю. Что ты думаешь делать?

Д и о г е н. Уйду.

О т е ц. Куда?

Д и о г е н. Не знаю. Может быть, в Афины. Мне говорили, что там самое красивое небо в мире.

О т е ц. Возьми мой плащ. Он мне больше не понадобится.

Д и о г е н. Я тоже об этом подумал. Здесь нет ни дождя, ни ветра.

О т е ц. Очень жаль, что мне нечего тебе дать. Мне не удалось скопить ни гроша.

Д и о г е н. Ты подделывал деньги из любви к искусству? Был бы в этом хоть какой-нибудь прок для тебя, после того как ты всю жизнь трудился…

О т е ц. Уверен, что ты больше не возьмешься за это грязное ремесло, хотя оно и единственное, которому я тебя обучил.

Д и о г е н. Не столько грязное, сколько бесполезное. Деньги и так приносят людям зло. Зачем его умножать?

О т е ц. Чем же ты займешься? Правда, ты прочел всех философов, но, кроме этого, ничего, ни одного ремесла не знаешь.

Д и о г е н. Я буду искать человека.

О т е ц. Но на это не проживешь.

Д и о г е н. Проживу на чужие подаяния. От тех, которых я не ищу.

О т е ц. Мне жаль тебя, мальчик.

Д и о г е н. Не беспокойся, отец. Я буду первым человеком достойным жалости, со стороны которого никому жалости не будет!

О т е ц. А где ты будешь спать?

Д и о г е н. Земля и небо не принадлежат никому. Уже идет стражник. Мне надо уходить.

О т е ц (со слезами в голосе). Иди с миром, сынок!

Д и о г е н (простодушно улыбаясь). Умри с миром, отец! (Уходит.)

О т е ц. О Зевс! Помоги ему на всю жизнь остаться равнодушным!

У ХОЗЯИНА

В доме Аристодема. Х о з я и н  дремлет в кресле. Входит возбужденный  П а с и ф о н.

П а с и ф о н. Отец, ты спишь?

Аристодем открывает глаза.

Ужас что творится! Если ты не вмешаешься, ноги моей в этом подлом доме не будет!

А р и с т о д е м (спокойно, растягивая слова). Пасифон, мальчик, прежде чем обрушивать свой гнев, выяви его причину…

П а с и ф о н (перебивая). Сейчас не время…

А р и с т о д е м (продолжает, повышая голос). …иначе никто и никогда не разберется в твоем душевном состоянии. Ты рискуешь стать таким же смешным, как те, кто, прежде чем пошутить, сами смеются до упаду.

П а с и ф о н. Пока ты меня поучаешь, как себя вести, в этом злосчастном городе готовится новое преступление.

А р и с т о д е м (спокойно). Я ничего не знаю, но, если ты переведешь дыхание и упорядочишь свои мысли, я надеюсь что-нибудь узнать.

П а с и ф о н. Чтобы ты да не знал? Ведь ты же был перед тюрьмой!

А р и с т о д е м (изображая удивление). Ты имеешь в виду дело Диогена?

П а с и ф о н (возбужденно). Он необыкновенный человек. У него блестящий и смелый ум, а вы хотите приговорить его к смерти.

А р и с т о д е м (холодно). Ты знаешь, за что?

П а с и ф о н. Знаю, что его обвиняют в преступлении. Это подлая инсценировка!

А р и с т о д е м. Мы, те, кто постарше, сначала, как правило, все узнаем о деле, а потом уж высказываем свое мнение.

П а с и ф о н. Речь идет не о чьем-либо мнении, а о несправедливом обвинении человека, который умрет невиновным.

А р и с т о д е м. У тебя есть какие-нибудь доказательства, подтверждающие твои слова?

П а с и ф о н. Нет. Я знаю только, что Диоген не способен совершить преступление.

А р и с т о д е м. Ты это знаешь объективно или субъективно?

П а с и ф о н. И объективно и субъективно.

А р и с т о д е м. Хочу обратить твое внимание на то, что правосудие признает лишь объективные обстоятельства. Ты располагаешь каким-нибудь объективным доказательством, что убийца не он?

П а с и ф о н (наивно). Во-первых, у него не было никакой причины убивать друга.

А р и с т о д е м. Только боги знают, сколько убитых пали от рук друзей, братьев, отцов или сыновей…

П а с и ф о н (с тем же наивным пафосом). Во-вторых, Диоген выступает против насилия. Он никогда никого даже не ударил. Тем более он не способен убить. Я знаю его убеждения.

А р и с т о д е м. Убеждения имеют моральную ценность. Практически же важны только поступки. Филипп Македонский проповедовал мир и взаимопонимание, даже подписал с нами договоры, но, выбрав подходящий момент, напал на нашу страну.

П а с и ф о н (раздраженно). Не вижу связи.

А р и с т о д е м. Всегда надо сомневаться в словах людей.

П а с и ф о н. Хорошо, что ты сомневаешься в словах людей. Иначе невозможно жить на земле! Я испытываю отвращение к лицемерию.

А р и с т о д е м. Это не значит, что лицемерия не существует.

П а с и ф о н. Я знаю Диогена и убежден, что он не лицемер.

А р и с т о д е м. Разве твоего убеждения достаточно, чтобы спасти его от смерти?

П а с и ф о н. Потому-то я к тебе и пришел. Ты должен взять его защиту на себя. К твоему слову прислушаются!

А р и с т о д е м. Мое слово менее остро, чем нож Диогена, который был найден в теле жертвы и теперь находится в руках судей.

П а с и ф о н. Откуда они знают, что это его нож?

А р и с т о д е м. Диоген это признал.

П а с и ф о н. Он признался в преступлении?

А р и с т о д е м. Нет.

Пасифон ликует.

Но это не имеет значения.

П а с и ф о н. И тот факт, что нож его, не имеет значения. Просто убийца воспользовался им.

А р и с т о д е м. Ты бы одолжил нож убийце?

П а с и ф о н. Может, его у него украли.

А р и с т о д е м. Диоген не заявлял ни о каком воровстве.

П а с и ф о н. Позволь мне с ним поговорить. Помоги мне попасть в тюрьму, чтобы выяснить истину!

А р и с т о д е м. Что можно было выяснить, я выяснил. Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу несправедливость.

П а с и ф о н. Ты советовал мне сомневаться в словах людей. Так уж позволь мне взять это под сомнение.

А р и с т о д е м (не выказывая обиды). Даже слова отца?

П а с и ф о н. А почему я должен больше сомневаться в словах Диогена? Я хочу к нему пойти! Если ты не выполнишь мою просьбу, я соберу молодежь, мы пойдем к тюрьме и потребуем освобождения Диогена.

А р и с т о д е м. А если его не освободят?

П а с и ф о н. Взломаем ворота и силой ворвемся внутрь.

А р и с т о д е м (улыбаясь). Ты говорил, что Диоген против насилия…

П а с и ф о н. Он против, а не я!

А р и с т о д е м. Могут быть человеческие жертвы. Разве это не преступление?

П а с и ф о н. Мы совершим его во имя свободы.

А р и с т о д е м. А разве преступления, совершенные во имя свободы, перестают быть преступлениями?

П а с и ф о н. Ясно одно: между нами огромная разница. Мы на разных берегах, Аристодем. Я сейчас же покину твой дом, и мы навсегда останемся врагами.

Аристодем хлопает в ладоши. Появляется  р а б. Аристодем делает ему знак, р а б  уходит.

А р и с т о д е м. А где ты будешь жить?

П а с и ф о н. В бочке.

А р и с т о д е м (смеясь). Не знаю, создал ли Диоген философию, но моду — бесспорно.

П а с и ф о н (сердито). Я вижу, Аристодем, тебя не беспокоит ни судьба Диогена, ни судьба собственного сына!

Входит  Д и о г е н  в новом платье.

Д и о г е н. Ты звал меня, Аристодем?

П а с и ф о н (пораженный). Диоген? Ничего не понимаю. Ты на свободе?

Д и о г е н (неопределенно улыбаясь). На свободе? Благодаря расположению и усилиям твоего отца я был освобожден из тюрьмы.

П а с и ф о н (в порыве чувств целуя руку Аристодема). Я не знал, что ты такой добрый! Прости меня! Побегу рассказать друзьям об этой новости. (Исчезает.)

Д и о г е н. Только теперь я толком осознал, Аристодем, твой поступок. Ты решил благодаря мне вернуть себе сына.

А р и с т о д е м. Это плохо?

Д и о г е н. Это разумно.

А р и с т о д е м. Признайся, Диоген, что здесь теплее, чем в могиле!

Д и о г е н. К тому же и еда и одежда… (В ярости.) Но если одежда, еда, постель подарены взамен свободы?

А р и с т о д е м. Почему взамен свободы, а не взамен смерти?

Д и о г е н (мрачно). Да… Мне нельзя забывать, что ты спас меня от смерти, мне всегда придется об этом помнить.

А р и с т о д е м. Надеюсь, это будет прекрасное воспоминание. (Встает.) Я оставлю тебя, чтобы ты освоился в моем доме. (Направляется к выходу, но тут же возвращается.) Не пытайся бежать — мои люди настороже.

Д и о г е н (вздрагивая). Иными словами, я — пленник.

А р и с т о д е м. Что за мысли! (Недовольно морщится.) Ты мне дорого обошелся. Столь же ревностно я охраняю и свое имущество. (Уходит.)

Д и о г е н. Старая лисица!

Входят  д в а  известных нам  п р и с л у ж н и к а.

(С отвращением.) Какого черта вам еще нужно?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к (подобострастно кланяясь). Мы в твоем распоряжении, Диоген.

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Нам приказано исполнять все твои желания.

Д и о г е н. У меня единственное желание: скажите, кто убил кифареда?

П е р в ы й  п р и с л у ж н и к. Об этом мы ничего не знаем.

Д и о г е н. Не знаете, не хотите сказать или вам приказано не говорить?

В т о р о й  п р и с л у ж н и к. Нам приказано подчиняться твоим приказаниям.

Д и о г е н (в ярости). Тогда я приказываю вам немедленно убираться с моих глаз!

П р и с л у ж н и к и  кланяются и, не говоря ни слова, уходят. Входит  П а с и ф о н.

П а с и ф о н. Ты и представить себе не можешь, Диоген, как я обрадовал друзей. Скоро весть о том, что Диоген на свободе, разлетится по всем Афинам. (Садится у ног сидящего в кресле Диогена.)

Д и о г е н. Я хотел бы, чтобы только один человек знал о том, что я жив.

П а с и ф о н. Та девушка…

Д и о г е н (кивая). Мы как слепые проходим мимо яркого света нашей жизни и замечаем его только тогда, когда погружаемся во тьму.

П а с и ф о н. Ты снова увидишь ее…

Д и о г е н. Неужели ты не понимаешь, что остаток жизни я проведу под крышей твоего отца? Таково условие.

П а с и ф о н. Но ведь ты не раб.

Д и о г е н. Мои оковы еще тяжелее, чем у раба. Я обязан Аристодему жизнью.

П а с и ф о н. Мой отец добр и великодушен. Ты видел…

Д и о г е н. Эх, Пасифон, до чего ты молод и наивен. (Переводя разговор на другую тему.) Чему ты хочешь у меня научиться?

П а с и ф о н. Ты прекрасно знаешь, Диоген, чему я хочу у тебя научиться: что делать, чтобы быть свободным.

Д и о г е н. Это единственное, чего я не могу тебе сказать. Может, я в чем-то жестоко просчитался. Я думал, что можно жить вне человеческого общества, свободным от него и его законов, но видишь, я оказался не слишком хорошим примером.

П а с и ф о н. Потому что ты один. Объединившись, мы осуществили бы все, чего желаем.

Д и о г е н. Объединившись, мы уже превратились бы в человеческое общество со всеми его достоинствами и недостатками. Дружище, у свободы нет ни верха, ни низа, ни правой, ни левой стороны. Она ни в ком другом не нуждается. А теперь я уверен, что она не может существовать, пока существуют страны, города, законы, армии…

П а с и ф о н. Мы их уничтожим!

Д и о г е н. Все это создано людьми. Они создадут их заново.

П а с и ф о н. Мы не позволим им этого сделать.

Д и о г е н. Каким образом?

П а с и ф о н. Силой.

Д и о г е н. Силой? Против кого вы ее примените? Против Аристодема, который тебе дал, а мне спас жизнь? Кого бы это ни коснулось, в конечном счете это коснется нас самих. То, что я задумал, нельзя осуществить, создавая пустоту вокруг себя.

П а с и ф о н. А как можно?

Д и о г е н. Это было бы осуществимо, если б пустота уже существовала вокруг.

П а с и ф о н. И мы примиримся с тем, что уже существует?

Д и о г е н. Появятся новые формы рабства, куда более сложные и скрытые. Людей будут приковывать к обществу не цепи, а тонкие, прочные, почти невидимые шелковые нити.

П а с и ф о н. Неужели все это говорит философ Диоген?

Д и о г е н. Да, философ. Потому что человек умер в бочке и воскрес во дворце.

П а с и ф о н. Ты отрекаешься от идеи свободы?

Д и о г е н. Идея свободы представляется мне теперь иначе.

П а с и ф о н. Иначе?

Д и о г е н. В любви.

П а с и ф о н. Ты будешь любить то, что до сего дня ненавидел?

Д и о г е н. Я буду любить то, чего я до сего дня не любил, не умел или не мог любить или даже не хотел… Я буду любить людей, хотя они этого не заслуживают.

П а с и ф о н. Всех?

Д и о г е н. Если я люблю море, ведь я люблю и тварей, кишащих в нем?

П а с и ф о н. Но будем ли мы свободны, полюбив их?

Д и о г е н. Не знаю. Для этого должны бы исчезнуть ненависть и презрение, гордость и зависть, страх и высокомерие.

П а с и ф о н (глубоко удивленный). Знаешь, Диоген, если бы все это исчезло, как по воле богов, думаешь, в одно прекрасное утро мы проснулись бы очищенными от всех грязных чувств, способными лишь любить и быть любимыми?

Д и о г е н (хохочет). Ты сказал, в одно прекрасное утро? Быть может, это и будет что-то вроде утра, если солнце по-прежнему будет совершать свой путь. Но это произойдет через тысячу, две или десять тысяч лет, когда люди пресытятся войнами и поймут, что нельзя быть свободными ни оставаясь рабами, ни будучи хозяевами, когда они обнаружат, что проще разделить свое имущество, чем вырывать его друг у друга, что один миг любви стоит больше года сражений.

П а с и ф о н. Что с тобой произошло? Еще вчера ты говорил совсем другое.

Д и о г е н. От вчера до сегодня я шел рука об руку с любовью и со смертью.

П а с и ф о н. И теперь ты думаешь иначе.

Д и о г е н. Философия — это поиск. Теперь я ищу по-иному.

Входит  А р и с т о д е м.

А р и с т о д е м. Похоже, вы хорошо понимаете друг друга.

П а с и ф о н. Напротив, мы совсем не понимаем друг друга.

А р и с т о д е м. Я рад, что Диоген стал мудрее.

П а с и ф о н (поворачиваясь к отцу). Откуда ты знаешь?

А р и с т о д е м. Раз ты сказал, что вы друг друга не понимаете, я сделал вывод, что философия Диогена больше не отвечает твоим опасным идеям. (Улыбается.) Я совершил великолепную сделку, выкупив Диогена у палача. Не грусти, мальчик, в конце концов вы поймете друг друга.

П а с и ф о н. Почему ты так думаешь?

А р и с т о д е м. Я глубоко верю в обаяние и силу убеждения Диогена… (закрывает глаза, словно смакуя слова) независимо от идей, которые он проповедует. Тем более если эти идеи коренным образом изменились в лучшую сторону.

Д и о г е н (лукаво). Могу я воспользоваться тем обаянием и той силой убеждения, которую вы мне приписываете?

Аристодем утвердительно кивает.

В таком случае чтобы и духу здесь не было этих двух гнусных рож!

А р и с т о д е м. Я полагал, тебе приятно будет повелевать этими ничтожными рабами.

Д и о г е н. У меня есть подозрение, что кифареда убили они.

А р и с т о д е м. Подозрение умного человека для меня — доказательство. Ты их больше не увидишь… (колеблется) или увидишь только раз. (Уходит.)

П а с и ф о н. Это гнусные животные, воры и убийцы. Аристодем вытащил их из тюрьмы. Он заплатил много денег, чтобы они ему служили.

Д и о г е н (улыбаясь). Так же как и я.

П а с и ф о н. Ты не убийца. Их он заставляет обделывать самые грязные делишки.

Д и о г е н. Например, преследовать меня по городу и гнать отовсюду.

П а с и ф о н. И знаешь, они делали это с радостью, они озлоблены, ничего не любят, убьют и глазом не моргнут. (С горечью.) И таких людей ты хочешь направить на путь любви? С такими людьми ты собираешься достичь свободы?

Д и о г е н (не слушая Пасифона, взволнованный одной мыслью). Как ты думаешь, могли бы они убить кифареда?

П а с и ф о н. Несомненно.

Д и о г е н. За что?

П а с и ф о н. А им и повода не нужно. Они по натуре преступны.

Д и о г е н (взволнованно). У меня к тебе просьба, дружище. Беги и передай отцу, что я хочу ему кое-что сообщить. Сейчас же! Немедленно! Поспеши! Возможно, уже слишком поздно.

П а с и ф о н  уходит, недоуменно пожимая плечами. Диоген, погруженный в свои мысли, как обычно в подобных ситуациях, яростно чешет бороду. Он возбужденно мечется по комнате, хочет уйти, затем останавливается и нерешительно возвращается. Наконец появляются  А р и с т о д е м  и  П а с и ф о н.

Что произошло, Аристодем? Почему ты молчишь?

А р и с т о д е м (легонько подталкивая Диогена к окну). Смотри!

Д и о г е н (секунду смотрит, затем хрипло). За что?

П а с и ф о н. Убийцы должны быть убиты.

Д и о г е н. Без суда?

А р и с т о д е м. Они принадлежали мне. Я спас их от виселицы, я их и повесил.

Д и о г е н. Что это за закон такой?

П а с и ф о н. Самый справедливый: смерть за смерть.

Д и о г е н (каким-то вдруг старческим голосом). А если не они его убили?

П а с и ф о н. За все то, что сделали эти мерзавцы, их следовало бы повесить, и не раз.

Д и о г е н (терзаемый муками совести). А если не они его убили?

П а с и ф о н (убежденно). Его убили они! Диоген, ты свободен от обвинения.

А р и с т о д е м (Пасифону, с лукавой улыбкой). И что это взбрело тебе в голову, сынок? Я повесил их потому, что поймал в тот момент, когда они пытались украсть мое золотое кольцо. Вот это! (Показывает его.) Неужели ты воображаешь, что я стал бы кого-то наказывать на основании одного лишь подозрения…

Пасифон и Диоген ошеломленно смотрят на него.

ПОБЕГ

Прошло несколько лет с тех пор, как Диоген поселился в доме Аристодема. Сам хозяин постарел, но еще достаточно красив; это человек, знающий, как поддерживать тело и дух. Диоген и Пасифон возмужали.

А р и с т о д е м  и  П а с и ф о н  беседуют как два старых приятеля.

А р и с т о д е м. Значит, и старик Ксениад ушел от нас…

П а с и ф о н. Не такой уж он был старый.

А р и с т о д е м (с ужасом или с суеверием стареющего человека). О, намного старше меня. К тому же он был болен, бедняга.

П а с и ф о н (не понимая слабой и тщетной самозащиты отца). Он был на два-три года старше тебя. Болен? С чего ты взял? Он держался до последнего мгновения.

А р и с т о д е м (как бы сам с собой). Ты говоришь глупости, дружок. (Поднимается с кресла, тяжело вздыхает.)

П а с и ф о н (с беспокойством). Отец, у тебя что-нибудь болит?

А р и с т о д е м. Я же приказал этим тупицам положить в кресло подушку! Пока я сидел в нем, у меня мозоли на заднице образовались.

П а с и ф о н. Ты никогда не жаловался. Да к тому же ты терпеть не можешь подушек?!

А р и с т о д е м (тем же тоном). Я им все время твердил, но меня в этом доме никто не слушает. (Собирается уйти.) Как ты полагаешь, не слишком ли обременительной стала для меня в последнее время должность архонта?

П а с и ф о н. Не понимаю.

А р и с т о д е м. Я имею в виду, что пора и мне отдохнуть и продолжить свои заметки об афинских законах.

П а с и ф о н. Ты хочешь отказаться от должности?

А р и с т о д е м. Я отказался бы от нее без сожаления, но кто же снимет с моих плеч это бремя?

П а с и ф о н. Если не найдется никого более достойного, я могу ее занять.

А р и с т о д е м (с удовлетворением). Я думал, ты испытываешь отвращение к официальным должностям.

П а с и ф о н. В общем-то да. Но чем ей переходить в руки какого-нибудь тупицы…

А р и с т о д е м. Твое решение меня радует, Пасифон. Оно свидетельствует о серьезности и мудрости.

Входит  Д и о г е н.

Посоветуйся с ним. Если Диоген тебя поддержит, значит, это решение ниспослано тебе свыше. (Выходит, держась прямо, несмотря на свой возраст.)

П а с и ф о н. Ты слышал мой разговор со стариком?

Д и о г е н. У меня нет привычки прислушиваться к разговорам моих хозяев.

П а с и ф о н. Перестань шутить! Ты же знаешь, что мы твои друзья, а не хозяева. Если тебе что-нибудь не поправится, скажи мне. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя в этом доме как мой родной брат.

Д и о г е н. Если бы мне и могло что-то не понравиться, так это чрезмерное внимание, которое мне здесь уделяют, и чрезмерная любовь, которой меня окружаешь ты и твой отец. И все же я здесь чужой…

П а с и ф о н. Ты не чужой. Ты самый близкий для нас человек. А если наши доказательства любви и дружбы были недостаточно красноречивыми, это не делает нам чести. Значит, мы не способны оценить тебя по заслугам.

Д и о г е н. Что толку в этих сомнениях, Пасифон. Никогда и нигде я не пользовался таким уважением, как в вашем доме. Мне остается только быть вам признательным на всю жизнь. Да и самой жизнью я обязан Аристодему.

П а с и ф о н. Ты уже давно расплатился за то, что для тебя сделал мой отец. А теперь мы должны быть тебе признательными. И если я теперь такой, какой я есть, если я стал умнее, чем прежде, то лишь благодаря тебе.

Д и о г е н (давясь от смеха). Что за бес в нас вселился и мы обмениваемся лишь любезностями? Мы что, мирный договор заключаем?

П а с и ф о н (тоже развеселившись). Мы стоим перед необходимостью принять решение, но я не хотел бы этого делать без твоего совета.

Д и о г е н. Ты женишься?

П а с и ф о н. Я подумываю о том, чтобы заменить отца в должности архонта.

Д и о г е н (вздрагивая). Ты?

П а с и ф о н. Если ты считаешь, что я не подхожу для этого, скажи. Я с радостью откажусь, зная, что Диоген против подобного решения.

Д и о г е н (с легкой тенью грусти в глазах). Напротив, Пасифон, я считаю тебя самым подходящим, самым достойным для этой должности. Ум, чувство справедливости, любовь к правде, честность, смелость, стремление к свободе — качества, редко встречающиеся в одном человеке. У тебя всего этого в избытке.

П а с и ф о н. Похоже, ты все-таки не рад моему решению.

Д и о г е н. Я рад, но в какой-то степени это меня вроде бы и печалит. Трудно тебе объяснить.

П а с и ф о н. Диоген, если ты думаешь, что в моем намерении есть капля дурного, прошу тебя — разочаруй меня, разбуди, ударь, разбей мне морду, не позволяй мне, как идиоту, сделать шаг, о котором я позднее смог бы сказать: лучше б я тогда сломал ногу.

Д и о г е н. Речь идет не о чем-либо дурном. Просто я почувствовал… как бы тебе сказать… что и ты и я… немного постарели…

П а с и ф о н (хватает его и трясет). Почему ты не скажешь прямо, что я не гожусь для этой должности?

Д и о г е н (спокойно). То-то и печально, что годишься. Видишь ли, до сих пор я никогда не думал, что когда-нибудь настанет и такой момент… что ты и я окажемся подходящими людьми, чтобы что-то сделать…

П а с и ф о н (не выпуская его из своих рук). Ты думаешь, что в этом случае мне придется поступиться своими убеждениями?

Д и о г е н. Ты ими не поступишься, ты используешь их на своем посту.

П а с и ф о н. Это плохо?

Молчание.

Скажи!

Д и о г е н. Для дела хорошо, для тебя — не знаю. (Отводит его руки.)

П а с и ф о н. Не верю, что ты не знаешь! Почему ты неискренен со мной?

Д и о г е н. Видишь ли… когда заставляешь идею служить кому-то или чему-то, сама идея больше не принадлежит тебе, она что-то утрачивает, быть может, самую суть свою, смысл своего существования. Идея больше не имеет ничего общего с тобой, она становится похожей на того человека или на ту должность, которой она служит.

П а с и ф о н. Ты внушал мне, что идеи нельзя хранить в самом себе, для своей души и своего ума, что они должны принадлежать людям, приносить им пользу. Идеи должны проливаться, подобно дождю, и оплодотворять землю.

Д и о г е н. Да, я внушал тебе это.

П а с и ф о н. Так я и буду поступать. Это так и будет.

Д и о г е н. Ну, тогда хорошо.

П а с и ф о н. Ты меня обманываешь, дружище. Ты чувствуешь или знаешь, что это плохо.

Д и о г е н (мучаясь). Не знаю, поверь мне. А то, что я чувствую, может быть обманчивым.

П а с и ф о н. Я догадываюсь, что ты чувствуешь… Боишься, что я изменюсь, что, будучи на месте отца, стану похожим на него. Ты забываешь, что сам человек красит место!

Д и о г е н (дружески ударяет его кулаком в живот). Давай-ка лучше продолжим вчерашний разговор о музыке.

П а с и ф о н (с горечью). Стало быть, ты не согласен.

Д и о г е н. Стало быть, я полностью согласен.

П а с и ф о н. Я не разочарую тебя, Диоген, обещаю.

Д и о г е н. Я в этом убежден, Пасифон.

П а с и ф о н (обнимая Диогена). Пойду и скажу Аристодему, что его власти пришел конец. Мы, Диоген, будем править Афинами, подготовим завтрашнюю свободу, составим другие законы, станем жить в мире со всеми странами, освободим рабов, заставим людей учиться у философов тому, как надо жить, думать, чувствовать. Да здравствует Диоген! (Убегает.)

Диоген долго смотрит ему вслед, затем хлопает в ладоши. Появляется  р а б.

Р а б. Приказывай, Диоген!

Д и о г е н. Плащ, посох и суму! Скорее! Старый плащ!

Р а б  уходит и возвращается со старым плащом Диогена, подаренным ему отцом, с сумой и посохом.

(Надевает плащ.) Скажи Пасифону, что его первый декрет в должности архонта был выполнен. (Перевешивает суму через плечо, берет посох и уходит.)

Раб застывает на месте, ничего не понимая. Появляются  А р и с т о д е м  и  П а с и ф о н.

А р и с т о д е м. Я рад, что Диоген одобрил твое решение. Это лучшее свидетельство твоего благоразумия.

П а с и ф о н. Он согласился без особой радости, но зато от всей души.

А р и с т о д е м (рабу). Позови Диогена! Я хочу разделить с ним радость. И принеси вина!

Р а б (Пасифону). Хозяин, Диоген приказал передать тебе: первый твой декрет в должности архонта выполнен.

П а с и ф о н (удивленно). Какой декрет? Опять Диоген шутит… Позови моего друга и принеси вина, как тебе приказано.

Р а б. Диоген приказал мне принести старый плащ, суму и посох.

А р и с т о д е м. Хорошо, хорошо… Позови его!

Р а б. Он ушел.

А р и с т о д е м (шокированный). Как?! Немедленно отправляйся и приведи его. Скажи, что я его прошу… Нет, я приказываю ему вернуться!

Раб направляется к выходу.

П а с и ф о н. Стой!

Раб останавливается.

Оставьте его в покое!

А р и с т о д е м. Не забывай, сынок, что Диоген принадлежит нам, что он связан с нами на всю жизнь.

П а с и ф о н (с грустью). Отец, не может быть, чтоб ты не понял, почему ушел Диоген… Я же начинаю понимать. Все эти годы, пока он жил у нас, он лелеял одну мечту: стать свободным. А теперь он считает, что может быть свободным.

А р и с т о д е м. Но я относился к нему, как к родному сыну. Ты был ему братом. У него все было: дом, одежда, еда, тепло, дружба, любовь…

П а с и ф о н. Все, кроме одного — свободы.

А р и с т о д е м. Он был свободен. Он мог делать все что угодно. Я даже не приставил к нему стражи.

П а с и ф о н. Ты не понимаешь, отец. Диоген хотел другой свободы.

А р и с т о д е м. Ты пожалеешь, если не позовешь его обратно.

П а с и ф о н. Если Диоген решил уйти, значит, для него так лучше.

А р и с т о д е м. Он же твой друг. Нельзя было позволить ему уйти как раз в тот момент, когда ты нуждаешься в его советах.

П а с и ф о н. Мне самому лучше знать, что надо делать. Если я не смогу делать все сам, без Диогена, значит, я не гожусь для того дела, которое ты мне доверил. Возможно, и он это понял.

А р и с т о д е м. Пасифон, прислушайся к совету старика: позови Диогена обратно.

П а с и ф о н (непреклонно). Отец, не думай, что я не прислушиваюсь к твоим советам. Но что касается Диогена, я лучше знаю, что надо делать.

А р и с т о д е м. Не забывай, что я могу и приказать.

П а с и ф о н. Не забывай, что с сегодняшнего дня приказываю я.

Оба смотрят друг другу в глаза открыто, без ненависти, с полным пониманием. Но между ними как бы блуждает странная тень. Тень Диогена.

РАЗЛАД И ПРИМИРЕНИЕ

Та же улица в Афинах, что и в начале. Д и о г е н  в старом плаще своего отца, с сумой через плечо, останавливается перед домом старика и стучит посохом в дверь. Никто не выходит. Снова стучит, уже сильнее. Слышится лай собак. Из соседнего дома выходит  ж е н щ и н а, у которой он когда-то просил ночлега, а она по наивности предложила ему вступить в брак.

Ж е н щ и н а. Будь даже у тебя палица Геракла, ты не смог бы его разбудить. И не стучи больше, как ненормальный. Ты злишь собак.

Д и о г е н. Я задолжал старику кусок жареного мяса и кусок черствого хлеба, но с тех пор прошло несколько лет.

Ж е н щ и н а. Ты пришел вернуть долг?

Д и о г е н. Нет, я опять пришел просить у него.

Ж е н щ и н а. Мясо стало костями, а кости обратились в прах. Старик давно умер, Диоген.

Д и о г е н. Значит, ты еще помнишь меня…

Ж е н щ и н а. Думаешь, с того времени здесь прошло много Диогенов?

Д и о г е н. Боюсь, что ни одного.

Ж е н щ и н а. Ты ищешь постель на ночь или на всю жизнь?

Д и о г е н. А ты разве не вышла замуж?

Ж е н щ и н а. Ты же меня не захотел.

Д и о г е н. Возможно, я передумаю.

Ж е н щ и н а. Когда?

Д и о г е н. Когда буду убежден в том, что до сих пор я мыслил ошибочно.

Ж е н щ и н а. С такими философами, как ты, я никогда не выйду замуж.

Д и о г е н. Как я?

Ж е н щ и н а. Нерешительными.

Д и о г е н. А ты когда-нибудь видела решительных философов?

Ж е н щ и н а. Я вообще никаких философов не видела. Я видела только тебя, и с меня достаточно.

Д и о г е н. Ты первый человек, которому достаточно одного философа.

Ж е н щ и н а. Ты мне не ответил, нужна тебе эта постель или нет. Из еды у меня ничего нет.

Д и о г е н. Ты хочешь, чтоб я сразу же ответил? Подожди немного.

Ж е н щ и н а. Я уже несколько лет жду. Я постарела.

Д и о г е н. Неправда! Ты так же красива.

Ж е н щ и н а. Я сказала, что постарела, а не подурнела.

Д и о г е н. Тебе все еще снятся кошмары?

Ж е н щ и н а. Сплошные кошмары. Я все отдала бы за прекрасный сон. (Широко распахивает дверь.) Зайдешь?

Д и о г е н. На сколько ночей ты сможешь дать мне постель?

Ж е н щ и н а. На всю жизнь.

Д и о г е н. Не выношу чрезмерно щедрых людей. Знаешь, почему вам нравится если уж давать, то на всю жизнь? Потому что вы, если уж берете, — тоже на всю жизнь.

Ж е н щ и н а. Что может быть прекраснее, если можешь сказать: я даю тебе эту постель на всю жизнь… Я даю тебе свою жизнь на всю жизнь…

Д и о г е н. Еще прекраснее, если можешь сказать: я даю тебе эту постель на то время, пока она тебе нужна… Я даю тебе жизнь на столько, на сколько ты хочешь…

Ж е н щ и н а. Ты думаешь как злой, подозрительный и усталый человек.

Д и о г е н. Я думаю, как человек, который знает, что можно передумать.

Ж е н щ и н а. Ты по натуре непостоянен?

Д и о г е н. Нет. Я по натуре искренен.

Ж е н щ и н а. Скажи, Диоген, мы нуждаемся в искренности или в несбыточных надеждах, сладких снах, иллюзиях?

Д и о г е н. Вы нуждаетесь в правде. Зло рождается из лжи, из беспомощности, незнания или страха сказать правду.

Ж е н щ и н а. Врешь! Зло рождает только правда! Когда ты мне сказал, что я красивая, ты меня обманул, потому что ты добрый, потому что знаешь — ложь сердечнее, мягче, сладостнее правды.

Д и о г е н (в замешательстве). Я не обманул.

Ж е н щ и н а. Нет, обманул, обманул. Та глупая, невыносимая жизнь, которой я жила, научила меня отличать ложь от правды. Так войдешь?

Д и о г е н. Мне надо еще кое-что сделать, потом я вернусь.

Ж е н щ и н а. Ты и теперь врешь. Я знаю, что ты никогда не вернешься.

Д и о г е н. Зачем мне тебя обманывать?

Ж е н щ и н а. Из доброты. Доброта порождает ложь.

Д и о г е н (укоризненно качая головой). Какая жуткая чушь! «Доброта порождает ложь»! Войди в дом, несчастная, и жди меня. Если я не вернусь, значит, ты была права.

Ж е н щ и н а, презрительно взглянув на него, входит в дом. Диоген продолжает свой путь. Его догоняет  р а б  Аристодема.

Р а б. Диоген, я должен передать тебе кое-что от моего хозяина, Пасифона.

Д и о г е н. Новоиспеченный архонт зовет меня обратно во дворец? Или, чего доброго, запрещает стучать в двери домов, есть и спать? Или, может быть, он издал закон о борьбе с попрошайничеством…

Р а б. Мой хозяин посылает тебе вот это, чтобы не надо было просить милостыню.

Д и о г е н. Я не просил у него денег.

Р а б. Пасифон знает, что гордость не позволит тебе обратиться к нему за деньгами.

Д и о г е н. Твой хозяин начал меня понимать. (Берет деньги.) А постель он мне не посылает?

Р а б (пожимает плечами). Только это. И еще он мне кое-что приказал. (Кричит.) Да здравствует Диоген!

Диоген разражается хохотом. Р а б  тупо смотрит на него, затем исчезает. Диоген возвращается к дому женщины, стучит в дверь. Появляется  ж е н щ и н а.

Ж е н щ и н а (изумленно). Значит, ты все же вернулся. Не обманул…

Д и о г е н (протягивает ей полученные деньги). Держи! Тебе ведь тоже нечего есть.

Ж е н щ и н а. Неужто старик воскрес?

Диоген молчит.

Войдешь?

Д и о г е н. Я еще не кончил свои дела.

Ж е н щ и н а. Значит, ты все равно обманул.

Д и о г е н. Нет. Потому что вернулся. Ложь — это правда, а правда — это ложь. Шутки Сократа… (Удаляется.)

Женщина с досадой плюет ему вслед.

ИНТЕРМЕДИЯ

Д и о г е н, голый по пояс, сидит на песке и нежится на солнце. Проникнутый сознанием собственного превосходства и величия  А л е к с а н д р, недавно ставший Александром Великим, первый покоритель мира, приближается к тому, о ком идет удивительная молва, что он живет в прогорклой бочке. Александр — легендарная, почти мифическая личность, олицетворение смирения и надежд Древней Греции.

А л е к с а н д р (остановившись за спиной Диогена). Эй, гражданин, почему ты сидишь на моем пути? Я — Александр, великий император.

Д и о г е н (не поворачивая головы). А я — собака Диоген.

А л е к с а н д р. Диоген? Я слышал о тебе и ценю тебя.

Д и о г е н. И я о тебе слышал. Но я тебя не ценю.

А л е к с а н д р. Ты слишком дерзок, Диоген.

Д и о г е н (только теперь, усмехаясь, смотрит на него). Как? Ты вроде бы говорил, что ценишь меня.

А л е к с а н д р. Я вижу, ты меня не боишься.

Д и о г е н. Ты добрый или злой?

А л е к с а н д р. Положим, добрый.

Д и о г е н. Кто же боится доброго человека?

А л е к с а н д р (видя, что Диоген отвернулся от него, обходит его и становится перед ним). Ты радуешься солнцу, Диоген.

Д и о г е н. А ты, Александр, не можешь этого делать. Ты слишком занят убийством людей.

А л е к с а н д р. Я не убиваю, а побеждаю. Побеждаю мужчин.

Д и о г е н. Мужчин побеждаю я. Силой ума. Ты побеждаешь рабов.

А л е к с а н д р. Меня не трогает твое пренебрежение, старик. Я слишком высоко стою, чтобы на меня можно было смотреть свысока.

Д и о г е н (пророчески). Настанет день, и ты окажешься внизу, рядом со мной. И тогда ты не почувствуешь ни презрения, ни поклонения людей, а только сильный холод ночи.

Известно, что Диогену в эту пору было почти девяносто лет, а Александру — около тридцати трех, но умерли они в один и тот же день.

А л е к с а н д р. Что за чепуху ты городишь, старик? Ты пьян?

Д и о г е н. Нет, юноша. В отличие от тебя я пью только бурду. Я хотел тебе заметить, что ты должен бы чувствовать мое пренебрежение и радоваться этому. Как признаку того, что ты жив.

А л е к с а н д р. Воину некогда думать о смерти.

Д и о г е н. Вот тут я тебе действительно завидую. Самое прекрасное на свете — жить и не иметь времени думать о смерти.

А л е к с а н д р. Хочешь, я возьму тебя в свою свиту?

Д и о г е н. Я не воин.

А л е к с а н д р. Но ты философ. Что может быть прекраснее золотой головы рядом с железной рукой?

Д и о г е н (весело подмигивая). Правда, железная рука может однажды отрубить золотую голову.

А л е к с а н д р (поддерживая его игру). Для того-то у тебя золотая голова, чтобы ее нельзя было отрубить.

Д и о г е н (продолжая игру). Я не хотел бы, Александр, быть первым, кто отважится испытать на своей шкуре превосходство железа над золотом.

А л е к с а н д р (уже серьезно). Я отрубил немало голов, но никогда не стал бы зариться на голову своего друга.

Д и о г е н. Ну и ну, значит, мы уже друзья.

А л е к с а н д р. Мы могли бы стать друзьями.

Д и о г е н. Какого черта вы все хотите быть моими друзьями?! Разве я похож на человека, который может быть чьим-то другом?

А л е к с а н д р. Я сделал бы тебя одним из своих советников.

Д и о г е н. Чтобы я обедал и ужинал, когда ты захочешь! Нет, благодарю. Предпочитаю подставлять брюхо солнечным лучам и есть свеклу, когда мне захочется.

А л е к с а н д р. Попроси меня о любой услуге.

Д и о г е н. Отойди чуть в сторону, ты загораживаешь мне солнце.

А л е к с а н д р (отходя в сторону). Рад был тебе услужить. (Пауза.) Слишком многие над тобой издеваются, Диоген.

Д и о г е н. Какое мне до этого дело? Если б они издевались над тобой, ты прирезал бы их на месте. Только свободный человек может себе позволить не обращать внимания на издевательства других.

А л е к с а н д р. Свободный? В мире, который лежит у моих ног?

Д и о г е н. Можно подумать, что и я лежу у твоих ног, ибо сейчас я как раз лежу, растянувшись на песке, перед величественным и прекрасным как бог Александром. Но если б ты захотел продолжить свой путь, что бы ты сделал? Наступил бы на меня или обошел?

А л е к с а н д р. Обошел бы, разумеется.

Д и о г е н. Видишь, я могу не обращать внимания на твое присутствие, а ты, даже будучи императором и завоевателем мира, должен со мной считаться, хотя бы по той причине, что вынужден обойти меня, если хочешь продолжить свой путь.

А л е к с а н д р (раздраженно). Чтобы не испачкать сандалии или чтобы не вывихнуть ногу.

Д и о г е н (невинно). Или чтобы не вывихнуть ногу.

А л е к с а н д р. Неужели тебе нравится прозябать в нищете?

Д и о г е н. И это ты называешь нищетой? Песок — мой, солнце — мое, воздух — мой. Никто их у меня не может отнять. Тогда как пространства, которыми владеешь ты, может у тебя отобрать кто угодно.

А л е к с а н д р. Все, что я имею, я завоевал.

Д и о г е н. Велика заслуга тратить силы, если все можно получить в готовом виде.

А л е к с а н д р. Тебе кажется завидной жизнь, основанная на человеческой жалости?

Д и о г е н. А тебе кажется завидной жизнь, основанная на человеческом страхе?

А л е к с а н д р. Страху сопутствует уважение.

Д и о г е н. И ненависть.

А л е к с а н д р. Возможно. А вечный спутник жалости — презрение.

Д и о г е н. Поверь мне, лучше уж презрение, чем ненависть. Презрение не убивает.

А л е к с а н д р. Если б ты пошел со мной, рано или поздно человечество узнало бы, что Диоген находился рядом с Александром Великим.

Д и о г е н. Как гриб рядом с дубом.

А л е к с а н д р. Придет день, ты умрешь, и никто не будет знать, кем ты был… когда и как умер.

Д и о г е н. Будут знать, что я немного подразнил великого Александра и умер, как собака, на столько-то дней, месяцев или лет раньше или позже самого великого из императоров всех времен. А может, в один и тот же день, что и он.

А л е к с а н д р (его забавляет эта мысль). Выходит, твое имя все равно будет связано с моим.

Д и о г е н (и его это забавляет). После смерти мое имя могут связывать даже с лягушкой. Какая разница? Сейчас я свободен от мира, от Александра, от смерти и от жизни.

А л е к с а н д р. Если бы я приказал солдатам связать тебя и сделать рабом их повелителя, ты потерял бы свободу.

Д и о г е н. Свобода заключается не в руках и ногах.

А л е к с а н д р. А если бы я приказал им убить тебя?

Д и о г е н. О, только тогда я был бы свободен!

А л е к с а н д р. Вижу, тебя ничто не волнует.

Д и о г е н. Почему ты погрустнел? Потому что у тебя много волнений?

А л е к с а н д р (после короткой паузы). Потому что мне о многом надо волноваться.

Д и о г е н. Бедный ты, бедный! (Поднимается на ноги.) Сколько забот, сколько несчастий, какое тяжкое бремя должен ты нести на своих плечах по всем этим пыльным дорогам мира. Мне жаль тебя, Александр!

А л е к с а н д р (садясь на песок). И мне себя жаль, Диоген. (Смотрит на философа с почти сыновней нежностью.) Не будь я Александром, знаешь, кем бы я хотел стать?

Д и о г е н. Кем?

А л е к с а н д р. Диогеном.

РАЗЛАД И ПРИМИРЕНИЕ (II)

Возле бочки-вселенной  Д и о г е н  и  П а с и ф о н.

Д и о г е н. Зачем ты пришел?

П а с и ф о н. Чтобы увидеть своего друга.

Д и о г е н. Своим присутствием ты хочешь напомнить мне о своем благодеянии и о том, что я твой должник? А может, хочешь лишить меня жилища?

П а с и ф о н (удивленно смотрит на него, потом вспыхивает). Диоген, ты — свинья!

Д и о г е н (в полном восторге). Наконец-то нашелся человек, который не воспринимает меня трагически! Браво, Пасифон, вот это словцо! Я — свинья и был бы горд своим существованием в качестве свиньи, если б не знал, что в первую очередь я — собака. Как поживает старик Аристодем?

П а с и ф о н. Скучает по тебе.

Д и о г е н. Я думаю. Ему недостает объекта его великой щедрости. Всякий раз, как только я подумаю о великодушии Аристодема, у меня мурашки бегут по спине. Это нечто, что ускользает от меня, чего я не знаю и что выводит меня из равновесия.

П а с и ф о н. Ты подозреваешь его в лицемерии?

Д и о г е н. В слишком большом уме. Он из тех людей, о ком можно сказать, что они или слишком хороши, или слишком плохи.

П а с и ф о н. Думаешь, он не дорожит тобой?

Д и о г е н. Наоборот, он слишком мною дорожит. А если ты кем-то дорожишь и к тому же достаточно умен, пойдешь на что угодно, чтобы добиться своего, удержать, не потерять его.

П а с и ф о н. Не понимаю.

Д и о г е н. Я сам себя не понимаю. Тем не менее я иной раз спрашиваю себя: повесил бы Аристодем тех двух мерзавцев, если бы не знал заранее, что они убили кифареда…

П а с и ф о н. Возможно, он знал. Ему-то они рассказывали обо всех своих делах.

Д и о г е н. Тогда как бы поступил Аристодем? Позволил бы судьям приговорить меня к смерти, если б я отказался от этой сделки?

П а с и ф о н. Аристодем — человек старомодный и честолюбивый, но он не подонок.

Д и о г е н. И все-таки он заставил меня поверить, что меня ждет смерть, только для того, чтобы привести в ваш дом.

П а с и ф о н. Ты жалеешь, что жил у нас? Подумай, ведь я все же твое творение.

Д и о г е н. Быть может, тебя я действительно создал, но кого-то другого потерял. (Понимает, что разговор на эту тему бессмыслен.) Как идут твои дела?

П а с и ф о н. Я пытаюсь коренным образом изменить законы и систему их применения.

Д и о г е н. Сначала надо бы заняться листьями, ветвями, стволом, а потом уж приниматься за корень…

П а с и ф о н (горячась). Надо навести порядок в городе, Диоген. Почему, ты думаешь, у нас здесь как проходной двор? Потому что мы больше не знаем, кто мы на самом деле. Мы потеряли навыки владения оружием и орудиями труда, но мы утратили и чувство гордости граждан этой страны. Надо прежде всего покончить с дармоедами!

Д и о г е н. Желая покончить с ними, ты начнешь с меня?

П а с и ф о н. Диоген, хватит шуток! Такие люди, как ты, очень нужны обществу. От тебя молодое поколение научится добру, уважению к истине, человечности, свободе.

Д и о г е н. Глупец! И пророком афинского возрождения ты выбрал именно меня? Хочешь, чтобы я собрал вокруг себя афинян и вливал им в уши целительные речи, подобно сумасшедшему Демосфену? Убирайся отсюда, пока я не прогнал тебя камнями!

П а с и ф о н (не обращая внимания на угрозы Диогена). Тебе не нужно собирать людей, они сами придут тебя послушать.

Д и о г е н (взбешенный). Послушай, Пасифон! Послушай, болван! Если ты пришел, чтобы предложить мне должность в государстве, немедленно убирайся, пока я не вонзил в тебя клыки. Не суй пальцы в пасть злой собаки! Ты хочешь, чтобы мы были друзьями или чтобы стали сообщниками?

П а с и ф о н. А ты как хочешь?

Д и о г е н. Я хочу, чтобы ты оставил меня в этой бочке, а спасением родины занимался сам. Я…

П а с и ф о н. Замолчи!

Д и о г е н. …на этот ваш мир! Какое мне дело до вас, а вам до меня? Давай оставим друг друга в покое, и ты увидишь, как прекрасно мы заживем, и вы и я.

П а с и ф о н (сердито). Диоген, я сыт по горло этим твоим миром, от которого несет праздностью и ленью! Ты родился от человека, а не вылез из бочки. Ты не можешь жить только ради этого (показывая на бочку), пока тебя окружают люди, которые так в тебе нуждаются.

Д и о г е н (пожимая плечами). Но я в них не нуждаюсь.

П а с и ф о н (в ярости повышая голос). Это ложь, которую ты выдумал, чтобы стоять в стороне, наблюдать, издеваться над другими и ничего не делать! (Кричит.) Ты лгун и подлец!

Д и о г е н (истерично кричит, не имея доводов для защиты). Не ори на меня!

П а с и ф о н (спокойно). Диоген, поверь мне, ты не можешь оставаться в этом своем мире (показывает на бочку), он слишком мал. Когда-нибудь ты задохнешься в нем.

Д и о г е н (неожиданно вздрагивает). Откуда ты знаешь?

П а с и ф о н (изумленно). Что именно?

Д и о г е н. Я тебе что-нибудь говорил?

П а с и ф о н. О чем?

Д и о г е н (облегченно вздыхая). Значит, не говорил.

П а с и ф о н. Я не знал, что у тебя есть от меня секреты.

Д и о г е н. Один-единственный.

П а с и ф о н (угрюмо). Значит, ты никогда до конца не верил в мою дружбу.

Д и о г е н (избегая объяснений). Это совсем другое, совсем другое. (Раскрывает ему объятия.) Вот, признаю, что я свинья.

Напряженность мгновенно исчезает, оба смеются.

П а с и ф о н (смеясь). Что же это за секрет такой?

Д и о г е н (в совершенно ином состоянии духа). Секрет моей смерти.

П а с и ф о н (смеясь). Вот ты уже и умер?

Д и о г е н. Нет, глупец! Когда я решу, что пришло время умереть, но только если я буду в этом уверен, я перестану дышать и…

П а с и ф о н (поглощенный технической стороной дела). Ты заткнешь себе рот и нос?

Д и о г е н (не входя в технические подробности). Глупости! Откажусь дышать и не буду.

П а с и ф о н. Невозможно! Для этого нужна сверхчеловеческая воля. Ни один человек не может себя заставить не дышать.

Д и о г е н. Дело не в воле, а в гармонии. Когда душа достигает полной гармонии с телом, все возможно.

П а с и ф о н (смеется). Твой секрет — самая большая глупость из всего того, что я слышал.

Д и о г е н (тоже смеется). Ты прав. (Внезапно становится серьезным.) Но так будет!

По свидетельству летописцев он умертвил себя именно таким способом.

П а с и ф о н. Не слишком ли рано мы рассуждаем о смерти?

Д и о г е н. Если не рассуждать сейчас, после нам будет страшно об этом говорить.

Приближаются  н е с к о л ь к о  ч е л о в е к, среди которых мы узнаем старых друзей Пасифона. Здесь же  К р а т е с  и  Г и п п а р х и я.

К р а т е с. И Диоген и Пасифон сразу! Я даже и не мечтал о такой желанной встрече!

П а с и ф о н. Привет, Кратес!

Д и о г е н (в состоянии крайнего напряжения подходит к Гиппархии). Гиппархия!

Г и п п а р х и я (не двигаясь). Прости меня, Диоген.

П а с и ф о н (горячо). Друзья, теперь мы можем…

К р а т е с (прерывает его). Брось, Пасифон. (Показывая на Диогена и Гиппархию.) Им есть что сказать друг другу.

Кратес и Пасифон отходят и присоединяются к группе друзей. Диалог между Диогеном и Гиппархией протекает спокойно, без малейшей тени напряженности.

Д и о г е н. Ты знала, что я здесь?

Г и п п а р х и я. Чувствовала.

Д и о г е н. Останешься со мной?

Г и п п а р х и я. Я замужем за Кратесом.

Д и о г е н. Он хороший парень. У него ум философа.

Г и п п а р х и я. Да, он хороший парень, и у него ум философа.

Д и о г е н. Вы любите друг друга?

Г и п п а р х и я. На этот вопрос мне трудно ответить.

Д и о г е н. Это я виноват. Я должен был позвать тебя.

Г и п п а р х и я. Ты ни в чем не виноват. Если бы ты не смог жить без меня, ты бы меня позвал.

Д и о г е н. Думаешь, я тебя не любил?

Г и п п а р х и я. Мои глаза пересохли из-за пролитых слез. Я как покинутый остров — так же одинока и забыта.

Д и о г е н. Я не хотел, чтобы ты видела меня рабом.

Г и п п а р х и я. Твоя гордость оказалась сильнее любви.

Д и о г е н. Ошибаешься: не гордость — идея.

Г и п п а р х и я. Разве идея может оказаться выше любви?

Д и о г е н. Единственное, что может оказаться превыше всего, — идея свободы.

Г и п п а р х и я. Для меня не было ничего превыше любви.

Д и о г е н. Ты — не Диоген.

Г и п п а р х и я. Это правда: я не Диоген. Я — женщина — сухая ветка. Люди живут не только для любви. А я высохла потому, что жила только для любви.

Д и о г е н. Почему ты так непримиримо говоришь об этом? Любовь — это твоя идея, так же как идея свободы — моя.

Г и п п а р х и я. Разве ты не видишь, что эта идея меня погубила?

Д и о г е н. Все великие идеи губят, Гиппархия. Ради идеи я покинул друзей и вернулся в свою бочку.

Г и п п а р х и я. В ту ночь это была наша бочка.

Д и о г е н. Потому что между моей и твоей идеей установилась гармония. (Вдруг горячо.) Вот оно что! Я пересмотрю свои заметки о музыке, геометрии и астрономии. Кажется, я ошибался, как последний глупец. Послушай, я сегодня вторично говорю о гармонии, а сам писал, что это чушь. Надо же так чудовищно заблуждаться!

Г и п п а р х и я. Может, ты ошибался и в других вещах.

Д и о г е н. Я ошибаюсь только в несущественном. В конце концов, какое людям дело до того, полезны ли музыка, геометрия, астрономия. Главное, что они существуют.

Г и п п а р х и я. Диоген, если ты скажешь мне «останься», я останусь. Навсегда.

Д и о г е н. А Кратес?

Г и п п а р х и я. Кратес поймет. Он всегда меня понимал.

Д и о г е н. Больше меня?

Г и п п а р х и я. Да, больше, Диоген. (С отчаянием.) Прошу тебя, на коленях умоляю, скажи мне «останься»!

Д и о г е н. Гиппархия, как ты думаешь: ведь это музыка, геометрия и астрономия открывают нам гармонию внешнего и внутреннего мира? Мне надо изменить все, что я написал. Правда заключается как раз в противоположном.

Г и п п а р х и я  смотрит на него с безграничной любовью и молча удаляется. Диоген начинает яростно чесать свою бороду, как обычно, когда сталкивается с противоречивыми мыслями. Приближаются остальные.

(Делает им знак уйти.) Сегодня я хочу побыть один.

Все удаляются.

(Медленно выходит на авансцену. У него затуманенный, странный взгляд.) Мы бредем, словно слепые, по миру мимо света, отдавая себе в этом отчет лишь тогда, когда попадаем во тьму. (Рассеянно, невидяще смотрит в одну точку.) Когда я ушел с твоим плащом на плечах, я сделал ошибку, понимаешь, такую же ошибку, как и тогда, когда мы занялись изготовлением фальшивых денег. Я пустился на поиски человека и не понимал, несчастный, что каждый человек может быть именно тем, кого я ищу. Меня окружают люди, красивые и некрасивые, дураки и мудрецы, люди, которые, сами о том не зная, сколотили для меня бочку. В ней я буду жить и лелеять свою идею о свободе. Эти люди причиняют мне зло или покровительствуют мне, любят меня или ненавидят, потому что я такой же, как и они. Этих людей я искал, старик, не зная о том… Почему ты позволил мне поверить, будто можно прожить без людей? Почему, отец? Я по глупости ушел и сейчас вернулся туда же, откуда ушел и должен буду вновь уйти. Почему ты вернулся, шут, тупица, глупец, туда же, откуда однажды ушел? Я вернулся иным. Каким иным? Духовно богаче? О нет, я бы сказал, духовно беднее. Ты хвалишься, что любишь людей, а не смог полюбить человека, одного человека. Это не имеет никакого значения: идея любви — это моя заслуга. Идея? Что делать с идеей в этой пустыне? Сначала ты убил в себе все чувственное и существенное и превратился в человека-идею. Платон, опять ты пристаешь ко мне со своими глупостями? Не хочу тебя оскорблять, но ты, Диоген, бессмысленно растратил свои силы на этой земле, потому что не знал, чего хочешь. Зато теперь я знаю. Что знаешь, человече, что ты знаешь? Я знаю, что ошибался. И что ты будешь делать? А с какой стати мне надо знать все заранее? Зачем мне надо становиться рабом самого себя, рабом знания и своей виновности? Почему бы мне не жить, чтобы получить знания? Прошу тебя, оставь меня в покое. Позволь мне самому разобраться! Я знаю каждый свой шаг. Я пойду за ними. Эй, Кратес, Пасифон, вернитесь! Гиппархия! Люди, вы мне нужны, слышите?! Я признаю, что вы были правы… Нельзя жить как собака… И ты, Платон, был прав… Люди, если вы не придете, то я приду к вам… Да, да, вот в чем истина! Меня одолела гордыня, но… Ты… Не оскорбляй меня больше: я этого не вынесу. Да нет же, Диоген, я не хотел тебя оскорбить. Ты просто устал, вот и все.

Темнеет, становится холодно. Диоген кутается в плащ. Вдалеке показывается  ж е н щ и н а, которая предложила Диогену постель на всю жизнь. Диоген ее не видит. Женщина приближается.

Иосиф Нагиу

ВСЕГО ЗА ОДИН ВЕЧЕР{118}

Пьеса в трех действиях

Перевод М. Малобродской

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

(в порядке появления на сцене)

Марку Онофрей, 55 лет. Поседевший мужчина, выглядит старше; тип скромного, добродушного ученого, который провел жизнь в провинции и ни к чему другому не стремился. Спокойный, порой рассеянный.

Лия, 22—23 года. Журналистка, приехавшая из Бухареста за материалом для репортажа.

Петре Онофрей, 24 года. Сын Марку.

Оана Онофрей, 50 лет. Добродушная, благовоспитанная, во многом похожа на Марку, как обычно бывает после долгой совместной жизни.

Мелания Онофрей, 20—22 года. Дочь Марку.

Сосед, чья внешность и возраст не имеют значения.

Джеордже Онига, 55—56 лет. Производит впечатление крепкого мужчины в расцвете сил. По-видимому, привык властвовать, подвержен резкой смене настроений.

Шофер, 45—50 лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Большая гостиная в провинциальном доме, с множеством дверей. Внутренняя лестница, на площадке которой две двери ведут в комнаты детей. На столике, поставленном вплотную к стене у входа, нераспечатанная почтовая посылка. Л и я  сидит в кресле, держа стакан. М а р к у, несмотря на ее протестующий жест, наливает ей пиво из бутылки. Оба молчат. Марку время от времени подходит к окну и вглядывается в вечернюю темноту. Доносящиеся порывы ветра и шелест листвы говорят о том, что за огромным окном — старинный сад, какие бывают в провинции.

Слышится скрип калитки, раздаются приближающиеся шаги на веранде, за окнами кто-то поворачивает выключатель. Резкий свет выхватывает из темноты контуры громоздких старых деревьев, плетеное кресло. Едва различимый силуэт скрывается в соседнем доме, лицо Марку сводит странная гримаса. Успокоившись, он снова принимается ходить.

М а р к у. Который час? (Ходит по комнате, потом торопливо.) Я некоторым образом всегда зависел от времени. И так всю жизнь — то острая нехватка времени, то ожидание. Моя профессия ученого, исследователя требовала быстрейших результатов, что характерно для нашей эпохи повышенных скоростей; мое же прошлое, мои воспоминания о борьбе и подполье — все это связано с ожиданием. В окопах, где я охранял тайный склад оружия, и в подпольной организации, когда готовили восстание… А сейчас я снова жду — жду своего друга Онигу, которого не видел — опять время! — лет десять, если не ошибаюсь…

Из комнаты Мелании доносятся звуки скрипки.

Л и я (глядит вверх и прислушивается). Кто там играет?

М а р к у. Моя дочь, Мелания. Учится в консерватории. Нынешняя молодежь все больше тяготеет к искусству. Повсюду встречаешь художников, актеров, поэтов и прочих «мастеров абстрактного», если можно так выразиться. И это значит, что жизнь становится лучше. Даже если некоторые из этих молодых строят из себя непонятых гениев.

Л и я. А какими они были в ваше время?

М а р к у. Во времена моей молодости? Тогда воевали в окопах.

Лия подносит руку к чемоданчику, хочет включить магнитофон.

Нет, нет… Что вы делаете? Я же вас просил. Я еще не готов к интервью. Знаю, вы за этим приехали из Бухареста, но, видите ли, я очень эмоционален, эта аппаратура внушает мне страх. Подождем немного, хорошо? Пока приедет Онига… Может быть, его присутствие меня успокоит. (Его осеняет мысль.) Знаете что? Лучше вам сделать репортаж о нас обоих. Обо мне и об Ониге.

Л и я. У меня определенное задание: взять интервью у ученого, у выдающегося исследователя в области сельского хозяйства Марку Онофрея.

М а р к у. Что плохого, если вы возьмете еще одно интервью у строителя? Никак не пойму… Вместо одного интервью вы привезете два, получится перевыполнение плана.

Слышится шум автомобиля.

(Устремляется к окну и возвращается разочарованный.) Представьте себе, я волнуюсь, как ребенок. До чего же смешно! Еще пива?

Л и я. Нет, спасибо, я уже много выпила.

М а р к у (наливает ей). Подождем… Я вам уже говорил, что во время войны я охранял склад в горах. На протяжении многих месяцев Онига был моей единственной связью с внешним миром… Там я научился ждать.

Л и я (показывает на посылку у двери). А это что?

М а р к у. Понятия не имею. Как ни странно, я не знаю. Адрес на посылке — наш, но никакой фамилии не указано; вот я и не стал ее вскрывать, подумал, что кто-нибудь решил разыграть меня. Друг, которого я жду, — человек известный, но он любил иногда пошутить. В молодости по крайней мере у него была такая привычка. Раньше послать какой-нибудь сюрприз, чтобы напугать. Вы знаете сказку про змея, который возвещал о своем приходе, бросая раньше палицу?

Л и я. Раньше чего?

М а р к у (удивленно). Раньше чего? Сам не знаю! Помню, что палица ударялась о ворота не то крепости, не то замка… (Пауза.) О складе в горах было известно только мне и Ониге, одному товарищу из Центра — его имени я не знал — и еще генералу, который умер от того, что натер ногу сапогом; он любил сапоги из тонкой кожи, начищенные до блеска, и из-за этого умер — натер ногу, и там, в горах, дело дошло до гангрены, он и скончался. Таким образом остались мы с Онигой да еще тот товарищ, имени которого я не знал и, как ни странно, до сих пор не знаю!.. (Отпивает из стакана глоток, затем с удивлением.) Это не пиво!

Л и я (пробует). Действительно… Не пиво!

М а р к у (рассматривая пивную бутылку). Правда ведь? Что же это? (Пробует снова.) Это — ром… (Удивленно.) Каким образом в пивной бутылке оказался ром?

Л и я. Это не ром, а «Рон…», «Рон Кейни», поверьте уж мне. Его полагается пить гораздо меньшими дозами.

М а р к у (отводит стакан от рта). Да?.. «Рон Кейни»!

Л и я. А ваши дети? Где они учатся?

М а р к у. Петре — на юридическом… а теперь… он злится. Не спрашивайте почему. Я могу только предположить, что его выводит из себя визит Ониги. О Мелании я вам уже говорил. Скоро поедет за границу. Ее пригласили на фестиваль камерной музыки в Зальцбург… Нет… нет… В Эдинбург… постойте, что-то в этом роде… или Мариенбад.

Л и я. В Мариеибаде — кинофестиваль.

М а р к у. Правда? Может быть, Рошфор? (Присвистывает, ставит стакан на стол.) Действительно, это довольно-таки крепкий напиток. А вы еще хотите взять у меня интервью… Почему именно у меня? Нет ли здесь ошибки? Я живу как все…

Л и я. Ошибки у нас бывают, но в данном случае все верно… Вам что, так трудно признать, что вы незаурядная личность?

М а р к у. Ах вот вы как… Все дело в том, что я не очень-то люблю о себе говорить… Разве это проявление неучтивости?..

Л и я. Нет, скорее всего — скромности…

М а р к у. Петре утверждает, что это хуже чем скромность… Мой сын считает, что из-за этой черты характера моя жизнь не удалась… Что я мог бы достичь гораздо большего, если б повседневно заботился о самоутверждении. Вы меня понимаете? Но я никогда не стремился к чему-либо особенному, хотел быть лишь тем, кем являюсь: скромным ученым, приносящим пользу окружающим. Впрочем, вряд ли я мог бы стать кем-нибудь еще… Зачастую моя голова уподобляется счетной машине, там жужжат цифры, формулы… Даже здороваться забываю… (Смеется.) Вот Онига, тот совсем другой, но, как ни странно, его манера поведения тоже не устраивает Петре… Онига в некотором роде — полная противоположность моей «отрешенности», и тем не менее там, в окопах, мы прекрасно ладили, великолепно дополняли друг друга. (Пауза.) В газетах много писали о нашем подвиге в горах!.. (Пауза.) Я собирал все газеты и хранил, вероятно потому, что был молод и гордился этим подвигом. (Пауза.) Собирал я, может быть, еще и потому, что Онига после той аварии находился в больнице, а я ждал, пока он поправится, чтобы вместе заняться каким-нибудь делом. Я вам говорил, что Онига попал в авиационную катастрофу? Итак, я покупал по два экземпляра каждого номера, чтобы дать Ониге комплект, когда он выпишется из больницы. Он выписался, но не успел ко мне заехать, его срочно направили на какую-то далекую стройку… Он слал мне письма, извинялся, утверждал, что приедет и мы долго не будем расставаться.

Пауза.

Л и я. Налейте мне, пожалуйста, еще немного.

М а р к у. Пейте на здоровье, представьте, что вас обслуживает бармен в буфете телецентра. (Пауза.) Вы говорили, что пишете и комментарии к фильмам. Над каким фильмом вы работали перед приездом сюда?

Л и я. Над фильмом о сталактитах… и сталагмитах. О терпении. Идея комментария — сходство людей со сталактитами и сталагмитами. Глупый комментарий! (Какое-то время прислушивается к упражнениям Мелании.) А если он не приедет?

М а р к у (удивленно). Онига?!

Л и я. Как бы там ни было, я должна вернуться двенадцатичасовым ночным поездом. Можно отсюда позвонить в Бухарест?

М а р к у. Конечно. Вот телефон. (Ведет ее в соседнюю комнату.)

Их силуэты видны сквозь старинную стеклянную стену, отделяющую гостиную от столовой. Улыбаясь, М а р к у  возвращается со стопкой газет. Медленно, как зачарованный листает их, его взгляд выражает радость. Вдруг появляется  П е т р е, будто он все время находился на сцене. Не вынимая рук из карманов кожаной куртки, молча смотрит на отца. У него вид раздосадованного человека, который неоднократно присутствовал при этой сцене, сам ее не одобряет, но ничего поделать не может. Марку поднимает глаза и видит его. Чуть улыбаясь, продолжает заниматься газетами. Берет несколько из них, хочет показать сыну, затем нетвердой рукой кладет на место и начинает снова их перебирать. Просматривает. Его взгляд выражает множество чувств: укор, страх, усталость, нежность, одержимость, гордость, любовь, стыд… Оба молчат. Из соседней комнаты тихо, монотонно доносится голос Лии. П е т р е, взглянув в комнату, где виден силуэт Лии, исчезает так же незаметно, как появился. М а р к у  уходит. Раздается звонок. Входит  О а н а, нагруженная покупками.

О а н а. В этом доме некому дверь открыть. (Смотрит вверх, прислушивается к упражнениям Мелании.)

Л и я (появляясь из соседней комнаты). Разрешите вам помочь?

О а н а (с симпатией). Милая моя, разрешать-то разрешаю, да что толку? Все пакеты неразрывно связаны между собой. Иначе я не смогла бы их дотащить до дому. Лучше пройдите в ванную и приведите в порядок ресницы. Тушь стерлась. (Присвистывает от удивления при виде бутылок.)

В дверях появляется  М а р к у, покашливает. Л и я  направляется в ванную.

(Выкладывает покупки.) Надо надеяться, я не зря закупила весь рынок.

М а р к у. Ониге всегда нравилось, как ты стряпаешь.

О а н а. С тех пор прошло немало времени. Да и у него прибавилось… (Воздерживается от язвительного слова.) Я хочу сказать, он прибавил в весе, и в должности его повысили. Постарел. А с возрастом люди становятся привередливыми.

М а р к у. Но он же мой ровесник. И ты прекрасно знаешь, что я никогда не был привередливым.

О а н а. Ты ешь все, что тебе подадут, потому, что ты молод и останешься молодым до последнего вздоха. И знаешь почему? Ты просто-напросто не успеваешь стареть… Ты так занят, настолько поглощен своей работой, что забываешь о самом главном. (Смеется.) Интервью готово?

М а р к у. Я отложил беседу до приезда Ониги. Может быть, девушка возьмет интервью у нас обоих. (Довольно посмеивается.) Правда, это хорошая и полезная идея? Два старых товарища по оружию!..

О а н а. А она согласна?

М а р к у. Она еще не знает… Думает, что я в плохой форме и поэтому откладываю интервью. (Смеется.)

О а н а. Отодвинь, пожалуйста, пиво.

М а р к у. «Рон»… Я отодвину, но это «Рон»… если бутылке можно присвоить название ее содержимого.

О а н а. Где Петре?

М а р к у (с легким отчаянием в голосе). Не понимаю, что с ним творится. Как только он узнал, что приезжает Онига, перестал со мной разговаривать. Не выходит из своей комнаты.

О а н а. Ты с ним поругался…

М а р к у. Вовсе нет… Он просто злится. Вот недавно он неожиданно явился сюда, я в это время просматривал газеты. Когда я поднял глаза, то увидел его взгляд. В нем была ирония. Не знаю, чем ему мешают мои газеты. По-моему, его раздражает, что я сохраняю их, листаю иногда. (Чуть улыбается.) Он говорит, что я листаю свое прошлое. Допустим, это так… Но я не пойму, почему он злится за то, что я люблю свое прошлое, дорожу своими воспоминаниями…

О а н а. Не против твоего прошлого он настроен… Он относится к нему с уважением, но опасается, как бы ты не превратил это прошлое в миф…

М а р к у (удивленно). Как бы я не превратил в миф то, что являлось для меня всем?.. Да у меня на это и времени не хватило бы. (Пауза.) Значит, потому он…

О а н а. Вероятно, потому… Когда он перестанет этого опасаться, думаю, что и твои газеты не будут ему мешать.

М а р к у. Он стоял и глядел на меня, как на маньяка. Затем внезапно исчез, так же, как появился.

Пауза.

О а н а (закончившая наконец сортировку покупок). А ты здесь пил и морочил голову девушке сказками про войну.

Марку делает странный жест.

(Смягчает тон.) Которые рассказывают детям на сон грядущий. Это ты умеешь.

Мгновение они смотрят друг на друга не двигаясь, улыбаясь каким-то воспоминаниям. Из ванной комнаты приходит  Л и я.

М а р к у (хватает кипу газет, чтобы унести в соседнюю комнату, проходя). Там, в горах, было очень холодно. И вьюга. Ясные дни выпадали крайне редко. Но зато ударял такой мороз, что нельзя было отделить одну банку консервов от другой даже штыком. В сильные морозы мы тесно прижимались друг к другу, чтобы согреться. (Выходит.)

О а н а (улыбаясь). Он такой же человек, как мы все. Но у него слишком много воспоминаний. Впрочем, у кого их нет! Я тоже, помню, в те годы все ждала весточки от него; я тогда была беременна Меланией; изредка спускался с гор Онига и сообщал мне, что Марку здоров. (Берет несколько пакетов и направляется на кухню.) Я должна приготовить что-нибудь поесть, Онига может явиться с минуты на минуту. А поездка возбуждает аппетит… (Выходит.)

Почти тотчас же в дверях появляется  М а р к у, подходит к Лии. Он несколько смущен.

М а р к у. Жена считает, что мы затеяли слишком большую суету, чтобы принять Онигу. Но разве это не естественно? Чего стоит дружба, если мы не в состоянии пойти на жертвы во имя ее? (Спокойно.) У вас есть друзья?

Л и я (уклончиво). Не знаю… Иногда есть, иногда…

М а р к у. Не понимаю!.. Друг — либо он у вас есть, либо его нет!

Л и я (коротко). Тогда — нет.

М а р к у. Это печально, не иметь друга.

Л и я. Я предпочитаю печаль другому чувству.

М а р к у. Какому?

Л и я. Чувству привязанности… Налагающему всевозможные обязанности.

М а р к у. А я люблю быть привязанным к кому-нибудь. И не считаю это обязанностью. Даже если, как вы хотели сказать, в подобной ситуации не может не возникнуть ощущения собственной зависимости.

Л и я. Я вижу, вы меня прекрасно поняли.

М а р к у. Понять-то я понял, но вы не правы. Мы живем среди людей, и никуда от этого не деться. Без друзей мы можем оказаться оторванными от всего… одинокими.

Л и я. А так вы чувствуете себя менее оторванным?

М а р к у. Ведь остается возможность диалога, не так ли?.. Убеждение, что ты все же не одинок…

Л и я. И вы не боитесь?

Пауза.

М а р к у. Бояться?.. Чего?

Л и я. Что вас могут предать.

М а р к у (глубоко вздыхает). Вы еще молоды, не можете понять, что иметь друга — это привилегия. Мы живем в преходящем мире и не можем себе позволить отречься от самого главного. Очень важно, когда есть человек, о котором думаешь, которому при случае придешь на помощь. Чтобы этот человек понял тебя, если ты чем-то недоволен или совершил ошибку.

Л и я. А почему надо совершать ошибки?

М а р к у. То у тебя неприятности, то тебе нездоровится… А еще можно ошибиться как раз тогда, когда надо на чем-то сосредоточиться, а ты думаешь…

Л и я. О своем друге.

М а р к у. Право же, вы шутите? Пауза.

Л и я. Да, я пошутила. (Ходит по комнате, заглядывает за ширму.) А здесь что?

М а р к у. Выход в сад.

Л и я (удивленно). У вас и сад есть?

М а р к у. Теперь он не наш. Сосед его отсудил. Вот мы и поставили ширму перед дверью в сад, чтобы его не видеть. Правда, мы сентиментальные провинциалы?

Г о л о с  Л и и (из-за ширмы). У вас и шезлонг есть. (По-видимому, она села.) Он удобный. (Пауза. Громче, чтобы было слышно.) Правда, что товарищ Онига повредил ногу во время аварии?

М а р к у. Я вам не рассказывал, как это случилось? (Громче, так как не видит Лию.) Мы вместе ждали самолета. Онига должен был лететь за новыми указаниями. Было холодно, как всегда в горах, и никакой посадочной площадки. (Пауза. Улыбается воспоминаниям.) Итак, мы все ждали, я уж думал, никто не прилетит, и вдруг мы услышали! (Пауза.) Услышали шум самолета, сигнальный костер оглушительно трещал, и на узкую горную тропинку опустилась этакая отчаянно дребезжащая жестяная махина…

Появившийся на прежнем месте  П е т р е  стоит прислонившись к стене.

(После короткого колебания продолжает так же громко, делая вид, что не заметил сына.) А знаете, как много железа нужно для самолета? (Пауза.) «Онига, — сказал я ему, — побереги себя, а то эту жестяную птичку малость поела ржавчина…». (Пауза.) Затем я узнал, что у них была вынужденная посадка и что он в больнице.

Пауза. Петре, медленно спустившись по лестнице, выходит на авансцену.

(Окидывает его взглядом.) Ты все еще злишься?

П е т р е (с отсутствующим видом). Ну и что, если злюсь?

М а р к у. Могу я спросить… почему?

П е т р е (с тем же безразличием). Можешь.

М а р к у (мягко). И я могу надеяться на ответ?

П е т р е (глядит в окно). А что тут отвечать?

М а р к у (после короткой паузы). Вот как!.. Значит, и спрашивать нечего? (Несколько раздраженный молчанием Петре.) В наш просвещенный век все ясно, по крайней мере в этом отношении, да?.. Все наши намерения, все наши поступки не нуждаются в объяснении. (Наливает себе в стакан.) Как в шахматах — ходы противника выдают его намерения, так?

П е т р е (скучающе). Зачем нам?..

М а р к у. Зачем нам спорить? Это ты хотел сказать? (Торопливо, как обычно, когда нервничает.) Что в наше время порядочный человек задает вопрос не затем, чтобы получить ответ, а просто ищет повод для спора, так? (Рассуждает дальше.) И что я нарочно пристаю к тебе как банный лист, почему, мол, ты злишься, что тебе не нравится в Ониге?

П е т р е. Но я его даже не знаю.

М а р к у. Вот-вот! Ты его даже не знаешь! Чем же он тебе не угодил?

П е т р е (резко, но бесстрастно, как прежде). Я хотел бы, чтобы ты меня не пичкал всякой всячиной.

М а р к у. Подумать только, как он разговаривает!..

П е т р е. Чтобы мне не читали нотации по любому поводу — когда я пришел домой, когда ушел из дома, почему я поступаю так, а не этак, почему я не сделал того-то…

М а р к у (сдержанно). Ладно… ладно…

П е т р е. Не хочу видеть этой суеты, когда выхожу из своей комнаты. Хочу иметь возможность сделать хоть один шаг, не боясь испортить что-то, специально приготовленное к приезду великого строителя и друга Ониги; выпить хоть чашечку кофе, не опасаясь нарушить запас, приготовленный к приезду великого строителя и друга Ониги.

Пауза.

М а р к у (радуясь некоторому перемирию). Выпьешь что-нибудь? Кофе?

П е т р е. А Онига разрешит? (Продолжает, несмотря на недоуменный взгляд Марку.) Какого он мнения о Брижитт Бардо?

М а р к у (стараясь успокоить его). Он считает, что она постарела. Актриса она хорошая, но постарела.

П е т р е. Вот наконец точка, где наши мнения с ним сходятся.

М а р к у. На этом все сходятся.

П е т р е. Да, но главное — это его мнение. (Иронически.) Мне всегда нравились люди такого рода… Волк-моралист!.. Берется авторитетно судить о жизни других, но вряд ли может быть судьей своей собственной жизни. Требует от других того, на что сам, вероятно, не способен. Как это приятно!.. Просто великолепно!..

М а р к у. Откуда тебе знать, каков он, Онига? Что тебе взбрело в голову? Он никому не стал бы предъявлять требований, идущих вразрез с его убеждениями. Надо же такое придумать!

П е т р е. А как же? Я вот учусь на юридическом, а собирался подавать документы в Институт физкультуры. Это мне было по душе, хотя я не рассчитывал стать знаменитым, как Нэстасе{119}… Но я мог по крайней мере попытать счастья. Так нет же, пришлось поступить на юридический, — он тебе позвонил и сказал, что это весьма перспективная профессия.

М а р к у. В этом отношении он был прав. То есть в этом отношении тоже.

П е т р е. Он всегда прав.

М а р к у. Он мой друг. Мы вместе сидели в окопах. (Торопливо.) И Мелании он может оказать содействие.

П е т р е. Теперь я начинаю понимать!.. Ты очень занят и решил, что Онига как раз располагает достаточным временем и энергией, чтобы прийти на помощь Мелании…

М а р к у. Ничего ты не понимаешь… Мне жаль тебя, мальчик!

П е т р е. Как знать, с его энергией и связями он еще, чего доброго, сделает из нее великую скрипачку…

М а р к у. Ты ничего не понимаешь и горячишься… Только это и умеешь…

П е т р е. Да, это я умею… А ты, разве ты немного не витаешь в облаках?.. И частенько отстраняешься от повседневных дел?.. Я понимаю, ты человек незаурядный, ученый, твоя работа тоже особенная, ты пользуешься уважением окружающих, и, чего греха таить, я тебе даже завидую… Но все это не освобождает тебя от обязанности время от времени спускаться на землю, где живет наша семья и где ты возложил на маму решение всех вопросов, хотя иной раз действовать надо было именно тебе… Хотя бы история с этим несчастным садом, куда сейчас нам даже ступить нельзя, поскольку это собственность соседа. Явись ты тогда в суд, и сад принадлежал бы нам. Но как раз в тот день, когда слушалось дело, тебе приспичило задержаться в лаборатории, а когда ты опомнился, сосед по решению суда уже был хозяином сада.

М а р к у. Зачем тебе сад?..

П е т р е. Не знаю… Просто так, из принципа… у всех соседей есть сады. Так принято в любом… городе…

М а р к у. Договаривай. Ты ведь хотел сказать — в любом провинциальном городке, правда?.. Ты понятия не имеешь, Петре, как много значит для меня этот город. Для моих исследований… Что бы ты ни говорил, он для меня — все. Это мой мир…

П е т р е. Куда наконец соизволил пожаловать Онига. Строитель!.. Человек, для которого изложить принципы типового строительства все равно что для нас — пошевельнуть мизинцем.

М а р к у. Мой бывший боевой друг.

П е т р е (передразнивая). С войны сорок четвертого. Со второй мировой войны. После которой пришел мир. Длительный мир!

М а р к у. С тобой невозможно серьезно разговаривать.

Слышится шум, Л и я  выходит из-за ширмы.

Л и я (виновато). Вообще я хотела выйти на веранду, но…

П е т р е. Вас бы ожидал сюрприз. (Отчетливо.) Знаете, нашу дверь на веранду забили гвоздями.

Л и я. И, вероятно, это сделали не вы.

М а р к у (прерывая разговор). Кто хочет выпить что-нибудь?

П е т р е (продолжает). Я всегда восхищался людьми, которые все понимают с полуслова. Вы, кажется, относитесь к их числу. (Неясно, серьезно ли он говорит или посмеивается над ней. Он часто разговаривает в такой манере, и это свойственно его сложной, противоречивой натуре — он то серьезен, то склонен к пародированию.) Что же вы думаете по этому поводу?

Л и я (нерешительно). Во всяком случае, если мое присутствие вам помешало…

М а р к у. Не беспокойтесь. Ваше присутствие — приятное явление в этом доме. Но я ведь задал вам вопрос… Разве виночерпий не предлагал вам налить?

П е т р е. Отец, дай же ей ответить!

М а р к у (подает Лии стакан). Пейте, девушка… пейте. Это ром. Кубинский ром.

Л и я. Ответить?.. По поводу чего?

П е т р е (с легкой иронией). По поводу сада. Не так уж важно, чтобы вы ответили, но это представляет интерес с принципиальной точки зрения.

Л и я. Почему именно я должна ответить?.. Извините, но мое присутствие здесь…

П е т р е. Вот-вот!.. Много лет я не мог понять, почему мне не нравятся некоторые фильмы и репортажи. Посмотришь их, и затем кажется, что они говорят: «Извините нас, но наше присутствие здесь»…

Л и я (чуть раздраженно). По-моему, всем должно быть ясно: не надо рассчитывать на то, что кинематограф и актеры разрешат все ваши семейные неурядицы. (Прежним тоном.) Извините меня, но я сказала то, что думаю.

М а р к у (с удовлетворением). Вы очень хорошо сказали… Прекрасно.

П е т р е (чеканя слова). И — тогда — вы — лишь — снимаете — их — на — пленку.

Л и я. Что?

П е т р е. Неурядицы. Вы их не разрешаете, а только снимаете на пленку.

Л и я (после короткой паузы). Я сожалею, что стала свидетельницей спора, который меня не касался.

М а р к у. Касался, не касался, принимайте все как есть. А вот Петре не всегда надо принимать всерьез.

П е т р е (раздумывая, продолжать ли разговор). Это, пожалуй, так. Меня не волнует телевидение. И поставим на этом точку.

М а р к у (довольный). Наконец-то!.. Я хочу, чтобы сегодняшний день был прекрасным днем. (Смотрит на настенные часы и присвистывает от удивления.) Уже скоро… Пойду к Оане. А насчет интервью мы договорились, да? Вы берете два.

Л и я. Раз вы так настаиваете, то возьму одно.

М а р к у. Одно??!

Л и я. У приятеля, которого вы ждете. Первое уже готово.

М а р к у. Как?

Л и я (разводит руками). Магнитофон все-таки был включен.

М а р к у (сначала пораженный, затем с восхищением). Ничего не скажешь… (Идет к двери.) Как бы вы тут не растерзали друг друга!.. (Выходит.)

Продолжительное молчание.

П е т р е (глядя на Лию). Отправляется в двенадцать часов.

Л и я. Что вы сказали?

П е т р е (вызывающе). Поезд. Ведь вы не хотите опоздать на поезд?

Л и я (соглашаясь с тем, что ее поняли). Откровенно говоря, не хочу.

П е т р е. Вас, вероятно, ждут в Бухаресте. И у вас ощущение, что здесь вы зря теряете время.

Л и я (не включаясь в игру). Неужели? (Возвращается к сути дела.) Правда ли, что ваш отец охранял склад оружия в горах вместе с…

П е т р е (с досадой). Да… да… да… И не спрашивайте меня, почему я сыт по горло этой историей. Я думаю, что отец стал идолопоклонником, хотя не признается в этом… Не видеть человека много лет и сохранить по отношению к нему ту же любовь, дружбу, преданность, восхищение. Чего ради? (После короткого молчания, возобновляет атаку.) Вам двадцать три года, правда?

Л и я. Почти.

П е т р е. Жених есть?

Л и я (утвердительно, но не очень уверенно). Возможно.

П е т р е. Он работает на телевидении, да?

Л и я (держа стакан у рта). Ага… (Пауза.) Что вы еще хотите узнать? Какие сигареты он курит?.. Какие галстуки любит? Вам ведь надо лишний раз доказать свою проницательность и подчеркнуть дурной вкус ваших ближних мужского рода.

П е т р е. Все это я и без вас знаю: он курит «Снагов» или «Мэрэшешть»{120}, а раза два-три в неделю покупает пачку иностранных сигарет, чтобы пустить пыль в глаза, не так ли?.. Да, это так, ответите вы. Ваше спокойствие меня удивит, более того, раззадорит, и я скажу, что для самолюбия посредственного мужчины вполне достаточно пускать пыль в глаза один-два раза в неделю.

Л и я. Вам этого было бы недостаточно.

П е т р е. Знаете, что мне в вас не нравится? Излишняя самоуверенность. И уверенность во мне. То есть уверенность, что этот пока еще туманный диалог потечет по определенному руслу. Вот вы сидите в кресле и будто говорите: «Пойдет такой-то кадр из такого-то фильма. А сейчас последует реплика номер пять из диалога «внезапно влюбившегося сердца».

Л и я (смеется). Или «ария возбужденного петуха».

П е т р е (бросает на нее растерянный взгляд, хочет нагрубить, но передумывает). Да… что-то в этом роде. (Резко меняет стиль разговора.) Не могли бы вы сойти с королевского трона известных и скучных ритуалов, которым вы подчиняетесь в силу соображений о наивысшей пользе, слегка отдающих снобизмом?.. Зачем? А затем, что я тоже, может быть, скажу что-нибудь интересное… неожиданное, смешное даже… Или мне удастся удачно сострить, черпая вдохновение в ваших красивых коленках и в интеллекте, который от них исходит. (Этот стиль разговора ему вдруг наскучил, и он поправляет себя, как режиссер на репетиции трудной сцены.) Нет, нет, нет! И это избито!.. Лучше я вам буду отвечать на любые вопросы насчет отца. (Цитирует, больше для себя.) «Надеюсь, я не испортил настроение госпоже Эллиот».

Л и я. Что это?

П е т р е. Реплика из глупой пьесы. Она мне нравится, потому что абсолютно бессмысленна.

Л и я. Вы часто бываете в театре?

П е т р е. Всякий раз, когда портится телевизор.

Л и я. Извините меня. Ответ достоин вопроса. Я немного устала. Дорога сюда, это ожидание…

П е т р е. Зато ожидание увенчается успехом. Когда придет Онига, вы явитесь свидетельницей встречи Буффало Билла{121} и его брата по крови Виннету{122} в пенсионном возрасте. Встреча с гиканьем, кострами, плясками на вершинах Скалистых гор, которые наконец электрифицированы совместными усилиями этих двух людей.

Л и я. Вы довольно забавно пародируете. Не помню, в каком фильме я видела такой персонаж.

Петре делает жест отвращения.

Вы довольны?

П е т р е. Откровенно говоря, я уже сожалею, что паясничал. «Это была минута хорошего настроения; вообще-то мой критический склад ума не становится достоянием посторонних, но я сделал исключение, потому что сначала вы мне понравились». Следует цитата в цитате: «То было благоухающее дуновение чувства, но аромат развеялся и скука вновь захватывает владение, где начертано мое имя». (Кланяется.)

Л и я (смеется, «представление» Петре сняло с нее напряжение). Почему вы так часто пародируете? И зачем столько цитат? Зачем вы так торопитесь?

П е т р е. Если бы я хотел произвести впечатление, я сказал бы, что это печать века. Но я не хочу… Какие сигареты вы курите?.. Не говорите «Кент», у меня их нет. Если любите «Снагов», возьмите. Сегодня не тот день, когда у меня водятся иностранные сигареты.

Л и я. И тонкий и резкий. Теперь бы вам еще стать симпатичным.

П е т р е. Я не актер театра или кино.

Л и я (шутливо). Тем не менее вам все время хочется нести околесицу. Или изрекать: «Надеюсь, я не испортил настроение госпоже Эллиот». (Серьезно.) Видите, и у меня иногда появляется желание гикнуть.

Пауза.

П е т р е (опасаясь возможного сентиментального перемирия). Не хотите ли организовать на пару союз по гиканью и выкрикам?

Л и я. Совсем не остроумно…

П е т р е. Вопрос остается в силе.

Л и я. Я ценю вашу искренность, но найдите ей другое применение.

П е т р е (растерянно). Извините. Как это понимать? Что у вас действительно есть жених?.. Что вы мать четверых детей, из коих двое — близнецы — родились в поезде, в то время как вы снимали на пленку встречу профсоюзной делегации из Ютландии? Что вы любовница какого-нибудь начальника отдела эстрады и что он, как всякий скромный женатый мужчина, очень ревнив?.. Удивительное дело: одной простой фразы, брошенной наугад без особой цели, хватило, чтобы у вас сработали все защитные рефлексы. Поверьте, я не сделал ни одного ядовитого намека.

Л и я. Ни одного?

П е т р е. Я чист как… слеза. (Разражается смехом.)

Л и я (тоже смеется). Ну ладно.

П е т р е. Помиримся?

Л и я. Разве мы были в ссоре? (Пауза.) Вы очень забавная личность. У вас какой-то запутанный ход мыслей, неожиданные ассоциации, и все только затем, чтобы не казаться банальным… Да еще эта манера изводить собеседника, пародируя излишнюю чувствительность и прочие… сентиментальности… Собственно говоря, кого вы ненавидите или презираете и откуда такая сила ненависти?.. Какие враги обошлись с вами так жестоко, что вы не забываете нанести удар, даже если разговариваете с девушкой?..

П е т р е. Я и враги!.. Разве вы не слышали? У меня нет никаких проблем, мое будущее обеспечено, передо мной открыты все пути, и не только подъездные пути, уверяю вас. Кого же я могу ненавидеть при данных обстоятельствах? Сожалею, но должен вас разочаровать: ваша интуиция на сей раз вам изменила. Вот к чему приводит поспешное диагностирование. Изучайте меня не спеша и внимательнее… Надеюсь, вы разглядите живого человека.

Л и я. Мне кажется, я все же права. Не забудьте, у меня глаз наметан. Я вас хорошо понимаю, но не могу заключить в определенные рамки. Очень уж вы неугомонны.

Петре, довольный, отвешивает поклон.

Тем не менее я хочу составить себе о вас мнение.

П е т р е. Встретимся еще. Если я к тому же смогу вам быть полезным для интервью…

Л и я. Опять вы за свое?..

П е т р е. Ладно, ладно… Я перестану изображать из себя пресыщенного сердцееда: «Знаешь, милая, вновь открылся танцевальный зал. Не пойти ли нам туда в четверг после обеда? У них три саксофона и великолепный ударник — такого даже в «Красном и Черном» нет. Паркет натерт до блеска, так что скольжение обеспечено. Сведение счетов, драки и лузганье семечек в холле рядом с туалетом».

Л и я. Ну и ну!.. А это у вас откуда?

П е т р е. Вы забываете, что я прохожу практику в Бухаресте, в суде. Можно продолжать?

Л и я. Нет, хватит.

П е т р е. Тогда что дальше?

Л и я. Я уже говорила, что не до конца разгадала вас. Я еще не знаю, что вы за человек. Чего вы хотите…

П е т р е (раздраженно). Чего я хочу?.. Бог ты мой!.. По крайней мере три тысячи раз мне задавали этот вопрос!..

Л и я. И вы каждый раз злились?

П е т р е. Нет. (Сразу становится серьезным.) Всего один раз. Знаете когда? Когда я сам себе задал этот вопрос. А знаете почему? (Пауза.) Я где-то читал о человеке, который решил в одиночку пересечь океан на лодке, но отказался от своей затеи, будучи почти у цели. Махнул рукой на славу и на деньги, заявив, что не хочет нанести оскорбление морю. Он говорил, будто одиночество нельзя превращать в состязание. И это после того, что он долгие месяцы плавал один и видел только звезды. Когда я об этом прочитал — а надо сказать, и мне, как всем смертным, свойствен инстинкт состязания, хотя бы с точки зрения оценки результатов, — так вот, прочитав это, я ощутил гордость, будто сам продолжил плавание… Вы удивлены, что я вам все это говорю?.. Вы ведь меня спросили, чего я хочу от жизни. И я, как тот человек, многое понял и скажу вам, что жизнь нельзя превращать в состязание. (Смягчившись, смеется.) Вот я вам и ответил… Впервые. Может быть, мне следовало бы поблагодарить вас за это. Но я могу только сказать (очень спокойно, мягко): «Надеюсь, я не испортил настроение госпоже Эллиот».

Л и я (помолчав). Послушайте… в этой истории с лодкой нет намека на Онигу? В том смысле, что он превратил жизнь в состязание?

П е т р е. Не знаю… Возможно. (После некоторого колебания.) Не могу поверить в дружбу между отцом и Онигой, в такую, какой она выглядит сейчас. Понимаете, я студент, и кроме того, чему меня учат на факультете, я и сам, несмотря на мое пристрастие к пародированию, составил себе представление о том, каким должен быть настоящий человек. Я хочу сказать, что у меня тоже есть друзья, сокурсники, и я могу распознать, кто чего стоит. (Возвращается к прежней теме.) Я чувствую… Я уверен…

Л и я. В чем вы еще уверены?

П е т р е. Что Онига не приедет.

Л и я (удивленно). Не приедет? Почему?

П е т р е. Не такой он человек. Он появляется только тогда, когда можно извлечь какую-нибудь выгоду. А в этом плане наша семья не представляет для него интереса. Отец работает в другой области… А дружба… (Машет рукой.)

Л и я. Вы действительно очень плохого мнения об Ониге… Почему?

П е т р е. Потому, что я его знаю…

Л и я. Вы его знаете? Я и не подозревала…

П е т р е. Я был у него… В прошлом году. Однажды, после занятий, я вдруг решил его повидать… Не спрашивайте почему, допустим, это было внутреннее побуждение. Мне было интересно, какую мину он состроит, когда перед ним появится сын его друга Марку Онофрея. Я рассчитывал, что мое имя — Петре Онофрей — сразу извлечет его из скорлупы «ответственного лица». А он даже не пожелал меня видеть. Вышла секретарша и объявила, что у товарища Ониги совещание.

Л и я. Может быть, она сказала правду.

П е т р е. Какое там… Вот и сейчас… Сообщает о приезде и заставляет себя ждать, как звезда эстрады. Думает поразить нас своим появлением. Но меня не так-то просто поразить. Если мне захочется поглядеть на звезд, то поеду в Бухарест, там гастролирует квартет «Гоулден Гейт». Вот и весь фокус… (Пауза.) Вам нравится этот ансамбль?

Л и я (рассеянно). Да…

П е т р е. А мне — нет.

Неожиданно гаснет свет.

Л и я. В чем дело?

П е т р е. Короткое замыкание. Оставайтесь на месте и ждите, пока снова станет светло. (С легким раздражением, иронией.) Не удивляйтесь.

Л и я. Вы ничего не можете сделать?

П е т р е. Я?

Л и я. Да.

П е т р е. А что я могу сделать?

Л и я. Включить свет… Пролить свет на это состояние ожидания.

П е т р е. Какой свет?

Л и я. Которым обеспечивает ваш город предприятие по снабжению газом и электричеством.

П е т р е (разражается смехом). Ну его к…

Л и я (оскорбленная). Я попрошу.

П е т р е. Извините.

Л и я. Пожалуйста.

Вдруг оба начинают смеяться, слышен их хохот. Через некоторое время они уже смеются друг над другом. Молчание.

П е т р е (уверенно). У вас нет жениха.

Л и я (безразлично). Почему вы так решили?

П е т р е. Вы не рассердились, когда я не очень лестно отзывался о нем. (Смеется, довольный своей «системой».)

Л и я. Вы все же не хотите попытаться исправить освещение?

П е т р е. Мне очень приятно так, рядом с вами. Вы знаете, я мог бы вас поцеловать. В темноте, без свидетелей, даже без уверенности, что это было наяву… Вот мы вместе здесь ждем, и наше молчание равноценно…

Л и я. Нет, прошу вас.

П е т р е (снова пародируя, на одном дыхании). Не знаю, понимаете ли вы меня, но в это мгновение мне кажется, что мы помимо нашей воли подвластны определенным законам и наши поступки приобретают особый смысл.

Л и я. Вы часто произносите подобные речи? Часто вам приходится сидеть наедине с девушками, когда электричество выходит из строя?

П е т р е. Знаете, о чем я думаю? Что, если мне поехать с вами в Бухарест?.. А?.. В самом деле?

Л и я. Вы никогда не умолкаете?

П е т р е (удивленно). Вот, молчу… Не произнесу ни единого слова… Если и вы не будете разговаривать, это все равно что мы поцелуемся. Нет… пожалуйста не говорите ничего… Это подарок, который я у вас прошу. Теперь я не шучу…

Л и я. Вы не заставите меня молчать… Вы не заставите…

Продолжительное молчание. Зажигается свет, оба сидят чинно, положив руки на колени. Некоторое время они не двигаются, затем Петре встает со стула.

П е т р е (с отвращением). Как это нелепо… У меня даже не хватило смелости… (Смотрит наверх, где появилась Мелания.) А вот и дочь Черной Тучи. До сих пор она играла на скрипке. (Снова пародирует.) Вскоре она отправится на машине, извергающей дым, в многоэтажный вигвам, где ее будет слушать множество людей. Своей игрой она прославит племя апачей.

М е л а н и я (кивнув Лии). Что, Петре, все споришь?

П е т р е. Вопрос в стадии изучения, сестренка… Как на тебе отразился перерыв в освещении?

М е л а н и я. Онига не приехал?

П е т р е. Жди, приедет он!.. Как всякий уважающий себя человек, он явится в последнюю минуту. До чего скучен этот неизменный церемониал. На его месте я прибыл бы первым и позабавился, наблюдая подготовку к моему приему. Или вовсе не приехал бы, подался бы по ошибке на какой-нибудь остров Гвадалахары{123}.

М е л а н и я. В Гвадалахаре нет островов.

П е т р е. Тогда на Гваделупу… Не в том суть, просто пора отменить условности, этот ложный церемониал. (Немного помолчав, снова идет в наступление.) Я несколько раз смотрел кинохронику. Наибольшее впечатление на меня произвели кадры, где ветер колышет хлеба, а в углу видно крыло самолета и рука оператора. (Умолкает, наблюдает за произведенным эффектом.) Продолжать?.. И эпизод, где показан сборочный цех, где фигурируют гигантские котлы и станки, но люди, то есть именно те, кто их создал, отсутствуют. А в комментарии подчеркивается идея величия этих огромных и очень нужных вещей. (Умолкает, у него слегка усталый вид. Нервно оглядывает девушек и, словно опасаясь, что Мелания заговорит с Лией, становится между ними лицом к Лии.) Не пугайтесь, мадемуазель, хочет сказать моя дорогая сестренка, вообще-то он не чокнутый. Нет, он не чокнутый. (Будто цитирует Меланию.) Он страдает манией ораторского величия, позаимствованного из пьес, но, если не считать, что он порой принимается кричать, он не приносит вреда окружающим. Мы к нему привыкли и не слушаем его. Я говорю, мы привыкли… А он к себе не привык. Вот уж двадцать четыре — обратите внимание: двадцать четыре года, как он предается этим утомительным и неблагодарным упражнениям без какой-либо конкретной пользы, и, если не считать, что он вызубрил тексты нескольких законов и научился восклицать: «Ох, надеюсь, я не испортил настроение госпоже Эллиот!», можно сказать, что его старания ничего ему не принесли. (Будто разговаривая по телефону.) Да… Ему двадцать четыре года. Что у него еще?.. Белая рука с пятью пальцами, сударь. И еще одна белая рука с пятью пальцами, сударь. И этими руками, стоит ему захотеть… (Будто гладит воздух рукой.) Простите? Вы спрашиваете, что он делает? Пока ждет. Чего ждет? Ждет господина Онигу… И ждет, пока он сам к себе привыкнет. Мудрецы утверждают, что с годами это проходит, и быть может, они правы, ведь какие-нибудь двадцать-тридцать лет — пустяки, если тебе выпадает великое счастье вновь увидеться со старым другом, которого ты продолжаешь ждать и любить, сколько бы времени ни прошло, как в устарелом мелодраматическом фильме, который смотришь в пыльном кинозале, заполненном молчаливыми, сентиментальными зрителями… (Кладет воображаемую трубку на рычаг, девушкам.) Вы заметили, что самые ярые любители кинематографа — слабые, заурядные люди? Их неумолимо влечет к сказочному миру, они горят желанием отдать все внимание большим, панорамным экранам и оказаться в нереальном мире, окружающем повседневность… (Умолкает, переводит дух. Затем, словно актер, прорепетировавший свой номер.) Ну как, неплохо?.. (Рассерженный оттого, что ему не отвечают.) Говорите же, завистницы, правда ведь, неплохо? (Глядит широко раскрытыми глазами на Лию, которая хранит молчание. После минутной растерянности, Лии, резко.) Ну давайте, стегайте меня, скажите что я паяц, провинциальный Гамлет, жалкий провинциальный Гамлет.

Л и я (бесцветно). Как монолог это совсем неплохо. Но, как любой монолог, он был субъективным и грешил преувеличениями. Но о монологах: или — хорошо, или — ничего…

Петре бледнеет, словно ему отвесили пощечину. Подносит руку к лицу, размышляя, как быть дальше.

Знаете, что мне кажется странным?.. Я приехала в этот город, чтобы взять интервью у выдающегося ученого, а все наперебой преподносят мне факты, идеи, мнения о жизни, даже об искусстве, — все, за исключением того, ради которого я приехала. (Пауза.) Но сказанное мною не значит, что я не слушала вас со всей серьезностью и с чувством юмора, на который я способна. (Молчит, но понимает, что необходимо еще что-то сказать.) А за те несколько минут, когда вы были самим собой, я вам благодарна.

П е т р е (обезоруженный). А ты что скажешь, сестренка?..

М е л а н и я. Стоило ли передразнивать отца ради этой глупой инсценировки?

П е т р е (стоя прямо, неподвижно). Ты права, сестренка!.. Прости меня… (Смеется, разглядывая свою руку.) Это была инсценировка. Белая рука с пятью пальцами!.. Как глупо! Чтобы наказать себя, я удаляюсь… (Уходит танцующей походкой, в дверях оборачивается к Лии.) Не принимайте меня всерьез. Я пошутил. Увидимся еще? (Исчезает.)

Продолжительное молчание. Лия подходит к столу и принимается листать старые газеты Марку.

М е л а н и я (несколько секунд глядит в окно, затем в задумчивости). Скоро должен приехать Онига. Мне всегда было интересно узнать, как он выглядит… (Немного поразмыслив.) Он влиятельный человек, правда?

Л и я. Да.

М е л а н и я. Значит, при желании ему ничего не стоило бы мне помочь, не так ли?

Л и я. Вероятно.

М е л а н и я (торопливо, без тени смущения). Не следует меня осуждать. Ведь вырваться из провинциального города так трудно! Иногда — просто невозможно. А я не хотела бы похоронить себя здесь на всю жизнь, стать учительницей музыки… Я много трудилась, пока научилась прилично играть, а теперь я обязана сделать все, чтобы завоевать свое место в жизни, не так ли?.. И если кто-нибудь может мне помочь в этом, я не вижу смысла ломаться…

Л и я. Скажите мне, что Петре не поделил с Онигой?

М е л а н и я. С чего вы это взяли?

Л и я. Все эти иносказательные тирады… эти беспредметные нападки… Извините… можете не отвечать…

Пауза.

М е л а н и я. По правде говоря, мы ждали от него помощи… Это было давно… очень давно… сразу после войны. Здесь была линия фронта, город несколько раз переходил из рук в руки, и ничего, ни одна балка, ни одно окно не уцелели, дом оказался непригодным для жилья, да и саду досталось…

Л и я. И Онига вам помог?

Мелания не отвечает.

В дверях незаметно появляется  О а н а. Понимая, что ее не видят, хочет дать о себе знать, но, передумав, стоит неподвижно и слушает.

М е л а н и я. Как вам сказать… Должен был бы помочь. Думаю, что именно поэтому Петре злится на Онигу, хотя никогда не признался бы. Вот как было дело: дом оказался разрушенным, и отец послал Ониге письмо, обрисовал наше положение и попросил выручить нас. В ту пору Онига уже был ответственным работником в области строительства, и, пожелай он послать несколько машин с материалами и людей, все отремонтировали бы в кратчайший срок. (Отвечая на недоуменный взгляд Лии.) Создалась странная ситуация — они не виделись со времен войны, и это было первое письмо, которое написал ему отец… письмо с просьбой… (Пауза.) И Онига ему не отказал, но и не помог. Ответил ему, и в письме между прочим, да, между прочим говорилось, что он понимает все его трудности и готов помочь, как водится между друзьями, но только если эта помощь ему очень нужна. Потому что, видите ли, строительные материалы предназначены для других целей, но он готов сделать исключение, только лишь если эти материалы нам нужны позарез… И просил отца написать еще письмо.

Продолжительная пауза.

Л и я. И ваш отец не написал.

М е л а н и я. Нет, не написал. Худо-бедно сами вышли из положения. (После продолжительной паузы, другим тоном.) Теперь он приедет.

О а н а (будто только что вошла). Пойдемте в ту комнату. Стол накрыт, ждем только Онигу…

М а р к у (появляясь на секунду). Пойдемте… Пойдемте… (Исчезает.)

М е л а н и я (развеселившись). Будто мы готовимся к праздникам!.. (Выходит в соседнюю комнату.)

Л и я (остается, листает газеты). Они очень давние.

О а н а. Военного времени. Марку не может с ними расстаться. Будто среди этих выцветших листов бумаги запрятана его молодость. Вам это, вероятно, покажется смешным, но порой и я считаю, что каждый человек одержим желанием оставаться вечно молодым или бессмертным. Любой человек. Самый незначительный. А там, в горах, Марку и Онига, пока они воевали, были близки к бессмертию! (Нежно, мечтательно улыбаясь, будто рассказывает сказку.) Какой-то миф или народная сказка утверждает, что люди после смерти не могут кануть в небытие, что их душа остается над дверью крыльца, охраняя дом, где они жили. Остается вместе с семьей. Вместе с жизнью. Но чтобы невидимая, прозрачная душа оставалась рядом с теми, кого она любила, да еще чтобы никто ее не заметил, не ощутил ее присутствия, — вот чего я никак не возьму в толк. (Некоторое время глядит вдаль. Затем резко берет Лию за руку.) Ну пойдемте… Пойдемте же.

Обе уходят в столовую. Минута тишины, затем появляется  П е т р е.

П е т р е (поглядев им вслед, с досадой). Какая наивность! (Подходит к окну и смотрит на вечерние огни.)

Тишина. М а р к у  приходит из столовой, оглядывается вокруг, затем своей характерной, какой-то нерешительной походкой приближается к столу и обнаруживает там несколько газет из своей коллекции. Берет их и, прижимая к груди, несет к шкафу и кладет на место. Затем направляется в столовую. По дороге останавливается у столика в углу, где лежит посылка, рассматривает ее.

М а р к у (сам с собой). Безукоризненно упакована… Интересно, что там может находиться?..

П е т р е (стоя около ширмы). Мы, вероятно, узнаем последние…

М а р к у (не удивленный присутствием Петре). Тем не менее ничего не стоит ее вскрыть!

Петре глядит на него с жадным любопытством.

(Смущенный.) Почему ты на меня так смотришь?

П е т р е (удивленно). Как?

М а р к у. Как-то странно… Будто ты разглядываешь что-то незнакомое.

Несколько секунд они смотрят друг на друга не двигаясь. Вдруг раздается звонок.

(С суетливой радостью.) Слышишь… Это он!.. Он!..

П е т р е (торопливо и тихо, будто боится, что его услышит звонивший). Право же, отец!.. Почему ты воспринимаешь его таким, каким он был когда-то, и упорно не хочешь видеть его таким, каким он стал сейчас… Проявляешь к нему чрезмерное уважение, весьма тягостное, когда речь идет о воспоминании.

М а р к у. Иначе нельзя… Он мой друг.

Снова раздается звонок.

(Направляясь к двери, кричит.) Приехал! Оана!.. Слышишь?.. Онига приехал.

О а н а  появляется на пороге. За ней  М е л а н и я  и  Л и я.

П е т р е (который успел выглянуть в окно). Нет… Это сосед!..

М а р к у. Сосед?!!

П е т р е (победоносно шествует к двери и распахивает ее). Прошу вас…

Нерешительно входит  с о с е д. На нем широкое пальто, в котором он выглядит очень неуклюжим; кажется застенчивым, стыдливым.

С о с е д. Извините за беспокойство… (Достает из кармана листок бумаги.) Вам телеграмма. Мне передал ее почтальон, когда я шел домой. А я поднялся к себе и забыл вам ее принести.

Марку берет телеграмму и распечатывает.

О а н а (успокаивая соседа). Ничего, ничего, не надо волноваться.

С о с е д (настаивая). Понимаете… Я поднялся к себе, принялся за чтение и совсем о ней забыл. (Очень смущен.)

О а н а. Не огорчайтесь. Бывает.

С о с е д. Да, но видите ли!.. Если бы не положение, создавшееся из-за сада… Мне не хотелось бы, чтоб вы думали, будто я это сделал нарочно. (Хочет удалиться и вдруг высказывает то, что его мучает.) Знаете, я давно хотел вас спросить, почему вы не выходите… (жест в сторону окна) в сад… Я весь день на работе, прихожу усталым по вечерам, у меня нет желания сидеть на воздухе, сразу заваливаюсь спать. (Смущенно смеется, будто устыдившись какой-то глупости.) Вообще-то… вся эта старая история оказалась… сущей ерундой. Может быть, забудем ее? Тем более что я… (Доверительно.) И цветы стали вянуть. Одним словом, как хотите, но цветы пропадают, жаль ведь… Ну вот, я ухожу. (Быстро идет к выходу. Оборачивается.) Извините меня, пожалуйста, за беспокойство… А насчет сада — подумайте еще… (Выходит.)

П е т р е (передразнивая его). Извините меня, пожалуйста, извините меня, пожалуйста, но цветы пропадают, жаль ведь…

О а н а. Он, может быть, от чистого сердца…

П е т р е. Разве ты не поняла, чего ему надо? Теперь он хочет, чтобы мы ухаживали за его цветами… Какое лицемерие…

М а р к у (сложив телеграмму, кладет ее на стол; хрипло). Он не приедет… Не может приехать. В другой раз…

П е т р е (удовлетворенно смеется). Этого следовало ожидать.

О а н а. Петре!

П е т р е. Петре! Петре!.. Вечно вы меня одергиваете… Но сейчас я ни в чем не виноват. (Поворачивается спиной.)

Марку подавлен полученным известием.

М е л а н и я. В детстве я больше всего любила рождество. Не так сами праздники, как подготовку к ним. Отец брал меня с собой в лес, за елкой; в этом я видела что-то прекрасное, величественное, и мороз и метель были нипочем, раз уж привозили с гор красавицу елку. А сейчас у меня впечатление, будто я возвращаюсь из леса, но без елки.

О а н а. Ты уже не ребенок, Мелания. Тебе пора привыкать к поездкам, откуда возвращаются без елки.

Пауза.

Л и я (решительно). Я должна идти.

О а н а. Но ужин готов.

П е т р е. Ее поезд уходит через полчаса. И она не хочет опоздать.

Л и я (собирается уходить). До свидания.

О а н а. Всего хорошего.

М е л а н и я. До свидания.

Л и я. До свидания, Петре.

П е т р е. Я провожу вас.

Лия направляется к выходу.

М а р к у (будто только что вспомнил). А посылка… Вы не берете ее с собой?

Л и я (удивленно). Но это же не моя посылка. (Поняв всю нелепость предложения Марку.) Почему именно я?

М а р к у. Потому что, оказывается, это вовсе не сюрприз Ониги. (Пауза.) И все-таки Онига мог бы… (Снова подходит к посылке.) Что же это? (Смотрит на Меланию.) Ты не знаешь, как она сюда попала?

Продолжительное молчание.

И ты, Петре, не знаешь?

П е т р е. Нет.

О а н а (нерешительно). И все-таки…

М а р к у. И все-таки — что?

О а н а. Почему ты решил, что это сюрприз Ониги?

М а р к у. Что же это еще могло быть? (Хочет подойти к посылке, но останавливается.)

М е л а н и я (резко). Я поднимусь к себе.

М а р к у. Иди… Не беспокойся. (Подумав.) Стало быть, это не сюрприз.

О а н а. Потому что Онига не приехал. Не смог приехать.

М а р к у. Но почему он не смог приехать? (Испугавшись своей горячности, возвращается к посылке.) Меня больше выводит из себя то, что никто не знает, как здесь оказалась эта посылка. Кому она нужна? Кто просил ее присылать? (Помолчав, раздраженно.) Отвечай же, я спрашиваю… (Кричит.) И не говори так много об Ониге.

О а н а (устало). Бывают вещи, существующие помимо нашего желания.

М а р к у. Неужели?

О а н а (устало объясняет). Бывают вещи, которые ты ни у кого не просишь, ты их не желаешь, и вдруг выясняется, что надо считаться с их существованием.

М а р к у. Да… Но они не должны стоять на первом плане. Они не должны мешать тебе делать то, что хочешь… Ведь прежде всего это наш дом, не так ли? Здесь мы прожили долгие годы, не так ли?

О а н а. Так. Здесь мы прожили долгие-долгие годы. Но вот сейчас… (Запинается.)

М а р к у (помогая ей). И сейчас — это наш дом… Все об этом знают. Он представлял и представляет, как бы сказать, уверенность в завтрашнем дне. Мы заработали это право честным трудом. Особенно сейчас… у нас есть это право… Право жить счастливо в родном доме. Радоваться ему. Приглашать друзей.

С улицы слышен шум затормозившего автомобиля. Пауза. Хлопанье дверки машины. Петре идет к окну.

Онига?..

П е т р е. Да.

Все словно окаменели, за исключением  П е т р е, который демонстративно выходит из комнаты, как только появляется  О н и г а. Старые друзья смотрят друг на друга. Свет постепенно гаснет.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

В комнату входят  М а р к у  и О н и г а. Вскоре появляется  О а н а. Онига молчалив, задумчив. Марку почти все время смеется, он счастлив, слегка под хмельком.

О н и г а (волочит правую ногу, плавно передвигает ее, пытаясь скрыть — весьма успешно — свое увечье. Во всем его облике чувствуется уверенность, властность, говорящая об отсутствии каких бы то ни было комплексов). Спасибо тебе, друг. Эти фотографии доставили мне большое удовольствие. Я был тощим в те времена.

М а р к у. Доходягой, вот кем ты был. (Весело смеется.)

О н и г а. Только снег да пули. Не пойму, как мы выжили.

М а р к у. Честное слово, Онига, гляжу я на тебя, и не верится, что ты наконец-то здесь.

О н и г а. Право же, я не мог вырваться раньше. Вот и сегодня шофер думал, что совещание затянется, и послал телеграмму. Едва успел ее отправить, а я уже спускаюсь по лестнице, чтобы поехать к вам. Надеялся прибыть до телеграммы. Но вместо того, чтобы исправить ошибку, я вспугнул эту девушку из газеты, не сказал ей и двух слов. (Удивленно.) Ты говоришь, она хотела со мной побеседовать?

М а р к у. Брось, не волнуйся.

О н и г а. Нет, меня это волнует.

М а р к у. В ее профессии такое часто случается.

О н и г а. Я отказался дать ей интервью. Почему бы это? (Искренне удивлен.)

М а р к у. У тебя своя личная жизнь.

О н и г а. У меня нет личной жизни.

М а р к у. Как?

О н и г а. Одни капризы. (С любопытством.) Между прочим… Ты говоришь, Петре отправился вслед за ней?

М а р к у. Поехал на твоей машине.

О н и г а (довольный). Тогда все хорошо. (Оглядывается вокруг.) Ты счастлив, Марку?

М а р к у (застигнутый врасплох). Да.

О н и г а (осмотрев комнату и поглядев на Оану). Еще бы…

М а р к у. Я бы покривил душой, если б не сознался, что порой испытываю огорчения.

О н и г а (не обращая внимания на его слова). С такой семьей! Знаешь, вы все такие же. Как тогда. Ничуть не изменились.

М а р к у. Мы тоже изменились, Онига…

О н и г а (убежденно). Нет. Не изменились. И у вас красивые дети! (Торопливо, как бы между прочим.) Если им что-нибудь понадобится…

М а р к у (тем же тоном, почти одновременно). Возможно, Мелания скоро поедет на гастроли в Федеративную Германию. Есть еще кое-какие трудности, но…

О н и г а. Да что ты!

М а р к у. Сюда приезжал какой-то импресарио, и, как говорится, она произвела на него большое впечатление.

О н и г а. Ничего удивительного.

М а р к у (смеется, отвергая намек). Нет… Не думай, что из-за… Она очень талантлива.

О н и г а. Верю… Верю…

Натянутое молчание.

Я в этом отношении не могу похвастаться. Нечем. (Вдруг, помрачнев.) Я болен, Марку! Скоро умру.

М а р к у. Что на тебя нашло!.. Не успел к нам приехать и… (В необузданном порыве.) Ты даже себе не представляешь, как я рад твоему приезду.

О н и г а. Так всегда говорят гостям.

М а р к у. Нет, нет… Твое присутствие имеет для нас гораздо большее значение, чем ты думаешь… Знаешь, Онига, дети перестали верить в нашу дружбу!

О н и г а. Может быть, они правы. (Отвечая на изумленный взгляд Марку.) Столько воды утекло с тех пор!..

М а р к у (торопливо). Но я ждал тебя все время. Разве ты не писал мне, чтобы я тебя ждал?..

О н и г а (искрение удивленный). Я тебе писал, чтобы ты меня ждал?..

М а р к у (убежденно). Писал… У меня сохранились все письма… Ты просил оставаться дома и ждать тебя.

О н и г а (помолчав). У вас найдется что-нибудь выпить? (Марку, возвращаясь к прежней теме.) Я не смог приехать, Марку.

М а р к у (довольствуясь этим). Ничего, не беда.

Короткое молчание.

Как… твоя рана?

О н и г а. Не беспокоит. С тех пор я еще приобрел желудочное заболевание. Бесконечные совещания, нерегулярный режим питания… (Указывает на посылку.) Учтите, эта посылка не от меня.

О а н а. Марку утверждал, что ты хотел нам сделать сюрприз.

О н и г а. Когда-то я любил такие шутки. Но сейчас тут, видимо, какая-то ошибка.

О а н а. А если ошибки нет?

М а р к у (испуганно, с недоумением глядя на нее). А я-то что могу поделать?

О н и г а (смотрит на него с любопытством и интересом). Ты все тот же!.. Ничуть не изменился! Марку склоняет голову. (Снова смотрит на посылку.) Что бы там могло быть?

М а р к у (желая переменить разговор). Лучше поговорим о нас.

О н и г а. Видишь ли, последнее время я очень много думал о тебе… Ты — известный исследователь, у тебя красивая жена, талантливые дети… (Вздыхает.) Я тебе завидую!

М а р к у. Ты преувеличиваешь. Я живу как все…

О н и г а. По дороге к вам одна мысль не давала мне покоя.

М а р к у. Какая мысль?

О н и г а. Дело в том, что у меня есть сослуживец. Мой приятель, что ли… С некоторых пор он в какой-то растерянности. Он пришел ко мне посоветоваться, что делать в подобной ситуации.

М а р к у. Ты дашь мне сигарету?

О н и г а. Конечно… Конечно. (Достает из кармана пачку иностранных сигарет.)

М а р к у (берет одну). Английские?

О н и г а. Сделанные в Америке… Бывают и американские, изготовленные в Европе.

М а р к у. Рассказывай дальше.

О н и г а. Мой сослуживец посвятил всю жизнь своей профессии. Ему ничего не было нужно, кроме работы — работы в том широком смысле, какой он ей придавал. (Пауза.) Но вот настало время выйти ему на пенсию, и он оказался дома в полном одиночестве. (Задумчиво.) Петре и Мелания назвали бы это состояние сиротливостью. (Посмеивается.) Без жены, без детей… И тогда лишь он понял, что, несмотря на лихорадочно прожитую жизнь, он себя обокрал. (После продолжительного молчания.) И почувствовал он, что потерял ориентировку…

М а р к у. Ну и что?

О н и г а. Он пришел ко мне посоветоваться. Как должен поступить человек, который не знает уже, где север… (Пауза.) Что, по-твоему, я должен был ему ответить?

М а р к у. Понятия не имею… Что угодно… Чтобы он придумал свой север.

О н и г а. И шел в том направлении без колебаний?

М а р к у (просто). Да… Если он действительно намеревается идти на север.

О н и г а (помолчав). Я сказал ему то же самое… (Смеется.)

М а р к у. Твой приятель весьма наивный. В жизни все гораздо сложнее, чем в туристском походе. Если задумываться над подобными вопросами, ничего в жизни не добьешься. Сколько ему лет?..

О н и г а. Ну… Достаточно… (Смеется.) Ты прав, он наивен. Я рад, что наши мнения совпадают. (Оглядывается вокруг.)

М а р к у. Пойду за Меланией. (Собирается подняться по лестнице, но останавливается у перил.)

О н и г а (догадываясь о его намерениях). Только не надо опять упреков… Я не мог приехать к вам, потому что работал как вол… Нет города, где бы не возвышались дома, построенные мною. И поверь мне, они отнюдь не безобразны. Что ты так на меня уставился?

М а р к у. Просто смотрю на тебя… Говори еще… Меня… очень, очень интересует твоя работа, в настоящем и… в прошлом… (Готов вернуться.) Хорошо, если бы тебя послушал Петре. Может быть, он перестал бы так… (Умолкает.)

О н и г а. Пустяки… Ты же знаешь, я не люблю говорить о себе…

Марку с сожалением вздыхает.

Иди, старик, за Меланией… (Оане.) У вас хороший дом!..

О а н а. Был вначале… И верандой мы пользовались… Странная вещь, мы даже не знаем, как лучше — с верандой или без нее. Правда, у нас площадь была бы больше, Мелания смогла бы там заниматься, Марку — спокойно читать газеты…

Марку собирается уходить.

О н и г а. Погоди!.. Куда ты идешь?

М а р к у. Пойду позову Меланию. (Исчезает.)

О н и г а. Да… Мелании здесь нет…

О а н а. Думаю, она робеет перед тобой… Для нее ты мифическая личность, от прикосновения которой все превращается в золото…

О н и г а. А Петре?

О а н а. Жестокий и непримиримый. Всегда беспокойный. Если бы еще оставались неразведанные земли, он стал бы первопроходцем.

О н и г а (глядя вслед Марку). Знаешь, что меня в нем больше всего восхищает?

О а н а. Тебя в нем что-нибудь восхищает?

О н и г а. Святая наивность в его мироощущении. У него всегда свежее восприятие, он всегда полон энтузиазма. Откуда у него такая способность растрачивать себя, даже не сознавая этого?

О а н а. Способность растрачивать себя?

О н и г а. А вот дети — это большая радость… (Молчание.) У меня нет детей, я, кажется, уже говорил вам.

Пауза.

О а н а. Я хочу тебя кое о чем спросить.

О н и г а. Спрашивай.

О а н а. Что тебя сюда привело?

Молчание.

О н и г а (будто не слышал вопроса). Это — не самое главное. (Вдруг с теплотой.) Иногда мне дома скучно, чувствую себя очень одиноким, и тогда волей-неволей вспоминаю… Знаешь, Оана, порой и для меня все не так уж… (Умолкает.) Может быть, и для меня старая дружба… И этот приезд… (Пауза.) Но время…

Молчание.

Это называется тоска? (Смеется.) Ты знаешь, как мы боролись против буржуазной морали, против ловушек, которые расставляли перед нами — строителями нового мира, основанного на порядочности и гуманистических принципах? И вот сегодня то же слово… тоска… начинает поднимать голову, и некоторые из нас не отвергают его так решительно, как прежде, а, наоборот, считают, что своей упорной борьбой и трудом они завоевали право на какую-то долю тоски.

Молчание.

(Замечает изумленный взгляд Оаны.) К черту, я шучу… Последнее время я стал часто острить. Побеседуем о чем-нибудь другом. Приезд к вам растрогал меня, привел в состояние какой-то нелепой расслабленности и разного рода… (Машет рукой.) Впрочем, я уеду… Пребывание у вас не идет мне на пользу.

О а н а. Шутишь!.. Что скажет Марку?.. Ты же ему писал, что пробудешь у нас продолжительное время… (Резко.) Скажи, Онига… Почему ты писал ему на протяжении многих лет, чтобы он тебя ждал?

О н и г а (неожиданно сухо). Разве я писал, чтобы он меня ждал?

О а н а. Да… Писал, чтобы ждал. И что, когда ты приедешь, вы не так быстро расстанетесь. Почему?

О н и г а (глядя в пространство). Я не смогу пробыть долго… Я думаю, мне вообще не следовало приезжать. Я должен уехать…

О а н а. Хотя бы несколько дней…

О н и г а (удивленно). Несколько часов, и то было бы очень много… Даже одного часа не могу.

О а н а (не веря своим ушам). Один час? Зачем же ты тогда приехал? Не мог же ты приехать просто так, без причины, всего на один час!

О н и г а. Зачем я приехал… Может быть, у меня было кое-что на уме… (Несколько секунд пытливо смотрит на нее, затем примирительным тоном.) Не удивляйся. Меня ждут дела… Дома растут… Люди переезжают на новые квартиры, проектные институты разрабатывают проекты… а ты хочешь, чтобы я торчал здесь целую вечность. (Смеется, поглаживает ее по плечу.) Как продвигаются его исследования?

О а н а. Иногда мне кажется, что цель близка… Очень близка… Затем она снова отдаляется. Что поделаешь? Такова эта работа… научно-исследовательская.

О н и г а. Пусть форсирует… пусть форсирует… Ведь его могут обогнать! Что он теперь разрабатывает?

О а н а. Новый вид колоса… Более тяжелый… С большим количеством зерен и сокращенным периодом созревания…

О н и г а. Да… да… ясно. (Пауза.) Оана!.. Скажи, ты веришь?

О а н а. Во что?

О н и г а. В его исследования?

О а н а (с искренним удивлением). А как же?.. Разве может быть иначе?

О н и г а. Извини меня, но я сейчас представил себе его таким, каким он был на войне: он охраняет склад; война туда докатилась и проследовала дальше, а он все охраняет…

О а н а. Ты, конечно, не мог бы смириться с подобным положением вещей?

О н и г а (внимательно глядя на нее, резко). Видишь ли… Я не занимаюсь исследовательской работой, я строю. Знаешь, что я делаю, чтобы уменьшить процент риска?.. Выбираю себе людей. И это нелегко… (Смотрит на посылку.) Что бы там могло быть?

О а н а. Ты никогда ни на минуту не расслаблялся, даже шутки ради…

О н и г а (рассеянно, избегая этой темы). Тем более что… (Расхаживает по комнате, рассматривая на расстоянии посылку.) Знаешь… порой люди подобны этому предмету… Зачехленные во всякие условности, нераспознаваемые… (Смеется.) Невозможно понять, что прячется под этими оболочками. (Очерчивает рукой контур посылки.) И вот начинаешь ходить вокруг да около, вызывать на разговор, шутить, пытаешься казаться развязным, авось отпадет какая-либо условность и удастся заглянуть под одну из оболочек… Правда, иной раз тебе хочется действовать прямо, решительно разорвать все оболочки. (Делает жест, но сразу же останавливается.) За такую огромную ошибку пришлось бы тут же расплачиваться. (Садится в кресло.)

Наверху появляются  М а р к у  и М е л а н и я.

М а р к у (услышавший последнюю фразу). Я доложу вам, когда поступлю подобным образом… Что вам эта посылка покоя не дает?

О н и г а. Напишешь и мне, что в ней находилось… Меня разбирает любопытство. (Мелании.) Вы явились, мадемуазель? Я слышал, что вы передо мной робеете…

М е л а н и я. А если это правда?

М а р к у (удивленно, Ониге). То есть как — написать тебе?

О а н а. Онига скоро собирается уехать… Через час-два…

М а р к у. Уехать?.. Но он не успел приехать… Не верится. Онига, хотя бы несколько дней…

О н и г а (коротко). В другой раз… Сейчас я должен срочно закончить ряд работ… (Смеется.) Как знать… Может быть, последние работы…

М а р к у. Но нам надо столько сказать друг другу. К тому же я у тебя в долгу…

О н и г а. Брось, не беспокойся. Когда я уеду, ты утратишь это ощущение…

О а н а (недовольная тоном Ониги). Не понимаю. Это что, угроза?

М а р к у. Что за глупости ты говоришь, Оана… Какая еще угроза? От Ониги может исходить только хорошее… Мы ведь друзья, не правда ли?

О н и г а. И люди, Марку!.. Люди жаждущие…

М а р к у. Но перед тобой ром.

О н и г а (подумав). Ром?.. С некоторых пор я не пью. Разве что немного виски… Нужно было приобрести желудочное заболевание, чтобы появились изысканные вкусы… Виски у вас нет?.. Капли…

М а р к у. Оана!

О а н а. К сожалению, я об этом не подумала.

О н и г а (примирительно). Ничего… Я не буду пить…

М а р к у. Э, нет! Не для того ты ко мне приехал, чтобы проявлять умеренность…

О н и г а. Не волнуйся… Я побуду здесь еще совсем немного.

О а н а. В центре города есть бар, там продают виски.

О н и г а (торопливо). Поезжай на машине… Да, но ведь мой шофер уехал с Петре.

М а р к у (шутя). Не хочешь рома?.. Прекрасный напиток… Правда, после него болит голова… Но если голова у тебя крепкая…

О н и г а. Не стоит… Все равно я долго здесь не задержусь… Просто хотел выпить с вами стопочку… (Оане.) Еще не хватало тебе идти в центр.

О а н а (собираясь уходить). Пошлешь за мной шофера в бар. Мне доставит удовольствие вернуться на машине.

О н и г а. Хорошо… Если ты настаиваешь…

О а н а (объясняет). К центру ведет одна-единственная дорога.

О н и г а. Ты не обиделась?

О а н а. Я же сказала, что это доставит мне удовольствие.

О н и г а (тоном человека, которого поставили перед свершившимся фактом). Хотя, ради тех нескольких минут, пока я буду здесь находиться…

О а н а  быстро выходит.

(Смотрит на Марку.) Все та же…

М а р к у. Мне бы очень хотелось, чтобы ты не уезжал так скоро. Я до того поражен, что слов не хватает. Я столько должен тебе сказать…

О н и г а. Правда?.. А ты, Мелания, тоже хотела бы, чтобы я остался?

М е л а н и я. Думаю, что да.

О н и г а (оглядывает их, наслаждаясь атмосферой дружелюбия, в центре которой находится). А Петре? (Вспоминает.) Нет, у Петре есть все основания желать моего отъезда. Он считает, что я дурно обошелся с той девушкой…

М а р к у. Да что ты!.. Мы все тебя любим. («Шантажирует» его.) Если ты некоторое время побудешь у нас… (Не осмеливается высказать конкретную мысль.)

О н и г а (больше в шутку). Я еще не уехал… Подышу еще несколько минут воздухом этого дома, напоенным покоем… Погляжу вокруг. (Осматривается.) Знаешь что?.. Возможно, ты и прав. (Показывает на посылку.) А вдруг взорвется? (Видя, что Марку принимает его слова всерьез.) Я пошутил… пошутил… (Смеется.) Мой добрый Марку. (Мелании.) Ты бы вскрыла ее?

М е л а н и я (подумав). Если бы знала, что там скрипка Страдивари…

О н и г а (довольный). Так… так…

М а р к у. Послушай, Мелания, ведь…

О н и г а. Марку, ты же мне только что говорил, что она очень талантлива… (Мелании.) Ты сыграешь мне что-нибудь? Так просто, на прощание? Я не бог весть что в этом смыслю, но все же несколько раз был в филармонии. Знаете, людям моей профессии перепадают контрамарки…

М е л а н и я. Если я откажусь, буду выглядеть трусихой… (Первая поднимается по лестнице.)

О н и г а. Ты не идешь, Марку? (Встает.)

М а р к у. Я еще немного побуду здесь…

О н и г а  и  М е л а н и я  скрываются в комнате девушки. Марку мгновение стоит неподвижно, глядя им вслед. Через несколько секунд доносятся звуки скрипки. М а р к у  какое-то время слушает, затем направляется на кухню и исчезает. Пауза. Раздается шум, и появляется запыхавшийся, разъяренный  П е т р е. Он удивлен, что никого нет. Сверху льются звуки скрипки. Петре делает несколько шагов к лестнице, останавливается и оборачивается к шкафу, где Марку хранит газеты. Подходит, берет ключ со шкафа, сует в замочную скважину. Слышится шум, Петре кладет ключ в карман и отходит от шкафа. Из кухни выходит  М а р к у.

М а р к у. Ты прибыл?

П е т р е (глядя наверх, где комната Мелании). Что?

М а р к у. Ты успел?.. На вокзал… (Поясняет, поскольку Петре не перестает глядеть на дверь комнаты Мелании.) Ты поговорил с ней до отхода поезда?

П е т р е. Я ее не догнал… Поезд уже тронулся… Какой болван спроектировал вокзал так далеко от города?..

М а р к у. Ну ничего… Найдешь ее в Бухаресте.

П е т р е (пораженный). Разыскивать ее в Бухаресте? Зачем? Я должен был найти ее здесь… Вы отнеслись к ней, как самые… чуть ли не выгнали… А теперь продолжаете всякие инсинуации… (Раздраженный.) Лучше бы он не приезжал. (Кивком головы показывает на верхние комнаты.)

М а р к у (встревоженный, на одном дыхании). Знаешь что? Может быть, ты позволишь мне радоваться приезду друга, с которым мы вместе воевали, причем не в кинозале?

П е т р е (на миг смягчившись). Ладно, радуйся. А где мама?

М а р к у. Пошла за виски.

П е т р е (не веря своим ушам). За виски?

М а р к у. Да…

П е т р е. Ну и ну, госпожа Эллиот! Вот так эмансипация.

М а р к у (торопливо объясняет). Онига не пьет. То есть не пьет ничего другого… То есть не пьет, но если пьет… А вообще, какое тебе до этого дело?.. (Спокойнее.) У него больной желудок.

П е т р е. И виски лечит…

М а р к у (с досадой). Не лечит, но он хороший…

П е т р е (подводя итог). И ради этого он погнал маму из дома в такой поздний час.

М а р к у. Он обещал послать за ней машину.

П е т р е. Маму он отправил в центр за виски, а сам сидит в комнате Мелании и слушает музыку.

М а р к у. Он скоро уедет… (Внезапно решается проявить больше твердости.) А пока он будет находиться здесь, веди себя, пожалуйста, как цивилизованный человек.

П е т р е. В самом деле?

М а р к у (раздраженный). Да… И перестань прикидываться бунтарем, без всякой причины… И следи за своими выходками, не строй из себя судью, не закончив даже первый курс юридического. Ты смешон!

П е т р е. Говоришь, без всякой причины?.. Ты прекрасно знаешь, что причина есть.

М а р к у. Какая?

Молчание.

Видишь, тебе нечего ответить… Почему ты молчишь?.. Сам не знаешь… Почему не говоришь?

П е т р е. Потому что не могу.

М а р к у. Не находишь что сказать…

П е т р е. Допустим…

М а р к у. И ты принимаешься все ворошить, оспаривать, отрицать…

П е т р е. Может быть, это и есть способ поиска истины… Я не утверждаю, что он единственный… Хотя я не согласен, что я только и делаю, что поношу, оспариваю, отрицаю. (Пауза.) И я не могу не сказать, что не понимаю (переходит на более высокие тона), как человек, который объявляет себя твоим лучшим другом, мог на протяжении стольких лет не приехать повидаться с тобой, не оказал тебе помощь, когда было необходимо, и как ты мог пройти мимо всего этого с улыбкой на устах. С улыбкой на устах, будто ничего не произошло… Или будто он помог тебе… Ведь в прошедшие годы у тебя были большие трудности, тебе приходилось бороться на работе против различных конъюнктурных точек зрения чиновников от науки — трусов или приспособленцев, пока ты не добился лаборатории и не получил результаты, подтвердившие твою правоту… И, что ни говори, нам тогда приходилось не сладко, мы и сейчас ощущаем отголоски того напряженного периода, не так ли?.. И вот является человек, который при желании мог помочь нам построить приличный дом, мог помочь тебе спокойно вести работу и который много лет держал тебя в состоянии вечного ожидания, — является этот человек и, улыбаясь, спрашивает, как ты жил все эти годы, а ты, тоже улыбаясь, отвечаешь, что хорошо, мол, друг мой, очень хорошо! (Повторяет, захлебываясь от ярости.) Хорошо, друг мой, очень хорошо!.. Разве не так?.. Я могу это смело утверждать, несмотря на то, что я лишь около года учусь на юридическом…

М а р к у (после продолжительного молчания). Возможно, ты и прав. Впрочем, сегодня, сейчас я тоже могу сказать… Ты прав.

Пауза.

П е т р е. Ты это искренне?

М а р к у. Да, я даже завидую тебе… Как прекрасен возраст всеотрицания!

П е т р е. Иногда в этом возрасте можно очень многому научиться. Скажи, знаешь ли ты, каковы мои дела в институте последнее время?

М а р к у. Надеюсь, хороши… (Встревоженный.) Надеюсь, что ты не… Насколько мне известно, ты числился среди хороших, умных студентов.

П е т р е. Есть две градации. Как говорит Белиган в той американской пьесе: «Умный, самый умный, безумный»…

М а р к у. Представь себе, мне сейчас не до американских пьес.

П е т р е. Тогда возьмем другой вид сравнения. «Умный, менее умный»…

М а р к у. Я разговаривал с одним из твоих преподавателей. Он мне сказал, что ты не из самых лучших, потому что тебя это не интересует. Почему?

П е т р е. Сказать — почему?

М а р к у. Скажи.

П е т р е. Это произошло на занятии по психологии животных.

М а р к у. Вы изучаете и психологию животных?

П е т р е. Да, хотя это не «предмет первой необходимости», но что поделаешь, приходится готовиться к занятиям. А я чертовски хорошо подготовился именно по этому предмету. Накануне вечером я никуда не пошел, остался в общежитии… Так что понимаешь, как я хорошо знал материал и мне не терпелось увидеть, как вытянутся от удивления лица моих сокурсников, когда я буду отвечать… И вот до меня вызывают другого, моего близкого, я бы сказал, очень близкого друга… А он — ни в зуб… Ну ничегошеньки не знает… Помню, я пришел в уныние, вся моя тщательная подготовка казалась смешной, ничтожной, почти что бесполезной, и я понял, что, если я отвечу, это будет позором для меня, для всех нас… Я встал и попросил преподавателя вызвать меня в следующий раз, поскольку, мил, я не подготовлен к ответу. Может быть, так оно и было, раз мой лучший друг не знал материала… (Пауза.) Тебе интересно, ответил ли я безукоризненно на следующем занятии? Да, мы оба ответили без запинки, и преподаватель был в восторге.

Пауза.

М а р к у. Ты более чувствителен, чем хочешь казаться…

П е т р е (глядя на комнату, где находится Онига). И все же этот человек…

М а р к у. Опять ты за свое?

П е т р е. Я ему не верю… Почему?.. Вероятно, он что-то скрывает…

М а р к у. Ладно, не сейчас… Как тебе втолковать очевидную истину?.. Сейчас он ничего не скрывает. Приехал сюда повидаться со мной…

П е т р е. Он ведет себя излишне самоуверенно. Хочет произвести на нас впечатление.

М а р к у. Ни на кого он не хочет произвести впечатление, он всегда такой.

П е т р е. Посмотрим… (Садится в кресло.)

М а р к у. Не занимай кресло, здесь сидит Онига.

Петре раздраженно встает.

(Мягче.) Не понимаю, почему мы то и дело ссоримся… Если бы не твоя привычка все умалять… Правда, ты всегда этим грешил, но сейчас, с приездом Ониги, тебе совершенно изменило чувство меры.

П е т р е. Меня выводит из себя эта чрезмерная забота о старой дружбе… о вашей дружбе. На твоем месте я был бы осмотрительнее. Не знаю, как он вел себя когда-то, но сейчас он ведет себя весьма странно.

М а р к у. Что же ты мне посоветуешь?.. Отказаться от старого друга, с которым я связан всю жизнь? Так просто, всего за один вечер? Лишь потому, что его поведение тебе кажется странным?

П е т р е. Я только сказал, чтобы ты был осмотрительнее.

М а р к у. Осмотрительнее? Тогда позволь тебя спросить, как ты мыслишь свою дальнейшую жизнь? Как ты представляешь свое будущее, свой дом, если его не посетит твой друг и ты не посадишь его в самое удобное кресло?

Сверху доносится звонкий смех Ониги.

П е т р е (удивленно). Что там происходит?

Слышны неясные звуки, затем дверь комнаты Мелании внезапно открывается и появляется  М е л а н и я  рядом с  О н и г о й.

О н и г а (громко, непринужденно смеясь). Мелания, ты избалованный ребенок, но очень талантливый. А жизнь сурова, надо уметь постоять за себя, одного таланта мало.

П е т р е (не понимая причины доносившегося шума). Что там произошло?..

М е л а н и я (удивленно). Где?

П е т р е. Я слышал наверху шум.

Все смотрят на него с недоумением.

(Продолжает.) Что вы так на меня уставились? Был шум или нет?..

М е л а н и я. Был… (Глядит на Онигу, смущенная тем, что ей приходится рассказывать о каком-то незначительном эпизоде, затем продолжает.) Что могло произойти? Я играла на скрипке…

О н и г а (включается в разговор). Бах, Иоганн Себастиан Бах.

Мелания понимает, что ей не нужно больше ничего говорить…

(Глядит на Петре.) Ты вернулся, Петре?.. Надо мне пойти сказать шоферу, чтобы он поехал за Оаной в бар… (С досадой качает головой.) Думаю, она напрасно проделала этот путь… У меня не остается времени даже выпить рюмку.

М а р к у. Но, Онига…

О н и г а. Нет… нет… Время, «наш неумолимый страж», как сказал бы поэт. «Какой поэт?» — спросил бы Петре, чтобы загнать меня в тупик, и, клянусь богом, загнал бы. Но сейчас его мысли заняты другим… (Глядит на него с любопытством игрока.)

П е т р е (хмуро). Не это сейчас важно…

М а р к у. Нам нет дела до того, что для тебя сейчас важно.

О н и г а. Не будь таким строгим, Марку, не будь строгим… Дети тоже бывают правы. (Мягче, но не переставая играть.) Ты хотел знать, что произошло наверху. Я слушал музыку… (Переводит дух, объясняет.) Я сидел в кресле в ее комнате; я страшно люблю широкие, удобные кресла в комнате юного существа, люблю ощущать его свежее и в то же время робкое дыхание, пока я потягиваю кофе, приготовленный на электроплитке, которая часто потрескивает, когда нагревается тонкая спираль; и вот сидишь и слушаешь музыку, исполняемую на скрипке или пианино, музыка может оказаться сочинением Иоганна Себастиана Баха; а иногда слушаешь стихи или — почему бы и нет? — смотришь, как занимается балерина…

П е т р е (возвращается к теме). Итак, моя сестра играла…

О н и г а (смотрит на него с приятным удивлением, словно человек, имеющий на руках хорошие карты, когда увеличивается ставка). И прекрасно играла…

М а р к у (испытывает смущение перед Онигой, хочет прервать разговор). Угомонись, Петре!

О н и г а (грубо). Отвяжись ты наконец…

М а р к у (растерянно, будто получил удар в спину). Как?..

О н и г а. А вот так… (Мягче, понимая, что перегнул палку.) Мы с ним беседуем. И я не нуждаюсь в твоей защите.

Марку кивает, будто говоря: «Хорошо, друг мой, хорошо…»

(Продолжает, глядя на Петре.) Немцы сделали блестящее приобретение. (Указывая на Меланию.) Она великолепно играет… Если будет нужно, я помогу ей пробить себе дорогу. Такой талант нужно поддержать. Не так ли, Марку?

М а р к у (еще не опомнился от грубости Ониги и не знает, соглашаться ли или изображать из себя обиженного). Да… Мелании всегда везло… Есть люди, которым всегда улыбается счастье… Но в данном случае нам надо радоваться, ведь это счастье Мелании.

О н и г а. Правда ведь? (Смеется.)

Марку, пришедший в себя, тоже смеется.

П е т р е (не оставляя старую тему). А что же все-таки произошло?.. (Смотрит на сестру.)

О н и г а. Почему ты ему не скажешь, Мелания? Ты играла и была настолько поглощена музыкой, настолько далека от всего, что забыла о моем присутствии… Ничего тут удивительного нет, ты бесподобно играла… (Обращаясь к Марку, который согласно кивает.) Будто даже не она играла, а «зефир струил эфир». Так, что ли, говорят, Петре?.. Закончив играть, она, совершенно преображенная, собралась положить скрипку в футляр, подняла взгляд и, увидев меня, опешила… (Смотрит на Меланию.) От потрясения она уронила футляр, я вскочил, чтобы помочь ей, и получилась форменная свалка. (Смеется.) Клянусь богом, я тоже испугался. (Мелании.) Правда, ты испугалась, Мелания?

Мелания подтверждает кивком головы.

(Петре, естественным тоном.) Видишь?

П е т р е (с сомнением). Стало быть «зефир струил эфир», и вы для нее не существовали. До тех пор пока он не перестал «струить эфир».

О н и г а. Пока она не перестала играть… (Считает, что сказал все.) Мне нужно пойти послать шофера за Оаной, не то она способна вернуться пешком. Проводишь меня, Марку? (Выходит легкой походкой, глядя на Петре.)

Марку идет вслед.

П е т р е (Мелании). Теперь, когда он вышел, ты скажешь мне, что произошло?

М е л а н и я. Ты не можешь оставить меня в покое? Тебе совсем не подходит роль Мегрэ. Восстанавливай справедливость где тебе угодно, а меня уволь… Ничего не произошло… Приезжает человек в наш дом, а ты ведешь себя с ним так… словно он собирается у нас что-то забрать…

П е т р е. Откуда тебе знать, зачем он приехал? (Посвистывает.) А что если… Если он хочет забрать тебя…

Продолжительная пауза.

М е л а н и я (чувствуется, что эта фраза ее поразила. После короткого молчания, решительно). Пусть он скажет только слово, слышишь? Одно только слово… Вырваться из-под твоей назойливой опеки, из этой запыленной провинции. (Решительно.) Я мечтаю уехать, слышишь? Мечтаю…

П е т р е (подражая ей). Здесь все старо, как мир, и плесень, и запах, и эти изъеденные молью газеты, и картина нашей семьи, представшая перед глазами чужого человека, который, поглядев на все это, восклицает, уходя: «Как возвышенно, как трогательно это постоянство, означающее не что иное, как семейное счастье!», тогда как на самом деле мы постоянно сожалеем о несбывшихся надеждах…

Входят  О н и г а  и  М а р к у.

О н и г а. Все в порядке. (Оглядывает молодых людей.) Что с вами? Вы еще не…(Петре, с укоризной.) Ну, молодой человек, что вы придираетесь к сестре? Я ведь рассказал, как было дело… Марку!

М а р к у (тоном человека, который обжегшись на молоке дует на воду). Я ничего не говорил…

О н и г а. Ладно, ладно… (Более сухо.) Я все равно уеду. (Садится на подлокотник кресла.) Я уезжаю, Петре… Не беспокойся.

М а р к у (оживившись). Нет!.. Не бывать этому! Ты — мой друг, и останешься здесь столько, сколько пожелаешь…

Молчание.

О н и г а (оборачивается к Петре). Я же рассказал, что произошло там, наверху. (С легким раздражением.) Перестань меня подозревать.

П е т р е. А хотя бы и подозревал вас. Разве вам это не безразлично?

О н и г а. Безразлично? Возможно, и не безразлично… (Посмеиваясь.) Ты прав. (Возвращается к прежней теме.) Все же это нелепо… Как ты мог подумать, что человек моих лет… Я и не пил совсем… Нет… Меня не прельстило бы подобное… (ищет подходящее слово) происшествие.

П е т р е. Даже в порядке эксперимента?

О н и г а (искренне). Нет. (Понимает, что над ним подтрунивают.) Послушай-ка…

П е т р е. Прошло время слушать… Наступил час, когда мы все можем высказаться. Пусть это кое-кому придется не по душе… Я так хочу: я говорю, а вы слушаете… Идет?

О н и г а (поколебавшись). Идет… идет…

М а р к у (страшась возможных последствий).

П е т р е… Ты же обещал, что…

О н и г а (включившись в игру Петре). Твое выступление — следующее, старик! Тебя что, не учили? Соблюдай порядок… (Весь внимание.) Я слушаю, Петре…

М а р к у (продолжая). Коль скоро и ты не возражаешь… (Все же выговаривает Петре.) Петре, не забудь, что я тебе сказал… Он… Важно то, что…

П е т р е (спокойно). Сейчас важно… другое.

О н и г а. Оставь, Марку!.. Откровенно говоря, мне любопытно знать, что он считает важным.

П е т р е. Вас разбирает любопытство?

М а р к у. Да брось ты этот тон. Он ведь гость…

П е т р е. Что вас в действительности сюда привело?..

О н и г а (спрашивает себя). Что меня в действительности сюда привело?.. Сказать вам? А вы поверите, если я скажу?..

М а р к у. Не утруждай себя объяснениями, Онига. Мы с тобой знаем, зачем ты приехал…

О н и г а. Скука… Огромные, пустые, безжизненные комнаты, где гуляет ветер одиночества. Странно, но с некоторых пор я сильно ощущаю одиночество. Одинок!.. Странное слово!.. Выйдешь из машины, хлопнешь дверкой и слышишь, как автомобиль трогается. Шофер торопится домой, к жене, к детям… Шаги отдаются грустным эхом, кажется, что попадаешь в чужой мир. Стол холодный, руки, лежащие на нем, коченеют в ожидании ужина, а когда подают ужин и надо есть, ты чувствуешь, что пальцы онемели, и не можешь пошевелить ими. Так что поднимаешься к себе голодным, с онемевшими руками и ложишься, подложив под голову то же онемевшие руки; ложишься в холодной, пустой комнате с громоздкой, молчаливой мебелью… (Оглядывает присутствующих.) Продолжать?

М е л а н и я (завороженная ритмом его речи). Продолжайте!

О н и г а (с едва уловимой улыбкой). Утром начинается обычный ритуал: спускаешься к завтраку. Больше не смыкаешь рук над ледяным столом, прячешь их в карманы, затем быстро выпиваешь чай и снова бежишь к машине, к делам, к людям, которые тебя ждут, но которые чаще всего тебе не знакомы; порой ловишь себя на том, что повторяешь одни и те же слова, иногда по два-три раза одно и то же слово… Да… Да… (Меняет интонацию.) Да, да, да…

Молчание.

Не стоит поэтому удивляться, что я счел естественным приехать к своему другу.

П е т р е. И очутились в комнате Мелании.

О н и г а (пораженный откровенностью намека). Да… В комнате, где так хорошо играли на скрипке. Я себя прекрасно чувствовал… Я себя там прекрасно чувствовал… Молчание.

П е т р е. По правде сказать, эта история с руками мне понравилась. Онемевшие — пальцы — на — ледяном — столе. А что касается монолога об одиночестве, он мог бы быть впечатляющим, если б вы не забыли об одной детали: каждый человек сам выбирает себе образ жизни. Никто вас не заставлял оставаться одиноким.

О н и г а. Верно…

П е т р е. Подобно тому как никто не может заставить нас восхищаться вами за это.

М а р к у. Петре, как… Как ты позволяешь себе судить его?..

П е т р е (Ониге). Почему вы не женились, почему не завели детей? Не хотели?..

О н и г а (глухо). Может быть, хотел…

П е т р е. А теперь вы являетесь сюда и рассказываете сказки с привидениями, с огромными пустыми комнатами, где ветер треплет занавески, как в «Больших надеждах», и хотите, чтобы мы уважали вас, восхищались вами, как необыкновенным гостем… Но вся штука в том, что вы не являетесь необыкновенным гостем…

О н и г а. Что же я тогда?

П е т р е. Выцветшее изображение, вырезанное из старых отцовских газет.

О н и г а. Так уж и выцветшее?.. (Пауза, прохаживается, заложив руки за спину.) Какого ты мнения о такой профессии, как моя?

Петре не отвечает. Онига оборачивается к Мелании.

М е л а н и я. Смотря что представляет собой подобная «профессия»!

О н и г а. Ну скажем… все. Или почти. (Перечисляя, что придет на ум.) Дом, сад, машину, друзей, деньги, возможность творить добро, а порой… и зло.

П е т р е (раздраженный). Абстрактные понятия… Слова…

О н и г а. Слова?.. А если это не слова? Если от тебя зависит, чтобы слова превратились в реальность?

П е т р е. Как это понимать?

О н и г а. А что если помимо этих слов, я сказал бы тебе, что стоит тебе проявить больше терпимости и понимания, и у тебя будет и дом, и возможности, и связи, и машина, к примеру подарок от меня.

П е т р е. Но кто вас просил? (Ошеломленный.) Машина?!

О н и г а (торопливо, хрипло). Поедем со мной, и она — твоя.

П е т р е (придя в себя). Я не мечу так далеко.

О н и г а (продолжает игру). Любой человек метит туда, куда его ведут возможности и воображение. Но при соответствующей поддержке…

М а р к у. Не понимаю… Это что, предложение?

О н и г а (коротко). Я шучу.

М а р к у. А!.. Ясно!..

П е т р е. Почему?

О н и г а. Почему я шучу? Или почему я взял бы тебя к себе? (Смеется, затем серьезно.) С некоторых пор я не могу похвастаться здоровьем.

Пауза.

М а р к у. Глупости!.. У тебя всегда было железное здоровье.

П е т р е (остолбенев). И это все, что ты можешь ему сказать?!

М а р к у. А что мне ему еще сказать? Он был очень крепким.

П е т р е. Да, но ведь он хочет захватить меня с собой, как вещь, и прямо говорит мне об этом!..

М а р к у. Я всегда ценил его искренность.

П е т р е. Мне кажется, я схожу с ума. Я же не скаковая лошадь. Я тоже имею право на…

О н и г а (прерывает его, язвительно). Все мы имеем право на… Но у меня больше тузов в запасе. (Смотрит на него с любопытством.) Эх, глупости! (Пауза. Затем, со скучающим видом.) Ну что ж, поступай как знаешь, но мне сдается, что в конце концов… (Пауза, затем смеется.) Вот ты все протестуешь, но эта идея уже начинает пускать ростки в твоей душе…

П е т р е (ошеломленный). Как вы сказали?

О н и г а. А что?.. (Устало.) Ну полно, не принимай всерьез, я пошутил. Как я сказал?..

П е т р е (задыхаясь от ярости). Вы являетесь сюда неожиданно, ставите отца в неловкое положение перед всей семьей, усаживаетесь в самое удобное кресло, посылаете маму за выпивкой на другой конец города, выгоняете людей из дома, делаете двусмысленные предложения. И все это под предлогом шутки? Как вы себе такое разрешаете?

О н и г а. Но, Петре, милый…

П е т р е (выведенный из себя). Не позволю!.. Возьмите свои слова обратно!.. Возьмите все свои слова обратно!..

О н и г а (после короткой паузы). Хорошо… Беру их обратно. Ты доволен?

Марку беспокойно вздыхает.

(Внимательно смотрит на Петре.) А теперь что будем делать?

Молчание.

Раз я взял свои слова обратно, что мы будем дальше делать? Ведь что-нибудь надо делать, правда?.. Надо что-нибудь делать с собой, правда?.. Не молчать же нам, пока придет машина, не так ли, Марку? (Понимающе смеется, глядя на Марку.)

М а р к у (пытаясь изобразить беззаботный смех). Конечно же. Надо же чем-нибудь заняться, пока придет машина, правда?..

П е т р е (подавленный). Вы все забавляетесь. Все забавляетесь…

О н и г а (просто). А почему бы мне не позабавиться? Не думаешь ли ты, что я приехал сюда разыгрывать мелодраму? Благодетель, который держался в тени, приезжает повидаться с другом и, пустив слезу, уходит под звуки старомодного вальса. (Жестче.) Глупости!.. Подобные сцены годятся для фильмов с Сарой Монтьель{124}… У меня на это нет времени… ты думал, что меня тронет твой жалкий лепет о совести и сострадании. Это все лицемерие, мальчик. Лицемерие, я говорю тебе. На войне с подобными никому не нужными речами можно было десять раз погибнуть. Сплошной мрак! Хочешь знать мое мнение? На твоем месте я начал бы все сначала. И я тебе дам еще один совет, если позволишь… Радуйся, что я обращаюсь на «ты» — к тебе и к твоей сестре. Я очень редко веду себя запросто с кем бы то ни было — лишь тогда, когда я чувствую себя непринужденно; за подобное удовольствие я обычно расплачиваюсь, понимаешь?.. Очень щедро расплачиваюсь, потому что это единственный случай, когда я могу не быть настороже… Так вот, парень, те, кто находятся в такие минуты рядом со мной, могут этим воспользоваться. Понятно тебе, парень?.. Радуйся, что я тебе «тыкаю» и делаю тебе предложения, даже если ты воспринимаешь их как двусмысленные, вот так-то… (Смеется, побуждая Петре тоже рассмеяться.) И слушай, что я тебе говорю, а то повторять не стану… Будь себе на уме, парень…

Напряженная пауза. Во время монолога Ониги Марку стоял с опущенной головой, настороженный, все больше страдая от каждого «жестокого» слова Ониги. Он несколько раз пытался вмешаться — с искаженным от боли лицом, — но передумывал, понимая, что его не послушают.

П е т р е (сразу раскованный). Хорошо… (Тоже смеется.) Попробую, вот так-то… Попробую, старик!..

О н и г а (несколько растерявшись от развязности Петре, но примирительным тоном). Вот-вот…

П е т р е. И все же я хотел бы задать вам еще один вопрос… Можно?

О н и г а. Пожалуйста, любой…

П е т р е. Откровенно?

О н и г а. А как же иначе?

П е т р е. Почему вы послали маму в центр за выпивкой?..

О н и г а. Она сказала, что это ей доставит удовольствие.

П е т р е (менее «свирепо»). Тем не менее…

О н и г а (чувствуя себя хозяином положения). Внесем ясность, юноша. Я не люблю условностей, ненавижу ложь, и в этом отношении мы с тобой похожи. Она сказала, что ей это доставит удовольствие. И никаких сомнений быть не может, как бы я на это ни смотрел. Ей доставит удовольствие пойти за виски, мне доставит удовольствие выпить рюмку. Не хотела — могла бы не ходить.

П е т р е. И вы послали бы меня или Меланию?

О н и г а. Возможно…

П е т р е. Или, может, отца…

О н и г а. Или мы пошли бы с тобой на пару…

П е т р е. Исключено… Вы мне были бы неприятны…

Внезапное молчание.

О н и г а. Вот оно что?.. (Хлопает себя по протезу.) Дело в этой доске? (Пауза.) Знаешь, иной раз я вынужден ее смазывать… Специальным маслом… Это не самое лучшее времяпрепровождение, но ничего не поделаешь… Будь ты моим сыном, ты наверняка старался бы избавить меня от этого нелепого занятия… (Пауза, смеется.) Думаю, с твоей чувствительностью ты приходил бы ночью, тайком, когда я сплю. (Снова хлопает себя по протезу.) Это благороднее дерево… Из ценных пород. Знаешь, сколько курительных трубок можно было бы из него сделать… (Пауза.) Да, я думаю, что протез скрипел бы, если бы мы пошли вместе… Да, точно, скрипел бы… (Пауза, невесело смеется.) Я его давно, очень давно не смазывал… (Смотрит на Меланию, затем на Петре.) Знаешь, юноша, ты мне нравишься… У тебя острый, беспощадный взгляд, который меня будоражит, бросает в дрожь, честное слово!.. И я люблю чувствовать, что меня не щадят… Так я приучен с самого раннего… (Устало машет рукой.) Если б кое-что из моих шуток до тебя дошло… (Пауза.) Я очень хотел поглядеть на вас… Много лет откладывал встречу. Собственно говоря, зачем спешить, рассуждал я, в конце концов все равно придется увидеться… Не правда ли?.. (Пауза.) Не думай, что я возлагал какие-либо надежды на эту встречу, не думай, что я надеялся найти у вас понимание… (Холодно.) Просто мне было любопытно… И вот я приехал… Приехал, да. (Смотрит на Петре.) Что касается тебя, у меня почти-не было сомнений. Я знал, как ты будешь себя вести. Каким образом выразишь мне свое недоверие.

П е т р е. Недоверие? Я?

О н и г а. У тебя вызывает недоверие все, что связано со мной… Мое прошлое, настоящее… (Спокойнее.) Послушай, мальчик, кого ты из себя строишь?.. По какому праву ты нас судишь?..

П е т р е. Я не судил вас… Во всяком случае, не «вас» во множественном числе, как вы сейчас пытаетесь мне внушить…

О н и г а (будто не слышал последней реплики). Как легко ты, с высоты настоящего, ставишь оценки. Выставлять оценки нам… По какому праву?

П е т р е (раздраженно). Я никому не ставил оценок… Пожалуйста, без инсинуаций…

О н и г а (продолжает). Ставить оценки за то, что мы делали в прошлом… Послушай, парень, откуда тебе знать, что тогда происходило? Когда мы начали строить. Фашисты, железногвардейцы, кулаки, помещики… И все было в их руках… Деньги, мука, кукуруза, сахар и другие виды оружия, — ведь тогда все эти продукты питания служили им оружием против нас… И это было крайне опасное оружие… И мы должны были убеждать только словом и делами… Конечно, мы могли бы добиться и большего… Но в тех условиях… И я… И у меня… думаешь, было тогда время судить о своих действиях, руководствуясь твоими нынешними сентиментальными кодексами? Увязать в разных сентиментальных сиропах, когда люди сидели со всем скарбом у свежевырытых котлованов и ждали вселения в дом, проект которого не был еще нанесен на кальку? А враги на каждом шагу занимались саботажем. Конечно, порою я вел себя жестоко, никого не щадил, даже твоего отца, так же как и себя самого. (Тяжело дышит.) Почему, думаешь, я не женился?.. Почему не нашел себе девушку по душе?.. Почему у меня нет детей?.. (Стучит кулаком по столу.) И не надо злиться, что я тогда не помог твоему отцу… Не помог, потому что не имел права помочь ему, так было написано в наших законах, в законах коммунистов… Мы — в последнюю очередь… И он это понял… Должен был понять. В то время слово «должен» употреблялось чаще, чем сейчас… И вот что я тебе еще скажу… Я тогда пребывал в таком состоянии… что если бы твой отец, если бы мой друг… не понял этого… если бы он не мог доказать кому бы то ни было, да хотя бы и мне, свою способность понять, что мы не имеем права оказывать друг другу такого рода помощь… если бы он не смог понять… (Тяжело дышит.) Но он понял, да… понял… У него не было иного выхода, и он понял. (Внимательно смотрит на Петре.) Хорошо, если бы ты хоть что-нибудь понимал. (Молчание, затем неожиданно обращается к Марку.) Знаешь, что меня привлекает в Петре? Он темпераментный собеседник, вызывает во мне прилив энергии…

П е т р е  поворачивается и выходит.

(Глядит ему вслед.) Да… он темпераментный собеседник…

Это утверждение встречается молчанием.

Ну и прием же вы мне оказали!.. Даже не дали промочить глотку. Но хватит шутить, я должен ехать… Мелания, посмотри, пожалуйста, приехал ли шофер с Оаной.

М е л а н и я  выходит.

Мне очень жаль, что мы не можем продолжить беседу. Но если ты когда-нибудь приедешь в Бухарест… Или Петре. Я приму вас с удовольствием. Сколько бы вы ни оставались… (Снова глядит на Марку, замечая, что тот страдает при любом упоминании о Петре.) Да ты же трезв как стеклышко!

М а р к у. Думаю, я всегда был таким… Но я тебе благодарен, что именно ты это сказал… Как раз теперь.

О н и г а. За ту грубость прости меня, пожалуйста. С некоторых пор нервы пошаливают. Зря я так на тебя налетел…

М а р к у (после паузы). Онига, ты не можешь остаться хотя бы на несколько часов?

О н и г а (пораженный). Ты прямо как ребенок…

М а р к у (смущенный). Хорошо. Спасибо и на том… Что касается предложения… предложения, которое ты сделал Петре, это была всего лишь шутка, не правда ли?

О н и г а. Не понимаю…

М а р к у. Ну, дружище, что же это?.. Ты сделал определенное предложение, так?

О н и г а (безразлично). Сделал. Ну и что?

М а р к у (смеется). Не знаю, как понять… Это была шутка или…

О н и г а. Хочешь, я тебе скажу?

М а р к у. Хочу ли я? (Горячо.) Конечно, хочу. (Спокойнее.) То есть я хочу верить, что у тебя нет оснований…

О н и г а. Наступает день, когда стареешь, чувствуешь, что силы на исходе и надо уступить место кому-нибудь помоложе, и вдруг понимаешь, что с твоими обязанностями может справиться и молодой работник, и что тебя даже не огорчает; но вот дома… (Пауза.) Возвращаешься домой и впервые замечаешь, что ты одинок…

М а р к у (окончательно отрезвленный). Да, но ведь… Приедешь ко мне. Я ждал тебя столько лет, во время которых… ждал тебя уйму лет, чтобы вновь увидеться, радоваться встрече и… (Громко.) Ты мой друг!.. (Снова очень благожелательно.) Я только и делал, что ждал тебя, ждал тебя с открытым сердцем, а ты приезжаешь и…

О н и г а (чеканя слова). Марку, я сказал только, что чувствую себя одиноким, ничего другого я не говорил…

М а р к у. Погоди, погоди, все не так просто. Я не настолько наивен, чтобы не понимать того, что ты не выразил словами…

О н и г а. Да ну… Что ты такое говоришь!.. Я сожалею, что завел разговор о Петре… Я же сказал, это была лишь шутка…

М а р к у. Значит, так? А если бы эту шутку приняли за чистую монету? Вот ведь что получается… Многие годы ты жил вдали от нас, не приезжал повидаться, хотя понимал, какое колоссальное значение это имело бы для меня. И что же теперь, когда ты наконец явился? Бросаешь, будто невзначай, шутку, авось клюнет… И это после того, как ты не был у нас целую вечность!

О н и г а. Ты же говорил… Забудем.

М а р к у. Забудем, забудем, но не только то, что нам выгодно забывать. Вот ты сейчас говоришь, что чувствуешь себя одиноким. И ничего не просишь, но даешь понять, что есть выход из положения… Но я очень боюсь, что если уж ты действительно начинаешь ощущать одиночество, то это происходит из-за того, что ты стал смотреть на людей, как на предметы… В таком случае тебе нужен не Петре…

О н и г а. Что ты все разглагольствуешь… Это была невинная шутка!.. Не понимаю, зачем столько рассуждений!..

М а р к у. Позволь, позволь… Ты не заставишь меня замолчать. Раньше я молчал, потому что был ошеломлен. Твоя новая манера поведения — даже по отношению ко мне, к твоему другу, равному тебе, — лишила меня дара речи. Я молчал еще и потому, что здесь была моя семья и я счел неэтичным выяснять с тобой отношения в присутствии всех. Но теперь, наедине, я могу спросить тебя со всей откровенностью, со страхом, с беспокойством: что с тобой происходит, Онига? Почему ты так изменился? Что тебя заставило измениться до такой степени? До того, что ты даже забыл, с чего мы начинали?

О н и г а (принужденно смеется). Ты принимаешь слишком близко к сердцу случайно оброненные слова… Последнее время я изменился, это верно, но только внешне… Тон у меня стал более резким, а слова — нет…

М а р к у. Ты не прежний Онига!..

О н и г а. Неужели? И когда ты пришел к такому выводу?

М а р к у. Только что… Да, только что. (Уверенно.) Когда мы оба смеялись. Когда я глядел на твое смеющееся лицо. И вдруг мне стало немного страшно…

О н и г а. Ты преувеличиваешь, Марку… Право же.

М а р к у. Не знаю, за тебя ли мне стало страшно или за нас обоих…

О н и г а. Честное слово, к этому не было оснований… Поверь мне.

М а р к у. Знаю… Но пока мы смеялись, глядя друг другу в глаза, мне казалось, что мы какие-то…

О н и г а. Перестань, Марку… А даже если бы так, ты совсем ни при чем… Однако все это плод твоего воображения.

М а р к у. Как я мог допустить, чтобы ты до этого докатился… Я должен был разыскать тебя, выяснить, что с тобой происходит… И если, как ты утверждаешь, ты не изменился, не мог стать другим, значит, Онига, ты болен…

О н и г а (помолчав, хрипло). Может быть, я и болен. (Тише.) В некотором роде я устал… Возраст…

М а р к у. Почему ты не приезжал к нам?

О н и г а. У меня не было времени… К тому же… (Впервые без обиняков.) В некотором роде я тебе завидовал. Не хотел, чтобы вы это прочитали на моем лице. И я старался быть высокомерным… (Смеется с виноватым видом.) Иногда и высокомерие может сослужить службу.

М а р к у. Возможно… Но я не могу с этим согласиться. Потому что ты мой друг. И надо иметь мужество для… (Пауза.) Что нам делать?.. Это должны решить мы… Потому что сейчас тебе тяжело. Раз уж… и к прежнему возврата нет… Знаешь, время… (Пауза.) Так что же нам делать?..

О н и г а. Ничего… Я все равно должен уехать… И обо всем этом остальные знать не должны.

М а р к у. Остальные?

О н и г а. Твоя жена… Дети. (Решительно.) Я хотел бы, чтобы для них все выглядело так, как прежде… (Устало.) Я и так не очень-то пришелся ко двору. (Смеется с виноватым видом.) Впрочем, я бы и не хотел… не мог бы заставить себя казаться другим, чтобы изменить их мнение обо мне. (Пауза.) Я ощущаю только страшную усталость. (Садится в кресло.)

М а р к у. Ты плохо себя чувствуешь?

О н и г а. Не мешало бы выпить воды…

М а р к у. Сию минуту. (Выходит.)

Около входной двери слышен шум и появляется неясный силуэт  О а н ы. Затем она входит, покашливает. Онига не делает ни малейшего движения.

О а н а (подходя к нему). Я давно здесь. (Шепотом.) Я почти все слышала. А о том, что не расслышала, я догадывалась… Ты никогда не приезжал к нам без дела… Поэтому я сперва очень удивилась, когда Марку мне сообщил, что ты решил посетить нас, затем поняла, что у тебя есть определенная цель…

Онига в полумраке, делает усталый жест.

(Поспешно продолжает.) Ты помолчи… Теперь говорю я. Имей в виду, я никогда к тебе тепло не относилась, я просто жалела тебя за твою утомительную самоуверенность, и я заявляю это теперь, нравится тебе или нет…

Пауза. Онига пытается сделать последний жест отрицания.

(Продолжает.) Вот теперь, когда ты услышал правду, когда понял, что напрасно приехал, знаешь, как я поступила бы на твоем месте?.. Уехала бы.

Пауза.

(Кричит.) Уезжай! Уезжай!..

Онига не двигается с места.

Никому ты здесь не нужен, не теряй времени зря…

Онига не двигается с места. Оана подходит и трясет его. Онига не реагирует.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Вскоре после предыдущего разговора  М а р к у  нервно расхаживает по комнате. О а н а, сидя неподвижно, глядит на него. Посылка в углу комнаты исчезла.

М а р к у. Что ты ему сказала? Я к нему зашел, а он даже разговаривать со мной не захотел. Попросил оставить его одного, пока за ним не придет шофер. Что ты ему сказала?

О а н а. Сказала, что ему не следовало приезжать.

М а р к у. Как это глупо!.. Как ты могла так поступить? Как ты могла его оскорбить?.. Он удалился в соседнюю комнату и попросил оставить его одного, пока за ним не придет шофер. Даже взглянуть на меня не захотел. Представляю себе, как он воспринял твои слова. Если бы они исходили от Петре или Мелании, это еще куда ни шло, но именно от тебя!.. Ты же прекрасно знаешь, с каким трудом он оторвался от дел, чтобы повидаться с нами. И сколько я его ждал. Много лет…

О а н а. Слишком много лет…

М а р к у. Тем более мы должны были вести себя подобающим образом. Он ведь близкий друг, не так ли? И человек незаурядный… (Останавливается, просительным тоном.) Может быть, ты все-таки пойдешь к нему и извинишься…

О а н а. Он все равно собирался уехать.

М а р к у (делает вид, что не слышал). Я не поверил бы, я не мог бы предположить двадцать лет назад, что одному из двух борцов, фотография которых была помещена в провинциальной газете… (Пауза.) Знаешь, за время пребывания Ониги у нас я уяснил для себя уйму вещей, происшедших с нами… множество подробностей, которые я сохранил в отдаленных уголках памяти, сам того не подозревая, и которые вдруг сразу всплыли, стоило ему здесь появиться… Память не стареет, Оана, не увядает… (Снова смотрит в сторону комнаты, где находится Онига.) И ты ни с того ни с сего заявляешь, что ему не следовало приезжать… Как ты могла? Теперь он стоит у окна, ждет шофера и обдумывает твои слова — слова жены его лучшего друга. Ты ему сказала, чтобы он уехал?

О а н а. Не помню. Я была очень возбуждена. Ведь я слышала почти весь ваш разговор… и, уверяю тебя, он не доставил мне ни малейшего удовольствия.

М а р к у. Ерунда…

О а н а. Он стал нехорошим человеком.

М а р к у. Возможно… Но я не могу в это поверить, ведь он всегда был среди нас самым лучшим!..

О а н а. Знаю… Знаю. Ты мне уже говорил. Но то было тогда.

М а р к у. А теперь, когда он сюда приехал… (Удивленно.) Гнать из дома лучшего друга.

О а н а. Я не извинюсь перед ним, даже если ты этого хочешь.

М а р к у. Не говори так громко, он услышит.

О а н а. Марку, он приехал не ради тебя.

М а р к у. Я столько лет ждал, что он приедет, сядет в это кресло. Что мы потолкуем, что все будет как тогда…

О а н а. Он так долго жил вдали от тебя!..

М а р к у (удивленно). Что ты хочешь этим доказать? Он жил одиноко, спал, когда придется. Много работал. Так же много, как воевал. Он думал только об одном — тогда и сейчас.

О а н а. Ты так считаешь?

М а р к у. Тогда не было ничего дороже, чем победа над врагом… Не было ничего дороже, чем победа каждого над самим собой. И это мы оба знали, Оана.

О а н а. До какой степени вы, мужчины, находитесь во власти идеалов. Ничего не видите, кроме цели.

М а р к у. Но я же не претендую на исключительное право делать выводы; если хочешь, мы можем заняться этим вместе, раз уж ты ощущаешь такую потребность.

О а н а. Игнорируя истинное положение вещей?..

М а р к у. Ты считаешь, что мы имеем право игнорировать истинное положение вещей?.. Что можно рассматривать все, не углубляясь в суть? Полностью пренебрегая ею? Никогда нельзя игнорировать истинное положение вещей. Что делает Петре?

О а н а. Сидит в своей комнате.

М а р к у. Он хороший парень. Я его всегда по-настоящему любил. (Вдруг рассмеявшись.) Посмотрела бы ты на лицо Ониги, когда Петре взял его в оборот… Я думаю, что никто с ним так не разговаривал много лет. Поэтому-то, вероятно, сын нравится Ониге… Потому что он горд и беспощаден… Правда, Оана?

О а н а. Да… Он очень гордый… И это прекрасно. Марку, тебе не кажется, что гордость является источником мудрости?..

Пауза. Слышен звонок. О а н а  встает и направляется к входной двери. Появляется высокий  м у ж ч и н а  в темно-сером форменном костюме. Он строго, почти официально кланяется.

Ш о ф е р. Я за товарищем Онигой. Машина на улице. (Оглядывается с любопытством.) Но я не вижу его здесь.

М а р к у. Заходите, пожалуйста, Онига в соседней комнате. Он сейчас придет.

Ш о ф е р. В соседней комнате? Странно.

М а р к у. Почему странно?

Ш о ф е р. Прошу меня извинить… Но мне это кажется странным. Он приехал повидаться с лучшим другом и… Извините, что я вмешиваюсь… Может быть, мне не стоит высказывать свое мнение. Хотя…

О а н а. Продолжайте, пожалуйста, раз уж вы начали…

Ш о ф е р. Извините, что я вмешиваюсь… (Замолкает.)

М а р к у. Онига сейчас придет… Пойду позову его… Может быть, ты пойдешь за ним?..

О а н а (коротко). Нет.

Глядят друг на друга.

Ш о ф е р (после небольшой паузы). Стало быть, вы поссорились.

М а р к у. Нет!.. Кто вам сказал?

Ш о ф е р. В таком случае извините, что я вмешиваюсь…

М а р к у. Пойду позову его… Хотя я бы его еще оставил у себя на некоторое время.

Ш о ф е р. Я думаю, для него будет лучше, если он уедет как можно скорее.

М а р к у. Конечно… Конечно… Но вы можете нам сказать?..

О а н а (Марку). Думаю, ты должен за ним пойти.

Ш о ф е р. Я подожду.

М а р к у. И все же… (Колеблясь.) Мы с Онигой старые друзья, и мне хотелось бы узнать, почему он… (Умолкает в растерянности.) Почему вы сказали, что ему лучше уехать как можно скорее?

О а н а. Марку, ступай позови Онигу.

М а р к у (не слушая ее). Мы старые друзья, когда-то рисковали жизнью в одном окопе. (Молчит, понимая, что произнес пустую фразу.)

Ш о ф е р. Собственно говоря… Если хотите знать…

М а р к у (поспешно). Конечно, хотим.

Ш о ф е р (шепотом). Не стоило с ним ссориться…

М а р к у. Я все-таки пойду позову его.

Ш о ф е р. Может быть, мне не следовало бы вам говорить… Но я очень к нему привязан и не могу не сказать…

О а н а. Не понимаю, почему он так задерживается… (Направляется к комнате, где находится Онига.)

Ш о ф е р (Оане, в нерешительности). Хотите знать, в чем дело?.. Он болен. Тяжело болен. Врачи вынудили его отказаться от работы. Он не может работать, должен выйти на пенсию.

Оана останавливается на полпути.

Из-за возраста… Ему уже не под силу такой объем работы.

Оана делает несколько шагов.

Его вывели на пенсию.

Оана снова останавливается.

Он сдал кабинет, стройки, механизмы, самосвалы, проекты — все. (Оглядывает супругов.) И я больше при нем не состою. Это наш последний совместный рейс… Он много трудился, ему пора отдохнуть…

М а р к у. Значит, он больше не работает!..

Ш о ф е р. Может быть, я поступил некрасиво, что сказал вам это, но я должен был сказать. Я очень к нему привязан. Может быть, если б вы знали правду с самого начала, не пришлось бы ходить в соседнюю комнату звать его… Но он хотел от вас скрыть, что он больше не… Что он больше не работает… Теперь он остается один… Я привезу его домой, затем поступлю в распоряжение нового начальника… фактически я уже не числюсь за товарищем Онигой, но он попросил: «Поезжай со мной, ты мне приносишь счастье»… (Пауза.) А на поверку не очень-то счастливо все обернулось… Извините, что я вмешиваюсь… (После продолжительного молчания.) Теперь самое главное, чтобы он уехал домой. (Пауза.) Я подожду его на улице. (Выходит.)

М а р к у. Ну и ситуация. Что же делать?

О а н а. Думаю, что ничего нельзя исправить.

М а р к у. Вывели на пенсию… (Подумав, твердо Оане.) Извинись перед ним… (Все больше волнуясь.) Извинись, слышишь?

О а н а. Он не примет моих извинений.

М а р к у. Предложим ему остаться с нами… Попросим, если потребуется. Он ведь всегда этого желал.

О а н а. То было в молодости… Теперь… (Задумчиво.) Он больше не работает…

М а р к у. Тем не менее я ему предложу… Он приехал сюда, надеясь найти точку опоры… До чего неверно мы его поняли!.. А сослуживец, о котором он говорил, — это он сам!.. (Задумывается.)

О а н а. Все не совсем так…

М а р к у. Вы его не поняли… Нелегко оказаться на пенсии… Даже если возраст подошел…

Слышатся шаги.

(Торопливо.) Я попытаюсь оставить его у нас. Он ведь наш друг. А ты в любом случае будь с ним любезной. И пусть он ведет себя, как ему заблагорассудится, пусть проявляет высокомерие, иронию, пусть держится вызывающе, как угодно, слышишь?.. Как угодно… Это его право…

О а н а (более уверенно). Попробую.

Появляется  О н и г а.

М а р к у (глядит на него, склонив голову). Онига… Оана хотела бы извиниться за то, что произошло…

О н и г а (вызывающе улыбаясь). Извиниться? Это я должен быть ей благодарен. Мой приезд к вам явился лишь признаком слабости, и она открыла мне на это глаза. Тебе покажется смешным, но из всех споров именно ее слова заставили меня это понять. Но если я причинил вам огорчения, теперь, перед отъездом, я прошу у вас прощения.

М а р к у. Какие огорчения?! Никаких огорчений ты нам не причинил!

О н и г а. Я столько раз обещал тебе приехать и не приезжал.

М а р к у. Ты не мог.

О н и г а. Да… да… Не мог. (Смотрит на Оану.) В том-то и дело.

О а н а. Выпьешь чашечку кофе?..

О н и г а. Нет, спасибо. Но коль скоро ты ходила в центр…

О а н а. Конечно… Конечно… Я достала твой любимый напиток. (Наливает ему.)

М а р к у (нерешительно, словно эхо). Онига… ты хочешь остаться?..

О н и г а (поглядев на напиток, шутливым тоном). Ваше здоровье!

М а р к у. Вот, и я и Оана предлагаем тебе остаться…

О н и г а. Ты тоже, Оана?

О а н а. Да.

О н и г а (помолчав). Если бы я не был так загружен работой… Нам ведь надо построить целый мир… (Смеется.) Ну не целый мир, но… (Смеется, Марку.) Я все тот же, не правда ли? (Смотрит на Марку.) Тебя очень взволновал мой приезд… Выше голову, старик, мы же воевали в одном окопе. Спеть тебе один из наших маршей?..

М а р к у (глядя на него). Неплохо бы тебе угомониться. Годы не щадят. А шофер говорил…

О н и г а. Он был здесь?

О а н а. Был.

О н и г а. И прочел вам лекцию о состоянии моего здоровья?..

Супруги молчат.

И о том, что мне нельзя перечить, о том, какое огромное значение имеет моя личность… для стройки, которая ожидает меня. Вздор… Не обращайте внимания.

М а р к у. Надеюсь, тебе у нас понравилось. (Тише.) Онига, я знаю…

О н и г а (делая вид, что не слышал). Было очень приятно. Сожалею, что доставил вам хлопоты.

М а р к у. Никаких хлопот ты не доставил, Онига. Почему ты мне не сказал?..

О н и г а (передразнивая). Не доставил, не доставил, но вам не терпится, чтобы я уехал.

М а р к у. Нам?.. Послушай, Онига, как ты можешь о нас так думать? Мы изо всех сил стараемся тебя задержать, а ты… (Удивленно качает головой.)

О н и г а (смеется). Я пошутил… Я пошутил, Марку!..

М а р к у. В таком случае…

О н и г а (не сразу). Знаешь, что меня ошеломило, как только я оказался в вашем доме? (Пауза.) Эта простота, граничащая с наивностью… и тишина… (Пауза.) К тому же здесь все пропитано каким-то знакомым запахом… запахом айвы, что ли?..

О а н а. В саду растут айвовые деревья.

О н и г а. Этот запах как бы ударил меня по темени, стал пьянить, как в детстве.

О а н а. Я не знала, что у тебя «айвовая аллергия». Раньше ты этим не страдал.

О н и г а. Да… да… Раньше… Не надо больше об этом говорить. Кто может помнить, как было в детстве? Сейчас время торопит, подгоняет так, что дух захватывает, и тогда тебе кажется, что нужно опустить монетку в какую-то металлическую штуковину, чтобы вдохнуть озона… (Пауза.) Необычным для меня здесь было то, что я почти не пил. (Пауза.) И еще одно необычное обстоятельство… (Пауза. Устало машет рукой.) Вздор!.. (Пауза.) В один прекрасный день я вам напишу…

Наверху появляется  П е т р е  и молча слушает.

Я напишу вам когда-нибудь… Когда не смогу больше работать, не смогу расхаживать и отдавать распоряжения… Отекшими, дрожащими руками я достану белый лист бумаги и напишу для вас несколько строк… Но это будет очень не скоро.

М а р к у (искренне). Пожалуйста, напиши… Я тебя очень прошу…

О н и г а (глядя вверх, на Петре). А ты что скажешь, Петре?..

П е т р е (безразлично). Не знаю… Напишите…

О н и г а (через несколько секунд). Написать…

М а р к у. Пожалуйста, напиши… Я тебя очень прошу. (Смеется.) Вот ведь он какой! Еще не успел уехать, а заставляет меня… Опять заставляет ждать…

О н и г а. Нет… Нет. Это письмо не придется ждать напрасно, оно придет, уверяю тебя… (Пауза.) Будто вижу картину… Изнурительная жара, я сижу у окна и держу ручку, а лицо прикрыто огромным носовым платком… (Смеется. Пауза.) Эх, я разволновался… Поеду… (Кричит.) Я уезжаю, Марку…

О а н а. Ты не простишься с детьми?

О н и г а. С детьми? (Вспоминает.) А, да!.. Конечно.

М а р к у. Собственно говоря, Петре здесь… Появился…

О н и г а. Словно архангел. Но поскольку он не любит сентиментальные сцены… Этакие приторные домашние наливки из смородины…

О а н а. Пойду за Меланией.

О н и г а. Да… да… Иди… Впрочем, не надо. Я хотел бы… (Пауза.) Пусть не спускается. (Пауза.) И Петре, с его холодным… безразличным взглядом, пусть тоже остается там. (Тяжело дышит, затем лукаво, почти зло посмеивается.) Пусть меня проводит один Марку. Мои лучший друг.

М а р к у. Разумеется, дорогой, разумеется…

Оана направляется в комнату Мелании.

О н и г а. Кажется, этот отъезд все-таки привел меня в состояние… (Обрывает себя.)

С улицы доносится автомобильный гудок.

О а н а. До свидания, Онига.

О н и г а. До свидания.

Оана исчезает.

(Глядит на Марку.) А ты, Марку, ничего не скажешь мне на прощание?

М а р к у. Что я могу тебе сказать? Я тебя всегда ждал, хотел, чтобы ты приехал — для меня это имело колоссальное значение, ибо я всегда задавался вопросом… (Взволнованно.) Да, копаясь в своих бумажках, решая разные задачи, я не переставал задаваться вопросом: кто мы, Онига?.. Два друга? (Убежденно.) Два друга, принадлежащих к поколению, которое попыталось перестроить часть земного шара. И эти попытки увенчались успехом. (Тише.) Успех был не полным, отчасти потому, что в сложную систему резких и очень важных изменений и перестроек вплеталась наша человеческая суть, — а ведь людям свойственны слабости, волнения, опасения… Смогут ли нас понять те, кто придет на смену?.. (Из-за волнения ему все труднее говорить.) В изменяющемся мире… Да… да… Вот теперь я говорю обо всем этом и ясно вижу только лица моих детей… порой я счастлив, что они могут меня любить, а иной раз — что они могут судить меня…

О н и г а. Они и меня судили…

М а р к у (с воодушевлением). Поэтому я так дорожил нашей дружбой… Потому что для нас дружба превыше всего… Хотя, когда ты приехал, я почувствовал: что-то изменилось между нами…

О н и г а. Ничего не изменилось…

М а р к у. Нет… нет… изменилось… И хорошо, что изменилось… В противном случае все превратилось бы в прошлое… Мысли, воспоминания… поступки… волнения… Даже наша дружба незаметно для нас стала бы достоянием прошлого…

О н и г а (задумчиво). Дружба остается дружбой.

М а р к у. Но ты уезжаешь.

О н и г а. Небо ясное… Шофер будет доволен…

М а р к у. Шофер… будет доволен?! Чем?

О н и г а (естественно). Тем, что дорога хорошая… (Направляется к двери, но останавливается в нерешительности.) Дружба остается дружбой… Может быть, я не осознавал этого до сих пор… Но теперь, когда я уезжаю, я в этом убежден, Марку. Когда я ехал к тебе, я испытывал некоторые опасения… отчужденность… может быть, лелеял слабые надежды. Теперь я уезжаю. И у меня такое чувство, будто я опять ухожу в горы. (Смеется.) Это уже достижение, правда? (Тяжело дышит, будто ему было очень трудно все это произнести. Оборачивается к Петре.) Ты любишь поэзию, Петре? Последнее время я начал ее открывать для себя…

Слышен гудок.

(Набрасывает на плечи плащ и декламирует.) «Синева, синева, наши кони словно крик».

Сверху доносится тихая, грустная мелодия.

(Не ясно, с иронией или с грустью.) «И это сердце… И это сердце, более покорное, более дикое, более изношенное, чем истертая корабельная метла».

Пауза. О н и г а  выходит, М а р к у  следует за ним. Петре не делает ни малейшего движения. Наверху Мелания продолжает играть. Пауза. Доносится звук отъезжающего автомобиля. Петре секунду прислушивается, затем устремляется к выходу. Постояв у двери, возвращается на середину комнаты. Снова направляется к входной двери. Оборачивается, делает несколько шагов и, остановившись перед ширмой, рассматривает ее, затем складывает и прислоняет к степе. Сцена освещается. Петре направляется на середину комнаты. Пауза. Затем он идет к двери, ведущей в столовую, но передумывает и снова останавливается у входной двери. Пауза. Возвращается на середину комнаты, не зная, куда податься. Взволнованно оглядывается вокруг и вдруг замечает шкаф с газетами отца. Достает из кармана ключ, подходит к шкафу, отпирает его и берет стопку газет. Садится на ковер, где раньше листал их Марку, и принимается медленно читать. Его лицо становится все более внимательным, заинтересованным, сосредоточенным. Сверху снова доносятся звуки скрипки. В то время как Петре листает газеты, в дверях неожиданно появляется  М а р к у. Петре бросает на него взгляд, затем продолжает читать.

М а р к у. Уехал. (Пауза.) По-моему, он остался доволен пребыванием у нас… (Помолчав, с паузами.) Вообще-то ты правильно делал, что не соглашался с ним во всем. Он любит резких, задиристых людей… Поэтому нам так хорошо было вместе. Сейчас, когда он уехал, я могу тебе сказать… Дело в том, что он больше не работает.

Петре глядит на него с удивлением.

Сидит один в больших пустых комнатах… (Пауза.) И его манера поведения — высокомерие, злобствование — всего лишь маскировка. (Пауза.) Ширма, за которой он прячет свое одиночество. (Пауза.) Знаешь, что он мне сказал перед отъездом? Что если бы ты захотел приехать к нему в гости… Если бы ты захотел… Он принял бы тебя как родного сына. «В любое время, друг» — так он сказал. (Пауза.) И я думаю, тебе следовало бы его посетить. Хотя бы для того, чтобы помириться. (Пауза.) Он болен и одинок. Я его понимаю… (Очень ласково.) И ты мог бы его понять…

Сверху снова доносятся тихие звуки скрипки.

Кстати, хочется рассказать один случай… Давний случай, о котором я до сих пор не мог тебе поведать… Ударил сильный мороз, я замерзал. Была ночь, и луна поблескивала, далекая и холодная. Меня поражал ее призрачный, а может быть, и реальный, но все же неопределенный блеск… И думаю, что именно решая эту дилемму, я закоченел, перестал ощущать руки, ноги. Я понял, что замерз лишь тогда, когда захотел поднести руку к подбородку, но не смог, и в следующее мгновение сообразил, что я проделал это простейшее движение только мысленно… (Короткая пауза.) Я сидел неподвижно, как пень, и меня бесило, что я это сознаю, а холод пробирал меня все больше, и одежда одеревенела, и лицо превратилось в ледяную маску, под которой металась только мысль, будто затравленный зверь или волк, готовый на все, чтобы спастись. Но одна только способность мыслить ничем не могла помочь. (Продолжительная пауза.) И, казалось, все это происходит не со мной, а с кем-то другим… где-то в другом месте!.. Случись это со мной, беда оказалась бы, неотвратимой, потому что Онига спустился с гор на встречу со связным и должен был вернуться лишь на второй день… (Смеется. Короткая пауза.) Может быть, поэтому я тогда подумал не о вас, а об Ониге. Я думал о нем и о том, что перед его уходом мы сильно поссорились; я не помнил, почему мы поссорились, причина ссоры становилась все более расплывчатой и отдаленной, не имеющей к нам никакого отношения; и вот Онига ушел, и он скоро не возвратится, разве что у него вдруг возникнет какое-то предчувствие. (Пауза.) Затем очнулся в окопе, увидел костер; на второй день, когда пришел Онига, я спросил его, кто меня спас, а он ответил, что не знает… (Короткая пауза.) С тех пор я несколько раз задавал ему этот вопрос. Он неизменно отвечал одно и то же… А ведь никто, кроме него, не мог туда явиться; он же мог вернуться, только если бы у него возникло какое-то предчувствие. Так было дело, и я думаю, что мой рассказ заставит тебя в корне изменить мнение об Ониге… Он мой друг на всю жизнь… И такую дружбу невозможно разрушить за один вечер… Всего за один вечер…

З а н а в е с.

Думитру Раду Попеску

ФАЯНСОВЫЙ ГНОМ ИЗ ЛЕТНЕГО САДА{125}

Перевод Е. Азерниковой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Мария.

Севастица, старая воровка.

Берчану.

Стамбулиу, доктор.

Мушат.

Оприцеску Малыш.

Птица.

Ирос.

Давид.

Изидор.

Замбила.

Цыганка, молодая и немая.

Стражники.

I. Три инициала — М. В., Л. Е. и З. А. — послужили отправной точкой для создания пьесы. Не будучи пьесой-документом, она непосредственно связана с реальными событиями лета переломного 1944 года.

II. Пьесу можно играть без антракта. Автор разрешает режиссеру изъять некоторые сцены, если тот не располагает подходящими актерами. Пьесу надо играть строго, сдержанно, без пафоса.

Сцена представляет внутренний двор старинного замка, расположенного в лесу.

Замок — а это именно замок, а не усадьба — приспособлен к обстоятельствам пьесы. Он окружен вековой стеной и потому выглядит как крепость. В глубине двора начинается сад с беседкой, перед которой фаянсовая скульптура гнома с красными губами. Часы на башне будут отсчитывать время.

III. Пьеса была начата в последние дни декабря 1971 года. Закончена в январе 1972-го. Это дает автору право.

IV. Посвятить ее тому, кому 8 января исполнилось 9 лет — Траяну Попеску, самому старшему из трех Попеску, ни один из которых не знает таблицы умножения.

П т и ц а. Господин Мирча Мушат.

Входит  М и р ч а  М у ш а т. Слышен шум удаляющейся машины.

М у ш а т. Доброе утро.

П т и ц а. По двору направо.

Слышно, как останавливается еще одна машина. М у ш а т  исчезает.

Господин Оприцеску.

Появляется  О п р и ц е с к у.

М а л ы ш. Доброе утро.

П т и ц а. По двору направо.

М а л ы ш. Ты чем-то расстроен?

П т и ц а. Напротив, я весел.

Останавливается еще одна машина. М а л ы ш  исчезает вслед за Мушатом.

Господин доктор Стамбулиу Василе.

С т а м б у л и у. Доброе утро.

П т и ц а. По двору направо.

С т а м б у л и у. Я знаю.

П т и ц а. Не сомневаюсь. Но таков приказ. Чтобы никто не забыл.

С т а м б у л и у. У тебя красные глаза. Ты плакал?

П т и ц а. Я никогда не плачу и не буду плакать.

С т а м б у л и у. И жалованье тебе платят не за то, чтобы ты плакал. (Исчезает.)

П т и ц а. Господин Константин Ирос.

Останавливается еще одна машина. Появляется  И р о с.

И р о с. Доброе утро.

П т и ц а. А это кто? (Показывает на человека, который сопровождает Ироса.)

И р о с. Я тебе еще вчера объяснил: мой адъютант Мирон Давид.

П т и ц а. Я забыл. Господин Мирон Давид!

Д а в и д. Все пришли?

П т и ц а. По двору направо.

Д а в и д. Пришли все?

П т и ц а. Не знаю, меня это не касается, я их не считал.

Д а в и д. Они не овцы, чтобы их считать.

П т и ц а. Я не потому их не считал, что они не овцы, просто я не умею считать.

Д а в и д. Ты неграмотный?

П т и ц а. Нет. Я дурак.

Д а в и д. Зачем же тебя здесь держат?

П т и ц а. Чтобы подметать, смывать кровь, засохшую на камнях.

И р о с. Он не дурак, он умственно отсталый. На фронт его послать нельзя, вот и мобилизовали на легкую работу.

П т и ц а. На легчайшую: я обмываю мертвых.

Слышно, как останавливается еще одна машина. Э т и  д в о е  исчезают.

Господин директор Доминик Берчану.

Входит Б е р ч а н у.

Б е р ч а н у. По двору направо.

П т и ц а. Я знаю, что вы знаете.

Б е р ч а н у. Надеюсь, сегодня ты не будешь плакать. (Хлопает его по плечу.) Ты не виноват. Я — тоже. И все же я принес тебе платок, чтобы ты не вытирал глаза и нос полой рубашки. Я ведь не плачу.

П т и ц а. Мне платят не за то, чтобы я плакал.

Б е р ч а н у. А мне платят за то, чтобы я не плакал.

П т и ц а. Я могу делать что хочу — я кретин.

Б е р ч а н у. Разве я сказал, что ты кретин?

П т и ц а. Не вы, доктор сказал. И он прав. Я сам знаю, что я кретин. Ночью я забываю сходить на двор и…

Б е р ч а н у. Не сердись на доктора Стамбулиу. Они с твоим отцом односельчане, и поверь мне, он сделал доброе дело, мобилизовав тебя на легкую работу, недалеко от дома. (Смотрит на часы.) Восемь часов. Ты сказал, чтобы она была готова к восьми?

П т и ц а. Ей сказал тот, кто должен был сказать.

Б е р ч а н у. Но ведь я просил тебя передать ей от моего имени, чтобы она достойно держалась, была прилично одета, хорошо причесана.

П т и ц а. У нее бабка: она причесывает ее с семи часов…

Б е р ч а н у. Пожалуйста, позови ее и скажи, чтобы она на меня не сердилась — ведь моей вины здесь нет.

П т и ц а. Она знает.

Б е р ч а н у. Позови ее, пожалуйста… (Исчезает.)

Торопливо входит  с в я щ е н н и к, видно, что он пришел пешком. Не говоря ни слова, он направляется туда, куда уже прошли все остальные.

П т и ц а. Отец Изидор Мирча. (Уходит в глубь сцены, стучит в дверь камеры.)

Выходит  С е в а с т и ц а.

Восемь часов.

П я т е р о  с т р а ж н и к о в  вырастают как из-под земли по обе стороны двери.

С е в а с т и ц а. Что нового?

П т и ц а. Ничего. Все как было условлено: в восемь тридцать ее казнят. Там же, через двор, направо.

Появляется  М а р и я.

Доброе утро.

М а р и я. Доброе утро.

П т и ц а. Директор просил узнать, ты причесалась?

М а р и я. Я причесалась и даже собрала волосы в узел.

П т и ц а. Директор спрашивал…

С е в а с т и ц а. Она умылась по пояс, холодной водой с мылом, я поливала ей из кувшина и вымыла ей ноги.

М а р и я. На полу у меня настоящий потоп.

П т и ц а. Ерунда — я вытру.

М а р и я. Спасибо.

С е в а с т и ц а. Директор говорил еще что-нибудь?

П т и ц а. Чтоб Мария держалась достойно и что он не виноват.

Появляется  М а л ы ш  с газетой в руках.

М а р и я. У меня во рту привкус железа, и в ушах звенит.

М а л ы ш. Это страх. Ты боишься смерти.

М а р и я. Я ничего не боюсь, просто меня мутит.

М а л ы ш. Это страх — его ощущаешь нутром. Прочти сегодняшнюю газету.

М а р и я. Там напечатаны твои стихи?

М а л ы ш. Зачем ты меня оскорбляешь?

М а р и я. У меня болят глаза и ломит поясницу.

С е в а с т и ц а. Я знаю заговор, доченька.

М а л ы ш. Это называется страхом. Почитай газету. Ведь любопытно знать, что пишут газеты в последний день твоей жизни. Я даю тебе эту возможность, почему бы тебе ею не воспользоваться.

Слышны пять выстрелов.

М а р и я. Что это?

М а л ы ш. Дезертира казнили. Теперь очередь одного типа, который изнасиловал и зарезал пятерых девочек, а потом — твоя. Почитай газету.

М а р и я (Севастице). Меня ноги не держат, я задыхаюсь.

С е в а с т и ц а. Сейчас я помогу тебе. Я знаю заговор…

М а л ы ш. Пожалуй, я сам почитаю тебе газету, здесь есть кое-что интересное… Так, передовицу пропустим, вести с фронта… Да, кстати, знаешь, что идет сегодня в кино… В «Одеоне» — «Стан и Бран — студенты из Оксфорда»; в «Капитоле» — «Обвиняемый и ангорские кролики». В «Центральном» — «Тебе было семнадцать лет, Фанни», в «Скале» — «Двенадцать яростных коней», в «Эксцельсиоре»…

Снова доносятся пять выстрелов — и потому не слышно, что за фильм он назвал.

В «Савойе» — «Цирк Глобус».

Входит  И р о с.

И р о с. Восемь часов двадцать минут.

М а р и я. Мне хочется пить… (Она почти теряет сознание.)

М а л ы ш. Коротко о мире — вот что такое газета. (Читает.) «Убиты тринадцать испанских студентов. Английская военная делегация была принята министром обороны Франции. Зарегистрировано новое падение акций в Токио… Министр иностранных дел Бразилии возвратился из поездки в Аргентину…». Как видишь, ничего нового, министры путешествуют, идет война, по-прежнему происходят крушения на железной дороге, меняется только репертуар кинотеатров.

И р о с. Восемь часов двадцать пять минут.

М а р и я. Чистого на этих свиньях только одежда.

Севастица и Птица поддерживают ее за плечи. Приближаются  С т а м б у л и у, Б е р ч а н у, Д а в и д  и  М у ш а т.

П т и ц а. Возьми себя в руки — начальство идет!

Б е р ч а н у. Что случилось?

М а л ы ш (шепотом). Страх, посмотрите, как выглядит страх. (Марии.) Прочти это объявление. (Читает, показывая ей газету.) «Сегодня в восемь часов тридцать минут была казнена Мария Бойтош за…».

М а р и я (кричит). Замолчи. Не стыдно тебе врать? Неужели такая чушь может быть напечатана в газете? Это, конечно, твоя работа? Ты безмерно талантлив. (Взяла себя в руки, трезво.) Мой некролог — лучшее твое творение.

Б е р ч а н у. Вы не имеете права измываться над ней.

М а л ы ш. Господин Берчану (смотрит на часы), уже две минуты, как она мертва, так что ничего не может ее задеть. Прочтите газету.

Б е р ч а н у. Далеко не рыцарский поступок — показывать ей сообщение о ее смерти… Даже в шутку.

М а л ы ш. А разве есть что-нибудь рыцарское в том, что должно произойти через несколько минут?! К тому же это будет уже не шутка…

П т и ц а (Марии). Возьми сигарету?

М а р и я (берет сигарету). Спасибо.

П т и ц а. Спички…

М а р и я. Спасибо.

П т и ц а. Прости, я не могу зажечь спичку, зажги сама.

М а р и я (чиркает спичкой). Последняя сигарета. (Затягивается.)

М а л ы ш (смотрит на часы). Поторопись.

М а р и я (курит). Дайте мне поговорить с моими мертвецами — с дедушкой Александром по отцовской линии, с бабушкой Вероникой с маминой стороны. Через несколько минут я встречусь со всеми, кто умер раньше меня, они ждут меня, хмурые, облысевшие, потерявшие память. (Улыбается.) Они спросят меня, словно дети, едва научившиеся говорить, как живут их сыновья и внуки, и я расскажу им, я буду их памятью, пока мои волосы не станут травой…

М а л ы ш. Ты бредишь… (Закуривает.)

М а р и я (продолжает). …и тогда придет кто-нибудь новый и соберет нас всех вместе, как на рыночной семейной фотографии.

М а л ы ш. Этот феномен мне знаком: она бредит от страха.

М а р и я (она далеко, там, со своими близкими, словно пытается что-то разглядеть). Дети приходят туда иногда более старыми, нежели их родители. Когда придут мои внуки, они будут старше меня. Седовласые, они увидят во мне девчонку… (Затягивается и захлебывается в кашле, как школьница.) Я отправляюсь к родителям моих родителей, они забыли, когда умерли, и не знают, сколько им лет. Умерев, они перестают считать дни и если стареют после смерти, то только для нас, живых. Для нас они стареют с каждой новой смертью и мертвые продолжают стареть. Для себя они остаются такими, какими ушли, только волосы у них выпадают и зубы, и узнать их можно, если вглядеться…

М а л ы ш (Птице). Пора!

М а р и я. Кроткие… не ведающие зла: оно исчезло вместе с ними… бледные, с цветочными горшками, романтические садовники, одержимые раем. (Хохочет.)

М а л ы ш. Она смеется, обезумела от страха… Пойдем.

М а р и я. Бледные, легкие, как цветы… (Покачивается, словно в трансе.)

П т и ц а (поддерживает ее). Тебе плохо — это от сигареты. (Забирает сигарету, гасит ее.)

М а р и я (Птице). Завтра мы уже не начнем день вместе, дружок, ты не откроешь мою дверь. (Гладит его волосы.) И я не скажу тебе: «Доброе утро». Я говорю тебе сегодня и навсегда: «Доброе утро, Птица».

С е в а с т и ц а (увидев, как дрожит Мария). Тебе холодно? Ты дрожишь…

М а л ы ш. Все нормально: это не холод. Просто она не может совладать со своим телом.

С е в а с т и ц а. Не надо дрожать, Мария. Прикажи рукам своим, прикажи телу своему, ведь умели они не дрожать каждый день и каждый час, умели страдать каждую ночь…

Мария вот-вот потеряет сознание.

Мария!

М а л ы ш. Какая чушь! Держаться из последних сил за пять минут до смерти — пустое высокомерие.

С е в а с т и ц а (бьет Марию по щекам). Мария! Выпрямись. Сегодня твой последний день, останься красивой, Мария!

М а л ы ш. Она чувствует приближение смерти… Глядите, ее трясет. Смерть уже влезла в ее тело!.. Что ты чувствуешь?

М а р и я (еле слышно). У меня противно во рту, словно я наелась гнилых яблок…

М а л ы ш. Это она — старуха, это у нее противный вкус… (Остальным.) Видите? (Показывает на Марию.) Она успокаивается, привыкает?.. (кажется, что он вот-вот заплачет) она уже слушает тишину, которая ее ждет, царство тишины на краю света. Она уже на краю света…

С е в а с т и ц а (толкает его). Иди ты к черту, сука, не притворяйся, слез не лей, а то зенки вытекут.

М а л ы ш (снова подтянулся, строго). Идемте. Пора.

М а р и я (ее чуть не рвет, и она падает в обморок на руки Севастице). Мама…

С е в а с т и ц а.

Порча, сгинь с лежанки,

Из ржаной буханки,

Сгинь-ка из колодца,

Из восхода солнца,

Из заката солнца…[15]

Б е р ч а н у. Пусть она полежит, пока не придет в себя.

П т и ц а  и  С е в а с т и ц а  переносят ее в камеру.

С е в а с т и ц а (появляясь на пороге).

Из петушиного пения,

Из мозговой извилины,

Из носовой загогулины,

Из рассветного зарева,

Из сердцевины косточек,

Из ушной раковины…

П т и ц а  выходит из камеры, куда входит доктор  С т а м б у л и у.

П т и ц а. Господин директор, господа, она заснула…

И р о с. Этот сон зовется братом смерти…

С е в а с т и ц а.

Порча, сгинь с полудня,

С трапезы,

С вечери…

П т и ц а (отвечая Иросу). Вы господа, вам лучше знать, что такое сон.

М а л ы ш. Ты вчера сказал: «Господ много — людей мало».

П т и ц а. Не помню.

М а л ы ш. Зато я помню.

П т и ц а. Если запоминать все, что говорит дурак, голова будет забита одной глупостью.

М а л ы ш. Уж больно ты остроумен. (Смеется.)

С е в а с т и ц а.

Хромой,

Кривой,

Дурной,

Ступайте к царевнам,

Там вас ждут не дождутся

С накрытыми столами…

М а л ы ш (Берчану). Пора. Приказ есть приказ.

С е в а с т и ц а.

С зажженными свечами,

И оставьте Марию чистой,

Лучистой,

Как ее господь замыслил…

М а л ы ш. Окатите ее водой. Это лучшее заклинание.

Т р и  с т р а ж н и к а  идут в камеру с тремя ведрами воды. С т а м б у л и у, появившись на пороге, останавливает их.

С т а м б у л и у. Господа. Мария Бойтош беременна. (Закрывает за собой дверь.)

С т р а ж н и к и  уходят.

М а л ы ш. А прикидывалась святой. Девицей-недотрогой! Шлюха, обыкновенная шлюха.

С е в а с т и ц а. Мать твоя небось не была шлюхой.

М а л ы ш. Мою мать не трогай.

С е в а с т и ц а. Я уже за решеткой, что ты можешь мне сделать, если я правду скажу.

М а л ы ш. Я запрещаю тебе говорить.

С е в а с т и ц а. Всего два слова.

М а л ы ш. Ни одного.

С е в а с т и ц а. Все равно скажу: твоя мать не была шлюхой, а если бы была, тебя б не родила.

М а л ы ш. Ты состарилась, болтая.

С е в а с т и ц а. Я не старая, я стародавняя.

М а л ы ш. Пусть ты стародавняя, зато воровка ты вполне нынешняя. Ты поседела, воруя.

С е в а с т и ц а. Зло мира состарило меня. (Уходит в камеру.)

М а л ы ш. Знакомая песня. (Иросу.) От кого у нее ребенок?

И р о с. Откуда мне знать?

М а л ы ш. Вы ничего не знаете.

И р о с. Я его не делал.

М а л ы ш. А жаль.

И р о с. Чего тут жалеть. Я бы не мог, даже если б захотел. Я импотент.

М а л ы ш. Чего вы испугались? Я ведь ни в чем вас не обвинил.

И р о с. Но способны обвинить.

Д а в и д. Зато не способны сделать ребенка.

М а л ы ш. Вы забываетесь. Я из сигуранцы.

Д а в и д. Это не значит, что вы способны делать детей.

М а л ы ш. Это значит, что я не потерплю оскорблений.

Д а в и д. Я пошутил.

М а л ы ш. Я не шучу с низшими по чину.

И р о с (показывая на Давида). Давид Мирон — мой адъютант, но должность его значительно выше.

Б е р ч а н у. Нет смысла продолжать бесполезную дискуссию… Приглашаю ко мне на чашечку кофе…

М а л ы ш. Надо выяснить, чей это ребенок!

Д а в и д. Это не имеет значения.

М а л ы ш. Имеет. Мы можем схватить еще одного опасного преступника. Я уверен, отец ребенка занимается политикой… Может быть, он ее шеф. Она ведь не назвала ни одного имени, теперь ей придется назвать хотя бы имя и фамилию мужа.

Из камеры выходит  С т а м б у л и у.

С т а м б у л и у. Она не замужем и имеет право любить кого захочет…

М а л ы ш. Кто отец ребенка?

С т а м б у л и у. Я не спрашивал.

М а л ы ш. Так спросите.

С т а м б у л и у. Это не входит в мои обязанности и меня не интересует. (Снова уходит в камеру.)

М а л ы ш (Берчану). Порасспросите ее осторожно — вы это умеете — и тем самым избавите ее от допросов…

Б е р ч а н у (входя в камеру). То, что я делаю, — отвратительно. Но, может, правда — мне удастся избавить ее от унижений…

М а л ы ш. Я тот, кто измывается над шлюхами. (Смеется.) Я!

Появляется  С е в а с т и ц а.

С е в а с т и ц а. И шлюха — женщина. Но тебе не склонить женщину к любви, вот ты и измываешься над нею.

М а л ы ш. Заткнись. Я…

С е в а с т и ц а. Знаю. Ты из сигуранцы.

М а л ы ш. Я изобью тебя.

С е в а с т и ц а. Согласна, только не целуй.

М а л ы ш (дает ей две пощечины). Бесстыжая тварь. (Берчану, выходящему из камеры.) Итак, кто отец? От кого ребенок?

Б е р ч а н у. Она не знает.

М а л ы ш. Ну хоть — с кем она спала?

Б е р ч а н у. И этого она не знает.

С е в а с т и ц а. Господи! Что с тобой, уснул ты, что ли? Не слышишь, какую чушь они несут? С каких пор людям надо знать, кто кого любит? Разве честно делать вид, будто ты не видишь и не слышишь, как ломают жизнь тому, кто еще не появился на свет? Или такова воля твоя, чтобы искали отцов еще не рожденных детей? И чтобы платили они за то, что зачали детей? Этого ты добиваешься? Господи, ты уснул? Оглох? Ослеп?

М а л ы ш. Заткнись, старая перечница.

С е в а с т и ц а. Я не с тобой говорю, парень, а с господом богом. (Входит в камеру.)

И р о с. Потрясающе!

М а л ы ш. Что потрясающего в том, если баба переспала с мужиком?

И р о с. Потрясающе! Мы не имеем права казнить ее.

Д а в и д. Но приговор подписан.

М у ш а т. Она должна родить.

Б е р ч а н у. Она носит в чреве ребенка, а он не осужден.

М а л ы ш. Ну и что из этого?

И р о с. Только после того, как она родит, приговор может быть приведен в исполнение. Таков закон.

Д а в и д. Что будем делать?

Б е р ч а н у. Составим протокол, и дело с концом.

М а л ы ш. И попросим Птицу поиграть на гитаре в бывшем барском саду около беседки. (Смеется. Давиду.) Может быть, вы споете нам романс о беременной?

Д а в и д. А почему бы вам не спеть?

М а л ы ш. У меня нет слуха.

Д а в и д. Странно, у людей вашей профессии должен быть абсолютный слух.

М а л ы ш. Это оскорбление?

Д а в и д. Это комплимент.

С е в а с т и ц а, радостная, идет за водой.

С е в а с т и ц а (сама с собой). Господи, избавь ее от долгих скитаний, дай силу ее бедрам и молоком налей груди…

Д а в и д. Смотри, ты хоть в обморок не брякнись.

С е в а с т и ц а. На «ты» можешь быть с матерью и отцом, которые тебя на свет произвели, со мной на «ты» перейдешь, когда мы встретимся в могиле. (Входит в камеру с ведром.)

Б е р ч а н у. Оставьте ее в покое. Она воровка, уважаемая среди воров, так что ничего с ней не поделаешь.

С е в а с т и ц а  опять идет за водой.

Ты рада, что она живет?

С е в а с т и ц а. Какое чудо в том, что человек живет? Я вижу, что течет вода. Ее в Румынии много, хватит всем рожденным на свет, и воздуха в Румынии много для…

Д а в и д. Она воровка-патриотка.

С е в а с т и ц а (останавливается с полным ведром напротив него). Не поняла.

Б е р ч а н у (настроенный на мирный лад). Он сказал, что ты рада…

Д а в и д. Дай я помогу тебе нести ведро. (Берет у нее ведро и несет к двери, отдает Севастице, и она скрывается.)

М а л ы ш. Вы весьма галантны и ведете себя как архимандрит, влюбленный в простую бабу.

Д а в и д (и он настроен мирно). Какая это баба, милейший! Эта воровка — не баба, она прямо — архибаба.

М а л ы ш. Прекрасно. Значит, вы ведете себя как архимандрит, влюбленный в архибабу.

М у ш а т. Выясняйте, кто отец. А я должен раскланяться. У меня дела. (Уходит.)

И р о с. Легче найти мать ребенка, нежели отца.

Д а в и д. Это афоризм?

И р о с. Хуже — реальность.

М а л ы ш (он ничего не забыл). Мне кажется, что ваш подчиненный излишне ироничен.

И р о с. Это не ирония, ему нравится роль шута.

Д а в и д. Мне?

Б е р ч а н у (миролюбиво). С отцами действительно целая проблема. Я вам расскажу занятную историю: Наполеон Третий, узнав, что умерла его мать, как преданный сын, поторопился приехать домой…

Д а в и д (взбешенный, что ему не ответили на вопрос). Меня не интересует Наполеон Третий.

Появляется  С е в а с т и ц а  с ведром.

Ты что? Хочешь перетаскать всю воду? Хотелось бы думать, что доктор не упал в обморок и нужна вода не для того, чтобы привести его в чувство.

С е в а с т и ц а. Нет, доктор в порядке.

Д а в и д. Надеюсь, нам удастся увидеть беременную голой.

С е в а с т и ц а. Ты хочешь ворваться в камеру и надругаться над нею.

Д а в и д. Как можно?

С е в а с т и ц а. Не надо прикидываться. Я видела, как вели воровок голыми в баню.

Д а в и д. Ты-то не собираешься раздеваться?

С е в а с т и ц а. Я? Нет, я уже не женщина.

Д а в и д (подхватывает шутку). Неужели?

М а л ы ш. Она — баба. Пардон, — архибаба.

С е в а с т и ц а. Легко вам издеваться над бедной воровкой… (Смеется.) Пусть так же поиздеваются над вашими губами и языком могильные черви.

Б е р ч а н у (миролюбиво). Так вот… Я расскажу вам еще кое-что… Значит, так, приходит один тип домой — у него умерла мать, — находит среди документов и бумаг связку писем… Его мать, как болтали злые языки, была, мягко говоря, жадной до жизни… Я имею в виду личную жизнь. Сын развязывает эту связку и уже по конвертам видит, что это письма от разных мужчин… Он рассматривает почтовые штемпели на конвертах, присланных из разных мост, и обнаруживает, что у него несколько отцов. Вернее, что у него могло быть несколько отцов.

Д а в и д (сухо). Не смешно.

Б е р ч а н у. Я хочу сказать, он понял, что предположительно у него могло быть много отцов.

Д а в и д. И все равно не смешно.

Б е р ч а н у (несколько обескуражен). Помимо официального другие отцы.

Д а в и д. Все равно не смешно.

И р о с. Да здесь и нет ничего смешного. Если ты чего-нибудь не понимаешь, это вовсе не значит, что должно быть смешно.

Д а в и д. Это афоризм?

И р о с. Нет, не афоризм.

Б е р ч а н у (продолжает). И что же, вы думаете, он сделало письмами, которые могли открыть ему тайну его рождения.

М а л ы ш. Что же он сделал?

Входит  С е в а с т и ц а  в сопровождении  С т а м б у л и у.

Б е р ч а н у. Я доскажу вам в другой раз. Ну что там слышно?

С т а м б у л и у. Думаю, что она на втором месяце.

С е в а с т и ц а. Значит, у нее впереди по меньшей мере семь месяцев.

М а л ы ш. Ты рада?

С е в а с т и ц а. Рада.

Д а в и д (Малышу, дружески). Надеюсь, эта бабка не беременна.

И р о с (Стамбулиу). Как же вы не освидетельствовали ее раньше…

С т а м б у л и у. По документам она девушка. То есть незамужняя… Я же не мог… Да она и сама не знала… Во время допроса я спросил, не рожала ли она. И она ответила, что она девственница.

Д а в и д. Вы верите всему, что они вам плетут? Теперь вам придется через семь месяцев иметь дело с мамой-девственницей. Уже были случаи, когда такого рода девственницы рожали детей.

На пороге появляется  М а р и я.

Надеюсь, доктор, вы не собираетесь присутствовать при родах Иисуса Христа. (Смеясь, хлопает его по плечу.) А то нам придется обратиться к психиатру, чтобы он освидетельствовал и нас и ее.

М а р и я (смеется). Ну и силен же ты!

Д а в и д (увидев ее). Смеешься? Смеешься! Радуешься, что получила в подарок семь месяцев жизни.

М а р и я (смеется). Я рада, что у меня будет ребенок.

Д а в и д (Марии). Тебе повезло. Но не век кувшину по воду ходить. Кто не уважает законов страны…

М а р и я. Кто не уважает законы земли…

Д а в и д. Не перебивай меня. В вашей стране существует правительство, у власти стоит политическая партия, король, наконец.

М а р и я. Король умрет, политическая партия и правительство, управляющие страной, исчезнут. Румыния — бессмертна.

М а л ы ш. Ты же собиралась ее разрушить: у тебя нет права говорить о родине…

М а р и я. Любой негодяй, в том числе и ты, может говорить о своей матери, а я… А для меня Румыния не просто мать, вот уже час, как она стала мне могилой…

Д а в и д. Должна была стать.

М а р и я. Когда-нибудь станет. А пока разрешаю подойти и поцеловать мне руку. Ведь я — мать.

Б е р ч а н у (подходит и целует руку). Целую руку маме.

Д а в и д. Не будьте шутом, маэстро. (Срывает цветы.) Впрочем, будьте им до конца, подарите ей этот веник.

Б е р ч а н у (берет цветы и преподносит их Марии). Разве я похож на шута, барышня?

Д а в и д. Не барышня — госпожа!

Б е р ч а н у (запутавшись). Разве я похож на шута, госпожа?

М а л ы ш. Вы стараетесь со всеми быть в хороших отношениях: с хозяевами и слугами, с живыми и мертвыми.

Д а в и д. Может, вы надеетесь, что через семь месяцев мы проиграем войну и тогда эти цветы сохранят вам жизнь. У вас, дорогой мой, милосердия, что у жабы бородавок. (Смягчаясь.) Вы смешны, ей-богу. Преподнести шлюхе цветы на глазах у всех!

Б е р ч а н у. Вы правы. Я смешон.

Из сада появляется  н е с к о л ь к о  ч е л о в е к: они несут носилки с мертвецом. Среди носильщиков — П т и ц а  и священник  И з и д о р. Птица поет грустную погребальную песню без слов.

С е в а с т и ц а (идет за ними; тихо).

Стань ему, землица,

Стань ему, сырая,

Словно мать родная…

И р о с (Птице). Отмой хорошенько его лицо. Он весь в пыли — упал, должно быть…

С е в а с т и ц а (не слышит).

Стань ему, землица,

Стань ему, сырая,

Доброю наставницей,

Как сестра старшая…

М а л ы ш. Дезертир…

М а р и я (мертвецу). Здравствуй…

Д а в и д. Разве дезертир заслужил, чтобы его оплакивали?

С е в а с т и ц а.

Стань ему, землица,

Матерью, сестрицей,

Пухом на ресницах,

Утешеньем вечным

На его сердечке.

М а р и я (кланяется до земли тому, кого несут). Здравствуй…

И р о с. Пошли.

М а л ы ш. Посмотрите на Птицу. Вполне мирный сумасшедший. Ничего дурного не делает, только считает себя птицей. И собирается свить гнездо под навесом, как ласточка.

М а р и я (кладет на мертвого цветы). Здравствуй…

Д а в и д. Так должны были нести тебя.

С е в а с т и ц а.

Землица, землица,

Дай укорениться

Елям и кресту,

Чтоб могилу ту

Тенью прикрывали,

В холе сохраняли…

М а р и я. Слепая, слепая стоит, раскрыв объятия… Здравствуй, человек…

М а л ы ш. С кем ты здороваешься, с мертвецом?

М а р и я. Тот, кто был и кого нет, здравствуй…

М а л ы ш. С мертвыми не здороваются и не прощаются. Это уже не человек, а прах…

М а р и я. Здравствуй, прах, который уходит.

М а л ы ш. Ты потеряла разум. Говорят, пусть земля ему будет пухом.

М а р и я. Пусть земля тебе будет пухом… прах, распрощавшийся со своей душой. Позор вам, тем, кто курит в тени, привычно стаскивая шляпу, когда мертвого, как мешок, несут в глубь сада, туда, к гному с красными губами, позор вам!

И р о с. Я ухожу, до свидания. (Уходит, надев шляпу.)

С е в а с т и ц а (вслед мертвому, которого унесли вглубь, налево).

Ты навек уходишь,

Жалость не бери,

А оставь в достатке.

В детской той кроватке…

Б е р ч а н у  и  М а л ы ш (вслед мертвому, тихо). Пусть земля тебе будет пухом.

М а р и я. С каким равнодушием говорите вы это каждому, кого проносят мимо… Оприцеску, ты сказал это, читая газету…

Малыш вздрагивает.

Просматривая репертуар столичных кинотеатров.

М а л ы ш. Я ухожу, до свидания. (Уходит.)

М а р и я. Эх вы, рыбы из аквариума. Для вас все едино… страдания, грусть, красота…

Д а в и д. Ах, дорогая, извини, но от твоих прописных истин сводит скулы. (Уходит.)

М а р и я. Ты жизнерадостный, самоуверенный, здоровый, даже шляпу не носишь.

Д а в и д (возвращаясь). До свиданья, живой прах… или как там в стихах? (Смеется.) Я хочу еще успеть поплавать… Бегу, чтобы догнать старичка генерала. (Берчану, кокетливо.) Несусь, как ветер…

Б е р ч а н у. Как ты носишься — это известно… И в воде тоже…

Д а в и д. Я плаваю как рыба. (Уходит.)

Б е р ч а н у (вслед ему). Известно, что ты за рыба… (Поворачивается к Марии.) Отдохните. (Берет ее за руку, ведет к камере.) Вы утверждаете, что боролись за неприкосновенность личности.

М а р и я. Не волочись за мной, не пытайся облегчить мою участь.

Б е р ч а н у. Я вижу, вы перешли со мной на «ты».

М а р и я. Ты ведешь себя как жених. Но я-то знаю, что не нравлюсь тебе: я неотесана и пропахла потом… Впрочем, может быть, тебе нравятся немытые и вонючие…

Б е р ч а н у. Ошибаетесь. Я за вами не волочусь. Вы все отлично понимаете, так зачем же прикидываться, будто вам не ясно, что я не волочусь за вами.

М а р и я (улыбается). Я ничего не понимаю в любви.

Б е р ч а н у. Кто отец ребенка?

М а р и я. Не знаю.

Б е р ч а н у. На допросе вы заявили, что боролись против нарушения человеческих прав, за то, чтобы никто не мог посягнуть на жизнь человека, на его убеждения. Свобода личности для вас свята, свобода человечества — тоже.

М а р и я. Ты досконально изучил мое дело?

Б е р ч а н у. Да. И все же, кто отец? Я хотел бы известить его…

М а р и я. Вы хотите его арестовать?

Б е р ч а н у. Нет. Зачем же?

М а р и я. Вы хотите знать, коммунист ли он?

Входит отец  И з и д о р.

Б е р ч а н у. Я больше не буду мучить вас, отдохните. Подлинная революция — это когда ты борешься, чтобы человек…

М а р и я. Знаю, это ты уже говорил. Ты много читал. Но от чтения святыми не становятся. (С порога.) Извините… Пойду трамбовать кровавую землю. (Уходит.)

И з и д о р. Скажите, директор, через семь месяцев все равно надо будет ее…

Б е р ч а н у. Конечно, иначе неприятностей не оберешься. Когда исполняешь чужой приказ, ты в безопасности. Не ты думал, не ты решал, ты лишь исполнил. А не исполнил — значит, задумался. Не убил ее, выходит, думал не так, как те, кто приказывал, а иначе, как она, следовательно, должен разделить ее участь. Вот так-то.

Входит  Д а в и д.

И з и д о р. Есть еще один путь — господний. (Уходит вместе с Берчану.)

В той части сада, где стоит гном.

Д а в и д. Все отправились копать картошку. (Марии, которая топчет кроваво-красную землю около гнома.) Полей водой, положи солому…

З а м б и л а (поливая водой). Водой и соломой занимаюсь я.

Д а в и д. А ты на каком месяце?

З а м б и л а. На благословенном. (Тоже утаптывает землю.) Засыплю землей это стойло, чтобы подохли блохи, все блохи.

Д а в и д. Это не стойло, это бывший замок.

З а м б и л а. Там, где стою я, — бывшее стойло.

Д а в и д. Смотрите, не слишком переутомляйтесь, а то отелитесь на сырой земле.

З а м б и л а. Телятся только коровы.

Д а в и д. А цыганки — нет?

З а м б и л а. Я цыганка — от пояса и выше. А ниже — я дама, как любая другая.

Д а в и д. Я пошутил.

З а м б и л а. Я приглашу тебя быть крестным, бриллиантовый мой.

Д а в и д. Когда ты отсюда выйдешь?

З а м б и л а. Да я бы хоть сейчас… но мне не везет. Впереди еще целый месяц.

Д а в и д. А гадать ты умеешь?

З а м б и л а. Не умею. Как-то гадала одному и нагадала смерть от кровавого поноса. Так надо же, именно от этого он и умер, прости его господи. Могу погадать тебе по руке.

Д а в и д. Погадай.

З а м б и л а. А если увижу смерть — сказать?

Д а в и д. Скажи.

З а м б и л а. Не скажу, потому что ты меня изобьешь, крестный… Не буду тебе гадать, потому как ты не веришь, а кто не верит…

Д а в и д. Что же ты себе не нагадала, не крала бы — не угодила бы сюда. (Показывает на Марию.) Погадай ей… Ну хотя бы — кто у нее будет — мальчик или девочка.

З а м б и л а. Это и так видно. Мне и руку смотреть не надо… Мальчик.

Д а в и д. Унеси отсюда лишнюю землю.

З а м б и л а  уходит, унося кусок дерна.

Как ты себя чувствуешь?

Мария не отвечает.

(Кладет ей руку на плечо.) Ты хорошо выглядишь.

Мария молчит.

Мы одни.

Мария молчит.

(Улыбается.) Что бы ты сказала, если б я наведался к тебе ночью?

Мария молчит.

Проходят  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а  с пустыми корзинами.

Картошка еще осталась?

Один из них кивает.

Хорошо.

В с е  ч е т в е р о  уходят.

Даже у здоровых людей вылезают прыщи. Так как? Прийти мне или прислать этих?

Входит  З а м б и л а.

Замок защищают надежные стены, можете быть спокойны: отсюда вам не выбраться, разве только улететь.

З а м б и л а. Крестный, дай закурить.

Д а в и д. Если ты покажешь мне пупок.

З а м б и л а. Я бы показала — да его не видно. Живот слишком распух… С чего это ты такой любопытный?

Д а в и д. А если ты мне приглянулась — нельзя, что ли?

З а м б и л а. Можно — тебе это ничем не грозит.

Д а в и д. Вам тоже. Что могло случиться — уже случилось.

З а м б и л а. Случилось — не случилось. Время все равно идет. (Набирает воду.)

Д а в и д (Марии). Я приду под утро.

З а м б и л а (приближаясь с водой). Крестный, дай мне закурить.

Д а в и д (дает ей сигарету). Пожалуйста. Куришь ты или не куришь — все равно помрешь. (Уходит.)

З а м б и л а (кладет сигарету за ухо). Этот еще хуже цыган. Даст закурить — а взамен потребует жизнь.

Мария молчит.

Смотри, красный мотылек. (Бежит за ним, хочет накрыть платком.) Давай поймаем его. Смотри, вот он около гнома, вот порхает над ночной красавицей…

Мария не двигается.

Господи, как он летает, словно искорка, то вот он, то его нет. (Возвращается туда, где стоит Мария, топчет землю ногами.) Я хотела бы поймать его, посмотреть и отпустить… (Поливает землю водой.)

М а р и я. Он грозился прийти ко мне ночью.

З а м б и л а (не слышит ее). Когда я была маленькой, я пошла на кладбище, посмотреть как хоронят одного циркача… Одного из тех, кто глотал сабли и пускал огонь изо рта… Я не верила, что такой человек может умереть, и ждала: вот сейчас он встанет из могилы… Но земля на могиле лежала неподвижно.

Снова появляются  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а  с пустыми корзинами — полные они, наверно, отнесли в другое место.

Чего вылупились? Не видели женских ног? Помогли бы землю утоптать, чтобы не вышло чего… Ну, что уставились?

Те уходят.

Так вот, и тогда я увидела, как летали над крестами красные и белые мотыльки… Словно это были души… Почему ты молчишь?

М а р и я. У наших детей будут похожие судьбы… Я отдам тебе мамино кольцо. В день, когда меня понесут с крестом, одень моего ребенка в белые одежды… Одень ему голубую шапочку — пусть он будет принаряжен, как на праздник… Пусть он знает, что я ушла, пусть помянет меня — в белой одежде, в новой рубашке, с отглаженным воротничком…

З а м б и л а. Боже мой! О чем ты?.. (Увидела входящего Давида.) Ну, крестный, там еще осталась картошка?

Снова появляются  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а. Чего они на меня уставились?

Д а в и д. Они никогда не видели папаруду.

З а м б и л а (увидев, что все четверо наполнили водой ведра). Они рехнулись, у меня ребенок в брюхе — не до игры мне.

М а р и я. Оставьте ее в покое…

Один из четырех стражников выливает на Замбилу ведро воды. Она бежит. Стражники ловят ее и начинают срывать одежду. Она кричит. Ее снова обливают водой.

Д а в и д. Засуха. Они ждут дождя.

М а р и я. Не трогайте ее!

Один из стражников зажимает Марии рот.

Д а в и д. Подумаешь делов! Это же игра…

Платье Замбилы разорвано в клочья. Почти голая, она лежит на земле. Она кричала, но не проронила ни слезинки. Теперь она молчит. Эй, ты, вставай.

Она смотрит на него.

У тебя загорелая кожа.

М а р и я. Зачем вы издеваетесь над женщиной?

Охранник, который стоит рядом с Марией, снова зажимает ей рот.

Д а в и д. Уведи ее.

М а р и ю  уводят.

Ты не плачешь?

З а м б и л а. А зачем мне плакать, крестный?

Д а в и д (брызнув на нее водой из ведра). А ты и впрямь выглядишь как дама. (Идет в камеру Марии.)

Один из стражников поскользнулся на кровавой земле. Он счищает с сапога комок мокрой земли, не знает, что с ним делать, и наконец швыряет его в Замбилу. Это его забавляет. Он кидает еще и еще. Остальные присоединяются к этой игре, бросают в Замбилу комками и грубо хохочут.

З а м б и л а. Только не в живот… (Кричит.) Не в живот!

Появляется  Д а в и д, за ним М а р и я. С т р а ж н и к и  исчезают. Д а в и д, насвистывая, уходит вслед за ними.

М а р и я (дает Замбиле свою одежду). Это они сделали мне в назидание… Он сказал, что сегодня ночью… в одну из ночей… придет ко мне…

З а м б и л а. Мы поменяемся местами, я приду к тебе… И откушу нос крестному. (Уходит.)

Звонит колокол.

Входит  Б е р ч а н у.

Б е р ч а н у. Прошло уже четыре месяца.

М а р и я. Я чувствую, как он бьет меня ножками.

Б е р ч а н у. Одумайтесь, скажите им все, назовите имена тех, кто втянул вас в эту историю, — и вы спасены.

М а р и я. Пить хочется.

Б е р ч а н у. Прошу вас принять кружку свежей воды. (Дает ей.) Вас арестовали для острастки, чтобы другим неповадно было делать что не положено…

Бьет колокол.

Прошло пять месяцев…

М а р и я. Платье стало мне узко и сдавливает живот.

Б е р ч а н у. Я дам вам новое платье, лучше прежнего. (Приносит платье.) В цветочек… Не упрямьтесь. Вы знаете золотой закон Венесуэлы?

М а р и я. Нет.

Б е р ч а н у. Нет никакого золотого закона в Венесуэле. Думаю, что вообще никакой Венесуэлы не существует. Хотя пишут, что она должна где-то быть. Закона же никакого нет. Я его выдумал. По сути, это золотой закон жизни. Чтобы выкрутиться самому, надо другого…

М а р и я. Ты предлагаешь то, что мне уже предлагали, — предать…

Б е р ч а н у. Я предлагаю вам жить. Для своих вы все равно мертвы с того самого дня. Об этом и в газетах писали…

М а р и я. Нет…

Бьет колокол.

Б е р ч а н у. Вы обыкновенная девушка. Разве вы не понимаете, что вы не героиня? Существо заурядное. И даже если вас не казнят, в чем я лично сомневаюсь, через несколько лет освободят, все равно вы останетесь посредственностью. Ну предположим, ваши придут к власти — вещь, с моей точки зрения, абсолютно нереальная, но предположим на минутку…

Мимо, подметая двор, проходит  П т и ц а  и тихо напевает.

Скажем, вы получите должность директора тюрьмы, как я… Образование у вас не бог весть какое. Потерянные годы не вернуть, и потрясение, которое вы пережили, — а это самое настоящее потрясение — не пройдет бесследно… Молодые станут вас презирать. Вот так. Я точно такой же — личность заурядная.

П т и ц а  выходит с ведром воды.

Когда-то и я был пострадавшим… Сейчас меня сделали начальником, будто героя какого. Но я-то знаю, что меня презирают, обзывают шутом гороховым, сивым мерином… Мерином потому, что я натерпелся в свое время от уголовников… Меня связали, я был тогда… Ну да это не имеет значения! И меня оскопили! Потом, правда, я был отомщен: сперва меня назначили начальником над воришками. А теперь над всеми: и уголовниками и политическими. Я не личность, я человек больной. Говорят, что я не мужчина… Даже свои надо мной смеются: у него нет того, что должно быть. Он — пустое место, говорят. И так оно и есть. И вы тоже. Это сейчас вы переживаете героический момент. Ваши называют это борьбой за справедливость. У вас — ребенок, будет — ребенок. Откажитесь от всего, чем вы жили, живите ради ребенка.

Появляется  П т и ц а. Он подметает двор и тихо напевает.

У вас есть для кого жить! Суд пересмотрит дело, я похлопочу.

М а р и я. Ты слишком добр.

Б е р ч а н у. Страна должна благополучно закончить эту войну, зализать раны, как подстреленная лиса, и жить дальше.

М а р и я. Страна не должна быть лисой — сегодня с одним, завтра с другим, сегодня — раненная, завтра — излеченная, страна должна принадлежать людям, не лисам.

Птица наполняет ведро водой.

Б е р ч а н у. Все это детский лепет… Кто отец ребенка?

Тишина. Видно, как  П т и ц а  с полным ведром уходит.

Кому ты служишь?

М а р и я. Себе.

Б е р ч а н у. Прекрасно. Они тоже служат себе. И потому ни твоя жизнь, ни твоя смерть не потрясут их и не взволнуют. Пора понять, у нас жизнь человека, судьба человека никого не волнует. Мы нация без героев. Поставь себя на их место — тогда ты их поймешь.

М а р и я. Нет.

Б е р ч а н у. Почему же? У них есть дело, они служаки, не герои. Вы хотите, чтобы их лишили жалованья за то, что они не выполнили приказ. А если они его выполнят, их не только не накажут — их повысят в чине. Прошло шесть с половиной месяцев. Ты горда, но твоя гордыня не может скрыть элементарной истины. Ты боишься смерти.

М а р и я. Да.

Б е р ч а н у. Кто твои друзья? Ты боишься их?

М а р и я. Нет.

Б е р ч а н у. Тогда — нас?

Бьет колокол.

М а р и я. Себя.

Б е р ч а н у. Ну ты умрешь. Кто об этом узнает? Никто. А если и узнает, разве найдется человек, готовый умереть ради тебя? Нет. Никто не знает, что здесь происходит, — разве что гном в саду. Этот фаянсовый немой, спрятавшийся в цветах. Он не слышит, не видит. Он — гордость этого сада, его центр, он его возглавляет, элегантный мертвец. Умереть за здорово живешь — большого ума не надо.

М а р и я. Я — глупа, умирать не умею, молчать не умею и вовсе не похожа на этого великолепного гнома.

Колокол.

Б е р ч а н у. Прошло семь месяцев. Кто отец?

М а р и я. Не знаю. Это случилось в темноте.

Б е р ч а н у (смеется). Ну а как же иначе! Естественно.

М а р и я. В темноте, в полиции, на столе. Их было шесть, или восемь, или двенадцать. Не помню — я потеряла сознание и не знаю, кто из них отец, из тех, кто опрокинул меня на стол, потом на пол, на половик, пропахший хлоркой. Я ничего не помню, кроме того, что моя первая ночь любви воняла хлоркой, как вокзальные клозеты. Один из них, этих восьми, этих двенадцати, один из тех, кто надругался надо мной, — отец моего ребенка — моего чудесного ребенка, который сейчас бьет ножками в мой живот. (Плачет.)

Б е р ч а н у (отступая). Ты не должна ненавидеть эту ночь. Благодаря ей ты живешь, и у тебя будет ребенок. Не плачь, не проклинай, не обвиняй…

М а р и я. Я плачу от радости, что не зря жила.

Б е р ч а н у. Это не ненависть, это отвращение.

М а р и я (отвернувшись лицом к стене и подняв вверх руки, опирается на стену). Иди-ка ты отсюда и не спрашивай, кто отец… Моему ребенку достаточно знать, кто его мать, а об отце ему знать не обязательно. Так будет лучше. Уходи — так будет лучше.

Б е р ч а н у  уходит.

Неслышно подходит  П т и ц а.

П т и ц а (тихо). Мария…

Она не отвечает.

Мария.

М а р и я (все еще стоя лицом к стене). Не надо, Птица.

П т и ц а. Я принес тебе воробышка.

М а р и я (повернувшись к нему, видит птицу в его руке). Что мне с ним делать?

П т и ц а. Подержи его в ладони, ты услышишь, как бьется его сердце, почувствуешь тепло живого существа. (Отдает ей воробышка.)

М а р и я. Спасибо, Птица…

П т и ц а. Возьми и этот базилик. У него удивительный запах, он пахнет, даже когда завянет, запах его — бессмертен. Заткни его за ухо.

М а р и я (кладет цветок за ухо). Запах базилика сохранится, когда меня не будет.

П т и ц а (уходя). Что ты сказала?

М а р и я. Я сказала: спасибо за базилик, Птица.

П т и ц а. За базилик благодари землю. Это она его взрастила, не люди…

М а р и я. Спасибо, земля.

Птица уходит.

(Отпускает воробышка.) Спасибо, небо…

Входит  З а м б и л а.

З а м б и л а. Перейди ко мне — никто не увидит.

М а р и я. Нет… (Смотрит на небо.) Посмотри — радуга…

З а м б и л а (кланяется радуге). Господи, до чего же красиво. Радуга соткана из душ цыганок, убитых мужчинами… желтая, зеленая, красная, шлюхи, невинные, женщины и девушки…

М а р и я. Я многого не знаю — и уже не узнаю… Сколько тебе лет?

З а м б и л а. Двадцать семь.

М а р и я. Мне никогда не будет двадцать семь. Я не буду седой, у меня не выпадут зубы и не будет болеть поясница… (Смеется.) Я не доживу до восьмидесяти, когда дают ордена… Ни до восьмидесяти пяти, когда устраивают банкеты… Внуки, невестки — все это не для меня.

З а м б и л а. Иди. Если он придет, ты услышишь, как завопит он, будто укушенный змеей.

Пауза.

М а р и я. Попробую забыть и то, что мне еще предстоит узнать. О чем только я не мечтала: об одеяльце для ребенка, об автографе на театральной программке… И осенью я уже не буду собирать орехи в саду…

З а м б и л а. Иди… Как услышит, что я называю его крестный, так поймет, что его надули, и оставит тебя в покое. (Твердо.) Ух и посмеюсь я над ним, родненькая.

Кричит сова.

М а р и я. Когда кричит сова, у меня мурашки по коже.

З а м б и л а. Я от любого отделаюсь — не беспокойся… Ну что он мне сделает? Самое худшее — еще одного ребенка. Но этого он сделать не сможет. (Улыбается.) Уходи…

Мария идет.

Спокойной ночи.

М а р и я. Спокойной ночи, Замбила… (Уходит.)

З а м б и л а. Стемнело… Какое черное небо… Что там за облаками? И за луной? И за звездами? Какие там птицы? (Слушает.) Лягушки заквакали… Как зарядит дождь, они оживают в своем болоте… (Слушает.) И квакают, пока не заснут, счастливые. (Входит в камеру.) А что делают по ночам аисты, когда летят в теплые страны? Тучи аистов над морями и материками. Что они делают по ночам, ненаглядные, как называет их Птица. Плывут под луной аисты, парят аисты и спят, проплывая во сне над морями, ненаглядные. (Входит в камеру Марии.)

Входит  Д а в и д, следом за ним — ч е т ы р е  с т р а ж н и к а.

Д а в и д. Итак, все в порядке. Все заперто. Прекрасно. Все спокойно. (Удивляясь.) Подумать только, что сообщил мне старикашка Константин Ирос! Будто он получил с фронта извещение о моей смерти. Он мне сообщает, что я мертв. Это известие кажется мне несколько преувеличенным. Есть ведь и другие Мироны Давиды. Может быть, это уведомление касается того, кто должен был бы находиться здесь. (Похлопывает стражников по плечу.) Спокойной ночи, ребята. У меня еще есть дело… Я мужчина — скажу без хвастовства. Я лишил невинности тридцать шесть девственниц. Может вам покажется, что это пустяки. Уверяю вас, это выдающиеся достижения, если учесть, что товар подобного сорта — дефицит.

Ч е т в е р о  удаляются, полные восхищения.

Пока, детишки… (Смотрит на часы.) Так… (Входит в камеру, где находится Замбила.)

Г о л о с  Д а в и д а. Спишь?

Тишина.

Я сдержал слово… Эй, угомонись… Откровенно говоря, я играю только наверняка. У меня свой принцип… Ей-богу, нет никакого смысла в том, что ты делаешь. (Вспомнив.) Так вот, победы изнуряют меньше, чем поражения. Так что я предпочитаю побеждать… (Смеется.) Ей-богу… (Слышно, как он визжит, словно укушенный змей.) Дрянь!

Удар.

Г о л о с  З а м б и л ы. Дай мне лучше закурить, крестный.

Г о л о с  Д а в и д а. Ах это ты?!

Снова удар.

Г о л о с  З а м б и л ы. Крестный, не бей меня…

Удар.

Не бей…

Удар.

Только не ногами, не ногами…

Удар.

На помощь… (Слабея.) Люди добрые… Ах! Не в живот, не в живот… Ой!

Удар.

Не топчи меня, не прыгай… На помощь, на помощь…

Приходят  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а.

Только не сапогами… Мой живот!

Ч е т в е р о  исчезают.

Мой ребенок, мой ребенок…

Удары.

Что я тебе сделала? Что сделала? Ох… не убивай его… А-а… Не убивай меня… Зачем ты бьешь меня… Люди добрые… Неужели никого нет? Слышите? (Слабея.) Ох… Ну, бей сильнее… Так… Бей… И все это из-за пустяка?

Удары.

Свинья! (Кричит.) Потому что я подняла тебя на смех, свинья? Зачем бьешь? Зачем убиваешь? Ох, мамонька, мамонька, он меня убивает просто так, ни за что… (Тихо.) Воды… Мамочка моя.

Тишина. Пауза. Еще удар. Тишина. На пороге показывается  Д а в и д. Уходит. Часы на башне бьют час ночи.

Здесь можно сделать антракт. Бой часов.

М а л ы ш. Я хочу поговорить с тобой, Мария.

М а р и я. Не называй меня по имени, не слюнявь мое имя.

М а л ы ш. Мы ведь учились в одном лицее.

М а р и я. Надеюсь, ты не собираешься признаваться мне в любви.

М а л ы ш. Я уже это делал.

М а р и я. Помню.

М а л ы ш. И ты мне не поверила.

М а р и я. Помню.

М а л ы ш. Я был на несколько классов старше тебя. Мы жили рядом и летом часто встречались на пляже.

М а р и я. В то лето, когда мы познакомились, было много мух.

М а л ы ш. Я угостил тебя арбузом, помнишь?

М а р и я. Помню. И еще я помню, что никогда не могла тебя понять.

М а л ы ш. Не хотела.

М а р и я. Не могла. И никогда не пойму, как молодой, влюбленный парень может подслушивать, подглядывать и доносить в полицию. Никогда не пойму доносчиков-шпиков. Я содрогаюсь, когда думаю, до чего же ты мерзок. Подумать только — угостил девушку на пляже арбузом, приударил за ней ради того, чтобы выудить из нее пару слов для ежедневного рапорта начинающего фискала. Ты гнусен, Оприцеску.

М а л ы ш. Каждый выполняет свой долг перед родиной как умеет.

М а р и я. Какая родина, Оприцеску. Стыдно валить в одну кучу родину и деньги, которые ты получаешь за доносы.

М а л ы ш. Но признайся, ты ведь ляпнула лишнее и что-то натворила — потому здесь и находишься.

М а р и я. Понимаю… Каждый выполняет свой долг перед родиной как умеет. Но зачем было прикидываться влюбленным, Оприцеску.

М а л ы ш. Я нелеп?

М а р и я. Ты жалок.

М а л ы ш. Если хочешь — я вытащу тебя отсюда.

М а р и я. Если хочешь — сделай это сам.

М а л ы ш. Я не хочу?

М а р и я. Не можешь.

М а л ы ш. Не могу или не хочу? Думаешь, это просто?.. И все же, чтобы ты меня не презирала…

М а р и я. А ты хочешь, чтоб я тебя любила?

М а л ы ш. Я знаю, ты мне ничего не можешь обещать. Тебе кажется, что это я тебя сюда засадил.

М а р и я. Не кажется, а так оно и есть. Это ты отдал меня в руки сигуранцы. И тебе не вытащить меня. Апелляцию мою отвергли, и мне осталось ждать, когда пройдут девять месяцев…

М а л ы ш. Я мог бы добиться перевода… И помочь бежать.

М а р и я. Чтобы убить при попытке к бегству… Девять месяцев моей отсрочки тебе осточертели.

М а л ы ш. Не говори глупости, Мария. Ты не на сцене гимназии. Ты темпераментно играла, красиво умирала. Помнишь?

М а р и я. Театр — это необыкновенный мир.

М а л ы ш. А здесь — обычные будни. Заключенным разносят фасоль на обед. Это Птица. Ты умела любить на сцене, и это тянуло меня к тебе… Ты была не такая, как все. Помнишь, как ты умирала в «Ромео и Джульетте»? Я был на всех спектаклях, я много раз видел, как ты умирала на сцене, потому сомневаюсь, что в жизни ты это можешь сделать лучше. Право, смерть может быть красивой. Но ты ведь умирала не по-настоящему, ты прекрасно играла, и я бешено аплодировал тебе.

М а р и я. Наступит такая минута, когда я уже не буду играть. (Смеется.) И ты не будешь мне аплодировать.

М а л ы ш. Почему ты относишься ко мне как к собаке?

М а р и я. Потому что ты и есть шавка.

М а л ы ш. Ты никогда не любила по-настоящему, никогда не умирала по-настоящему, не испытывала настоящей ненависти. Когда ты называешь меня шавкой, я тебе не верю. Через несколько дней я вытащу тебя отсюда. Мне вовсе не надо, чтобы ты любила меня как Ромео — это было бы невыносимо, я-то тебя знаю… Я спрячу тебя в горах у тетки.

М а р и я. Ты готов рискнуть жизнью ради меня?

М а л ы ш. И твоего ребенка.

М а р и я. Я даже не знаю, кто его отец. Меня избили в полиции и бросили в камеру, на попечение семи идиотов.

М а л ы ш. Знаю.

М а р и я. Больше я ничего не помню — я потеряла сознание.

М а л ы ш. Знаю.

М а р и я. Кто тебе сказал?

М а л ы ш. Это я освободил тебя из их рук.

М а р и я. Надеюсь, ты не переспал со мной.

М а л ы ш. А что, это имеет значение?

М а р и я. Не знаю… Ребенок все равно мой. И все же было бы ужасно, если б он был и твой.

М а л ы ш. Ребенок не виноват.

М а р и я. Это твой ребенок? Поэтому ты хочешь освободить меня отсюда? Тогда почему ты не сделал это сразу? Ты не подумал, что я могла забеременеть? Почему ты молчишь?

М а л ы ш. Я слушаю.

М а р и я. Как я ненавижу тебя и тебе подобных! Что вы о себе думаете, кто вы такие? И сколько вам осталось жить? Через сто лет козы будут щипать траву на ваших могилах — забытых и без креста. Вы не начало и не конец мира.

М а л ы ш. Знаю. Потому предпочитаю жить сегодня, нежели через сто лет. Предпочитаю есть черный хлеб, нежели слышать, как поют ангелы. Тебя расстреляют, Мария.

М а р и я. Знаю.

М а л ы ш. К сожалению.

М а р и я. К сожалению, ты прав. Я увижу, как ангелы трубят, увижу небесные врата и рай, цвет которого меняется, как в калейдоскопе из моего детства… Очень красиво!

М а л ы ш. Красиво. Я завидую тебе. Ты будешь спать в объятиях господа бога. Красота. Я завидую тебе. Жизнь у тебя будет легкая, лишенная страха, пчелы господни будут звенеть и разноцветные бабочки порхать над тобой. Ангелы станут петь, и ты будешь засыпать и просыпаться под их пение и жить вечно… Как красиво! Я завидую тебе.

М а р и я. Теперь я узнаю тебя.

М а л ы ш. Да — я шавка, потому что завидую даже твоей смерти. Или я шавка потому, что хочу выглядеть циником. Как ни крути, я — ничтожество. (Яростно.) Разве ты не понимаешь, что я хочу вытащить тебя отсюда любой ценой? Я, шавка!

М а р и я. Не понимаю, зачем тебе самому понадобилось обзывать себя шавкой.

М а л ы ш. Я хочу, чтобы ты ушла отсюда, чтобы не умирала…

М а р и я. Я все равно когда-нибудь умру.

М а л ы ш. Вот видишь. Я говорю серьезно, а ты глупо шутишь.

М а р и я. Я не смогу с тобой расплатиться, Оприцеску. Тебя прельщает моя молодость. Напрасно. Я тебя разочарую. Я не создана для наслаждения. Я стала женщиной не по своей воле. Я не гожусь для постели, да и не спала ни с кем в постели. Меня разложили на столе.

М а л ы ш. Я люблю тебя, Мария.

М а р и я. Стол, как ни верти, — не постель, он без матраса. Не люби меня больше. Не спасай меня больше. Чтобы я переспала с тобой, ты должен для меня что-нибудь сделать, а мне не о чем тебя просить.

М а л ы ш. Не строй из себя героиню, жертвующую собой… Зачем ты отдаешь жизнь так легко? Кому нужна твоя смерть? Тебе? Своей смертью ты ничего не достигнешь.

М а р и я. Если убеждений нет, умирать не стоит.

М а л ы ш. А у тебя, конечно, есть убеждения! Есть душа!

М а р и я. Думаю, да.

М а л ы ш. Вот так думая, разглагольствуя, ты лишилась свободы и попала за решетку.

М а р и я. Какая у меня была свобода? Какую свободу я потеряла? Свободу стоять в очереди за хлебом? Участвовать в выборах межеумков, декламировать стихи в день ангела короля-заики? Что я потеряла? Свободу молчать? Бояться телефонного аппарата, в каждом почтальоне видеть полицейского, а в каждом газовщике — шпика вроде тебя?

М а л ы ш. Ты не контролируешь свои слова.

М а р и я. Что тебе до моих слов, разве для вас слова что-нибудь значат? Зачем мне их контролировать? Все шавки боятся слов. Что вам глаголы, местоимения, существительные? Вам бы хотелось уничтожить слова, стереть их резинкой, растоптать. Вы не сможете задушить слова и мысли, как не сможете убить всех на свете.

М а л ы ш. Выпей холодной воды — это тебя успокоит.

М а р и я. Я истеричка.

М а л ы ш. К сожалению.

М а р и я (спокойно). Почему слова не дают вам есть, спать, зевать, дышать? Зачем ты охотишься за ними, подшиваешь к делу, составляешь на них доносы?

М а л ы ш. Довольно. У тебя больше нет надежды. Ты умрешь, Мария.

М а р и я. Умру и что потеряю? Возможность купить на рынке то, чего там нет? Право писать то, что хочу, или говорить, что хочу? Потеряю дом, которого у меня нет? О чем я могу сожалеть, умирая? О твоей роже индюка-скопца, о параше в углу, о побоях в полиции, о вечно торчащих там субъектах, которые даже не утираются, когда получают плевки? Что я потеряю? Ночи, полные страха и ожидания вашего прихода?

М а л ы ш. Глупости.

М а р и я. В этих глупостях — вся ваша правда.

М а л ы ш. Знаешь, что сильнее мысли, сильнее слов? Дела. Я освобожу тебя, и ты будешь жить… Я отниму у тебя даже свободу умереть! (Улыбается.) Ты будешь и дальше оскорблять меня, я тебя знаю. Но у тетки я буду хлестать тебя плеткой по заднице, пока не вправлю мозги. Слова твои меня не испугают.

М а р и я. Если ты перестанешь бояться слов, тебе нечего будет бояться.

М а л ы ш. Вот и священник пришел. С его помощью я вытащу тебя отсюда. Я свяжу тебе руки, заткну рот, если ты не уйдешь добровольно. Я буду топтать твои слова, кромсать твою истину, отниму у тебя право говорить, право оставаться собой, лишь бы ты жила. Ты так долго меня поносила, что это вдохновило меня. Ты считаешь меня подонком, а я докажу тебе, что не хвалюсь, когда говорю, что освобожу тебя. Ты добилась своего — разозлила меня, и я не дам тебе умереть, как дуре.

М а р и я. Значит, я буду жить, как дура.

М а л ы ш. Так ты хочешь или не хочешь уйти со мной?

М а р и я. Хочу.

М а л ы ш. Спасибо.

М а р и я. Хотя это отвратительно. Помнишь, ты прочел сообщение о моей смерти, как забавный анекдот.

М а л ы ш. Я хотел казаться сильным, циничным.

М а р и я. Когда преступление становится поводом для газетного анекдота — это страшно. (Уходит в камеру.)

Входят  д в а  с т р а ж н и к а  с наковальней и  т р е т и й  с молотом, клещами и другими инструментами и с цепью. С е в а с т и ц а  и  Б е р ч а н у  следуют за ними.

С е в а с т и ц а. Что вы затеяли?

Б е р ч а н у. Получен приказ — заковать ее в цепи…

Из камеры слышны удары молота. Бьют часы на башне. С этой минуты Мария будет появляться закованная в цепи.

(Севастице.) Пойдем…

Севастица следует за ним.

Сейчас начнется служба…

Оба уходят.

М а р и я (выходя из камеры). Я хочу, чтобы пришел священник.

М а л ы ш (неподвижно стоявший все это время). Ты хочешь, чтобы я поклялся в его присутствии, что не обманываю тебя?..

М а р и я. Нет, я хочу его видеть.

М а л ы ш. Птица!

Появляется  П т и ц а.

Позови священника — он у директора.

П т и ц а. Они с Иросом гуляют по саду.

М а р и я. Пусть приходят с Иросом.

М а л ы ш. Мне уйти?

М а р и я. Можешь остаться. Птица, позови их. Ужасно хочу увидеть здесь попа.

П т и ц а  уходит.

М а л ы ш. Не вздумай исповедоваться — ему доверять нельзя.

М а р и я (занята своими мыслями). Родить сына не обвенчанной — значит быть шлюхой.

М а л ы ш. Значит быть матерью.

М а р и я. Каждый судит, как ему вздумается.

Входят священник  И з и д о р  и  И р о с.

И з и д о р. Только бог судит нас такими, какие мы есть.

Появляется  П т и ц а.

М а л ы ш (Птице). Уходи!

Птица смеется.

Ты что, оглох — убирайся.

Птица смеется.

Отправляйся ловить зайцев.

П т и ц а. Я не могу поймать зайца, гоняясь за ним.

М а л ы ш. Ты, если захочешь, поймаешь его и без погони.

П т и ц а. Поймаю.

М а л ы ш. Каким образом?

П т и ц а. Подожду, пока зайцы сварятся, и выловлю их.

И з и д о р. Вы что-нибудь хотели, барышня?

Мария смеется.

Почему вы смеетесь, барышня?

М а р и я. Я не барышня, батюшка.

И з и д о р. Знаю, но так принято. По документам вы барышня.

Птица хохочет.

Почему ты смеешься, божий человек?

М а л ы ш. Он может смеяться, когда ему взбредет в голову, — он сумасшедший.

Птица смеется.

И все-таки, что тут смешного?

П т и ц а. Смех всегда на устах безумного.

М а л ы ш. Все ясно: он начал сыпать прибаутками. Это последняя стадия. Болезнь прогрессирует.

Смеется и Мария.

И з и д о р. А вы чего смеетесь?

М а р и я. Скажи… мне, божий человек или овца божья, вы-то чего боитесь?

И з и д о р. Люди подобные вам в бога не верят.

И р о с. Но и такие, как я, в бога не верят, святой отец, но это не мешает мне быть вашим другом, уважать вас.

М а р и я. Но батюшка не здесь получает жалованье, так зачем мне его уважать.

Птица хохочет.

М а л ы ш. Птица, ты знаешь, какие болезни неизлечимы?

П т и ц а. Да, безумие и долг.

М а л ы ш. Откуда тебе это известно?

П т и ц а. Вы меня уже спрашивали — и я вам уже отвечал.

М а л ы ш. И я тебя еще кое-что спросил.

П т и ц а. Что?

М а л ы ш. Когда ты родился?

П т и ц а. Когда меня мать родила.

М а л ы ш. Убирайся!

П т и ц а. Убираюсь.

М а л ы ш. Идиот!

П т и ц а. Что вы сказали?

М а л ы ш. Я сказал — идиот.

П т и ц а. Вы сказали: идиот!

М а р и я (Птице, смеясь). Иди.

П т и ц а  уходит.

И р о с. Я боюсь Птицу.

М а л ы ш. Почему?

И р о с. Ты постоянно над ним издеваешься, делаешь из него идиота, заставляешь выносить параши, хотя не твое дело — его заставлять и не его дело — их выносить. Ты требуешь, чтобы он гулял по саду с фаянсовым гномом в обнимку и чтобы уголовники глядели из окон и смеялись над ним. А он себе баюкает гнома и терпит и, когда ты бьешь его по щекам, терпит и молчит. Это страшно!

М а л ы ш. Что тут страшного?

И р о с. Человек, который в состоянии снести столько унижений, — сильный человек! Когда он решит отомстить или восстанет…

М а л ы ш. Безумные не восстают.

И р о с. Но он не сумасшедший. Сумасшедшие не позволят себя унижать.

М а р и я (Малышу). Уходи и ты… Я хочу остаться с ними… Я буду ждать тебя.

М а л ы ш  уходит.

И р о с. Он тебя любит.

М а р и я. Малыш?

И р о с. Птица.

И з и д о р. И Малыш.

И р о с. Ради тебя Птица все терпит от Малыша.

М а р и я. Меня все любят, даже вы.

И з и д о р. Мы хотим тебе добра.

М а р и я. И я люблю даже вас. Странно, меня все интересует: каждое мгновение, каждый человек, словно я только открываю мир, только родилась.

И з и д о р. Это страх.

И р о с. Тогда почему Малыш любит ее? Что он нашел в ней интересного?

И з и д о р. Может быть, он любит из жалости…

Входит  Б е р ч а н у.

М а р и я (Берчану). Все так милы со мною… Вы не знаете, куда девалась Замбила?

Б е р ч а н у. Она в больнице. У нее выкидыш…

М а р и я. Неужели вы ничего не слышали ночью?

Б е р ч а н у. Ничего… Да и нечего было слышать, ничего не могло случиться, двери заперты, стража на посту… Впрочем, какой-то шум услышали, пришел доктор… Но поздно… Наверно, это случилось потому, что она копала картошку?

М а р и я. Неужели? Никто ничего не знает… Никто ни за что не отвечает…

Б е р ч а н у. Не понимаю…

М а р и я. Зато я понимаю. (Увидев доктора.) Что с ней?

Д о к т о р, опустив голову, проходит мимо.

Замбила, а дальше как ее звали?.. (Смотрит вдаль.) Радуга… (К радуге.) Замбила, а дальше как? (Плачет.) Замбила, а дальше?

Б е р ч а н у  уходит.

Что за люди… До чего занимательные…

И р о с. Значит, и мы кажемся тебе занимательными, барышня?

М а р и я. Ваша забота, ваша опека кажутся мне странными, словно вы боитесь, как бы я не умерла… Или, вернее, как бы я не умерла раньше назначенного срока. Как бы там ни было…

И р о с. Нет, я не люблю тебя. Не думай, что я палач, влюбляющийся в жертвы…

М а р и я. Нет, вы не палач, вы выполняете свой долг.

И р о с. Я стар, барышня.

М а р и я. Вижу.

И р о с. Я стар и уродлив, и у меня семья, дети.

М а р и я. Так я себе и представляла.

И р о с. Я искренен с тобой, как и со святым отцом. Он не может на меня никому донести, разве что господу богу.

М а р и я. И я тоже — одному господу богу, да и то через несколько месяцев.

И р о с. Все говорят — господу богу. Значит — никому. Христос никогда не рождался.

М а р и я. Отец Изидор рассердится.

И р о с. Отец Изидор знает мое мнение и уважает его. Он верит, я — нет, мы уважаем друг друга, мы — друзья. Нет, не родился Христос. Не родился. Но страх, что может родиться Христос, новая идея, новый мир, заставляет нас рубить невинные головы, убивать невинных младенцев.

И з и д о р. Но ведь существовали волхвы.

И р о с. Это были лживые волхвы, поскольку никто так и не родился. Или фанатики, которые еще надеялись, что может родиться что-то новое в этом земном свинарнике. Ничто святое не родится, батюшка. (Плачет.)

И з и д о р. Неправда…

И р о с. Это говорю я, на счету которого — сто пятнадцать казненных. Я даю команду «огонь!», барышня. И потому, что я стар, и потому, что нуждаюсь в куске хлеба, и потому, что все остальные на фронте, команду даю я. Плачу, жалею, но командую.

Слышен гул самолетов.

М а р и я. Что это?

И з и д о р. Самолеты летят бомбить Бухарест.

И р о с. Вот уже третий день летят. Не бойся — сюда они не сбросят бомбы. Мы не в городе, мы в замке, превращенном в тюрьму… У тебя есть шанс: если до твоих родов мы проиграем войну — останешься жить.

М а р и я. Отец Изидор, значит, я должна молиться, чтобы мы проиграли войну?

И з и д о р. Когда страна проигрывает войну — это плохо.

Рокот самолетов затих.

Есть еще один шанс, Мария, куда более верный, — иди в монастырь… Ты христианка?

М а р и я. Православная.

И з и д о р. Ступай в лоно церкви, постригись, и тогда ты спасена. Монахиню казнить нельзя.

М а р и я. Правда?

И з и д о р. Я предлагаю тебе путь служения господу.

Появляется  Д а в и д.

Д а в и д (возмущенно). Может быть, она хочет попасть прямо в рай.

И р о с. Ты удивил меня, целых два часа меня не трогал.

Д а в и д. Я потерял вас из виду два часа назад, думал, вы играете в нарды — со святым отцом.

И р о с. Можешь потерять меня еще на два часа, можешь поиграть в нарды эти два часа.

Д а в и д. Здесь скучновато, ей-богу.

М а р и я. Зачем вы меня привезли сюда? В городе мне казалось, что рядом правосудие, здесь я ближе к пуле и к смерти.

Д а в и д. Чтобы ты не скучала, мы тебя острижем. Чтобы вши не завелись. Я ведь для того и пришел.

М а р и я. Ты уже меня стриг.

Д а в и д. Тогда ты выкрутилась. Согласно уставу, ты должна быть обрита наголо. А моя основная профессия — дамский мастер. Не обидишься, если я сразу начну?

М а р и я. Я разучилась обижаться.

Д а в и д. Я мог бы тебя обрить под нуль.

М а р и я. Не церемонься — стриги меня как хочешь.

И з и д о р. Издеваться над женскими волосами — грех, сын мой.

М а р и я. Этого требует устав. Можешь начинать, а то вши, тиф…

Давид начинает ее стричь.

А в это время звенят трамваи, девушки покупают босоножки, бакалейщики запасаются брынзой и маслинами, люди занимаются своими делами, а мы своими, брей меня под нуль.

Входит  С е в а с т и ц а  в сопровождении  т ю р е м щ и к а, набирает два ведра воды.

С е в а с т и ц а. Только одежды на них чистые… Они крадут у тебя дни, они крадут твою жизнь, крадут волосы, красоту… И все это тайком… Если ты такой храбрый, почему бы не остричь ее у всех на виду, на площади, чтобы видели люди, как наказывают тех, кто нарушает законы? Вы осудили ее тайком, стрижете украдкой и убьете втихую. Вы никогда по ночам не качали дитя, у которого режутся зубки, и потому откуда вам знать, что никто не заслуживает смерти, даже кошка.

Д а в и д. Ведра уже наполнились.

С е в а с т и ц а. Ни сна тебе, ни покоя, птенчик.

Д а в и д. А тебе — вечного покоя, бабка.

С т р а ж н и к и  уводят  С е в а с т и ц у.

И з и д о р. Смеяться над старухой — грешно. (Показывает на Марию.) Трибунал осудил ее, так почему же приговор надо исполнять тайно и убивать ее тайно, здесь, в этом саду, через несколько недель после родов? Выведите ее на городскую площадь и скажите людям: вот она; она родила, но все равно нет ей прощения, и пусть люди признают вашу справедливость.

Д а в и д. Святой отец, вам осталось предложить ей постричься в монахини, может быть, таким образом удастся заманить хоть одну душу в лоно церкви…

И з и д о р (Иросу). Как вы позволяете своему адъютанту оскорблять меня?

И р о с (шепотом). Это заблуждение, отец Изидор… Все считают, что он просто лейтенант, по званию так оно и есть, но на самом деле не он мне подчиняется, а я — ему, он меня стережет, он следит, чтобы я выполнял приказы. И если я ослушаюсь, он отрубит мне голову.

Д а в и д. Я не расслышал, что вы сказали, генерал.

И р о с. И не надо, ты все равно знаешь, о чем речь. Все, что у меня есть, — это звание.

Д а в и д. А оклад?

И р о с. Пожалуй. Если подумать, высшая мера наказания — это акт милосердия, сострадания.

М а р и я. Я не сержусь на вас, я вас прощаю. Вашей вины здесь нет; один меня стрижет — ты кончил? Нет? — другой (Иросу) заставляет молчать — только и всего, вы не убиваете, нет — просто затыкаете рот — это ваш долг! У вас семья, дети, теплая постель — я вас понимаю. И я желаю, чтобы вы всегда могли радоваться жизни. И не грустить.

И р о с. Ты издеваешься над нами? Или, может, ты желаешь нам добра?

М а р и я. Ни то, ни другое.

Д а в и д. Я не извлекаю выгоду из чужого несчастья, у меня твердое жалованье, хоть и маленькое. Я кончил. Благодарю, ты дала мне спокойно остричь тебя. (Козыряет и уходит.)

Мария повязывает голову платком.

И р о с (Марии). Почему такая неприязнь ко мне? Нашелся бы другой на мое место. Я хотя бы исполняю свой долг с отвращением. Тебя надо изъять из общества, как жука-вредителя с полей, — таково правило, и я его выполняю. Нужен пример, который бы напугал всех жуков. Повторяю: сравнение с жуком принадлежит не мне, а судье. Повторяю: глупо сравнивать человека с жуком. Но примеры необходимы. Преступник, если он на воле, становится в тысячу раз более опасным. Это положение существует и в психиатрии, не только в юстиции. Конечно, ты не тот случай, но он послужит уроком.

М а р и я. Уроком — кому? Здесь, в лесу? Фаянсовому гному? Аистам, ласточкам? Цветам: ночным красавицам, львиному зеву, одуванчикам? Хотите быть извергами, господа, будьте ими, но не таясь! Почему бы вам не признаться, что судьба моя вам безразлична? Кому послужит уроком моя смерть, если никто не увидит, когда я упаду как подкошенная, если никто не услышит моего предсмертного крика, моего плача, моей унизительной слабости? Значит, в назидание камням, деревьям, земле вы меня… Почему тайком, окруженную высокими стенами? Вы стесняетесь самих себя?

И з и д о р. Ступай в лоно церкви, и бог защитит тебя.

М а р и я. Это ложь, будто вы можете меня спасти… Вы даже себя не в силах спасти от смерти, отец Изидор. Пойти в монашки, предать друзей — что может быть отвратительнее, и все равно меня приведут сюда, к этому гному.

И з и д о р. Если женщина уходит в монастырь, бог и люди ее прощают… Ты будешь ходить за курами, выращивать фасоль, редиску.

Входит  Д а в и д.

Д а в и д. Я забыл спросить, не желаете ли вы сохранить волосы? (Протягивает Марии волосы.) Да, да, отец Изидор… Именно этим занимается любая женщина — варит фасоль, стирает и, проведя большую часть жизни в постели, в постели умирает. В то время как монашка… Так вы хотели бы сохранить волосы?

М а р и я. Уходи.

Д а в и д. Ночью все люди спят, все боятся, все уйдут отсюда… а я приду…

М а р и я. Ты хочешь убить и моего ребенка, закопать его, не дав мне увидеть его глаза?

Д а в и д. Этот идиот Птица все время вертится около тебя, чтобы с тобой ничего не случилось. (Разгневанно.) Я никого не убивал, тем более не могу убить человека, который еще не родился.

М а р и я. Смотри, снова радуга в небе… Семь ее цветов — это души женщин, убитых мужчинами…

Д а в и д. Ерунда какая-то… Может, ты еще скажешь, что цыганка глядит на меня с неба…

М а р и я. Посмотри на радугу…

Д а в и д. Смотрю. (Смотрит.) Радуга — это души цыганок? Прекрасно. Я поверил тебе. А ты поверь мне, что я приду. Так вы желаете сохранить волосы?

М а р и я. Нет. Отдай их Птице…

Д а в и д. С удовольствием. Он наделает из них гнезда. (Уходит.)

М а р и я. Зачем я учила, кто такой Штефан Великий, Михай Храбрый{126} и Мирча Старый{127}, если я не имею права сохранить собственные волосы, если меня лишили права жить? Зачем учить таблицу умножения, континенты, зачем мечтать о белых ночах, о путешествиях по Тихому и Индийскому океанам, зачем знать, что такое любовь и человечность, если нет для меня места на земле, нет права на жизнь, на свободу, на Родину?! Мне кажется, что волосы мои зеленеют и я сплю с зелеными, как трава, волосами. Святой отец, я не пойду за вами. Вы считаете себя священником? Вы, который с рассвета дотемна проводит рядом с тюремщиками, с теми, кто обрезает мне волосы, с тем, кто ежедневно около гнома дает команду «огонь!» потому, что у него семья, вы все еще считаете себя священником, хотя и спите под одной крышей с жандармами?! Что может остаться в вас святого, если вы дышите одним воздухом с этой дрянью? Все это болтовня, будто, обрядив меня в черное, вы спасете меня; одна земля, одев меня черным саваном, избавит от всего… Слова, святой отец, а словами что можно сделать? Людей словами не спасешь. (Смеется.) И детей словами не сделаешь. Идите и делайте детей! Женщины должны рожать: земля не плодоносит в той стране, где дети умирают не родившись, земля мертва, если она не дает побегов. Я не пойду за тобой, я не верю тебе, святой отец.

И з и д о р. У тебя помутился разум, Мария. Не хочешь идти в монастырь — веруй! Религия распахнет перед тобой врата другого мира.

М а р и я. Я не верю ни в смерть, ни в иной мир, святой отец, я глупа, должно быть, и верю только в реальность: в яблоки из этого сада, из желтых они становятся красными, в сливы, зеленые, они превращаются в фиолетовые, созревая, они меняют цвет и вкус, я верю в белые облака, которые лениво плывут по небу (видит Севастицу, идущую за водой), верю в тетушку Севастицу и в воду, которой она наполняет ведра, верю в глаза ее, в них мудрость и страдание, в красоту яблок, полыхающих на ветках, верю в аистов, уставших от первого полета, верю в ласточек, для которых Птица хочет свить гнезда из моих волос, верю в листья деревьев, которые скоро пожелтеют, но не верю, что вы можете дать мне царство небесное, не верю в небесные врата, — я глупа! Вы не можете взять меня за руку и перевести через заветную черту, ваше дело — отпустить мне грехи, остальное сделает пуля; пуля — тот поп, который отведет меня к господу богу, а я не верю в бога, если привести меня к нему может пуля или десять пуль!

С е в а с т и ц а. Отдохни, дочка, в тебе должен созреть тот, кто ничего еще не видит и не слышит, пошли к черту этих людишек, которые красиво говорят, но ни слова правды.

И з и д о р. Я не лгу.

И р о с. И я говорю ей правду, пусть жестокую, но правду.

С е в а с т и ц а. Отдохни, женщина, дай мне наплевать в рожу тем, кто говорит одно, а думает другое. (Уходит.)

И з и д о р. Я буду молиться за вас обеих.

С е в а с т и ц а (возвращаясь). Не утомляй себя, отец, я стерла колени, молясь, я жила молитвами, и от молитв душа моя чиста, как родниковая вода, и светла, как свеча, и все без толку.

Входит  Д а в и д.

И з и д о р. Надо иметь терпение, женщина.

С е в а с т и ц а. И табак.

Д а в и д. Терпение и табак. (Дает ей пачку сигарет.)

С е в а с т и ц а. Табак у меня есть, а вот терпение кончилось. (Уходит.)

Д а в и д (Иросу). Я не разделяю вашего пристрастия исповедоваться какой-то бабе…

И р о с. Я не исповедовался.

Д а в и д. Мне непонятна ваша слабость — унижать себя перед нею. (Показывает на Марию.) Не отрицайте — это уже было, и не раз.

И р о с. Всему виной — мой склероз.

Д а в и д. Вы считаете?

И р о с. Я считаю так, как считаете вы, это уже было, и не раз.

М а р и я (с искренним восхищением). Вы очаровательны, когда становитесь самими собой, вы просто очаровательны!

Д а в и д. Это страх, барышня! От страха ты видишь нас очаровательными, поскольку ты видишь мир иначе, нежели мы, живые.

М а р и я. Но я еще не умерла!

Д а в и д. Ты умерла давно, в ту минуту, когда тебя осудили. Ты — гость издалека, пришелец в этот мир, который вот уже восемь месяцев тебе не принадлежит. (Уходит.)

М а р и я. Какие же вы деликатные: делаете все, чтобы мне было хорошо, чтобы я ненавидела вас, чтобы отвела душу. (Иросу.) Как вы сами себя разоблачаете… Зачем все это? К чему столько заботы обо мне? Почему вы больше не вздергиваете людей на дыбу? А жаль — вы уже не те, какими были раньше, не стегаете кнутом, не срываете ногтей, не отрезаете язык, вы потеряли форму, выдохлись, и гильотина у вас не такая, как прежде, и виселица никуда не годится — нет в ней элегантности, стройности, наивности, да и палач не тот, в измятой униформе — это ужасно. Вы обленились.

И р о с. Вы нас с кем-то путаете, госпожа.

М а р и я. Нет, господин, я вас ни с кем не путаю. Вы обленились! Вам стыдно! Это ужасно. У вас появились комплексы. Ужасно. Вы отмываете камни, на которых запеклась кровь. Это же унизительно, бедняги вы этакие. Вы — дилетанты. С психологией дилетантов. То, что вы делаете, — это не просто бедствие, это катастрофа.

И з и д о р. Ты ни во что не веришь. Теперь я спокоен. Ты уйдешь в монастырь. (Уходит с Иросом.)

Торопливо входит  Д а в и д.

Д а в и д (Марии). Быстро рассказывай о своих, и ты свободна. Ну хотя бы кое-что… Опиши чью-нибудь походку, цвет глаз, волос, не заикается ли кто, любую деталь…

М а р и я. …чтобы предать?

Д а в и д. Давай я помогу тебе… (Берет ее руку, слегка зажимает пальцы дверью.)

М а р и я. Это мне знакомо…

Д а в и д. Не скажешь? (Плотнее прикрывает дверь.)

М а р и я. Мне нечего сказать.

Д а в и д. Ты создана для любви, в твои годы ходят на пляж, на танцы, здесь тебе не место.

М а р и я. Я знаю.

Д а в и д. Какие поручения ты выполняла в организации?

М а р и я. В какой организации?

Д а в и д (плотнее закрывает дверь). Итак, первое поручение — отрицать существование организации! (Берет ее за руку и ведет к стене.) Повернись лицом к стене!

Мария поворачивается.

Ты составляла и распространяла листовки! Говори. (Спокойно.) Я ведь могу убить тебя.

М а р и я. Знаю.

Д а в и д (тихо). Руки вверх. (Стреляет, пуля попадает справа от Марии, совсем рядом.) Итак: твое политическое задание?

М а р и я. Мое главное политическое задание — ни с кем не говорить о политике.

Д а в и д. Тебе лучше признаться, иначе… Если ты не признаешься, мой непосредственный начальник, не этот хрыч Ирос, пошлет меня на фронт, как ни на что другое не годного! Он меня предупредил! Тебя обвиняют в коммунистической пропаганде против государства, против войны…

М а р и я. Знаю.

Д а в и д. За распространение листовок приговаривают к высшей мере! (Стреляет, пуля попадает совсем рядом с ней.)

М а р и я. Знаю. Не стреляй, ты хочешь, чтобы страх пробрал меня до костей и чтобы я потеряла ребенка. (Истерично.) Мне нечего сказать — я уже заявила об этом! Вы инсценировали мою смерть, чтобы поймать их, но я не знаю, кто они… Оставь меня в покое, закон запрещает убивать беременных…

Д а в и д. Ты знаешь все законы — так почему не подчиняешься им? (Стреляет чуть выше ее головы.)

М а р и я (обессиленная). Ты хочешь убить его во мне? Остаться невиновным, поскольку не коснулся его даже взглядом?

Появляется  П т и ц а.

Не трогайте моего ребенка! Не убивайте его…

Д а в и д. Ты живешь благодаря ему… Но через три месяца после родов… (Птице.) Чего тебе надо?

П т и ц а. Я принес фасоль…

Д а в и д (уходя). Выполняй свой долг — тебе ведь повысили жалованье… (Уходит.)

П т и ц а. Жалованье у нас поднимается с невероятной быстротой круто вверх, прямо как самолеты… (Ставит перед Марией еду.) Он пошел на кухню за фасолью, хоть маленькая, но экономия…

Мария не притрагивается к еде.

Он скуп до крайности, готов съесть две-три порции — только бы влезло.

Мария улыбается.

Они дрожат от страха: русские и американцы загнали немцев в угол… Говорят, будто Гитлер подох.

М а р и я. Правда?

П т и ц а. Да, но немцы боятся сообщить, что он мертв.

М а р и я (смеется). Слушай, напомни-ка мне историю с трансильванцем, которого обокрали?

П т и ц а. У него вытащили все из комнаты, в то время как он обедал на кухне… «И ты ничего не слышал?» — спросил его судья. «Нет, потому что именно в это время я хлебал суп…».

Они оба хохочут, Мария прихлебывает фасоль, как трансильванец, потом заставляет Птицу проделать то же самое, он прихлебывает фасоль, как трансильванец. Хохочут до изнеможения, меняются ложками и прихлебывают фасоль. Потом Мария обхватывает руками живот — словно хочет сдержать смех. «О-о», — стонет она. Потом снова хохочет. И снова стонет. Смех стихает.

М а р и я. Позови Севастицу…

П т и ц а (обнимает ее за плечи и ведет в камеру). Пусть придет доктор… Севастица!

Они входят внутрь.

(Тут же появляется на пороге.) Эй, люди добрые!

Из кухни выходит  м о л о д а я  ц ы г а н к а  с полуочищенной картофелиной в руках.

Позови…

Ц ы г а н к а  убегает. Появляются  д в а  т ю р е м щ и к а. Исчезают. Появляется  С е в а с т и ц а. Входит к Марии.

(Увидев тюремщиков.) Снимите цепи! Принесите молот… Она рожает…

Появляется  Б е р ч а н у.

Снимите цепи…

Слышно, как кричит Мария.

Б е р ч а н у (стражнику). Включи репродукторы.

Слышна музыка.

Принесите клещи, молот. (Стражнику, который включил радио.) Громче.

П т и ц а. Ведь это должно было случиться через две недели.

Из репродуктора слышны музыка, марши, речи на всех языках. Кто-то ищет в эфире музыку.

С е в а с т и ц а (появляясь на пороге). Мальчик…

Входят  с т р а ж н и к и  с молотом.

П т и ц а. Поздно…

Появляется  С т а м б у л и у, входит внутрь. Берчану делает знак стражникам уйти. Уходит сам. Бьют часы.

Четверть…

Снова бьют часы.

Половина…

Музыка замолкает. Слышно, как кричит ребенок.

Без четверти…

Здесь можно сделать второй антракт.

Входит  М а л ы ш.

М а л ы ш. Где ты был?

П т и ц а. Стриг ногти.

М а л ы ш. Теперь попробуй взвеситься.

П т и ц а. Почему?

М а л ы ш. Ты стал легче на два килограмма.

П т и ц а. Почему?

М а л ы ш. Потому что обрезал ногти.

П т и ц а. Почему?

М а л ы ш (терпение его лопнуло). Возьми гнома.

Птица поднимает гнома.

Погуляй с ним.

Птица гуляет.

Неси его направо, потом налево, развлеки его, а то ему скучно стоять на одном месте.

Севастица смотрит на них.

Он смешон? (Птице, убежденно.) Ты смешон.

П т и ц а. Почему?

М а л ы ш. Прикидываешься добреньким, этаким бессильным спасителем, выжившим из ума романтиком…

П т и ц а. Мне известно, что я ненормальный.

М а л ы ш (жизнерадостно). Да?

П т и ц а. С тех пор как меня призвали в армию, и вы и доктор не забываете ежедневно напоминать мне, что я ненормальный и романтик к тому же.

М а л ы ш. Я пошутил, Птица.

П т и ц а. Хорошие у вас шутки.

М а л ы ш. Погуляй с ним еще! И подними его повыше.

Птица поднимает гнома.

Так, еще выше, а то сквозняк.

П т и ц а. Где?

М а л ы ш. Между Южной Америкой и Северной.

С е в а с т и ц а. Ха-ха…

М а л ы ш (дает ей пощечину). Замолчи, бабка.

Птица тащит гнома на место и взбешенный идет прямо на Малыша.

М а р и я (появляясь). Птица!

Птица останавливается.

П т и ц а. Не смей бить бабу.

С е в а с т и ц а. Я не баба, милый, я архибаба.

П т и ц а. Как дела, Мария?

М а л ы ш, услышав это, уходит, убежденный, что перед ним сумасшедший.

М а р и я. Ты назвал меня Марией.

С е в а с т и ц а  уходит.

П т и ц а. Я спросил, как дела, Мария?

М а р и я. Давно никто не называл меня по имени — Мария. Я и забыла, что меня зовут Мария. Я шью, Фане, шью чепчик.

П т и ц а. Давно меня не называла женщина по имени: Фане. Или, вернее, никогда меня так не называла женщина. Кроме матери. Какое счастье, когда мать называет тебя по имени… Фане, принеси воды.

М а р и я. Фане, принеси воды.

П т и ц а. Нет, у тебя другой голос… (Дает ей ковш с водой.) И все же… Почему ты называешь меня Фане?

М а р и я. А почему ты называешь меня Мария?

П т и ц а. Тебя так зовут, Мария.

М а р и я. И тебя так зовут, Фане.

П т и ц а. Я забыл. Я все забываю, я кретин. (Прижимает к губам зеленый листок, насвистывает.)

М а л ы ш  торопливо идет по направлению к дирекции.

М а л ы ш. Птица, ты забыл, должно быть, что ты здесь не овец пасешь. Директор у себя?

П т и ц а. Директор у себя. Если, конечно, он не простудился.

М а л ы ш (на ходу). Кто не простудился?

П т и ц а. Месяц. (Насвистывает.)

М а л ы ш. А я думал, директор.

П т и ц а. Каждый думает так, как считает нужным.

М а л ы ш. У тебя ума палата, да маловато мозгов.

П т и ц а. Ты бы похудел, если бы меньше ел.

М а л ы ш. Разве мы на «ты»?

П т и ц а. Тебе же нравится быть на равных с блаженным. Наверно, что-то в этом есть, когда разумное существо опускается до уровня того, кто разума лишен. Как будто ты уезжаешь в отпуск с чужой любовницей.

М а л ы ш. Но ты, голубчик, вовсе не блаженный.

П т и ц а. А разве я это говорил, я сказал лишь, что ты офицер. А у офицеров одно на уме: любовницы, чины, и еще им нравится придираться к тем, кто умнее их.

М а л ы ш (хохочет). Ты не глуп, Птица. Далеко пойдешь.

П т и ц а. Дальше могилы не уйду.

М а л ы ш. А ты все еще мочишься в постель? (Уходит, смеясь.)

М а р и я. Поиграй на листочке, Фане.

П т и ц а. Лист не желает больше петь, Мария.

М а р и я. Дай-ка его мне.

П т и ц а (отдает ей лист). Вот возьми, только не пытайся играть.

М а р и я. Я не умею.

П т и ц а. Если тебе тяжело жить, если тебе тяжело ждать, если тебе тяжело умереть, я могу тебе помочь.

М а р и я. Дай мне ведро, я наберу воды.

Птица открывает дверь. Мария поворачивает кран в коридоре. Течет вода в ведро. Мария пьет с удовольствием.

П т и ц а (стоит внизу на ступеньке). Солнце светит прямо на нас. (Расстегивает пуговицы на рубашке.)

М а р и я (садится с ним рядом). Ну и жара, солнце так и жжет…

П т и ц а. Так вот, если тебе тяжело…

М а р и я. Ты не можешь мне помочь, Фане. Отсюда нет выхода.

П т и ц а. Нет.

М а р и я (кладет голову ему на плечо). Вода течет… Вода наполнила ведро и стекает по его краям.

П т и ц а. Ложись ко мне на колени, Мария…

Мария кладет ему голову на колени.

Я могу помочь тебе, если хочешь. (Гладит ее волосы.)

М а р и я. Как ты можешь помочь мне, божий человек, как?

П т и ц а (поглаживая ей волосы и шею двумя руками). Легко, очень легко…

М а р и я. Ты мне не можешь помочь ничем.

П т и ц а. Я помогу тебе ничем.

М а р и я. Что означает это ничем?

П т и ц а. Я слегка сожму твое горло, так что ты не почувствуешь ничего.

М а р и я. Господи, Фане, мне страшно!

П т и ц а. Все будет как во сне, ты заснешь, и все…

М а р и я. Я не хочу, мне страшно…

П т и ц а. Только если хочешь, если больше не в силах терпеть… Ты останешься такая же красивая, ни одной капли крови не прольется на землю… И ты уйдешь прекрасной.

М а р и я. Нет, нет, я не хочу.

П т и ц а. Только если захочешь. Я хочу попросить у тебя только двадцать твоих волосков. Под навесом есть ласточкино гнездо, каждую весну я стану подкладывать туда по одному волоску, чтобы укрепить его стенки…

М а р и я (поднялась). Я дам тебе волосы, Фане, и спасибо тебе… Не сердись, я боюсь смерти… (Берет ведро, полное воды, и входит в камеру.)

Часы бьют четыре раза. П т и ц а  уходит. Темнеет. М а р и я, появившись на пороге камеры, смотрит, как заходит солнце. Незаметно появляется  М а л ы ш.

М а л ы ш. Скучаешь?

М а р и я. Скоро солнце будет всходить без меня. Почему ты не назовешь мне день? Сегодняшний — он последний?

М а л ы ш (тащит за собой маленький загадочный чемодан, останавливается около нее). Мне ничего не удалось сделать…

М а р и я. Да я и не надеялась. Это произойдет завтра?

М а л ы ш. Есть еще один шанс…

М а р и я. Я слышу странный крик, словно кто-то зовет меня, я вижу прозрачный берег в далекой, белой пустынной стране… Мне страшно.

М а л ы ш (протягивает ей бутылку). Выпей, и тогда обо всем забудешь.

М а р и я. У меня достаточно времени, чтобы обо всем забыть.

Появляется  П т и ц а.

М а л ы ш (Марии). Может, мы еще увидимся этой ночью. (Берет чемодан и идет, провожаемый Птицей. Птице.) Смотри не превратись в птицу и не улети, цыпленочек…

М а р и я (Птице). Меня мучает жажда.

М а л ы ш (Птице). Оставь ее, пусть поспит. Завтра она должна быть отдохнувшей…

П т и ц а. Да не беспокойся, не заснет она завтра…

М а л ы ш  уходит.

Никакая жажда тебя не мучает. А этого комара я убью, если он будет здесь вертеться… Не нравится мне физиономия этого многоопытного юнца, который знает, как умаслить женщину…

М а р и я. А он знает?..

П т и ц а. Во всяком случае, делает вид.

М а р и я. Не стоит его ненавидеть и не надо домогаться моей любви — это ужасно.

П т и ц а. Я и не помышляю об этом.

М а р и я. Я ведь говорила тебе, я не могу забыть, что нахожусь в летнем саду, где среди цветов прячется фаянсовый гном…

Птица смеется и берет гнома на руки.

Чему ты смеешься? Уйди, оставь меня одну.

П т и ц а. Я не могу уйти. Я на службе.

М а р и я. Занимайся своим делом и не болтай со мной. Или тебе за это платят?

П т и ц а. Мне вообще не платят.

М а р и я. Уйди.

П т и ц а. Я не могу.

М а р и я. Даже если я тебя очень попрошу?

П т и ц а. Даже если очень попросишь.

М а р и я. Малыш не придет меня спасать…

П т и ц а. У него не хватит мужества.

М а р и я. Святой отец — тоже.

П т и ц а. Тоже. Я не уйду.

М а р и я. Почему?

П т и ц а. Мне кажется, что, унижая меня, ты меня полюбила. А ты сама разве не считаешь, что, подтрунивая над тобой, я в тебя влюбился?

М а р и я. Разве в тебя можно влюбиться?

П т и ц а. А разве нельзя?

М а р и я. Сейчас самое подходящее для этого время? Все равно что влюбиться в неодушевленный предмет. Абсурд. Как было бы абсурдом влюбиться в фаянсового гнома.

П т и ц а. Любовь вообще вещь абсурдная.

М а р и я. Ты начинаешь меня раздражать.

П т и ц а. Может быть, тебя помилуют.

М а р и я. Нет никакой надежды.

Входит  С е в а с т и ц а.

С е в а с т и ц а. Господи, сегодня ее последний день… А она не знает.

М а р и я. Что нового?

С е в а с т и ц а. Ничего нового, ничего… Я принесла тебе зеркало…

М а р и я (рассматривает себя). Какая поблекшая, уродливая. (Отдает зеркало.) Не приноси больше… Я постарела…

С е в а с т и ц а. Последний день… (Тихо.) А она не знает… (Уходит.)

М а р и я. Нет никакой надежды.

П т и ц а. Может быть, падет правительство и этой ночью тебя освободят…

М а р и я. Ради меня правительство не падет.

П т и ц а. И все-таки есть шанс.

М а р и я. Теоретически.

П т и ц а. Значит, все же шанс существует.

М а р и я. Теоретически.

П т и ц а (все еще держа гнома на руках). Я люблю тебя, Мария.

М а р и я. Мне кажется, можно шутить остроумнее.

П т и ц а (ставит гнома на землю). Я люблю тебя, Мария…

М а р и я. У тебя нет ни капли юмора, ты без соли, без перца и лысый.

П т и ц а. Я люблю тебя, Мария.

М а р и я. Ты три раза повторяешь одно и то же — никакой фантазии.

П т и ц а. Я люблю тебя, Мария.

М а р и я. Глупость достаточно услышать один раз, нет нужды повторять ее…

Появляется  М а л ы ш.

П т и ц а. Я люблю тебя, Мария.

М а л ы ш (хохочет). Поразительно, фаянсовый гном заговорил! Замечательно он сказал: я люблю тебя. (Подходит к гному.) Браво, гном. (Смеясь, смотрит на Птицу.) Ах, это был ты? А ну-ка погуляй с ним немного…

Птица берет гнома, несет его на место.

Как можно влюбиться в фарфор, в гнома, лишенного тайны?

П т и ц а. Только смерть полна тайн.

М а л ы ш. Тайны такого рода меня не интересуют.

М а р и я. А меня пугают.

П т и ц а. Умереть — так просто… (Уходит.)

М а л ы ш. Так глупо.

М а р и я. Фактически ты исчезаешь. Вот я вижу фаянсового гнома, небо, а пройдет день, и все это перестанет существовать. Не будет ни гнома, ни неба, ни тебя, словно все уйдет. А на самом деле вы останетесь, уйду я. Это глупо, когда умираешь не от болезни, не от того, что клетки твои вышли из строя, устали, износились. Когда уходишь молодым, это уже не глупо, это чудовищно. Почему все зависит от вас, Оприцеску?!

Малыш торопливо идет к выходу. Спотыкается, чемодан падает и раскрывается, из него выкатываются самые разнообразные бутылки с выпивкой. Некоторые разбиваются. Появляется  П т и ц а  и начинает хохотать, наконец он раскрыл тайну чемодана. Вспотевший, растерянный Малыш собирает бутылки.

Видишь, Фане, что у него в чемодане — выпивка.

П т и ц а. Ты назвала меня по имени.

М а р и я. Извини.

М а л ы ш (Птице). Тебе что, приспичило влюбиться в ту, которая завтра перестанет существовать?

М а р и я. Когда влюбляешься — не рассуждаешь.

М а л ы ш. Если Птица потерял голову, я обязан за него подумать. Зачем тебе завтра стать несчастным, сделаться всеобщим посмешищем?.. (Закрыв чемодан.) Извини, Мария… я не…

М а р и я. Ты уже все сказал, иди с богом.

М а л ы ш  уходит.

(Птице.) Я не могу, не хочу, прости меня…

П т и ц а. Думаю, что это настоящая, настоящая… стоим и ссоримся.

М а р и я. Мы не ссоримся.

П т и ц а. Мы спорим.

Г о л о с  М а л ы ш а (издалека). Птица, иди сюда, я поймал воробышка. Хочешь улететь вместе с ним?..

П т и ц а. Вот откуда его храбрость и запах как из пивной бочки… (Уходит.)

Б е р ч а н у  прогуливается с  И р о с о м.

Б е р ч а н у. Стемнело, взошла луна, собаки воют, взбесились от лунного света… (Сухо.) Это ее последняя ночь, но я ей еще ничего не сказал… (Марии.) Тебе не спится?

И р о с. И я не могу заснуть, ужасно разбрехались собаки.

Б е р ч а н у. Я пришел погасить свет.

Остался освещенным только гном.

Луна… Звезды… Ты не передумала?

Мария не отвечает.

Подумай, Мария, подумай, во имя чего ты умираешь.

И р о с. Вот именно…

М а р и я. Подумайте, подумайте, во имя чего вы убиваете… (Уходит в камеру.)

И р о с. Смотри, как усмехается гном…

Б е р ч а н у. Распустилась ночная красавица…

Уходят. Бьют часы.

М а р и я (появляется в дверях, нервно прислушивается). Где мой мальчик?

Появляется  П т и ц а  с гномом на руках.

П т и ц а. Я должен погулять с гномом. Я получил такой приказ.

М а р и я. Где мой сын?

Птица не отвечает.

Почему слова застревают у тебя в горле?

П т и ц а. Потому что я идиот.

М а р и я. Скажи, его унесли?

П т и ц а. Смотри, летит сова. Я всегда мечтал быть птицей!

М а р и я. Его унесли? Куда? Я должна его покормить.

П т и ц а. Вот она села на ветку — устала, должно быть. И птицы устают, одна свернется в комочек, другая норовит изменить свой облик.

М а р и я. Вы на все способны, даже дать ему умереть с голода.

П т и ц а (водружает гнома на место). Он тоже устал от прогулки. (Марии.) Ты могла бы быть повежливее.

М а р и я. С тобой?

П т и ц а. С гномом. Он не виноват, зачем ты кричишь. (Кротко.) Ты не хочешь, чтоб мы стали друзьями?

М а р и я. С гномом?

П т и ц а. Со мной.

М а р и я. Зачем?

П т и ц а. Не любовниками, друзьями.

М а р и я. Это еще хуже. Дружба хуже любви. Я не хочу, чтобы ты лез из кожи вон, изображая доброго малого.

П т и ц а. Я не изображаю.

М а р и я. Ты такой и есть.

П т и ц а. Да нет же. Я просто болван.

М а р и я. Ты не болван. Ты даже прикинуться болваном не можешь. Был бы болваном, было бы куда проще.

П т и ц а. Вы хотите меня оскорбить.

М а р и я. Ты только что это заметил?

П т и ц а. Вы хотите избавиться от меня, остаться одной и тогда…

М а р и я. Что — тогда?

П т и ц а. Наораться вволю.

М а р и я. Я не ору, я спрашиваю, где мой сын. Может, тебе платят, чтобы ты развлекал меня и чтобы я забыла о своем ребенке?

П т и ц а. Вы куда лучше, когда не орете, меньше глупостей говорите. Так что помолчите.

М а р и я. Я не буду молчать.

П т и ц а. Я знаю. Но меня этим не испугаешь. Вы девушка…

М а р и я. …Женщина!

П т и ц а (невозмутимо). …девушка, которая никого не испугает ни молчанием, ни криком… Вы девушка…

М а р и я. …Женщина.

П т и ц а (невозмутимо). …женщина, которая боится мух. Смерти не боится, а мух, которые облепят ее тело, боится. Вы как летняя ночь перед рассветом, светлая и прохладная, пасмурная и теплая, вы как туман, как дымка.

М а р и я (удивленно кричит). Болван, надеюсь, ты не влюбился в меня!

П т и ц а. Это вы в меня влюбились, даже называете по имени: болван!

М а р и я. Я тебя оскорбила…

П т и ц а. Вы решили оскорблять меня и кокетничать одновременно? Пытаетесь завоевать меня таким способом? Вы думаете, я жалкий человек, неудачник? Или, окрестив меня неудачником, вы даете мне понять, что таковым меня не считаете, и тогда болван в ваших устах звучит комплиментом.

М а р и я. Я не сказала, что вы…

П т и ц а. Нет?

М а р и я. Нет. Это вы сказали, что вы…

П т и ц а. То, что я говорю, — это мое дело. Но ведь вы сказали то же самое. Не для того, чтобы я поверил, будто вы так думаете… Значит, это был комплимент. Спасибо. Вы не умеете лгать, вы человек искренний.

М а р и я. А разве это не так?

П т и ц а. Вы искренняя, а я болван.

М а р и я (начинает кричать). Почему ты так однообразен, почему лишен юмора, почему твердишь одно и то же?

П т и ц а. Чтобы доставить вам удовольствие. Чтобы убедить вас, что я вам верю. И я вам верю.

М а р и я. А ты веришь, что я…

П т и ц а. Да, вы неудачница.

М а р и я. Правда?

П т и ц а. Правда — в прямом и переносном смысле. Вы смеетесь над мужчинами…

М а р и я. Над мужчинами?

П т и ц а. В данном случае не смеетесь — издеваетесь.

М а р и я. Правильно.

П т и ц а. И ко всему прочему, я не мужчина.

М а р и я. И это правильно.

П т и ц а. Я умственно отсталый, как говорит доктор.

М а р и я. И доктор прав.

П т и ц а. И вы правы.

М а р и я. Говори мне «ты».

П т и ц а. Мне проще говорить вам «вы».

Она удивлена.

Это освобождает меня от каких-либо обязательств.

М а р и я. Я не знала, что, если говоришь женщине «ты», это накладывает обязательства.

П т и ц а. Накладывает.

М а р и я. Ты чересчур умен для этого сада, для этого гнома.

П т и ц а. Я думал, что чересчур умен для болвана.

М а р и я. Велик же мир, тобой созданный, господи! Ты всегда знаешь, чего хочешь, Птица.

П т и ц а. В этом моя свобода.

М а р и я. Прекрати. Ты хочешь вывести меня из терпения, хочешь заставить меня забыть о ребенке и о считанных днях, что мне отпущены. Ты лгун, ты гадок. Я не могу забыть ни на минуту.

П т и ц а. Неправда. Когда ты назвала меня болваном, ты обо всем забыла. Глаза твои светились радостью…

М а р и я. Мои?

П т и ц а. Я видел, как светятся радостью твои глаза.

М а р и я. Разве была такая минута, когда я радовалась?

П т и ц а. Ты забыла на мгновение, что должна умереть.

М а р и я (утвердительно). В эту минуту я даже любила тебя.

П т и ц а. И потому одарила меня комплиментом.

М а р и я (удивлена, что он ей не верит). Ты такой толстошкурый…

П т и ц а. Говорят: толстокожий.

М а р и я. Нет. (Кричит.) Где мой ребенок? Ты болтаешь глупости, чтобы я забыла о нем?

П т и ц а. Он и Севастица в больнице…

М а р и я. Под охраной тюремщиков!

П т и ц а. Да. Смотри, вот они и явились.

Входит  С е в а с т и ц а  с мальчиком на руках, в сопровождении  с т р а ж н и к а.

С е в а с т и ц а. Ему сделали все анализы. Он здоров как бычок. Они хотят его забрать.

М а р и я. Забрать? После того, как…

С е в а с т и ц а. Директор сказал… Покорми его.

М а р и я (берет ребенка на руки). У меня нет молока… Во всяком случае, его мало… (Прикладывает ребенка к груди, входит в камеру, продолжает разговор оттуда.) Меня охватывает стужа, она холодит душу, леденит кровь, вот она уже в коленках, мои суставы каменеют, движения становятся скованными, живот — бесплодным, в груди застывает молоко, в глазах высыхают слезы.

П т и ц а  уходит.

Почему я не могу уйти молча, счастливая, что ждет меня земля, почему не могу не кричать…

С е в а с т и ц а. Кричи!

Входят  П т и ц а  и  м о л о д а я  ц ы г а н к а.

П т и ц а. Зайди и покорми ребенка.

Ц ы г а н к а  входит в камеру Марии.

Это воровка кур, у нее восьмимесячный ребенок…

С е в а с т и ц а. Цыганки, бывает, не отнимают детей от груди до двух лет. (Увидела входящего Берчану.) Что этот тип сделал с письмами?

Берчану не понимает.

Ну с письмами, которые он получил от матери… помните, конверты, кто был отец?

Б е р ч а н у. Ах те письма? Кто отец? Не знаю. И он не знал. Он взял письма и не читая бросил их в огонь. (После небольшой паузы.) Ребенок здоров, я пришел забрать его. Завтра… Мы не можем даже на ночь оставить его с ней…

С е в а с т и ц а (еще надеясь, что это неправда). Это ее последняя ночь?

Б е р ч а н у. Это ее последняя ночь, и она должна остаться одна. Так надо. (Делает знак двум стражникам, чтобы они вошли и забрали ребенка.) Она может убить его в припадке безумия… Или сама умрет от тоски… Нужно, чтобы она не видела его, когда будет уходить…

С т р а ж н и к и  вошли вслед за цыганкой, которая кормит ребенка Марии. М а р и я  появляется на пороге.

У цыганки много молока…

М а р и я. Вы его уносите?

Б е р ч а н у. Да. Раз у него нет отца, он побудет пока в больнице, а потом его отдадут… (Показывает на Севастицу.) Родителей ведь у тебя нет…

М а р и я. Отец убит на войне…

Б е р ч а н у. Мама умерла еще раньше, знаю… Ее (показывает на Севастицу) скоро освободят, и она заберет его…

С е в а с т и ц а (берет ребенка у вышедшей из камеры цыганки). Лучше я оставлю его у себя, пока не освобожусь… У нее есть молоко…

Б е р ч а н у. Сейчас его надо унести…

С е в а с т и ц а (Марии, показывая на ребенка). Посмотри на него… он твой, у него голубые глаза… Не плачь… Не проклинай. Посмотри на него… Не прощайся с ним, не целуй его…

М а р и я. Дай хотя бы дотронуться до его руки.

С е в а с т и ц а. Не трогай его, он заснул.

М а р и я. Ну хоть коснуться одеяла…

С е в а с т и ц а. Нет… Это мое дитя, оно больше не твое…

М а р и я. Не уходи. Я хочу еще раз посмотреть на него… Будь здоров, Тикэ.

С е в а с т и ц а  медленно удаляется.

(Не плачет, сдержанно.) Ты уходишь, малыш, расстояние между нами увеличивается, завтра оно станет еще больше, на одну ночь, послезавтра… Потом еще на один день, потом смерть разъединит нас, Тикэ…

Б е р ч а н у. У тебя впереди еще ночь. Отдохни…

М а р и я. У меня впереди — вся жизнь.

П т и ц а  уходит.

Б е р ч а н у (протягивает Марии яблоко). Яблоки созрели, хочешь? Возьми еще…

Мария берет несколько штук.

Положи их в подол или за пазуху, как в детстве…

М а р и я. Спасибо… (Кладет яблоки в подол.) Они будут пахнуть всю ночь… Стемнело. Как странно — это будет моя ночь, будет ночь яблок, ночь доктора, ночь травы, ночь священника… Как видишь, у каждого своя ночь, и одна не похожа на другую… (Входит в камеру.)

Б е р ч а н у. Спокойной ночи, Мария.

Появляется  И р о с.

Взошла луна, собаки воют, взбесились от лунного света… Тебе не спится?

И р о с. И я не могу заснуть, ужасно разбрехались собаки.

Б е р ч а н у. Луна… звезды…

В темноте видно, что  П т и ц а  стоит около камеры Марии.

И р о с. Посмотри, как смеется гном…

Б е р ч а н у. Распустилась ночная красавица.

Уходят.

Появляется  С е в а с т и ц а  и видит, что Птица умывается у колонки.

С е в а с т и ц а. Чьей кровью испачканы твои руки?

П т и ц а. Тебе показалось.

С е в а с т и ц а. Но у тебя и рубашка в крови…

Птица стирает рубашку.

Ты убил кого-нибудь? Скажи правду, чья это кровь?

П т и ц а. Уточки… подсадной утки…

С е в а с т и ц а. У утки не может быть столько крови… Почему ты дрожишь? В святую эту ночь кого осмелился ты тронуть? Это кровь Марии?

П т и ц а. Это кровь птицы.

С е в а с т и ц а. Для тебя все люди птицы… Ты убил ее во сне, чтобы она завтра не мучилась? Тебя ждет пуля.

П т и ц а. Хоть тысячу пуль вгони в меня, ни одна не застрянет… Посмотри, луна как птица.

С е в а с т и ц а. Что ты наделал, родимый?!

П т и ц а. Меня никто, кроме луны, не видел…

С е в а с т и ц а. Безумец, что тебе луна, людей надо бояться, не луны…

П т и ц а. Туда, к луне, отправляются птицы. Но не все, нет, не все…

С е в а с т и ц а (тихо). Господи, родимый ты мой…

В дверях камеры появляется  М а р и я.

М а р и я. Луна похожа на птицу, правда, Птица?

П т и ц а. Луна — это царство птиц, туда они держат свой путь, когда приходит зима и нет на земле им места…

М а р и я. Туда отправляюсь и я. (Смеется.) Завтра вечером ты меня там увидишь — и помашешь мне…

С е в а с т и ц а. Ложитесь, люди добрые, ночью забвение приходит скорее…

М а р и я  и  П т и ц а  уходят.

Севастица осталась одна. Ночь. Огромная луна освещает двор.

Падают звезды, Мария… Там, куда ты отправляешься, нет ни ежевики, ни орехов, нет ни яблок, ни зеркала, ни груш, ветра нет и золы нет, кукушки не кукуют и ласточки не поют…

Появляется  М а р и я.

М а р и я. Прости меня за то, что я ухожу и больше не вернусь… Спасибо за гребешок. (Садится.)

Севастица причесывает ее.

Причеши на пробор, под мальчика, волосы-то у меня короткие…

Входит  П т и ц а.

П т и ц а. Я принес мыло… (Ставит ведро у колонки.) И чулки.

М а р и я. Я угощу вас яблочками. (Угощает яблоками Птицу и Севастицу.)

П т и ц а. И еще я принес тебе колечко, носи его…

М а р и я. Я вижу горы, освещенные луной, я уйду за эти горы, к другим родителям, к другим воротам, в другие сады. Отведайте яблочки.

Все трое едят.

Я не буду вас больше угощать яблоками, долог мой путь, даже птице меня не догнать. Вот так-то, Птица, я ухожу и не вернусь никогда. (Натягивает чулки.) Хорошие чулки, легкие, как шелк.

С е в а с т и ц а. Давай я полью тебе — а ты умойся, здесь, во дворе… Птица, отойди в сторонку, не гляди — постыдись. Или отвернись.

П т и ц а. У меня дела. (Уходит.)

М а р и я. Напрасно я умываюсь, земля пристала к моим рукам, облепила грудь, словно всю меня поглотила. (Плачет.) Хоть бы не увидел никто, как я плачу.

С е в а с т и ц а. Плачь. Слезы облегчат тебя, не бери их с собой, в земле им не место… (Льет воду на руки Марии.)

Светит луна, но их силуэты едва угадываются в темноте.

М а р и я (плачет). Дай руку, хочу поблагодарить тебя как маму, которая меня родила.

С е в а с т и ц а. Плачь, не стыдись, это твое право — ты ведь женщина.

М а р и я. Не могу больше, нет слез. Когда я была маленькая и меня обижал Флорикэ — сын кузнеца, я заливалась слезами. Наверно, тогда все и выплакала.

С е в а с т и ц а. А я когда замуж шла, ревела три ночи подряд, так что грудь моя промокла от слез: я уходила от родных к чужим людям, к другим родителям.

М а р и я. Значит, и я могу плакать (улыбается), я ведь тоже ухожу к другим родителям.

С е в а с т и ц а. Не бери с собой ничего, все оставь здесь, слова, тоску, жалость, пусть все останется на земле, ты должна прийти туда легкая, как трава, как птица, а жалость и любовь не умрут, небо ведь не умирает. Мария, возьми Птицу в мужья этой ночью, в саду, а я буду вашей крестной, ты не должна уйти обиженная на людей, оставь после себя след женщины и женскую любовь.

Появляется  П т и ц а.

Дружок, дай Марии руку.

Птица протягивает руку.

И пусть эту удивительную луну сохранит твоя память…

М а р и я. Что могу я здесь оставить: мои следы в саду — их затопчут и имя забудут, слезы высохнут, мне нечего оставлять… Если бы я могла, я оставила бы здесь руки, чтобы они ткали, шили, стирали, ласкали, чтобы растили Тикэ, но их я тоже не могу оставить. Я ведь уже в пути.

П т и ц а (Марии). Рука у тебя легкая, как перышко…

С е в а с т и ц а (Марии). А теперь иди, ложись и закрой глаза, ты умыта, причесана, иди…

Мария не двигается.

(Птице.) Иди и ты…

Птица удаляется. Увидев входящего  Б е р ч а н у, он уходит совсем.

Ухожу и я…

Б е р ч а н у. Что у тебя есть? Что ты защищаешь? Зачем столько…

М а р и я. Что у меня есть, что я защищаю? Какое богатство? Ради кого сражаюсь?

Б е р ч а н у. У тебя ничего нет, ты бедная девушка.

М а р и я. Нет, я богата, потому что сама решаю свою судьбу, решаю, что мне делать, здесь, где Замбилу забили ногами до смерти, где побоями хотят доказать мне, что я всего лишь затравленный зверь… Так знайте, это не так, в мир вошел мой сын, я — начало начал на земле…

Б е р ч а н у. И все же…

М а р и я. И все же я свободна, директор!

Б е р ч а н у. И все же только птицы свободны, они живут в небесах, там поют, там любят друг друга и там умирают.

М а р и я. Там их родина.

Б е р ч а н у. А наша здесь, на земле.

М а р и я. Наша — в нас самих, родину мы несем в себе, куда бы ни шли, где бы ни любили. Она — наше зеркало, отражение наших мыслей. Она — это мы, люди с дедовскими именами, это вечная наша любовь…

Б е р ч а н у. Только смерть вечна.

М а р и я. Директор, ты живешь как во сне, разве ты не слышишь, как умирают на чужой земле никем не оплаканные мужчины, одинокие, далеко от родного порога. Мира нет на земле, директор, как ты можешь спать?

Б е р ч а н у. Я ничего не могу поделать.

М а р и я. Мне было бы стыдно жить в вялом безразличии и при этом говорить, будто я ничего не могу поделать… неужели тебе не страшно за эту страну, живую и оскверненную?

Б е р ч а н у. Я боюсь страны вечного мрака и пули.

М а р и я. Молодые прекрасны, даже когда погибают в бою.

Б е р ч а н у. Я уже не молод.

М а р и я. Стар только слабый, тот, кто стал рабом в своей стране.

Б е р ч а н у. Если все взбунтуются — мир погибнет.

М а р и я. Что погибнет? Эта усадьба, эта тюрьма с цветами в саду? Где надо исповедоваться отцу Изидору, чтобы выжить, надо слушаться приказаний его величества короля, бояться гнева Мирона Давида? Тюрьма эта держится страхом, директор. Но кого ты можешь винить и о чем сожалеть, если отец Изидор никого еще не обратил в свою веру, ты и сам не веруешь. Не о чем сожалеть, если падет правительство, если кончатся террор и жестокость Мирона Давида и доносы Малыша, нечего страдать, если сбежит король, потому что все могут сбежать, но страна останется. Останутся мужчины, которые умеют играть на зеленом листке, и девушки, которые гадают в новогоднюю ночь на остывшей золе и в зеркале ищут своего суженого, останутся заботы после смерти старшего в семье, останется добрый дух, домовой, останутся наши обычаи и могилы наших отцов и детей… Не бойся, директор, в этой стране снегопадов ни огонь, ни враг не уничтожат землю, на которой мы живем и из которой вылеплены. Никто не заставит нас учить чужие законы, не превратит нас в холопов, разве что тогда, когда зарастут бузиной развалины наших домов и нас уже не будет на свете…

Б е р ч а н у. Ты скоро отправишься в путь…

М а р и я. Я отправлюсь, страна останется.

Б е р ч а н у. И все же ты уйдешь и после себя ничего не оставишь…

М а р и я. Я бы оставила спелое яблоко, но оно сгниет. Я прошла через этот огромный мир и не узнала любви… Что я оставлю? Песню, которую пела мама:

Родина-кручинушка,

Лист моей рябинушки,

Град, не бей дубинушкой…

Я оставлю сына и сына моего сына, целое племя красивых мужчин…

Подходит  С е в а с т и ц а.

Б е р ч а н у. Может быть… Может быть… (Уходит.)

С е в а с т и ц а. Птица думает, что он птица и что человеком он стал из птицы… Взгляни, прогуливается с гномом, только чтобы доставить тебе удовольствие. Полюбуйся на него…

Появляется  П т и ц а.

П т и ц а (остановился, держа гнома на руках). Мария, можно тебя спросить?..

М а р и я. Нет.

П т и ц а. Тогда спрошу… Ты говорила, что птицы летают повсюду, летают где захотят, летают, словно сердца, и счастливы, летают тогда, когда счастливы…

М а р и я. Пока не превращаются в людей…

П т и ц а. Значит, и ты когда-то была птицей… (Ставит гнома на место.) И когда люди умирают, они снова становятся птицами. Ты никогда не лгала мне. Это правда?

М а р и я. Правда.

П т и ц а. Правда. (Уходит.)

С е в а с т и ц а. Я положу Тикэ под ореховый куст, где кукуют кукушки. (Уходит.)

Приходят  ч е т ы р е  с т р а ж н и к а. Задвигают решеткой двери камеры. Уходят. Появляется  Д а в и д, он несет что-то в правой руке, а в левой держит бадью.

М а р и я. Что ты от меня хочешь? Я знаю, что ухожу завтра. Ты опоздал напугать меня этим известием… Я надела белую рубашку, красивую белую рубашку, как того требует устав… Она широкая, легкая, как ночная… Я буду спать в ней сегодня ночью… Что тебе еще надо? Поздно брать меня за горло, как воровку… Вы спрятали меня здесь среди конокрадов и мелких воришек, хотели унизить меня… Уходи! Что ты от меня хочешь?

Д а в и д. Ничего. Я не буду допрашивать тебя, и ты не будешь мне отвечать… Я был идиотом, когда, следуя примеру этих старых болванов, считал главным выпытать у тебя всякую ерунду: кого ты знаешь, что делала… Ты ведь умнее избитых газетных выражений. Ты другая, у тебя есть принципы… Есть идеалы, им этого не понять.

М а р и я. Что ты прячешь за спиной?

Д а в и д. Твоего сына. Не бойся, он сыт и спит как убитый. Запеленут и дрыхнет…

М а р и я. Ты хочешь сказать, что можешь сделать с ним все что угодно.

Д а в и д. Все что угодно.

М а р и я. Ты хочешь сказать, что можешь выронить его из рук, как будто он скатился с кровати на пол…

Д а в и д. Все что угодно.

М а р и я. Ты хочешь услышать, как я молю тебя на коленях не трогать его… Ты этого хочешь… Чтобы я просила у тебя прощения, чтобы признала, что строила из себя гордячку, а на самом деле ни во что не верю и просто глупа…

Д а в и д. Преувеличиваешь. Ты не глупа.

М а р и я. Вы посадили меня с ворами и цыганами, чтобы убить во мне гордость…

Д а в и д. И не убили, потому что ты и среди них нашла… и так далее и тому подобное. (Кладет ребенка на край бадьи, которую принес с собой. Открывает кран, вода течет в бадью.) Я слушаю тебя. Ты ведь не скажешь, что не веришь ни во что.

М а р и я. А ты хотел бы, чтобы я сказала. Закрой воду…

Д а в и д. Пусть наполнится бадья. Пусть станет купелью — хочу окрестить твоего ребенка…

М а р и я. Хочешь утопить его на моих глазах.

Д а в и д. Хочу окрестить его ночью, смотри, какая яркая луна… Конечно, всякое может случиться; он может выскользнуть из моих рук.

М а р и я. Хочешь меня испугать.

Д а в и д. Нет.

М а р и я. Я не верю, что ты убьешь его, хоть ты и негодяй, не верю, что осмелишься, что можешь оказаться таким подлецом… Все равно я ни в чем не признаюсь. Ты не можешь растоптать меня, не можешь убедить, что ты свинья, чудовище, я даже в тебя еще верю, чудовище… Закрой воду!

Д а в и д (поднимает ребенка и подражает священнику). Во имя господа бога я нарекаю тебя, раба божия… Как ты его назвала? Во имя отца и сына и святого духа нарекаю тебя, сын Марии, именем Тикэ.

М а р и я. Что ты делаешь?

Д а в и д (брызгает водой на лоб ребенка). Ты отрекаешься от дьявола? Да, я отрекаюсь от дьявола. Ты отрекаешься от греха? Да, я отрекаюсь от греха. (Марии.) Крестить под луной — это чего-нибудь да стоит! Он будет хорошим христианином.

Вода наполняет бадью.

М а р и я. Не разворачивай его, не буди, не смей дотрагиваться до его лба, до его волос… Не оскорбляй дыхания ребенка, который не может кричать, потому что слаб, не может убежать, потому что не умеет. Не прикасайся к нему, не смей его пачкать своими руками, своей ненавистью, не смей унижать этим крещением, этой насмешкой…

Д а в и д. Почему ты шепчешь, кричи…

М а р и я. Я не хочу его будить…

Д а в и д. Инстинкты вопят в тебе — как в обыкновенной суке, ты слабая. (Смеется.) Да нет здесь никакого ребенка, это пеленки… Ребенок из тряпок! Ты не поверишь — я крестил тряпье. Ничто, а ты утверждаешь, что человек не может быть ничем.

М а р и я. Ты не заставишь меня поверить, что человек — это ничто, мешок тряпья…

Д а в и д. Ты умрешь завтра на заре, так и не изведав счастья.

М а р и я. Вы останетесь жить, но счастья вам тоже не узнать.

Д а в и д. Мы — то есть все?

М а р и я. Нет, вы — это вы, но не мой сын.

Д а в и д (брызгает на «ребенка» воду). Аминь. Не плачь.

М а р и я. Ты убил его?

Д а в и д. Нет.

М а р и я. Не трогай его. Дай ему спать, расти… Он — мой завтрашний день, мои глаза.

Д а в и д. Твое будущее, живое семя. В него будут влюбляться девушки, цветы будут расти на его пути. (Опускает «ребенка» вниз головой в бадью полную воды.) Аминь.

М а р и я. Теперь я тебе верю. Здесь нет ребенка.

Д а в и д. Тогда я погружу еще глубже эти тряпки, которыми Птица вытирает камни.

М а р и я. Ребенок у Севастицы, она охраняет его, она заберет его к себе, будет петь ему песни и положит под дерево, на котором кукует кукушка, — так она мне обещала…

Д а в и д. Она соврала.

М а р и я. Она не умеет врать. Пусть кукушка найдет путь к ее дому и будет куковать над колыбелью моего сыночка…

Давид вытаскивает «ребенка» из бадьи, вода потоками льется с него.

Его будут поливать дожди, будет засыпать снегом.

Давид начинает разворачивать пеленки.

Довольно! (Кричит.) Я буду кричать ему из могилы, чтобы он нашел тебя, живого или мертвого. (Громко, словно говорит с ребенком.) Тикэ, ты должен очистить землю! Не позволяй матерям рожать в цепях, не разрешай крестить детей по ночам, это черное дело, Тикэ.

Давид ударяет оземь «ребенком» из тряпья.

Что ты наделал?! Тебе не смыть кровь ни водой, ни снегом. На глазах у гнома в колпаке ты убивал конокрадов, картежников, цыганок с монистами из фальшивого золота, юношей и девушек, прекрасных людей… Я видела, как они падали на утреннюю росу…

Д а в и д (сухо). Они умерли, омытые росой. Придет и твой черед. Не бойся: твое место в раю никем не занято, оно ждет тебя. Небось, с Севастицей и Птицей ты не делилась своими мыслями, не рассказывала, кто ты такая, как не рассказала ничего и тем, невиновным, кто уже в могиле… Вдруг они тебя предадут. Ты, конечно, скажешь, что не все добрые люди должны разбираться в политике. Ты считаешь, что мы специально тебя посадили с ворами, чтобы унизить тебя, и убьем вместе с ними, чтобы ты не воображала, будто чем-то отличаешься от них.

М а р и я. Вы не можете убить меня, моя смерть — в моих руках, это моя добрая воля, я распоряжаюсь ею — не ты! Я могла бы найти тысячу способов, сохранить свою жизнь, но это значило бы стать похожей на тебя, стать тварью, боящейся кнута.

Д а в и д. А ты не тварь? (Ногой ударяет по тряпичному ребенку.)

М а р и я. Нет. Я женщина, мать, свободный человек, который открыто заявляет вам, что пылинки не останется ни от вас, ни от вашей политики. Я отвечаю за то, что делаю, я знаю, что делаю…

Д а в и д. Конечно, ты вольна умереть, вольна кричать, но тебя никто не услышит и никто не узнает, предала ты или нет…

М а р и я. И это мне известно. А теперь уходи, я хочу отдохнуть. Завтра наступит день, который мой сын никогда не забудет.

Д а в и д  забирает тряпки, бадью и уходит. Бьют часы.

Появляется  С е в а с т и ц а.

М а р и я. Мне надо сказать кое-что Птице.

С е в а с т и ц а. Что ты хочешь ему сказать?

М а р и я. Что я обманула его… Что я никогда не летала и не была счастлива…

С е в а с т и ц а. Не трогай его… Зачем объяснять ему, что люди — не птицы? Пусть верит во что хочет… Или не ты научила его верить в птиц, в…

М а р и я. Да…

С е в а с т и ц а. Иди, отдохни, еще есть время… до рассвета. Вот он, идет…

Входит  П т и ц а.

Не трогай его.

М а р и я. Хорошо… (Исчезает.)

П т и ц а. Если бы я нашел где-нибудь, в любом конце страны, ярмарку мертвецов — такая ярмарка есть, я знаю, — я бы выкупил ее, сколь ни велика была бы цена, я бы не поскупился.

С е в а с т и ц а. Иди на свое место, к воротам.

П т и ц а  уходит.

Наступает рассвет.

Падают утренние звезды. Зорьки, сестренки мои, не спешите вставать, понежьтесь в своей постели, — не дайте ей увянуть до срока, пусть попрощается она с родней, с сыночком и с болью покинет этот прекрасный мир…

Рассвело. Слышен шум машины.

Г о л о с  П т и ц ы. Господин Мирча Мушат.

Г о л о с  М у ш а т а. Доброе утро.

Г о л о с  П т и ц ы. Через двор, направо.

М у ш а т  проходит направо.

С е в а с т и ц а. Пусть душа ее отделится от тела.

Г о л о с  П т и ц ы. Господин доктор Стамбулиу Василе.

Появляется  С т а м б у л и у.

С т а м б у л и у. Доброе утро.

С е в а с т и ц а (почти кричит). Радуйся, земля, ты получишь красивый цветок…

Г о л о с  П т и ц ы (быстро). Господин Константин Ирос… Господин Мирон Давид…

Они оба проходят.

Господин Доминик Берчану.

Проходит  Б е р ч а н у.

С е в а с т и ц а (продолжает свой разговор, тихо). …но не цвести он будет, а тлеть…

Г о л о с  П т и ц ы. Отец Изидор…

Проходит  И з и д о р.

С е в а с т и ц а. Иди сюда, Мария.

Появляется  М а р и я.

Я принесла твою сигарету, я сохранила ее. (Протягивает сигарету.) Это было твое последнее желание…

М а р и я. Я пошутила. (Закуривает.) Дурацкий дым.

Появляются  с о л д а т ы.

Это вторая сигарета в моей жизни.

Входит  П т и ц а.

П т и ц а. Доброе утро, Мария.

М а р и я. Доброе утро, Птица… (Гасит сигарету и спокойным шагом направляется в глубь сада. Останавливается у стены, недалеко от гнома.)

Птица и Севастица смотрят на нее. Больше ничего не видно. Севастица зажигает свечку. Тишина. Слышен оружейный залп. Мария не двигается. Севастица закрывает лицо руками. Еще один залп. Мария медленно поднимается вверх, словно собираясь взлететь, как птица.

П т и ц а (протягивает руку, словно он выпустил из ладони птицу). Спасибо, Мария…

Екатерина Опрою

ИНТЕРВЬЮ{128}

Пьеса в двух частях

Авторизованный перевод Е. Азерниковой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ведущий.

Ведущая.

Второй режиссер.

Туци (за пультом).

Сварщица.

Дама из Амстердама[16].

Женщина с сеном.

Нуцика.

Кателуца.

Адвокатесса.

Председательница сельсовета.

Дядюшка Ион.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Действие пьесы происходит в одном из павильонов телевидения и на самых различных съемочных площадках. Место действия часто меняется, но каждый раз возвращается в студию. Я предлагаю художнику использовать из текста все, что он найдет нужным, но не забыть и о подтексте. Оформление не должно замыкаться в телевизионной специфике. Пусть оно вберет в себя реальную жизнь. Смачную, густую, пахнущую мамалыгой и молоком, мокрыми шерстяными платками, автобусами в часы пик, сапогами, сохнущими у печки или на батарее; словом, жизнь вполне конкретную, терпкую и пленительную, смешную и героическую.

ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ

Павильон телестудии. Вот-вот загорится табло: «Тише! Идет передача!» О н — симпатяга, о н а — воинствующая суфражистка. В студии суета, волнение, нервы, словно перед запуском космического корабля.

Т у ц и (за пультом). Алло, видеозапись! Видеозапись! Вы меня слышите? Видео! В т о р о й  р е ж и с с е р. Эй, Гаврилою. Зажги софиты! Выруби дежурный свет!

Т у ц и. Видеозапись! Внимание! Через три минуты начинаем.

В т о р о й  р е ж и с с е р. Кто там на второй? Слышишь? Вторая. Будь внимателен, не то тебе это дорого обойдется.

Т у ц и. Напоминаю — вы в белой рубашке.

В т о р о й  р е ж и с с е р. Напоминаю, это будет стоить бутылки пепси… пять звездочек!

Т у ц и. Напоминаю: тракт всего два часа.

В т о р о й  р е ж и с с е р. Напоминаю: уже пять часов!

Т у ц и. Напоминаю: ровно в семь, в девятнадцать ноль-ноль, я ухожу.

В т о р о й  р е ж и с с е р (авторитетно). Готовы? Готовы? Готовы?

Т у ц и (в телефонную трубку). Нет! Нет! Сначала панорама, потом крупным планом ведущего. Алло! Видеозапись! Мы готовы! Идет передача! Все идет к чертям!

В т о р о й  р е ж и с с е р. По коням! Тишина в студии.

Т у ц и. Техники, внимание. Видео — приготовились. Три, два, один, ноль. Пуск. Фонограмма!

ЭПИЗОД ВТОРОЙ

«Идет передача».

В е д у щ и й. Добрый вечер, уважаемые телезрители и телезрительницы.

В е д у щ а я. Наоборот. Добрый вечер, уважаемые телезрительницы и телезрители!

В е д у щ и й. Извините, пожалуйста! Привычка.

В е д у щ а я. Тысячелетняя привычка.

В е д у щ и й. Вы преувеличиваете! Наша передача включена в программу всего три недели назад, так что мы, репортеры…

В е д у щ а я. Я не репортер. Я женщина, или, попросту говоря, репортерша.

В е д у щ и й. Ах да! Простите. Я совсем забыл, что наша передача посвящена Восьмому Марта. Так что мы — репортерши…

В е д у щ а я. Я была бы вам признательна, если б вы избавили нас от вашей иронии столетней давности…

В е д у щ и й. Тысячелетней…

В е д у щ а я. Ну уж нет! Тысячу лет тому назад вы еще не были ироничными, вы были скоморохами, шутами, забияками.

В е д у щ и й. Вы хотите меня унизить. Боюсь, что…

В е д у щ а я. Чего вам бояться? Я рядом… Ведь мы — мужчины…

В е д у щ и й. Вы меня переоцениваете!

В е д у щ а я. Я? Ну уж нет, это вы себя переоцениваете. Женщины составляют пятьдесят один процент населения земного шара, и только ноль целых, ноль, ноль, ноль…

В е д у щ и й. Я вам верю. Верю!

В е д у щ а я. …десятитысячных составляют женщины премьер-министры. Вы заметили, что не говорят «премьер-министерша»?

В е д у щ и й. Потому что мы — мужчины… Мы, мужчины, пригласили вас сегодня в телестудию, чтобы вы познакомили телезрителей с вашей последней книгой. Как вы ее озаглавили?

В е д у щ а я. «Вперед! В передовые!» Потому что сложилось предубеждение, в силу которого вы, мужчины, считаете…

В е д у щ и й. Мы, мужчины, униженно просим вас, умоляем: раскройте нам идею вашей книги, объясните, ради чего вы ее написали.

Т у ц и. Стоп!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Крупный план! Мотор.

В е д у щ а я (в микрофон). Если бы я разговаривала с нашими детьми, рожденными в мире, где ванна уже не считается предметом роскоши, я бы показала им наглядные таблицы, из которых явствует, что в тысяча девятьсот сорок четвертом году три миллиона населения Румынии было неграмотно, из них два миллиона, то есть большинство, составляли женщины. Но я говорю с вами — моими современниками. Таблицы нам ни к чему — они еще живут в нас. Мы сами творили историю этих трех десятилетий. Мы ее прожили вместе, женщины и мужчины нашей страны, плечом к плечу. И хотя предрассудки живучи, все, что сделано нами, сделано совместно, рука об руку. Без этого «рука об руку», «плечом к плечу» был бы невозможен тот огромный скачок, какой проделала наша страна за короткое время.

Т у ц и. Стоп. Вторая камера.

В т о р о й  р е ж и с с е р. Эй, вторая! Я ведь предупреждал, будь внимательна. Смотри у меня!

В е д у щ а я. В тысяча девятьсот сорок восьмом году в стране была всего лишь одна женщина — профессор университета; сегодня женщин-профессоров насчитывается десятки, доцентов — сотни. И Академия Социалистической Республики Румынии{129} гордится женщинами-академиками, имеющими мировое признание. С этой точки зрения…

Т у ц и. Стоп. Третья камера!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Третья. Внимание, третья!

В е д у щ а я. …с этой точки зрения проблема эмансипации женщины перестает быть только проблемой эмансипации женщины. В равной степени она становится проблемой эмансипации мужчины…

В е д у щ и й (прерывает передачу). Ваши аргументы излишне подробны. Поймите, пожалуйста. Вы ведь не на трибуне! Наша передача — воскресная. Зрители…

В е д у щ а я. Я предупреждала, что отказываюсь участвовать в подобной передаче.

В е д у щ и й. И я говорил, что отказываюсь!

В е д у щ а я. Значит, произошла ошибка.

В е д у щ и й. Какая еще ошибка! Ошибка! Разве я предложил: будьте любезны, окажите честь, примите участие в «Воскресном калейдоскопе»?

В е д у щ а я. Честь и любезность сохрани сам знаешь для кого… Чтобы не участвовать в передаче, я дошла до самого…

В е д у щ и й. Если хочешь знать, я предлагал другую кандидатуру. Женщину, которая умеет себя вести. Женщину приличную. Которая посещает клуб «Фемина». Для которой, я бы сказал… семейная жизнь… уход за зелеными насаждениями… кормление ребенка…

В т о р о й  р е ж и с с е р. Что он подносит — гладиолусы или гвоздики?

В е д у щ а я (ведущему). Если хочешь знать, я категорически отказывалась. Я сказала: «Ни за что на свете не буду участвовать в этой передаче!»

В е д у щ и й. Ты сказала: «Ни за что на свете не упущу такой возможности!»

В е д у щ а я. Возможности — надеюсь, не станешь отрицать — это по твоей части. Целых пять лет ты был чемпионом по возможностям.

В т о р о й  р е ж и с с е р. Так что принести — гладиолусы или гвоздики?

В е д у щ а я. Туци, дорогая, я дважды за последнее время высоко оценивала твою работу, ты же старишь мой крупный план по крайней мере лет на десять.

Т у ц и. Честное слово, ты…

В е д у щ и й. Не надо честных слов. Забери у меня десять лет жизни и подари их ее крупному плану, пусть будет на десять лет моложе. Лишь бы отделаться от этой злополучной передачи. У меня предчувствие, — а предчувствия меня еще никогда не обманывали: эта передача превратится в кошмар. Эй, кто там у софитов?

В т о р о й  р е ж и с с е р. Так что же нести — гладиолусы или гвоздики?

Т у ц и. Внимание, тишина в студии, начинаем запись.

В т о р о й  р е ж и с с е р. Так гладиолусы или гвоздики?

В е д у щ и й (ведущей). Скажи ему, дорогая, что ты хочешь: гладиолусы или гвоздики?

В е д у щ а я. А что я должна делать с этими гладиолусами?

В е д у щ и й. Я тебе их предложу. Я тебе их подарю. Я тебе их вручу…

В е д у щ а я. Зачем?

В е д у щ и й. Так принято.

В е д у щ а я. А я что должна с ними делать?

В е д у щ и й. Ты их возьмешь, понюхаешь, воскликнешь: «Ах! Ох! Ну зачем же?» А потом вернешь в бутафорский цех, потому что они не заложены в смету.

В е д у щ а я. Не вздумай совать мне бутафорские гладиолусы! Знаки внимания из поролона можешь оказывать своей Пенелопе{130}.

В е д у щ и й. Я запрещаю тебе произносить ее имя.

В е д у щ а я. Кто ты такой, чтобы запрещать?

В е д у щ и й. Не выводи меня из терпения!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Так что же, наконец, — гладиолусы или гвоздики?

В е д у щ и й. Принесите ятаган! Мушкет! Секиру! Принесите, наконец, гаубицу! Бронетранспортер!

В е д у щ а я. Шут!

В е д у щ и й. Амазонка!

ЭПИЗОД ТРЕТИЙ

Свет внезапно гаснет и вновь зажигается. Та же студия. Горит табло: «Тише! Идет передача». Д в о е  лицом к лицу.

В е д у щ и й (приветливо, чрезвычайно приветливо). Прежде всего я должен поблагодарить вас за то, что вы любезно согласились принять участие в нашей передаче. Для меня высокая честь — вести с вами сегодняшний «Воскресный калейдоскоп». Вы неутомимо сражались за равноправие женщины…

В е д у щ а я. О равноправии можно говорить много.

В е д у щ и й. Во-первых, надо сказать — правда, Вы уже об этом упоминали, — но не грех и повторить: на сегодняшний день положение изменилось. У нас много мужественных, абсолютно равноправных женщин, хотя если бы мне позволили выразить собственное мнение, я осмелился бы утверждать, что существует… существует некоторая опасность излишнего равноправия, не всегда верно понятого… в смысле… в смысле…

В е д у щ а я. В том смысле, что все народы должны быть равноправны. Только: одни — больше, другие — меньше.

В е д у щ и й. Вы — женщины — еще не составляете народ. Абсолютное равенство в этом вопросе, и вы обязаны это признать, исключено, поскольку сама биология… само естество… сам соматический тип…

В е д у щ а я (внезапно). Вы заглядывали в словарь Ларусса{131}?

В е д у щ и й. Заглядывал. Я дошел до слова «вертихвостка». Я бы долистал его до слов «ябеда», «язва», «яга», но, сами понимаете, наша сумасшедшая жизнь… Вам известно, что средний возраст на планете составляет шестьдесят восемь лет! У мужчин! У Одиссея. А вы, Пенелопы, живете в среднем семьдесят один год. Без сомнения, этим трем добавочным годам жизни вы обязаны столетнему периоду рабства.

В е д у щ а я. Тысячелетнему!

В е д у щ и й (с профессиональной приветливостью, зрителям). Не правда ли, начало нашей дискуссии положено отличное! «Воскресный калейдоскоп», как всегда, на высоте. Его отличает живой обмен мнениями. Тем более что завтра мы празднуем день наших матерей, сестер, наших Пенелоп и, конечно же, наших уважаемых коллег; поэтому мы решили посвятить сегодняшнюю передачу этому волнующему событию. И помимо традиционного букета… (Встает, вытаскивает букет бутафорских гвоздик и, склонившись в поклоне средневекового рыцаря, вручает ей цветы.)

В е д у щ а я (нюхает и восклицает). Ах! Ох! Ну зачем же…

В е д у щ и й. Итак, сегодня помимо традиционного пожелания «долгих лет жизни»…

Звучит фонограмма «Заздравной песни».

…Мы предлагаем нашим телезрительницам…

В е д у щ а я. …и нашим телезрителям…

В е д у щ и й. …организовать «круглый стол с острыми углами» по поводу книги моей обаятельной коллеги. Книга называется «Вперед! В передовые!» и…

Т у ц и. Стоп! Микшер! Что у нас там с микшером?

Звонит телефон.

Да? А руки? А колени? А шею? А уши? Не ври, Санду, уши ты точно не мыл… Я знаю… Ну как же… Твоя кожа этого не выносит… Да… да… И Африку? Ну почему же невозможно, что такого в этой Африке невозможного? Очень даже можно: озера — синим… горы… коричневым… Сахару? (Категорически.) Сахару — желтым!.. Алло! Видеозапись! Видеозапись! Продолжим со слов: «Вперед! В передовые!» Мотор! Пуск!

В е д у щ и й. Если вы ничего не имеете против, предлагаем вашему вниманию несколько рассказов о наших удивительных современницах, которых мы готовы воспевать…

В е д у щ а я. Хватит! Вы нас достаточно воспевали! Теперь пора и нам…

В е д у щ и й. Нет, нет! Мы вас любим, преклоняемся перед вами. Вспомните произведения великих поэтов. Вспомните Некрасова: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…»{132} Вспомните героинь из мифологии… нежный образ Пенелопы, которая…

В е д у щ а я. Которая — что?

В е д у щ и й. Которая была, как сказал поэт, «многоразумная старца Икария дочь…»{133}.

В е д у щ а я. Почему?

В е д у щ и й. Потому что целых двадцать лет — не год, не два, не семь, а двадцать! — она оставалась верна Одиссею, любимому мужу, мужчине, который…

В е д у щ а я. Который — что?

В е д у щ и й. …который ушел на войну с Троей. Помните… Киклопы… Гидры… Сирены…

В е д у щ а я. Да! Конечно! Он с сиренами… А она?

В е д у щ и й. Кто — она?

В е д у щ а я. Пенелопа?

В е д у щ и й. Она? Она тоже воевала. В Итаке. Она ткала, ткала с утра до вечера. Весь день, а ночью распускала.

В е д у щ а я. А вы знаете, кто выдумал Пенелопу, эту «многоразумную» женщину?

В е д у щ и й (заученно, как школьник). Пенелопу, как и «Илиаду», выдумал поэт, который не получил за это никакой премии, оставаясь при этом — Гомером…

В е д у щ а я. Нет! Гомер — всего лишь представитель рода! Вашего рода, потому что это вы, мужчины, послали Одиссея на стажировку в Трою. Это вы приказали ему: «Иди и разгроми тиранов!» Одиссей ушел, Пенелопа осталась. Она ждала. Ждала десятилетиями, веками…

В е д у щ и й. Тысячелетиями!

В е д у щ а я. Да, тысячелетиями, потому что вы, вы, вы, мужчины, вынуждаете нас, женщин, ждать. Вы заставляете женщину сбивать масло, а потом удивляетесь, почему у нее получилось масло, а не паровая машина.

В е д у щ и й. А почему не вы изобрели эту машину, а Уатт{134}? Ведь вода закипает при ста градусах и для нас и для вас, вас, вас, женщин. Почему не вы выдумали пенициллин — ведь кусок заплесневелого хлеба найдется в любом хозяйстве. Почему не вы открыли закон земного притяжения — ведь яблоки падают в любом саду? Вы устремляли очи в небо? Но ведь не вы же взошли на костер? Не вы воскликнули: «Eppur si muove!»{135} — «А все-таки она вертится!»

В е д у щ а я. «Eppur si muove!». Так оно и есть. Одиссей вертится. Одиссей путешествует.

В е д у щ и й. Одиссей проливает кровь…

В е д у щ а я. Да, да! Но чтобы вы могли умирать, мы должны были дать вам жизнь. Чтобы вы совершали тысячи великих дел, мы должны делать тысячи мелочей. Изобретатель потеет. Каменщик потеет. Кто-то должен стирать им рубашки.

В е д у щ и й. Но и сегодня кто-то должен их стирать.

В е д у щ а я. Кто?

В е д у щ и й. Кто?

В е д у щ а я. Кто?

В е д у щ и й (Туци). Сними повторы!

ЭПИЗОД ЧЕТВЕРТЫЙ

Т у ц и. Алло! Видеозапись! Замените ролик номер восемь.

В е д у щ и й (ведущей). Я тебе сказал час назад…

В е д у щ а я. А я тебе сказала пять лет назад…

В е д у щ и й. Мы опять возвращаемся к началу. Ты прекрасно знаешь, как мы жили пять лет назад… Каждое утро, когда ты вставала…

В е д у щ а я. Откуда тебе-то знать, что я делала по утрам? Когда ты просыпался, я давно уже тряслась в пригородном автобусе, носилась на самосвалах с корчевки на пашню, со скотного двора на уборку, с птицефермы в теплицу. Ты на брачном ложе, а мне грязь да бездорожье. Я вела репортаж из свинарника, уезжала на колосовые, гибридные, на силосование и квадратно-гнездовые, знакомилась с молодняком коровника и скотного двора в Чофличень, в Избичень, в Путиней, а она приходила — кис-кис, мяу, мяу, звеня цыганскими сережками Карменситы из предместья.

В е д у щ и й. Она приходила потому, что ты ее звала…

В е д у щ а я. Я звала ее, чтобы она готовила тебе из капусты салат, а не приносила из капусты детей.

Т у ц и. Тишина в студии! Тишина в студии!

В е д у щ и й. Что же ты теперь хочешь? Все уже позади!

В е д у щ а я. Нет, не все!

В е д у щ и й. Послушай! Ты ведь можешь вылететь отсюда!

В е д у щ а я. Как бы не так!

В е д у щ и й. Если ты выведешь меня из терпения, я это сделаю!

В е д у щ а я. Не посмеешь!

В е д у щ и й. Если будешь продолжать в том же духе, я прекращу передачу! Прекращу!

В е д у щ а я. Ни-ког-да!

В е д у щ и й. Учти, ты этого добьешься! Я готов!

В е д у щ а я. Нет, не готов!

В е д у щ и й. Увидишь. Но тебе это дорого обойдется.

В е д у щ а я. Я заплачу́.

В е д у щ и й. Посмотрим!

В е д у щ а я. Посмотрим!

В е д у щ и й (решительно). Ну ладно же!..

ЭПИЗОД ПЯТЫЙ

Горит табло в павильоне: «Тихо, идет запись!» Д в о е  снова лицом к лицу.

В е д у щ и й (с профессиональной улыбкой, приветливо). Уважаемые телезрители, прежде чем познакомить вас с героями книги и с окружающей их средой, я бы хотел задать нашей уважаемой коллеге один вопрос. Не кажется ли ей, что малоподготовленный читатель может засомневаться, как бы борьба за равноправие мужчины и женщины не превратилась в свою противоположность, ну… ну, к примеру, она пойдет шахтером с лампой в забой, он станет маникюршей в салоне красоты… Она — машинист паровоза, он — няня в детском саду. Другими словами, я хотел бы, чтоб вы поняли: ведь женщина с биологической точки зрения… как соматический тип…

В е д у щ а я. Давайте сразу уточним. Чтобы идти нога в ногу, чтобы не отставать от вас ни на шаг, женщине не хватает двадцати четырех часов. Для нее три, умноженное на восемь, никогда не составляют двадцать четыре. Не верьте Пифагору{136}. Мужчины умеют умножать, но не умеют складывать. Давайте их научим. Сегодняшняя женщина есть сумма: женщина — передовая работница и женщина — предмет поклонения. Женщина — Одиссей. Женщина — Пенелопа! Современная женщина и женщина из прошлого — равноправная и порабощенная. Она имеет право идти «плечом к плечу», право на «лапочка, будь мужчиной!», право на «за что боролись, на то и напоролись». Имеет право быть нежной, как кисочка, веселой, как зяблик, покорной, как одалиска, но это лишь после того, как осуществит основное свое право: право стирать простыни, пододеяльники, наволочки, скатерти, мыть полы, посуду, девочку-мальчика, девочку-мальчика. Быть нежной и ласковой, нежной и ласковой. Полоскать майки, тряпки, носки, воротнички, форму, девочку-мальчика, девочку-мальчика. Быть нежной и ласковой. Драить ванну, лестницу, окна, двери, девочку-мальчика — нежной и ласковой, нежной и ласковой. Она имеет право готовить… стоп: «готовить» — переходный глагол, резко отличается от своей возвратной формы — «готовиться», то есть «наряжаться», «прихорашиваться». Итак, готовить — днем, вечером, ночью. Ночью даже после двенадцати. Ведь ты равноправна, ты не куколка, так что не стесняйся: корчуй пни — утром, в обед, вечером. Вот идеал равноправной женщины и готов. Она должна быть трепетной, как стрекоза, но выносливой, как самосвал.

Ее «номер» закончился.

Свет.

В е д у щ и й. Слушай! Что за цирк ты здесь устроила? Эту бодягу с самосвалом и одалисками я в эфир не пущу.

В е д у щ а я (продолжает запись на портативный магнитофон). Извините…

В е д у щ и й. Нет, это вы меня извините.

В е д у щ а я. Извините, но я осмелюсь задать вам вопрос интимного характера. Вы женаты?

В е д у щ и й. Да. Я женат… но, простите, не понимаю, какая связь…

В е д у щ а я. У вас есть дети?

В е д у щ и й. Да. Двое. Мальчишки-близнецы.

В е д у щ а я. Вы знаете, что они ели сегодня на обед?

В е д у щ и й. Я не понимаю… зачем… впрочем, как хотите… Не знаю, меню составляет моя жена.

В е д у щ а я. А чистоту в доме кто поддерживает? Кто ведет хозяйство…

В е д у щ и й. Жена, конечно… Но какая связь…

В е д у щ а я. А эту рубашку, эту роскошную полосатую рубашку, кто гладил?

В е д у щ и й. Право, не понимаю, в какой мере телезрительницам и телезрителям интересно знать, что моя жена, моя любимая жена, встала сегодня без пяти пять, чтобы отгладить мне манжеты и воротничок… А вы когда-нибудь гладили рубашку в полоску?

В е д у щ а я. А вы когда-нибудь гладили комбинацию в цветочек?

В е д у щ и й. Каюсь, виноват: я никогда не гладил комбинацию в цветочек. Должен сделать еще одно компрометирующее меня признание. Моих малышей тоже родила моя жена. Хотя было бы справедливее, чтобы она родила одного из близнецов, а я — второго. Но я ретроград, а она еще недостаточно эмансипирована и потому согласилась родить обоих.

В е д у щ а я (сладко). Верю, верю, поскольку знаю вас. Не лично, конечно. Я знакома с вашим творчеством, слежу за вашими передачами. Я бы сказала, что даже числю себя вашей поклонницей, именно потому я и задала вам вопрос интимного характера. Я это сделала не из любопытства — хотела обратить ваше внимание на маленькую деталь. Вы — репортер, и только, а ваша жена и швец, и жнец, и на дуде игрец. Так кто же, как не она, является соавтором ваших передач, хотя имя ее в титрах не указано. Поэтому я предлагаю… Хотя поднять бокал за ее здоровье здесь мы не можем… Так что же предложить… Впрочем, ваша подруга жизни наверняка смотрит передачу, впитывает каждое ваше слово. Тогда… Я предлагаю почтить минутой молчания вашу жену, вашу любимую жену, которая…

В е д у щ и й (резко встает, но, овладев собой, снова тоном профессиональной любезности). Я предлагаю, уважаемые телезрители, маленький антракт, или, лучше, — маленькое развлечение. Послушайте вашу любимую песню. (В сторону.) Дайте вторую студию!

ЭПИЗОД ШЕСТОЙ

В студии антракт.

В е д у щ и й (резко). Ты что, хочешь вылететь немедленно или… подождешь до завтра?..

В е д у щ а я. Я же не хотела… Я отказывалась участвовать в этой передаче… Я им говорила, что не желаю иметь дело с типом, который…

В е д у щ и й. Я тоже не хотел… Я тоже им говорил, что не желаю иметь дело с личностью, которая…

В е д у щ а я. Которая — что?

В е д у щ и й. Которая устраивает цирковое представление… Разыгрывает спектакль. Так вот, имей в виду: женщины не могут тебя видеть, мужчины не желают о тебе слышать.

В е д у щ а я. Обо мне-е-е?

В е д у щ и й. Да, о тебе! Ты не даешь никому рта раскрыть, ты останавливаешь людей на улице и выясняешь, кто гладит им манжеты.

В е д у щ а я. Это ты про меня? Про меня, которую все знают, всюду приглашают… Один зритель из Констанцы даже сделал мне предложение… Я получаю кучу писем.

В е д у щ и й. Только, пожалуйста, не говори о письмах. После твоих передач мы получаем тысячи возмущенных писем. Сколько анонимок вынуждены читать еженедельно! Рассказать тебе, кто был тот гражданин с обвислыми усами, в круглых очках — левый глаз минус две с половиной диоптрии, — с которым ты ехала трамваем номер шестнадцать в первый день пасхи в восемнадцать часов двадцать минут и сошла на последней остановке?

В е д у щ а я (ошеломленно). Почему они ко мне вяжутся?

В е д у щ и й. Хотят от тебя отвязаться!

В е д у щ а я. Чтобы привязаться к тебе!

В е д у щ и й. Хватит! Все! Кончено!

В е д у щ а я. Ничего не кончено. Ничего никогда не кончается.

В е д у щ и й. Послушай, ты женщина с самолюбием. Вбей себе в голову, что бывают ситуации, в которых даже господь бог… Ситуации законченные! Необратимые! Как времена года!-За осенью — зима. И никогда наоборот. Никогда!

В е д у щ а я. Трус.

Т у ц и (в телефон). Плут! Врешь! Врешь! Этот бездельник Нику научил тебя налопаться мела, чтобы поднялась температура, и тогда ты улизнешь от географии, не будешь рисовать Африку. Ну, Санду, подожди, я приду домой и задам тебе такого жару, какого не знает даже пустыня Сахара. (Другим тоном.) «Вперед! В передовые!» Киноинтервью «Сильная женщина». Ролик четыре. Фонограмма!

ЭПИЗОД СЕДЬМОЙ

В е д у щ а я. Мне сказали, что вы самая сильная женщина в Тырговиште{137}.

С в а р щ и ц а. Ха-ха-ха. Точно!

В е д у щ а я. Это правда, что вы легко взваливаете на спину баллон с кислородом?

С в а р щ и ц а. Точно!

В е д у щ и й (в стороне, глядя в монитор). Вот она, эмансипация!

В е д у щ а я. Одна?

С в а р щ и ц а. Ну!

В е д у щ и й (в стороне). Вот она — женственность!

С в а р щ и ц а. А с кем же? Ведь это моя работа.

В е д у щ а я. Вот потому-то я вас и разыскала, чтобы на вашем примере доказать, что женщины у нас еще не равноправны с мужчинами.

В е д у щ и й (в стороне). Восемьдесят килограммов на горбу! Скорее, мужчины неравноправны с женщинами.

С в а р щ и ц а. У нас!

В е д у щ а я. Да! У нас!

С в а р щ и ц а. Ха! Доказывать на моем примере — да это смешно! Может, на ком другом, но не на мне… Да я наравне не только в работе, но и в зарплате. В этом году я получила шестой разряд. Пусть попробует кто сказать, что я не равноправна! Никто такого даже и не подумает.

В е д у щ а я. Ну а стоит ли так напрягаться? Вы же женщина…

С в а р щ и ц а. Женщина, а кто ж еще? Ну а если бы вы работали в слесарной мастерской, а я — в кузнечном цеху. Вам, значит, надо вкалывать по восемь часов, а мне — всего час помахать молотом, а остальное время стоять руки в боки только потому, что я женщина? Да мастер Григоре мне сразу бы на вид поставил.

В е д у щ а я. И все же признайтесь, на другой работе было бы легче.

С в а р щ и ц а. Легче — тяжелее. Не в моем характере мотаться из бригады в бригаду. И потом, я уже привыкла к ребятам. Они знают мои взбрыки. Я — их.

В е д у щ а я. И они вам помогают?

С в а р щ и ц а. Кто?

В е д у щ а я. Ваши ребята.

С в а р щ и ц а. Когда как. Бывает, я иду налегке и вижу: парень тащит что-то тяжелое. Так что, он мне должен помогать? Я, конечно, кидаюсь к нему и ору на тех, кто глаза таращит, вместо того чтобы помочь. Ну а другой раз они мне помогают.

В е д у щ а я. А так было?

С в а р щ и ц а. Конечно, было. А иначе как бы я дом построила. За деньги-то у меня работал только один мастер. Остальное — они…

В е д у щ а я. Кто — они?

С в а р щ и ц а. Ну, бригада… сосед с женой и брат мой. Вот вместе мы и построили мне дом.

В е д у щ а я. А муж?

С в а р щ и ц а. При чем тут муж? Дело-то как было. В пятницу я съездила в деревню и привезла все материалы на леваке. За материалы я, конечно, заплатила. В субботу мы взялись за работу. В понедельник, через две недели, уже двери навесили. Проходил тут мимо один и говорит: «Вот везучая — у ней денег навалом». Не стану же я ему объяснять, что к чему. Но вам я расскажу, как все вышло. Были у меня деньжата на книжке. Еще продала я плиту газовую на четыре конфорки, два кресла в приличном состоянии, холодильник ЗИЛ — свадебный подарок. А все равно — без них я бы не справилась.

В е д у щ а я. Без кого — без них?

С в а р щ и ц а. Без бригады. То придут двое-трое. А то и четверо. Кто-то в магазин сбегает, потому что ложилась-то я в двенадцать, а поднималась в пять. Я хоть и взяла без содержания, но ведь надо же было пораньше выйти, когда план горит, я ведь понимаю. Мне разъяснять не надо.

В е д у щ а я. Вы считаете, дом ваш того стоил?

С в а р щ и ц а. Еще бы! Да я работала играючи: дом-то для себя строила. На фабрике мне квартиру не получить — это я понимала. Там семейных хватает с детишками, а я — одна. Вот я и подумала: ну как заболею завтра-послезавтра. Если снимать квартиру — тебе постучат в дверь и скажут: ищи-ка ты другую комнату и не разводи мне микробов в доме. А из своего угла уже никто не выгонит. А если меня снесут со временем, пусть сносят. Все равно мои мне помогут в квартиру переехать.

В е д у щ а я. Кто это «мои»?

С в а р щ и ц а. Мои — бригада. Ведь стоит мне сказать: «Ребята — Джика, Раду — приходите!» Придут. А если они позовут — я приду. Когда меня в больницу положили — они заявились. Не то чтобы мне это надо было — а пришли. Один — с эклерами, другой — с апельсинами. Ну проживу я без этой кислятины. Но… Внимание важно. Один пришел попрощаться перед отъездом в санаторий, а через несколько дней прислал открытку: «Анишоара, дорогая, привет тебе из Херкулане{138}»… Вот — тоже внимание.

В е д у щ а я. Ответьте мне, пожалуйста, честно. Вы довольны?

С в а р щ и ц а. Очень даже довольна. Два года назад и я была в санатории. Взяла с собой маму — за свой счет, конечно. Потом я переехала в свой дом. Забор поставила. Кухню соорудила во дворе. Дрова купила, поросенка за тысячу лей. На рынке. Там я встретила своих ребят с женами. Они меня спрашивают: «Ну зачем тебе поросенок, ты же одна». Ну и что, что одна. Вам, значит, можно есть холодец или отбивную, а мне — нет? Конечно, на эти деньги я могла бы купить себе пальто под леопарда. Ну да я решила себя побаловать.

В е д у щ а я. Не могли бы вы сказать, сколько вам лет?

С в а р щ и ц а. Пожалуйста, тридцать пять! С довеском. Ха-ха-ха.

В е д у щ а я. Это много?

С в а р щ и ц а. Почему — много? Я себя чувствую молодой, здоровой. Правда, волосы седеют, но я не сдаюсь. Глотну иногда чего-нибудь тонизирующего и не сдаюсь.

В е д у щ а я. А муж?

С в а р щ и ц а. Вы не обижайтесь — но зачем вам все это?

В е д у щ а я. Я — репортер.

С в а р щ и ц а (сочувственно и доброжелательно). Да? Ну ничего! Всякое бывает… Бывает…

В е д у щ а я. Вы мне рассказывали, что строили Биказ{139} и были бригадиром…

С в а р щ и ц а. Я тогда секретарем комсомола была. Услыхала, что открывается профучилище. Дай, думаю, попробую. Сдавало туда сто двадцать человек. А приняли — шестьдесят. Мне повезло. Я попала. Был там один: сварщик что надо, первый класс, так вот, он не попал. Черт бы побрал это везение. Я ведь отлично знала, что сварщик-то он лучше, чем я. Ну уж так человек устроен — никогда не скажет: ты, мол, оставайся, а я уйду. (Кричит через забор.) Марчика, мальчик, сделай потише эту музыку, а то у меня барабанные перепонки лопнут. (Ведущей.) Вот парень — золотая голова! Мальчонкой все еще меня спрашивал: «Тетя Анишоара, какого цвета у тебя глаза?» Зеленые, говорю. «Значит, ты все кругом видишь зеленое?» Ну не умница? В инженеры выйдет!

В е д у щ а я. А вы не жалеете, что у вас нет детей?

С в а р щ и ц а. Что поделаешь, если мне их аист не принес… Так уж случилось. Ну ничего, на старости лет найду я себе соседку с внучком. Может, он подаст мне кружку воды. Эх! Да я и тогда не стану никого собой обременять. Запасусь всем необходимым на старость.

В е д у щ а я. Сколько часов в день вы работаете?

С в а р щ и ц а. Случается и по двенадцать.

В е д у щ а я. А после работы?

С в а р щ и ц а. Иду домой, стираю, готовлю. Сухомятку я не признаю. Всякий там сервелат в рот не беру. Ну разве что для аппетита. Предпочитаю чорбу{140} с картошкой…

В е д у щ а я. Вот вы работаете среди мужчин. Вас это не стесняет?

С в а р щ и ц а. С чего бы это? Ребята меня уважают. Само собой, и я их тоже. Бывает, женщина любит, чтобы с ней фамильярничали запросто. Со мной всякие «эй, ты» не пройдет…

В е д у щ а я. А муж?

С в а р щ и ц а. Ладно. Я вам и про мужа расскажу. Мужика себе я тоже из бригады взяла. Он слесарем был, а я настояла, чтобы он на сварщика выучился. Чтоб помочь ему, оставалась после смены часа на четыре. Мы жили одним домом и уже заложили фундамент под спальню, столовую, веранду. Было всякое — ссоры, выяснения. Бывало, он спит, а я дверь в сарае крашу. Или придем с работы, пообедаем, пропустим по стаканчику. Он — за газету и на боковую. А я спать не могу. Дверь в туалете выправляю… Бывало, что он и прибьет меня…

В е д у щ и й (в стороне). Такую — прибьет?!

В е д у щ а я. Как это — прибьет?

С в а р щ и ц а. Вы что, не знаете, как бьют? Руками.

В е д у щ и й (в стороне). И она давала себя бить?

В е д у щ а я. И вы позволяли себя бить?

С в а р щ и ц а. А что делать? Я раз сказала ему по-хорошему: Ионел, мы друг другу не подходим. Разве можно из-за того ссориться, что я не взяла косынку у его сестры? У меня — своих косынок полно и шляпок тоже. Дело-то вот как было. Мы пообедали. Выпили немного и решили выйти в город прогуляться. Как раз приехала его сестра из деревни, и я подарила ей сумку, как новую, под змеиную кожу. В порядке сумочка! Она и говорит: возьми тогда мою косынку. «Не возьму! — говорю. — У меня своих навалом». Так он за то, что я не взяла косынку, прибил меня. Ну, я, конечно, с ними не пошла.

В е д у щ и й (в стороне). И это называется — передовая женщина!

В е д у щ а я. Вы не обижайтесь, но я не пойму. Как может такая женщина, как вы, передовая… В двадцатом веке, когда человек летает в космос, когда ракеты…

С в а р щ и ц а. Ха! А для него без разницы, в каком веке драться. В двадцатом или в каком другом! Что ему! Бил-то он меня не ракетами, а кулаками.

В е д у щ а я. Неужели есть еще такие варвары на нашей цивилизованной планете?!

С в а р щ и ц а. Будьте спокойны. Еще столько таких варваров на нашей планете. Считайте, что мой случай — только цветочки.

В е д у щ а я. Ну предположим, ну а почему же вы не…

С в а р щ и ц а. Ого! Да если б я только замахнулась, он бы меня убил… Однажды мы с ним поспорили, и он так меня саданул по башке, что у меня в глазах потемнело! Наверное, какой-нибудь сосудик задел.

В е д у щ и й (в стороне). Это — не типичная женщина.

С в а р щ и ц а. Ну а тронь я его. Не дай бог. Посудите сами, если б я его долбанула, какой бы он был мужчина после этого? Так что расстались мы по-хорошему. Я ему сказала: «Ионел, мы друг другу не подходим! Я ухожу, дружок! Заходи через год!..»

В е д у щ а я. И он зашел?

С в а р щ и ц а. Зашел. Отворил дверь в спальню. Увидел мебель, которую я купила: шифоньер трехстворчатый, обеденный стол на двенадцать персон, гобеленовые стулья, трюмо, потом кухонный столик с четырьмя табуретками. Посмотрел, посмотрел — да и поздравил меня. А я ему: «Вот что, Ионел, поздравление твое счастье мне не принесет. Счастлива я буду, если поздравит меня тот, кто меня уважать будет». Были у него и хорошие стороны, которые я не смогу забыть, и плохие, Которые я не смогу забыть. Так уж человек устроен. Вкладываешь в него, вкладываешь, пока не набьешь доверху так, что и класть больше некуда. Так уж человек устроен. Как мешок!

В е д у щ а я. Если бы вам попался муж, который хотел бы, чтоб вы сидели дома, вы бы согласились?

С в а р щ и ц а. Если б у меня был муж, да работящий, да я бы воду пила, которой он мылся. Да! Да! Будь у меня мужик, который бы меня не обижал, я бы пылинки с него сдувала, а ведь есть женщины, что не ценят своего счастья. Вот у меня в бригаде один прожил с женой двадцать лет и, можете себе представить, пальцем ее не тронул. А она этого не ценила.

В е д у щ а я. Вы мне такого не говорите. Я все равно этого не напишу… Подумать только — разве годится такой женщине, как вы, дома сидеть?

С в а р щ и ц а. А что? В самый раз. Как-то я просидела дома целых два года. Двух свиней выкормила, шестьдесят кур. Все брала прямо из огорода. Капусту, лук, баклажаны, петрушку, сельдерей. Все свое. Еще этим летом я свою кукурузу варила. Я и клубнику посадила, да куры ее склевали.

В е д у щ а я. Вы разрешите задать вам еще один вопрос. Как вы развлекаетесь?

В е д у щ и й. Это бессмысленно. Трата времени. Такой репортаж все равно в передачу не войдет.

С в а р щ и ц а. Развлекаюсь я очень хорошо. Хожу в кино. Я смотрела картину, ну как ее, ну напомните… там еще… Ну, про любовь цыганки.

В е д у щ а я. «Есения»{141}.

С в а р щ и ц а. Вот-вот, «Есения». Я так смеялась! Я так плакала. Я очень чувствительная. А вот в рестораны я больше не хожу. И на свадьбы тоже. Когда была замужем — ходила. Раз пригласил нас приятель. Крестной я подарила сервиз для компота с золотым ободочком, жениху с невестой — красивый набор рюмок для цуйки под хрусталь. Теперь не хожу. Пригласила меня как-то подруга по дому отдыха, она дочь замуж выдавала, но я не пошла. Вернее, пошла поздравить. Дала деньгами сто лей. Дождалась, пока объявили «Сто лей от Анишоары Думитреску», и ушла. Зашла к соседке, телевизор посмотрела, позволила себе стаканчик цуйки и варенье, а на свадьбу не осталась.

В е д у щ а я. Но почему, почему не остались?

С в а р щ и ц а. Не осталась потому, что негоже это. На свадьбах ведь как: сначала — стаканчик вина, потом — периница. А я не люблю, когда обо мне разговоры заводят. Ну останусь, ну развлекусь, ну повеселюсь, а потом сплетни пойдут, потому как чья-нибудь жена обязательно выскажется. Нет уж. Одинокой женщине это не подходит.

В е д у щ а я (оскорбленно). А одинокому мужчине?

С в а р щ и ц а. Мужчине — да! Мужчинам-то что? Сами подумайте. (Показывает на микрофон.) Отодвиньте-ка эту штуковину. (Доверительно.) Если, к примеру, скажут, что ко мне захаживает мужчина, кого это задевает? Меня! А его — вовсе даже нет.

В е д у щ а я. Не понимаю! Не понимаю! Вы можете одна построить себе дом и не можете одна пойти в ресторан?

С в а р щ и ц а. Да разве в моем это характере — пойти в ресторан, заказать рюмочку ликера и чтобы все мужики на меня пялились?

В е д у щ а я. А разве не вы мне говорили, будто равноправны?

С в а р щ и ц а. Бывают некоторые женщины очень даже равноправные. Я даже знаю таких. Муж там стирает, дом белит. Даже готовит. Хитрющие бабы. Умные. Целый день прохлаждаются, а чуть муж на порог, прикидываются больными. Одна учила меня, как мамалыгу есть, чтобы муж не узнал. Надо отрезать ниткой снизу. Придет муж, а мамалыга целая. Ничего не заметно. Они, наверное, счастливые, эти женщины. Но я им ни капельки не завидую.

В е д у щ а я. Нет, завидуете! Завидуете! Если б не завидовали, не сказали бы мне, что согласны дома сидеть. И вы. Да, да, и вы тоже боитесь.

С в а р щ и ц а. Я?! Боюсь?!

В е д у щ а я. Одиночества!

С в а р щ и ц а. Я боюсь? Фу ты. Многие удивляются, как это я одна во всем доме и не боюсь. Говорят, а если кто придет… А я говорю: да кто же придет ночью в мой дом, в мой двор? А потом, говорю, да пусть его приходит. Что у меня, топора нет, дубины не найдется? С моей-то профессией чего мне бояться? Послушайте, бросьте вы эту чепуху, займитесь-ка лучше делом.

В е д у щ а я. В заключение нашего интервью — правда, я не знаю, не уверена, что его покажут, как уж получится, — я попросила бы вас поделиться своей мечтой. Какое самое большое ваше желание.

С в а р щ и ц а. Желание? В смысле планов на будущее?

В е д у щ а я. Нет, ваше личное желание. Чего вам хочется больше всего?

С в а р щ и ц а. Больше всего я хотела бы помочь кому-нибудь. Как-то из деревни я привезла двух ребятишек. Врать, правда, не годится, но я выдала их за племянников, устроила на фабрику. Потом приехали родители и так меня благодарили, что я, правда, почувствовала себя счастливой…

В е д у щ а я. Товарищ Анишоара, вы человек душевный, симпатичный…

В е д у щ и й. Зря время теряем! Эта женщина — не типична!

В е д у щ а я. …но вы не типичны.

С в а р щ и ц а. Не типична? Ну и что? Мама меня не по чертежу рожала, я как-то сама получилась, из костей и из мяса. Мяса, правда, больше оказалось. Ха-ха-ха!

В е д у щ а я. И все же давайте уточним. Скажите, пожалуйста, для себя лично вы ничего не хотите? Чего вам не хватает?

С в а р щ и ц а. Мне чего не хватает? Помилуй бог! У меня все есть. Вот сделаю забор кирпичный, наведу порядок в доме и, может, мужа себе найду, которому бы я подошла. Мне не надо, чтобы меня на руках носили, в наше время даже министры своих жен на руках не носят. И не надо, чтобы он меня нахваливал, как, мол, я все хорошо устроила, какой порядок навела. Лишь бы в душе так считал. Я бы его в одной спецовке взяла. Пусть у него ничего не будет. Я бы ему костюм в рассрочку купила. Господи! Почему я не мужчина. Будь я мужчиной, я бы сумела заставить женщину лить обо мне слезы семь дней и семь ночей и повела бы ее за собой босую, простоволосую на край света, аж до самого Плоешти…

В е д у щ и й (в стороне). Время теряем.

В е д у щ а я. Ой! Ой! Ой! Товарищ Анишоара…

С в а р щ и ц а. Вы рассердились на меня за этот рассказ про то, как меня муж бивал…

В е д у щ а я. Нет!.. За то, что вы готовы дома сидеть.

С в а р щ и ц а. Скажите им там, что, мол, это раньше было, десять лет назад, а за это время и я перевоспиталась.

В е д у щ а я. Ох! Ох! Ох!

С в а р щ и ц а. Ну, пусть мы с вами за упокой начали… Пусть со мной у вас не очень-то весело получилось. Не повезло со мной — повезет с другой. Разве перевелись у нас сознательные женщины? Нет, дорогой товарищ, ошибаетесь. Не перевелись у нас сознательные женщины.

ЭПИЗОД ВОСЬМОЙ

Т у ц и (в телефон). Что с тобой, маленький?.. Где? Желудок или кишечник?.. Желудок — повыше, кишечник — пониже… Сильно? Очень сильно?.. Послушай, Санду, я тебя знаю. Ты выдумываешь, хочешь больным прикинуться, чтобы избавиться от Африки… Вот что, дружок, от Африки тебе все равно не избавиться! И даже бездельник Нику не уйдет никуда от Африки. Эй, Санду, вбейте вы себе в голову: вам от Африки некуда деться. От разноцветной Африки! (Остальным.) Извините, пожалуйста. Начинаем запись. Следите за монитором! «Вперед! В передовые!» Отснятое интервью «Дама из Амстердама». Давайте ролик пятый. Фонограмма!

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а (появляется читая). «Нувель обсерватер». Маленькие объявления. Чуть лучше, нежели вчера. Чуть хуже, нежели завтра. Это девиз мадам Рейен, которая предлагает выгодные партии. Трокадеро двести семьдесят четыре… «Обаятельная дама, тридцати пяти лет, ищет компаньона, мечтающего о наполненной внутренней жизни». «Мужчина пятидесяти пяти лет ищет музу до двадцати лет для телесного вдохновения». «Девушка двадцати четырех лет, имеющая финансовые затруднения, ищет мужчину, имеющего затруднения чувственного характера». «Мужчина заурядный, не обремененный деньгами, банкрот, в летах, ищет девушку богатую, симпатичную, красивую, умную и образованную. До двадцати лет. Непременно блондинку». (Жест презрения и возмущения.) Шуты! Вонючие экстремисты! Разве возраст имеет значение? Хоть я и приехала сюда из Женевы в институт геронтологии к госпоже Аслан, у меня нет комплексов… Потому что… женщина, дорогая моя, всегда будет объектом поклонения. У меня было три мужа. И всех троих я любила, всех обожала, но каждого — по-своему. Первый муж был ученый. В первую брачную ночь я проснулась в два часа. Он сидел на кровати и писал в темноте. «Что ты делаешь?..» Имени его упоминать не следует! Я испугалась. Решила, что он лунатик. Но он был ученым. Итак, я была женой ученого. Он хотел, чтобы я посыпала себе голову пеплом. И я посыпала себе голову пеплом. Он не разрешал мне появляться на пляже, чтобы меня не видели обнаженной, хотя у меня была очень хорошая фигура; не знаю, заметили ли вы это, душечка, поскольку на мне просторное манто. Но у меня… (показывает размеры) девяносто пять — шестьдесят два — девяносто пять… Ну было, было… Не так давно, тому назад… честное слово. Мы бывали в Париже. Мы много раз бывали в Париже! И представьте себе, он ни разу не повел меня в кабаре! Он часто покупал шампанское, дорогое, «Прима-люкс» с фольгой, с ленточкой, но приносил его в отель. И мы пили его тет-а-тет, с глазу на глаз. Так ему хотелось. Двадцать пять лет разницы, что ни говорите! Он был ученым, с ним и я стала ученой, хотя была так молода. Ах, какая жизнь, какая жизнь! Завтракали мы обычно в десять вечера. Был у меня жених! Мм! Мм! Всего на год старше меня! Брюнет! Его даже звали Бруно… с зубами, крупными, белыми, частыми, сильными, которые… клац! Боже, какая жизнь! Это случилось накануне свадьбы. Мама приехала в Париж для последних приготовлений. Тогда-то я и встретила моего мужа номер один. Познакомила меня с ним сестра. Она вращалась в свете, была леди, а мой муж номер один, я уже говорила, был ученым. А точнее — инженером. Я была у него на фабрике. Я сперва думала — он там служит, а он и говорит: «Ты видишь эту фабрику? Она твоя!» Он был на двадцать пять лет старше меня, но это не имело никакого значения. Я влюбилась в него как безумная… безумная… безумная…

Т у ц и (по телефону). Алло, аппаратная, посмотрите, что там с пленкой…

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а. …безумная… безумная…

Т у ц и. Алло, техники! Техники, вы меня слышите?

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а. …безумная… безумная…

Т у ц и. Извините, мы вынуждены прервать! Техники, пошлите «Даму из Амстердама» в ОТК.

ЭПИЗОД ДЕВЯТЫЙ

В е д у щ и й  и  В е д у щ а я. Снова — идет передача.

В е д у щ и й. Уважаемые телезрители! Как только мы объявили о дискуссии по поводу книги «Вперед! В передовые!», в адрес нашего «Калейдоскопа» пришло огромное количество писем. Сотни! (Открывает портфель, кладет на стол пачки писем, аккуратно их раскладывает.) Среди них есть и… гм… одобрительные… Таких три-четыре. Обычно мы начинаем именно с них. Но… гм… мне кажется, что вы предпочитаете не следовать шаблонам… Или на этот раз…

В е д у щ а я. Нет. Нет… Читайте…

В е д у щ и й. Подумайте хорошенько! Есть предел терпению, даже женскому… Это фактор биологический. Соматический тип…

В е д у щ а я. Читайте! Читайте!

В е д у щ и й. Помните, в своих знаменитых ответах на анкету Карл Маркс сказал, что больше всего ценит в женщине «слабость». NB! Нота бене! Карл Маркс!

В е д у щ а я (вот-вот сорвется). Отвечая на эту анкету, Маркс шутил, а не предрекал мировую революцию.

В е д у щ и й (переворачивая страницу). Хо-ро-шо. Итак, если вы готовы встретиться с истиной в открытом бою, по-мужски, я предупреждаю вас, что некоторые письма очень жестоки. Вот, например, что пишет нам корреспондент из Калафата{142}.

В т о р о й  р е ж и с с е р. Стоп! Стоп! Стоп! Прошу прощения. Это не по вашей вине. Мы вынуждены срезать вам ноги. (Другим тоном.) Гаврилою, срезай ноги!

ЭПИЗОД ДЕСЯТЫЙ

Перерыв. Суета в павильоне.

В е д у щ а я. Вот, значит, что ты приготовил?..

В е д у щ и й. Ничего я не готовил! Ты сама на это пошла, можно сказать, искала днем с огнем…

Т у ц и. Поменяйтесь, пожалуйста, местами.

В е д у щ и й. Ты что, думала, я буду играть роль твоего чичисбея?! Махать опахалом, пока принцесса на горошине…

Т у ц и. Поменяйтесь, пожалуйста, местами.

В е д у щ и й. Ты надеялась нокаутировать меня своим «кто вам гладит манжеты»?

Т у ц и. Пожалуйста, поменяйтесь местами.

В е д у щ и й. Не желаем мы меняться, нас вполне устраивают наши места.

В е д у щ а я (ведущему). Так, значит, вот что ты готовил! Прекрасно-о-о-о!

Т у ц и. Внимание! Фонограмма!

ЭПИЗОД ОДИННАДЦАТЫЙ

Снова в студии. Идет передача. Теперь ведущие действительно поменялись местами.

В е д у щ и й (потеряв свою первоначальную любезность). Мне кажется, что следует избегать… Мы не должны рассуждать… односторонне… вносить личные мотивы…

В е д у щ а я. Кажется, вы хотели прочесть чье-то резкое письмо.

В е д у щ и й. Не знаю, стоит ли обострять дискуссию? В конечном счете что вы предлагаете? Мадонну с лилией заменить Мадонной с мотыгой? Мотыга… Но поймите же, для женщины… это не… не характерно.

В е д у щ а я. Характерно — мужество…

В е д у щ и й. Не кажется ли вам, что, утверждая свое мужество, вы рискуете…

В е д у щ а я. Чем мы рискуем?

В е д у щ и й. Рискуете потерять самое главное, самое пленительное, что в вас есть… Рискуете — как бы выразиться — потерять чисто женскую прелесть.

В е д у щ а я. Что потерять?

В е д у щ и й. Женскую прелесть!

В е д у щ а я. Пре-ле-есть! Опять эта женская прелесть. Все та же пластинка. Когда женщина косит, когда гнет спину, сгребая сено, когда грузит в машину бревна для своего дома, — тогда вас не пугает, что она может потерять женскую прелесть. Что она вам далась, братцы, эта самая женская прелесть? Пусть я суфражистка, но вот вы, вы когда-нибудь слышали, чтобы женщина говорила: милый, не ходи туда, милый, не делай этого, потому что я боюсь, что ты потеряешь, простите, мужскую прелесть?

В е д у щ и й. Мы, мужчины, считаем, что… женская прелесть — это…

В е д у щ а я. Что? Что? Что?

В е д у щ и й. …это грация…

В е д у щ а я. Когда висишь на подножке трамвая и пытаешься при этом сохранять грациозность, наверняка опоздаешь на службу…

В е д у щ и й. …это деликатность…

В е д у щ а я. С двумя-то сумками и сеткой в зубах?

В е д у щ и й. Мы считаем…

В е д у щ а я. Почему вы говорите за нас? Почему не даете высказаться самой «прелести»?

В е д у щ и й. Это я не даю ей высказаться?

В е д у щ а я. Вы! Вы от имени всего мужского рода.

В е д у щ и й. От имени рода… (Торжественно.) От имени рода я приказываю вам говорить… Поскольку вы так долго молчали… Давайте «Женскую прелесть» на второй пост.

Т у ц и (в телефон, тоном телефонистки). Алло! «Женская прелесть»! «Женская прелесть»! Алло! Видео! Не суй ты мне, миленький, эту «Даму из Амстердама», ее нам только не хватало.

В е д у щ и й. Алло, техники! Включите, братцы, «Женскую прелесть»!

В т о р о й  р е ж и с с е р (повелительно). Гаврилою, послушай, что там у тебя с «Женской прелестью»? Куда ты ее задевал, эту «Прелесть»?

Т у ц и (прежним тоном). Алло! Видео! Видео! Предупреждаю, «Женская прелесть» не получена. Ни «Женская прелесть», ни ролик с мартышками.

В т о р о й  р е ж и с с е р (строго и просительно). Слушай, Гаврилою, учти, если ты потерял «Женскую прелесть», ты вылетишь вон, и я вместе с тобою. Эй, Гаврилою, если ты потерял «Прелесть», мы все вылетим к чертям. Все! Понимаешь? Все!

Т у ц и. Есть! Нашлась «Женская прелесть»!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Нашлась!

ЭПИЗОД ДВЕНАДЦАТЫЙ

Темнота. Гонг.

В т о р о й  р е ж и с с е р (профессиональным тоном). Так, теперь все верно, наш ракорд — «Женская прелесть» или «Женщина, сгребающая сено». Ролик помер шесть. «Вперед! В передовые!» Фонограмма.

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Как это — почему я расстроенная? А какой же мне быть? Вы не видите, что с погодой делается? Прямо взбесилась! Как быть с сеном? Вечером, когда я его сгребала, оно было сухое, прямо ломалось. А сейчас, разве это сено? Тряпье какое-то, каша, сырость одна. Как это — зачем я его разбрасываю? А вы что, не знаете, как сено заготавливают? Вечером сгребают, утром раскидывают! И сколько времени? А вот это надо у господа бога спросить, только ему одному это ведомо. И что это стало с погодой, не пойму. Говорят, из-за атомной бомбы. Но мне что-то не верится. Когда? Да вот светает когда, я его раскидываю; темнеет — сгребаю. И так все денечки. Собирай его, Меланья, да раскидывай, еще и вороши. Что значит — воскресенье? Воскресенье не воскресенье — не станешь его каждый день раскидывать, оно и сопреет, сгниет, и тогда хотела бы я на ту корову взглянуть, которая в него морду сунет. Кто? Муж? Василе? Не трогайте вы его, бедного. Помогает. Помогает, только его дома нет. Не бывает он дома. Он каменщик, а это работа такая, дома не посидишь.

В е д у щ а я. Скажи мне, Меланья, если бы я могла выполнить твое желание, ну, будем считать, что я могу, чего бы ты попросила?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Чего бы я попросила? Чтобы дождь не лил, потому что, если он заладит надолго, все мое сено пропадет к чертям собачьим. Будет дождь — и оно превратится в кучу навоза!

В е д у щ а я. Ну а еще?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Эх! Я бы много чего хотела. Много чего.

В е д у щ а я. А именно?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. В первую очередь — здоровья. Мужу, детям.

В е д у щ а я. А еще?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Еще — здоровья родным. Всем здоровья.

В е д у щ а я. А еще?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Еще… Ей-богу, даже не знаю, что и сказать. Вы мне вопросы задаете ну прямо как по телевизору. Выступала тут одна, так она ответила, что больше всего на свете хотела бы выйти замуж за «хорошего парня», а ведущий ее и спросил, что она понимает под «хорошим парнем». А она и говорит: «Чтобы не пил, не курил», а сама заложила нога на ногу и дымит, и дымит…

В е д у щ а я. Мне бы хотелось поговорить с тобой немного о политике…

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Ишь ты! Да что я в ней понимаю! С моими четырьмя-то классами? Я как утка по воде проскользнула, да сухая из воды и вылезла. Только теперь, на старости лет, учиться стала. Задали сыну в школе разделить число, а он и не знает как, вот и пошла я к учителю, чтобы объяснил он мне, а я — парню, как делят…

В е д у щ а я. Послушай, Меланья, выслушай меня хорошенько и ответь мне: как ты думаешь, женщина равноправна с мужчиной?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Ха-ха-ха!

В е д у щ а я. Что тут смешного?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Ха-ха-ха! Я прямо об заклад могла биться. Вот как увидела вас, сразу же подумала: именно это вы меня и спросите.

В е д у щ а я. Что — это?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Я сейчас Нелуцу отшлепала… Знаете, что эти чертенята натворили: все кофе, какое было в доме, весь сахар съели, все… а я, ей-богу, случается, их иногда ругаю, вот и ляпну: чтоб тебе провалиться. Ну, в сердцах, конечно. А потом думаю: чтоб у меня язык отсох. (Разбрасывая траву.) Ох-охо-хо, только бы дождя не было! Помоги, господи, пусть высохнет вся эта проклятая трава.

В е д у щ а я. Так равноправна женщина?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Знаете, у меня было желание купить телевизор. А он, то есть Василе, не очень-то хотел, а я говорю: для детей ведь. Это же радость большая, увидеть, как глазенки их сияют. Мне, например, нравится передача «Человек и закон».

В е д у щ а я. Так она равноправна, милая?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Равноправна… равноправна… То есть как? В работе? В трудностях? (Рассудительно.) В работе не равноправна. И в трудностях — нет. А вот по закону — равноправна. Ох ты, что вы еще надумаете меня спросить? Нет, ей-богу, разве я сумею вам правильно ответить? Вот, честное слово, у нас с вами как по телевизору получается.

В е д у щ а я. Так равноправна или нет?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Поняла, чего вы от меня хотите: так вот вам мое мнение: не так это все. Мужик — он главный!

В е д у щ а я. Да почему же, милая, почему?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Дак ведь, если не он главный, пусть тогда платком повяжется, а баба пусть кепку наденет. Хорошо это будет?

В е д у щ а я. Да почему же он главный?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Ха-ха-ха. Вот, право слово, так я и знала, что мы к этому придем. Так знайте — не так это! Мужчина — голова! Даже если он пьяница или лентяй. Баба без мужика ничего не стоит… Знаете, когда баба становится человеком? Когда говорит: «У меня на прополке пять человек работают, но они… они все бабы». Или видишь издалека на шоссе кого-то, но определить не можешь. Гляди-ка, скажешь, человек идет! А когда приблизится, видишь — баба это. Но по телевизору лучше про это не говорить… В церкви так говорят, но сейчас, когда у меня телевизор дома, я и в церковь-то не хожу. Нет, иногда хожу, чтобы на людей поглазеть. Хотя и не очень мне охота ходить, потому как на меня таращатся: то туфли у меня стоптаны или разваливаются, то платье некрасивое, а вот у той и платье нейлоновое и косынка с золотой ниткой. Я эти сплетни не перевариваю.

В е д у щ а я. А сама ты не сплетничаешь?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Может, и я сплетничаю, потому и не хожу больше. Чтобы не сплетничать.

Гром.

Вы как думаете? Будет дождь? Сгребать или не сгребать?

В е д у щ а я. Послушай, Меланья, разреши мне задать тебе вопрос торжественный и глупый: ты счастлива?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м (с глазами, поднятыми к небу). Да, я счастлива. Мужик мой меня не бранит, не попрекает.

В е д у щ а я. Ты его любишь?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Гм! Думаю, надо сгребать. (Начинает сгребать траву.)

В е д у щ а я. Ты его любишь?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Да он же мне родной. Я когда по телевизору смотрю фильмы про любовь, так все себя на ее место ставлю, а его — на его. Последнее время мне все больше фильмы про историю нравятся. Ведь что любовь? Любовь у меня уже была. Знаю я, как это бывает: больше меня не удивишь. А любила ли я? Любила. Очень я его любила. Я тогда в трауре была — брат отца умер. И тут-то появился Василе с прутиком в руке. Он остановился в дверях залы… а волосы у него… не знаю, как бы это сказать, лежат колечками на лбу… пиджак наброшен. Ковбойка в клеточку. И только я на него посмотрела… сразу же сестре и говорю: «Все, девчата! Трауру конец!» И к нему и давай ля-ля-ля о том, о сем, потом мы пошли на танцы… потом он меня провожал… Ну вот… я его и приворожила! Как же мне теперь после этого счастливой не быть. Счастливая я!

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а (появляясь). Мой муж номер два был из простых. Зубной техник. Я его очень любила, но у него была масса комплексов. Я, мол, образованная, а он — нет. Допустим, получала я…

Т у ц и. Техники! Алло! Вы что там заснули, дорогуши? Сколько можно пленки путать!

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а. Допустим, получала я в Берне приглашение на прием. «Вальтер» — так я его называла… Имя не имеет значения, можете его записать «Вальтер», — «Вальтер, — говорила я, — идем на прием». А он отказывался. Он отвечал: «Нет, иди ты! Это твой мир. Мне там не место». Зная его комплексы, я тоже отказывалась идти. Умная женщина должна поднимать мужчину до себя, а не наоборот. Я очень хотела поднять Вальтера, но он не мог этого понять. Чтобы не обижать его, я держалась как простая женщина. Он меня боготворил, боготворил. Когда я надевала на себя дорогие меха и украшения, оставшиеся у меня от мужа номер один, он страдал. Страдал от того, что не он мне их подарил. Он с ума сходил от ревности. Я его утешала как могла. «Вальтер, — говорила я, — ну нет у тебя таких возможностей». Но он не выносил подобных разговоров. Вы только не подумайте, что я с ним развелась, потому что он не имел возможностей. Я развелась потому, что хотела поднять его до себя, а он этого не понял. Я необычайно чуткая. Нищета и вульгарность повергают меня в отчаянье. Я не выношу бедности… (Другим тоном.) Существуют ли бедняки в Женеве? Да… Вроде бы есть. Мне говорила одна приятельница, правда, она не совсем в себе: постоянно твердит, будто в нее вселилась душа царицы Савской.

Ж е н щ и н а  с  с е н о м (продолжая беседу). Вот только дождь мне докучает да отметки. Когда Нелуца получил двойку, я так ревела, будто маму похоронила. Даже отстегать его не смогла. Представляете, какая шельма. Не идет в дом, и все тут. А я его только дома лупцую — чтобы посторонние не видели. Люди завистливые, любят зубы скалить. Найдется какая-нибудь злюка соседка, которая еще и дразнить его будет, косоглазенького. «Это который? — спросит она. — Сын Медреги? Четырехглазый, что ли?» Это потому, что я ему очки сделала.

В е д у щ а я. А зубы ты себе когда сделаешь?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. И зубы сделаю, вот только с хозяйством управлюсь… со школой разберусь. Ох! Эти отметки! Будто целый грузовик на своих плечах тащить приходится. Я ведь все время сижу с ним. Все время его пилю: будь внимательным, не съезжай с линейки, ты что, не видишь, как пишется «по-прежнему»? Когда я училась, писали вместе, а теперь — по-новому. Почему изменилось? Да чего уж тут! Все меняется…

Сильный удар грома.

В е д у щ а я. А ты?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Я? Ох, господи, господи, помоги, сделай так, чтобы не было дождя. Хотя бы успеть сено в стога собрать. (Торопливо сгребает сено.) Ведь кто я такая есть… Прислуга у коровы, прислуга у свиньи, прислуга у птиц. Да я к тому же еще и чистюля! Может, из-за детей. Может, потому, что у меня прихожей нет. Вот в этой пятилетке…

В е д у щ а я. Ну давай, давай, расскажи мне о пятилетке!

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Фу ты! Да разве я не говорила, что слова не умею из себя выдавить, не то что вы по телевизору выступаете. Потому что, можете мне поверить, в мои-то годы я еще «Восторгом» себе лицо не мазала. А вот перманент делала. Один раз на рождество, в Пучоасе{143}. Когда молодой была…

В е д у щ а я. А сейчас тебе сколько лет?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Да уж немало. К тридцати четырем подбираюсь. (Не отрывая глаз от неба.) Как вы думаете? Будет дождь? Нет?

В е д у щ а я. Может, ты считаешь себя старухой?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Что старая — не скажу. Но и не молодая. Молодая — это лет до двадцати пяти — двадцати шести. А уж после двадцати восьми…

В е д у щ а я. Ах вот оно что! Значит, ты старости боишься.

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Фу ты! (Собирая сено.) Чего мне ее бояться! Ну заболею! Ну подурнею! Помру! Да ведь все умирают! Я, конечно, не скажу, что жить не хочу. Хочу! Хочу, чтобы дети выросли. Чтобы и у них были дети. И чтобы я их увидела, а потом уж и не жалко. А может, тогда-то мне и будет жалко. Сейчас-то я говорю «не жалко», а тогда что скажу? Эх! Да если бы я была молодой, такой, как по телевизору показывают…

Начинается ливень, забарабанил дождь. Обе женщины прячутся под полиэтиленовый навес и сидят там на корточках, болтая, как две подружки.

Господи, помоги, чтобы эта туча мимо прошла. Как вы думаете, это надолго?

В е д у щ а я. Ты сказала, что хотела бы быть молодой?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Я-я? Ах да! Если ты молодая, на тебя один поглядит, другой оглянется, а увидят, что красивая, так начнут куры строить…

В е д у щ а я. Ну а ты, разве ты этого не хочешь?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Я хочу одного, чтобы дождь прошел. Вот чего я хочу!

В е д у щ а я. И не хочешь, чтобы за тобой кто-нибудь поухаживал?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Да что ты, милая! Разве я похожа на такую, которая сама мужику на шею вешается?

В е д у щ а я. Как это — вешается?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Ну так…

В е д у щ а я. Да как — так?..

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Да вот так, на гулящую.

В е д у щ а я. Что значит — гулящая?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Ну, которая со всяким. Из себя девицу строит, а сама…

В е д у щ а я. А ты?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Я? Ну уж нет, моя хорошая. У нас девушка если полюбит, то навсегда. Господи, боже мой. Да неужели не будет конца дождю. Он же мне все сено намочит. Хоть бы господь бог услышал!

В е д у щ а я. Скажи откровенно, ты в бога веришь?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. А чего не сказать? Да-а-а! Потому что он мне на каждом шагу помогает. Сколько раз, как у меня неприятности, я помолюсь, он и поможет.

В е д у щ а я. Ну приведи, пожалуйста, хоть один пример!

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Вы только не смейтесь! Не надо… Ну вот видите, дождь-то и кончился.

Дождь действительно перестал.

(Сворачивает пленку и снова начинает ворошить копны.) Да вот, этой осенью я попросила: господи, бог ты мой, сделай так, чтобы дождя не было, чтобы я успела сена насушить. Тогда, ну в точь как и сегодня, только я успела сеновал сеном набить, дождь и полил.

В е д у щ а я. Но позавчера тоже лил дождь. Лил дождь, и вся твоя трава вымокла.

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Нет, нет! Про позавчера я считаю, что это мне не повезло. А потом, дождь ведь не всю траву намочил. Пока тучи собирались, я успела один стожок накидать. Хоть бы сегодня больше не было дождя.

В е д у щ а я. Меланья, дорогая, раз тебе бог помогает, чего тебе за траву бояться?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Надо бояться. Ведь бог, он кого любит — того и испытывает, того и проверяет. Вот посудите сами: у наших соседей за холмом весь урожай сгорел, а у нас — нет.

В е д у щ а я. Так что же он этих, ваших соседей, не любит?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Я же вам толкую — он их испытывает Когда я родила, мне казалось, господь мне кусок неба подарил. И я по нему летаю. И второй парень, ничего не скажу, тоже радость была. Хоть он и крупноватый родился. А вот в третий раз я, ей-богу, пожалела, что опять мальчик, я дочку сильно хотела. Ну ничего, будущим летом аист мне девочку принесет. Увидите тогда, какую я девочку выдам. Я свое возьму! Я настырная!

В е д у щ а я. Меланья, очень тебя прошу, говори мне «ты». Ведь я же с тобой на «ты», а ты мне — «вы». Почему?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Так положено. Некому было меня учить-то. Говорить я не мастерица. Бывает, приду я в школу, где мои дети учатся, и начну чего объяснять. А народ у нас в деревне тут же на смех тебя поднимет. «Тихо все! Замолчите — сама Медрега выступает», вот, мол, какая говорливая, умнее всех. Так отчихвостят, что места себе не найдешь.

В е д у щ а я. А сама ты себя умной считаешь?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Да не очень-то.

В е д у щ а я. А по-моему, — вполне.

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Я бы сказала: не так, чтобы очень, но и не очень, чтобы так. Я, конечно, не самая глупая. Раз я в Бухарест приехала. И говорю себе: господи, разве суметь мне с трамвая сойти где следует? И надо же, сумела. А теперь для меня в Бухарест съездить — все равно что черешню обобрать… Вроде распогодило…

В е д у щ а я. А тебе понравился Бухарест?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Да! Там красиво… Красиво, но скучно.

В е д у щ а я. Меланья, а почему тебе девочку хочется?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Как это — почему? Чтобы у меня еще и дочка была! Ох, да если бог мне девочку даст, я буду считать, что он мне прямо в небо дорогу показал!

В е д у щ а я. Говорят, будто девочку труднее растить?

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Ну и что с того? Ох, господи! Помоги мне-сначала, чтобы дождя не было, а потом дочку мне дай! Чтобы пришла я на родительское собрание, а мне учительница и сказала: «Товарищ Медрега, у вас дочка — исключительная». Ей-богу, ради этого я бы все отдала. Может, даже и жизнь. Хоть и грешно так говорить… жизнь. Ну уж я тогда бы птицей полетела.

Снова гремит гром.

Матерь божья, какие тучи несет! Прямо бешеные. Из Собачьей Долины тучи. Уж если они налетят — от тебя мокрое место останется.

Гремит гром.

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а (снова появляясь). Мой муж номер три… Его имя я не могу назвать! Он крупный промышленник…

Т у ц и. Техники! Алло, видео! Будьте внимательны, миленькие!

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а. …крупный промышленник. Он вращается в сферах, и мне тоже приходится вращаться. Я элегантна. Ношу бижутерию… Если бы я вдруг появилась без украшений — он бы очень рассердился. Потому что его деловые знакомые могут подумать, что у нас финансовые затруднения. Затруднения? Брррр! Мне даже подумать страшно… Не желаю я думать… не желаю, и все… Хотя иногда, как задумаешься… Когда одна… А я бываю одна по вторникам. По вторникам я никого не принимаю. По вторникам я выключаю телефон. Пепита, моя служанка, говорит со мной только о самом необходимом. Даже мой муж номер три, который меня боготворит… В этом году день моего рождения выпал на вторник, и он прислал мне очень дорогой подарок… Даже моя приятельница, та самая, которая считает себя царицей Савской… Нет, нет. Не подумайте, она не совсем сумасшедшая… Знаете, стоит мне остаться совсем одной… закрыть глаза… зажмуриться крепко-крепко, очень крепко, и появляются они… они идут к тебе… Я их вижу… Но чаще всего — Бруно. Он в белом смокинге… Смокинг белый, лицо оливкового цвета, волосы черные, зубы крупные, белые, частые, сильные, которые… клац! Господи, как же он был красив! Брюнет! Всего на год старше меня… а моя сестра… Моя сестра… милая моя сестра… дорогая моя сестра… обожаемая моя сестра… (Разражается слезами, предвещающими истерику.)

В е д у щ а я. Но ваша сестра… вы же сами сказали… ваша сестра — леди…

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а. Леди? Эта выскочка — леди? Чтобы забрать Бруно себе, навязала мне мужа номер один… Ученый — тоже мне, едва умел расписываться!.. Клялся, что фабрика принадлежит ему. Как бы не так! А я поверила. И ему. И ей. Моей сестре, моей любимой сестре. Я узнала все только после того, как уже написала Бруно… после того, как разорвала помолвку… (Истерический смех.) После того как вышла замуж за моего мужа номер один… Он был… (с отвращением) коммивояжер! (Икает.) И он был на двадцать пять лет старше меня! (Захлебывается в слезах.)

В е д у щ а я. Разве годы имеют значение? Важно ведь, чтобы не было комплексов…

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а (взрываясь). Это в пятьдесят лет! В пятьдесят лет, когда все… Вы что, не видите? Не читаете? Сорок лет! Тридцать лет! Двадцать лет! До двадцати лет! Непременно блондинка! (Заливается слезами.) Этим свиньям нужна «непременно блондинка»?!

В е д у щ а я. Но вы же блондинка…

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а. Тогда почему же он сбежал в Мадрид?

В е д у щ а я. Кто?

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а. Мой муж номер три! Сказал, что уезжает в Гонконг. Говорил, что эта мартышка — невеста его секретаря… И я поверила… Я им верила всем… только Бруно (все более экзальтированно), Бруно, дорогому, любимому, с его оливковым лицом, с черными волосами… с зубами крупными, белыми, частыми, сильными, которые… клац…

В е д у щ а я. Успокойтесь… выпейте, пожалуйста, эту таблетку… пожалуйста, пожалуйста…

Д а м а  и з  А м с т е р д а м а (проглатывает таблетку. Сморкается, вытирает слезы, начинает пудриться). Когда вы будете в Женеве, вы непременно должны прийти ко мне на прием. Мой холл украшают потрясающие пальмы из пластика. Мне их привез муж из Гонконга. Из Гонконга… Гонконга… Конга… Конга… Конга…

Т у ц и. Техники! Алло, видео! Вы что там, взбесились? Взбесились? Взбесились?

Снова идет продолжение репортажа.

Гремит гром.

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Господи, помоги же мне, останови дождь. (Снова начинает сгребать разбросанное сено, все более взволнованно и зло.)

В е д у щ а я. Успокойся, Меланья, он же тебе помогает, сама говорила…

Темнеет. Гром усиливается. Обе лихорадочно сгребают сено.

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Помогает! Помогает! Не видите, как он мне помогает? Чего же он мне осенью-то не помог с отарой? Ведь я когда маленькая была, некому мне было объяснить, что к чему, мама уходила за Большой мост носить хворост для господина Булки. Вот господину Булке он помог открыть универсальный магазин, а мне, чем он мне помог — разве что мотыгой махать с шести утра до девяти вечера, а когда приходило время расплачиваться, мне доставалось ровно столько, чтобы протекло сквозь пальцы. Помогает! Когда это он мне помогал? Я ведь необразованная. Не очень понимаю, что такое политика. Но, уверяю вас, то, что сделали коммунисты, — это хорошо, а то уж невмоготу было. Представляете?! Мама отдавала корзину слив за каплю молока. (Глаза ее устремились в небо.) Не хочу зря грешить, но, правда, скажите мне, разве мне когда помогали?

В е д у щ а я. Меланья, Меланья, ты же сама знаешь: ведь кого любят, того и проверяют.

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. И что же выходит, он меня любит? (Обращаясь к небу, громко, чтобы быть услышанной.) Если бы он меня любил, он бы это доказал. Ну хотя бы теперь, где она, его любовь? Если чего-нибудь очень захочешь, не может такого быть, чтобы это не удалось. Не может такого быть. Нет, правда, как вы считаете, сможем ли мы, люди, останавливать дождь, если будет нужно? И без… (Показывает наверх.)

В е д у щ а я. Сможем…

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Если «сможем», так почему бы вам сейчас не попробовать. Я бы хоть немного сена насушила…

Оглушительный удар грома.

В е д у щ а я. Меланья, что же ты делаешь? Просишь и у меня и у…

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Я прошу у всех — так уж человек устроен. Для сена мне нужна жара, для дома — холодильник…

В е д у щ а я. Меланья, Меланья…

Ж е н щ и н а  с  с е н о м. Ох, ох, ох! Только бы не налетели на нас эти тучи из Собачьей Долины, потому что с ними шутки плохи… Уж если они нагрянут — сено в кисель превратится. (Отчетливо, ведущей.) А ведь по телевизору сказали — местами дожди.

Начинается проливной дождь.

(Едва сдерживает слезы.) Но почему же именно в этом месте? Почему? Почему? Почему?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭПИЗОД ТРИНАДЦАТЫЙ

Суматоха в студии.

Т у ц и. Алло! Алло! Вы меня слышите, видео? (В телефонную трубку.) Алло, да! Мальчик мой, почему ты плачешь? Голова болит? Кружится? Сколько мела ты слопал, малыш? Алло, видео!

В е д у щ и й. Ты хочешь, чтобы дали контровый свет?

В е д у щ а я. Ты отлично знаешь, что от тебя я никогда ничего не хотела.

В е д у щ и й. Но почему же? Почему? Почему ты никогда не просила, чтобы я сделал тебя счастливой? Ведь ты отлично знаешь, что я сдался без боя. Я сам построил себе тюрьму — кирпич за кирпичом. Я сам обнес ее решеткой. Обнес и… сказал тебе: держи меня здесь, мне это нравится!

В е д у щ а я. А потом? Потом, когда ты ушел?..

Т у ц и (ведущим). Прошу вас, ответьте, пожалуйста, что будет дальше?

В е д у щ а я. За три месяца я похудела на двенадцать килограммов. В первый день мне пришла в голову мысль о самосожжении. На следующий я решила выброситься из окна высотного дома. На третий — отправилась на железнодорожный виадук, чтобы, как Анна Каренина… Но там сейчас сетки прикреплены.

В е д у щ и й. Почему же ты не позвала меня?

В е д у щ а я. Я? Я должна была тебя позвать! Я должна была тебя умолять. Не покидай меня, аморе мио{144}! Мне говорили, что я должна испить эту чашу до дна. Я, которая не переношу боржоми. Поэтому я и появилась здесь через несколько лет, как в мелодраме, и пристаю, пристаю… Неправда, что я отказывалась участвовать в передаче, неправда, что я была на приеме у самого… потому что никто, никто не заставлял меня… Я сама этого хотела…

Т у ц и (ведущим). Прошу вас, ответьте, что пойдет дальше?..

В е д у щ а я. Я умоляла… я сделала все, что было в моих силах, чтобы оказаться здесь, чтобы поговорить с тобой, чтобы спросить тебя: зачем?

В е д у щ и й. Ты сумасшедшая! Ты и впрямь сумасшедшая! За пять лет нашей жизни — согласись, согласись, что так оно и было, — ты не купила для нашей каморки ни одного стула. Когда кто-нибудь приходил…

В е д у щ а я. Но это же предрассудки… Разве ты не знаешь, что у японцев… сидят на полу… на подушках… на циновках.

В е д у щ и й. Когда мы приглашали к столу… к столу!.. К какому столу? Столом служил ящик из-под бутылок! А тарелки? Тарелки лежали в раковине неделями, веками, тысячелетиями. Кастрюльки валялись в мойке, рубашки — в тазу, таз — в ванной, а ванна была завалена газетами, кипами газет, тоннами газет, вагонами газет. Я никогда не мог понять этого твоего пристрастия. Зачем? Зачем, дорогая, надо было заниматься силосованием литературно-художественной прессы?

В е д у щ а я. Мне нужны были вырезки. Для коллекции…

В е д у щ и й. А банки ты тоже копила для коллекции? Однажды утром — надеюсь, ты помнишь! — я нашел банку из-под джема в моем коричневом ботинке. В том самом, со сбитыми каблуками. Ты ни разу не отнесла ботинки в мастерскую, чтобы сделать набойки! Ни разу не погладила брюки!

В е д у щ а я. Гладила!

В е д у щ и й. Нет!

В е д у щ а я. Да!

В е д у щ и й. Ах да! Ха-ха-ха! Как же я мог забыть! Ха-ха-ха! Когда ты забыла выключить утюг!.. Когда лифтер выломал дверь!.. Ха-ха-ха!.. Когда соседка грохнулась в обморок… Эта толстуха… эта молотилка с бородавками… Ха-ха-ха… Когда весь дом… ха-ха-ха… трясло, как при бомбежке… все, чумазые от копоти, передвигались ощупью, ха-ха-ха… Вызвали… ха-ха-ха… вызвали… ха-ха-ха… вызвали пожарных, а ты… ха-ха-ха… ты… ха-ха-ха… (Захлебывается от смеха.) Потрясающе!.. Эта история действительно была из ряда вон… Они звонили пожарным, а ты, ха-ха-ха, ты — потрясающе! — ты как раз была у пожарных, поскольку… потрясающе! Именно тогда ты готовила репортаж… ха-ха-ха… «Не играйте с огнем!»

Т у ц и (ведущим). Прошу вас, ответьте, что пойдет дальше?

В е д у щ и й (обрывает смех. Оглядывается. Проверяет несминаемые складки на брюках. Другим тоном). Пять лет холостяцкой жизни! Пять лет, включая санатории, курорты, отпуск с сохранением, отпуск без сохранения, учебный отпуск!..

В е д у щ а я. Неправда! За эти пять лет я не использовала ни одного дня отпуска.

В е д у щ и й. Ты не хотела — а я хотел. Как, по-твоему, я должен был проводить свой отпуск? Посещать курсы по повышению квалификации при клубе «Фемина»? Каждое воскресенье бегать на Северный вокзал и гадать: приедет — не приедет? Назначать тебе свидания в Теюше{145}, потому что это узловая станция? Ты что же хотела, чтобы я целовался с твоими конспектами… обнимался с записками, которые ты мне оставляла на холодильнике? Холодильник пустой, кровать пустая! Квартира пустая! Воскресенье пустое!

В е д у щ а я. А я?..

В е д у щ и й. Ты? А! Ты — нет. Что правда, то правда, ты — нет! Ты полна содержания!

В е д у щ а я. Как же ты не понимаешь?

Т у ц и. Хочу предупредить! Нам в последний раз продлили тракт!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Мы потеряем тракт!

В е д у щ и й (ведущей). Мы потеряем тракт.

В е д у щ а я. Ну так потеряем!

В е д у щ и й. Ты губишь мою передачу.

В е д у щ а я. А ты — мою жизнь.

В е д у щ и й. Бог знает, что за женщина!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Последний раз предупреждаю: мы теряем тракт!

В е д у щ а я. Да пойми же ты наконец! Прошу тебя, пойми. Ведь должен же ты меня понять…

В е д у щ и й. И ты должна!.. Мы оба должны понять друг друга… Пойми!

В е д у щ а я. Я ничего не понимаю! Не хочу ничего понимать! Ты мелок! Ты труслив! Ты…

В е д у щ и й. Да, дорогая, я труслив, я мелок. Видишь, какой я малюсенький. Я головастик, мышонок, букашка. Да! Да! Да! Чего же ты хочешь? Что ты хочешь от этакого моллюска!

ЭПИЗОД ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Т у ц и. Алло, техники! Алло, видео! «Вперед! В передовые!» «Вперед! В передовые!» Отснятое интервью… «Мама-челночница». Ролик номер пять. Фонограмма.

Отдельные детали оформления дают представление о комнате где-то на окраине города. В ней обязательно должен быть транзистор, который можно включать и выключать по мере необходимости.

В е д у щ а я (входя). Прошу меня извинить за то, что я явилась чуть свет, на дворе еще ночь…

К а т е л у ц а. А мы привыкли… к ночной жизни. Три года подряд работаем в ночную смену…

Н у ц и к а. В ночную удобнее. Начинаешь без четверти десять, кончаешь без четверти шесть. По утрам — если вы знаете песенку из «Оклахомы»{146}, — по утрам мир прекраснее. Голова свежая, и трамвай пустой. Никто тебе не скажет: «Подумаешь, какая цаца, не нравится трамвай, возьми такси». Придешь домой, выпьешь кофе, включишь «Чао, бамбино… сори{147}!», откроешь тригонометрию…

В е д у щ а я. Как, сразу после работы — тригонометрию?

К а т е л у ц а. Почему сразу? Сначала заморим червячка, потом опрокинем по чашечке растворимого…

Н у ц и к а. Немного расслабимся… ча-ча-ча. Вы умеете танцевать ча-ча-ча?.. (Приглашает ее танцевать.)

В е д у щ а я. Не умею, не умею, но постараюсь научиться…

К а т е л у ц а. Нуцике очень нравится Адриано Челентано{148}… Знаете, я еще, как говорится, в переходном возрасте, а она на три года старше, хотя вечернюю мы кончали вместе, потому что, когда надо было поступать, она не могла. Папуля тогда как раз только на пенсию вышел… Мамуля работала в кооперативе… А я…

В е д у щ а я. Вы знаете, зачем я к вам пришла?

К а т е л у ц а. Да, нас предупредили в бюро…

В е д у щ а я. Я вас разыскала через бюро. Я просила секретаря по пропаганде назвать мне молодую работницу, интеллигентную и способную. Вы, конечно, знаете, что нужно нам, репортерам?.. Мне хотелось бы узнать, как вы представляете себе положение женщины в нашей стране?

Н у ц и к а. Мы-ы?

В е д у щ а я. Как вы считаете, девчата, женщиной быть труднее, нежели мужчиной?

К а т е л у ц а. Труднее? Не знаю… не думаю…

Н у ц и к а. Я думаю, что легче. Вот, скажем, Челентано поет сейчас со своей женой Клаудиу Мори. Разве раньше кто-нибудь знал Клаудиу Мори? Челентано-то уже был Челентано, а вот…

В е д у щ а я. Значит, легче!

К а т е л у ц а. Да, наверно. Наверно, легче…

В е д у щ а я. Давайте-ка разберемся. Вы… ты… я могу с вами говорить на «ты»?

К а т е л у ц а. Можете, конечно, можете, только, надеюсь, вы не для «Фитиля» сюжет готовите?

В е д у щ а я. Ну как же можно тебя в «Фитиле» показывать, если ты победила в конкурсе «А ну-ка, девушки!»…

Н у ц и к а. Да ладно уж! У нас одной девчонке сказали, что она будет участвовать в конкурсе «Шире круг!». А ее засунули в передачу «Не проходите мимо!».

К а т е л у ц а. «А ну-ка, девушки» в Тимишоаре снимали. Было очень здорово. Собрали двести девчонок со всех концов. Были и прядильщицы, и мотальщицы, и с шелкоткацкой…

Н у ц и к а. И с драпировочной!..

К а т е л у ц а. После устного экзамена нас осталось только двенадцать. Мы сидели на сцене. И один товарищ, такой серьезный, умный такой, ну прямо как из симфонического оркестра, задавал нам вопросы, а мы…

Н у ц и к а. А они… они только — та-ра-ра, ту-ру-ру — «Пароле… пароле… пароле…»{149}.

К а т е л у ц а. Мне попался билет: «Правила эксплуатации ткацкого станка»… Это…

В е д у щ а я. Все понятно! Понятно! А на этой фотографии с кем вы сняты?

Н у ц и к а. Разве вы не знакомы? Это наш начальник цеха.

К а т е л у ц а. О! Ее у нас на фабрике каждый знает. Если она замечает в цехе, что на полу валяется челнок, она сама лично порядок наведет. Когда я победила в этом конкурсе, мне повысили разряд. А значит, и ежедневный заработок. Прибавка вроде бы небольшая, но если собрать все дни плюс воскресенье…

В е д у щ а я. Кстати, вчера было воскресенье. Ну-ка расскажите, чем вы вчера занимались?

К а т е л у ц а. Наша смена вчера работала.

Н у ц и к а. А я была на море с малышкой. С моей младшей сестрой. Мамуля меня предупреждала, чтобы я была осторожна, когда большие волны. Я думала, что волны будут с дом, что они накроют нас с головой и мы потонем. Помните, в песенке поется: «Э си ту н’экзистэ па…»{150}

К а т е л у ц а. Это Жо Дассен.

Н у ц и к а. Дассен очень грустный.

К а т е л у ц а. Демис Русис{151} еще грустнее.

Н у ц и к а. Все эти звезды, которые сейчас в моде, — все почему-то грустные… Даже Челентано. Помните его последнюю песню… Сейчас. Она у меня в голове вертится! Подождите… Такая длинная песня. Он там говорит и поет… поет и говорит. Сейчас вспомню… там-там-там-там! Там-там-там-там! Вообще-то он не такой уж грустный. Он даже ритмичный. Но все равно почему-то все эти звезды очень грустные.

К а т е л у ц а. Они грустные потому, что люди веселятся только во время отпуска…

В е д у щ а я. Девчата, мы говорили о море…

Н у ц и к а. Мне оно, честное слово, не показалось таким уж огромным. Разве это волны! Фу ты, ну ты! Волны по колено. Кто в таких волнах утонет?

К а т е л у ц а. Просто наша мамуля — трусиха!

Н у ц и к а. Мамуля ездила на море, еще когда была председательницей женсовета нашей деревни. Тогда их возили на экскурсию, но, видно, она все позабыла, потому, как это давно было.

В е д у щ а я. Как — давно?

Н у ц и к а. Да очень давно! Целых два года назад!

К а т е л у ц а. Теперь мамуля уже не работает в женсовете. Она на заводе «Электроника» в потенциометрии! Мы ее прозвали «челночница»…

Н у ц и к а. Она мотается в Бухарест и обратно каждый день.

В е д у щ а я. Это, наверно, тяжело?

Н у ц и к а. Чего тут тяжелого. Прямо скажем, всего-навсего каких-то тридцать три километра.

К а т е л у ц а. Тридцать три — туда!

Н у ц и к а. Тридцать три — обратно!

К а т е л у ц а. Прямо скажем, мы живем у вокзала, поезда подходят к самому крыльцу.

В е д у щ а я. Девчата, а когда же мама из дома выезжает?

Н у ц и к а. Кто?

В е д у щ а я. Мамуля.

Н у ц и к а. Выезжает… Думаю, что в пять, потому что на фабрике она должна быть к шести.

В е д у щ а я. Когда же она встает?

Н у ц и к а. Кто?

В е д у щ а я. Мамуля!

К а т е л у ц а. Встает она в четыре, ведь утром, прямо скажем, много всяких дел.

Н у ц и к а. Надо дать аш-два-о Жаклин — нашей буренке.

К а т е л у ц а. Обслужить семейство куриных…

Н у ц и к а. Кроме того, мы в Бухаресте комнату снимаем. Домой приезжаем только по субботам, так что с готовкой не поспеваем…

В е д у щ а я. А кто же готовит?

К а т е л у ц а. Как — кто?! Мамуля. Готовит дома и привозит нам в судках.

В е д у щ а я. А это не тяжело?

Н у ц и к а. А что тут тяжелого?! Мамуля любит готовить… Из Бухареста она возвращается часов в пять вечера. Летом в это время просто замечательно. (Мечтательно.) Ну, сперва пообедает… потом сходит за травой…

К а т е л у ц а. Прямо скажем, у нас без травы не проживешь.

Н у ц и к а. Ну, трава-то у нас рядом, рукой подать. Надо только железную дорогу перейти.

К а т е л у ц а. Ну, потом, конечно, надо немного поокучивать… У нас небольшой виноградничек.

Н у ц и к а. И кормовая свекла.

В е д у щ а я. И все это не тяжело?

Н у ц и к а. Нет, конечно. Кормовая свекла особой заботы не требует.

К а т е л у ц а. Еще утки…

Н у ц и к а. А уж утки-то — совсем простое дело.

К а т е л у ц а. Утки утром уходят, вечером приходят.

Н у ц и к а. И потом, за утками, прямо скажем, бабуся немного присматривает.

К а т е л у ц а. Присматривать-то присматривает, да в прошлом году из-за этого присмотра шесть уток и одного селезня скорый раздавил, прямо как в песне. Ей-богу, прямо как в песне…

Н у ц и к а. Правда, бабуся не совсем хорошо видит.

К а т е л у ц а. Еще у нее ревматизм. Она сама причесаться не может.

В е д у щ а я. А отец?

К а т е л у ц а. А! Папуля?! Папулю мы жалеем. Он у нас болезненный, он все больше по дому.

В е д у щ а я. Отец, значит, занимается домашними делами?

Н у ц и к а. Папуля? Домашними?!

В е д у щ а я. А почему бы нет?!

К а т е л у ц а. Чтобы папуля занимался бабскими делами?

В е д у щ а я. Если мама, мамуля окучивает виноград, папуля может посуду помыть!

Н у ц и к а. Папуля — посуду! (Смеется.) Ну уж нет! Это дело женское, не мужское.

В е д у щ а я. Почему же не мужское?

Н у ц и к а. Да он не умеет!

В е д у щ а я. Пусть научится!

Н у ц и к а. Чтобы папуля научился?! Мыть посуду?!

К а т е л у ц а. Чтобы папуля стоял у корыта, как дядюшка Негоицэ? Хе-хе-хе! Это невозможно!

Обе хохочут.

В е д у щ а я. Почему?

Н у ц и к а. Мамуля рассердится!

К а т е л у ц а. Потому что она сама это делает.

В е д у щ а я. Когда же? Когда?

К а т е л у ц а. После травы… Вот как подоит корову, загонит птиц… так…

Н у ц и к а. Если, конечно, в тот вечер у нее нет заседания, она ведь у нас член партбюро.

В е д у щ а я. А папуля что делает?

Н у ц и к а. Папуля — то да се, по двору походит, отдохнет. Малость поест, потом на виноградник взглянет… телевизор посмотрит.

В е д у щ а я (меняя тему). Какая у тебя красивая кофточка.

К а т е л у ц а. Она мне сначала не нравилась. В моде сейчас… не знаю, видели ли вы… такие блузки, где на груди нарисованы огромные губы…

Н у ц и к а. И написаны названия городов, заголовки газет, разные там имена и… Не знаю, видели ли вы эстрадную певицу из Голландии, она в Сопоте выступала. Вот у нее на блузе имя написано на «В»…

К а т е л у ц а. На «Ф»…

Н у ц и к а. Если я говорю — на «В», то на «В»…

В е д у щ а я. А кто научил вас вязать?

К а т е л у ц а. Нас?! Будто мы вяжем!

В е д у щ а я. А кто же?

Н у ц и к а. Как — кто? Мамуля…

К а т е л у ц а. У нас ведь времени нет… учеба… работа…

В е д у щ а я. Но когда же? Когда? Когда?

Н у ц и к а (как само собой разумеющееся). Когда едет в поезде! То в окно посмотрит, то повяжет…

К а т е л у ц а. Мамуля любит вязать!

Н у ц и к а. Она нам всем по кофточке связала.

В е д у щ а я. А себе?

Н у ц и к а. Что — себе?

В е д у щ а я. Себе связала?

К а т е л у ц а. Себе?! А! Себе — нет!

Н у ц и к а. Да ей и не нравится!

В е д у щ а я. Почему не нравится?

К а т е л у ц а. Может, раньше и нравилось, а теперь — нет.

В е д у щ а я. Почему?

Н у ц и к а. Ей это уже не по возрасту.

В е д у щ а я. Да какой же такой возраст у мамы?

К а т е л у ц а. Да уже порядочный.

Н у ц и к а (с подтекстом). Ей уже сорок два года! В сорок два уже не смотрится! Даже Джанни Моранди{152} уже не смотрится, а ему тридцать. (Включает транзистор.)

Комната наполняется звуками песни «Роз росс пер те»{153}. Кателуца вся во власти мелодии. Покачивается вместе с Нуцикой, заставляя двигаться с ними и ведущую, которая оказывается между ними.

К а т е л у ц а. Ну это, положим, как сказать, но Дассен, например, вполне годится!

В е д у щ а я (меняя тему). А как вы относитесь к замужеству, девчата?

К а т е л у ц а. Пока нормально. Мой работал слесарем. Потом его в армию забрали. Он свое отслужил. Теперь тоже комнату снимает, пока школу не закончит, потому что он успел окончить только одиннадцать классов, ему еще год остался, а он — ух ты! — какой гордый. «Это что ж, — говорит он, — ты, значит, головастее меня будешь? Ты будешь о двух головах, а я — совсем без головы останусь?»

В е д у щ а я. А дети?

К а т е л у ц а. Какие дети? А, эти! Детей я люблю, когда они уже большие.

В е д у щ а я. А когда они маленькие, кто-то должен их растить?

К а т е л у ц а. Как — кто? Мамуля, конечно.

Н у ц и к а. Потому что мамуле сейчас гораздо легче стало. Дом-то она отстроила. И теперь вполне свободна.

К а т е л у ц а. Когда дом строили, она целый день должна была находиться на месте. Подавать кирпичи каменщикам. Готовить обед. Она и красила. И всю столярку сама сделала.

Н у ц и к а. Мамуля очень любит красить.

В е д у щ а я. Послушайте, девочки, как, по-вашему, у кого больше недостатков — у мужчин или у женщин?

Н у ц и к а. Я думаю, у женщин!

В е д у щ а я. Почему ты так думаешь?

Н у ц и к а. Потому что женщинам больше всех надо.

В е д у щ а я. Как это?

Н у ц и к а. А вот так… если бы папуля вдруг погладил себе рубашки, мамуля посмотрела бы да и сказала, плохо, мол, они выглажены, и сама бы все перегладила.

В е д у щ а я. А чем же вы занимаетесь, когда она гладит?

Н у ц и к а. Мы с папулей телевизор смотрим. Папуля очень любит телевизор. Особенно спорт. Особенно бокс.

В е д у щ а я. А мамуля не любит?

Н у ц и к а. Бокс?

В е д у щ а я. Нет, телевизор!

К а т е л у ц а. Почему нет. Да. И мамуля тоже.

В е д у щ а я. А тогда почему же она не смотрит?

К а т е л у ц а. И она смотрит.

В е д у щ а я. Когда? Когда? Когда?

К а т е л у ц а. Когда передают «Голубой огонек». Новогодний!

В е д у щ а я. А когда же она спит?

К а т е л у ц а. Кто?

В е д у щ а я. Мама! Мамуля! Муля!

Н у ц и к а. Мамуля? А! Прямо скажем, мы этого не знаем!

К а т е л у ц а. Потому что она ложится после того, как кончаются передачи по телевизору.

Н у ц и к а. А встает в четыре.

К а т е л у ц а. Чтобы не опоздать на поезд.

Н у ц и к а. Как же она может опоздать. Мы ведь живем рядом со станцией.

К а т е л у ц а. Она уезжает в пять…

В е д у щ а я. Каждое утро? Каждый день?

Н у ц и к а. Да. Мы разве не сказали, что мамуля у нас челночница?

К а т е л у ц а. А всего-то тридцать три километра.

Н у ц и к а. Тридцать три — туда.

К а т е л у ц а. Тридцать три — обратно.

Н у ц и к а. Но это не тяжело.

К а т е л у ц а. Потому что мы живем прямо у вокзала.

Н у ц и к а. И поезд подают к крыльцу.

К а т е л у ц а. Это все равно что прогулка.

Н у ц и к а. Моцион.

ЭПИЗОД ПЯТНАДЦАТЫЙ

В е д у щ а я  входит в студию. Мелодия предыдущей сцены затихает. Ведущая крутит ручку транзистора, находит другую мелодию и начинает танцевать одна в обнимку с портфелем и папками. Потом останавливается.

В е д у щ а я. В сорок два уже не смотрится…

В е д у щ и й (вбегая). Зачем ты включила эту мелодию! Это же наша песня. Ты не должна была этого делать!

В е д у щ а я. Пойми…

В е д у щ и й. Я всегда понимал… Всегда…

В е д у щ а я. И я, когда была в Теюше…

В е д у щ и й. А я нет! Не только в Теюше! Всегда! Даже сейчас. В эту секунду я хочу кричать. (Кричит.) Уважаемые телезрители и уважаемые телезрительницы! Я люблю гражданку!.. Я люблю участницу передачи «Калейдоскоп». Я люблю ее с весны… года… с весны… века… с начала весенней сельскохозяйственной кампании. Я ее люблю, как любил Эминеску{154}! Я ее люблю, как любят у Федора Михайловича Достоевского. Я люблю ее отчаявшийся, разбитый, униженный и покинутый. Отложенный на завтрашний день. На следующую неделю. Помнишь, как ты говорила: «Ладно, отложим до следующей недели, когда я вернусь с автобазы! Оставим до лета, когда созреют кормовые. Может, к тому времени и ты созреешь». Потому что гражданка считала, что… мне никогда не хватало зрелости, не хватало степенности, не хватало ученой степени. Гражданка никогда меня не любила.

В е д у щ а я. Неправда!

В е д у щ и й. Правда. Потому что ты ни разу не пришила мне ни одной пуговицы! Хотя бы одну, символическую! Мне приходилось всем объяснять: «Надо же, какая неприятность! Только сейчас в автобусе оторвали!..»

В е д у щ а я. Ах вот чего тебе от меня надо было? Символической пуговицы!

В е д у щ и й. Ты не связала мне ни одного шарфа… ни разу не спекла торта. Одного, единственного! Со свечками! И чтобы посередке — сердечко из крема. За пять лет было пять торжественных дат!

В е д у щ а я. Вот чего тебе не хватало? Торта с кремом!

В е д у щ и й. Но должна же ты была подумать и обо мне, могут же и у меня быть свои причуды…

В е д у щ а я. Мы же говорим не о причудах, а о любви. Потому что ты… ты… тогда…

В е д у щ и й. Что я тогда? Разве я не был парнем что надо. Этакий сладкий парень из месткома?

В е д у щ а я. Был! Ты отдавал отцу свои талоны в столовую, потому что его, его ты любил по-настоящему… а сам ел… Помнишь? Тебя ребята даже прозвали «бутерброд», «человек-бутерброд»! Надеюсь, ты не забыл. (Словно диктуя рецепт.) «Возьмите большой кусок черного липкого хлеба. Срежьте корку, потом оставшийся мякишек осторожно, чтобы не раскрошить, разделите на две части: сверху кусок липкого мякиша, снизу кусок липкого мякиша, а между ними (с отвращением) не масло, не брынза, не пражские колбаски. Нет, между ними…

В е д у щ и й. Корка! (Пауза.) Я тебя люблю!

В е д у щ а я. И я тебя люблю!

В е д у щ и й. Все остальное не имеет значения!

В е д у щ а я. А она?

В е д у щ и й. Которая она?.. А-а! Ну должна же она понять! Я для нее был всего лишь выгодной партией. Не более.

В е д у щ а я. А… они?

В е д у щ и й. Они? Для них я, конечно, сделаю все. Они ни в чем не должны нуждаться… мы их будем любить… Мы будем о них заботиться…

В е д у щ а я (воодушевившись). Мы их будем любить. Мы будем о них заботиться! Господи, боже мой! Я возьму наконец отпуск. Да, да! Клянусь тебе, в этом году я возьму отпуск! Детей надо свозить на море! Детей надо свозить в лес. Надо показать им: вот это дуб, а это желудь! Дети должны увидеть все своими глазами… все остальное не имеет значения.

В е д у щ и й (возвращаясь на землю). Имеет! Дети имеют значение!

Т у ц и (в телефонную трубку). Счастье мое! Ты меня слышишь? Так почему же говоришь таким слабым голосом? Хочешь напугать свою мамочку?

В т о р о й  р е ж и с с е р (по телефону). Алло! Можно Сюзи к телефону? Как — нет дома? Сюзи, дорогая, не подделывайся под свою мамочку, я отлично знаю твой голос.

Т у ц и. Приду, детка! Скоро приду! Ровно в одиннадцать я буду дома, но ты должен уже быть в постельке и бай-бай.

В т о р о й  р е ж и с с е р. Послушай. Я должен тебе сказать что-то очень серьезное.

Т у ц и. Ну тогда открой дверь, тетя Олтяну даст тебе таблетку…

В т о р о й  р е ж и с с е р. Если твоей мамочке нужна свадьба, пусть будет свадьба.

Т у ц и. Нет, лапушка!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Я загоню мотоцикл «Яву»!

Т у ц и. Нет, лапушка!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Загоню маг!

Т у ц и. Нет, лапушка, это не глотают, это же свечи…

В т о р о й  р е ж и с с е р. Сюзи, я тебя люблю.

Т у ц и. Твоя мамочка тебя очень любит!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Алло! Алло! Не вешай трубку! Зачем ты это делаешь?.. Алло! Алло!

Т у ц и. Алло! Алло! Санду, счастье мое!

В т о р о й  р е ж и с с е р. Ты — трепло! Трепло! Все вы — трепло!

Т у ц и. Алло! Видео! «Вперед! В передовые!» Киноинтервью «Добрый вечер, товарищ адвокатесса». Ролик номер семь. Фонограмма. Пуск.

ЭПИЗОД ШЕСТНАДЦАТЫЙ

В е д у щ а я. Извините, я даже дома не даю вам покоя. Вместо того чтобы отдыхать, надо давать интервью. Вы, наверно, устали?

А д в о к а т е с с а. Я?! Нет, не устала, я очень торопилась — боялась опоздать. Ушла с совещания. Пришлось извиниться и попросить разрешения покинуть зал. Объяснила, что дома у меня еще одно совещание.

В е д у щ а я. У вас здесь красиво. Лоджия утопает в зелени, окна выходят на церковный двор…

А д в о к а т е с с а. На это мы, скажем прямо, не очень-то реагируем. Мы любим всякие безделушки. Кое-что купила я, кое-что — папа. Папа — этой мой муж. Вот это Яшка-неваляшка, это сестренки-матрешки, это ковер с лебедями. Мы очень любим искусство. Дочка и сын учатся в хореографическом училище.

В е д у щ а я. Правда?

А д в о к а т е с с а. Странно, что вас это удивляет. Впрочем, существуют еще тысячи предрассудков в отношении хореографии. Кое-кто даже высказался: «Товарищ адвокат, как же это вы, такой положительный человек, и вдруг отдали дочку в хореографическое училище?» Балет считают несерьезным занятием.

В е д у щ а я. У вас и инструмент есть?

А д в о к а т е с с а. Конечно, конечно. Это для Родики. Мы взяли одного товарища, она обучает ее музыке. Мы должны сделать все, чтобы девочка выросла идейным художником, хорошей хозяйкой, а когда придет время, стала образцовой матерью. Любовь к своей профессии должна быть действенной. Талант ничего не стоит, если он не подкреплен трудом и разносторонними знаниями. Артист должен знать и физику и политическую экономию.

В е д у щ а я. Расскажите мне немного о своей семье.

А д в о к а т е с с а. Владимир, мой старший сын, сам себе гладит постельное белье. И свою одежду. Хория, младший, накрывает на стол. В субботу мальчики делают уборку. Папа берет пылесос и говорит: «Так, вон тот угол вы не обработали». Иначе не будет равенства: они не познают, что такое труд. В нашей семье мы часто обсуждаем эти проблемы.

В е д у щ а я. У вас дружная семья?

А д в о к а т е с с а. Да. В воскресенье здесь, в столовой, папа, то есть муж, организует «круглый стол»; мама, то есть я, объясняет, как надо вести себя в обществе. В дни праздников, ну скажем, на Новый год, прежде чем является Дед Мороз, мы устраиваем концерт художественной самодеятельности. Поем хором. Папа декламирует. Он знает массу стихотворений. Я пою, дети танцуют. Ах, балет — это очень благородно. Я очарована нашей народной музыкой. (Поет.)

Когда в селе я росла,

Мальчишечку любила я.

О, ох, ох, ох…

(Закрывая микрофон.) Ой! Пожалуйста, не надо! Мой старший сын Владимир только что вернулся из лагеря. Он привез целый чемодан грязного белья. Когда мы закончим нашу дискуссию, я займусь стиркой. Как говорится — каждому свое. Вы хотите познакомиться с Владимиром? Владимир! Владик!

Входит  В л а д и м и р.

Вот он, пожалуйста. Это Владимир. Ему семнадцать лет.

В е д у щ а я. Здравствуй, Владимир. Я слышала, ты собираешься стать Нижинским{155}?

В л а д и м и р. Я? Нет!

А д в о к а т е с с а. Моя главная цель, чтобы они, то есть дети, не теряли попусту время. Дочка и сын вступили в соревнование. Любовь к своей профессии должна быть действенной. Поэтому и я тоже все время тренируюсь… По моему мнению… Владимир, иди-ка в свою комнату, мне тут надо кое-что обсудить с товарищем репортером.

В л а д и м и р  выходит.

По моему мнению, для того чтобы достичь формы, которая соответствует развитию нашего общества, танцовщик должен постоянно повышать свой культурный уровень. Художнику завтрашнего дня одного училища недостаточно. Я не собираюсь заниматься критикой, это только в порядке предложения: необходимо организовать секцию хореографии при консерватории. Мы ориентируемся на то, что после окончания училища наши дети поступят на заочный юридический факультет. Для нас это чрезвычайно важно…

В е д у щ а я. Я хотела бы задать вам вопрос о положении женщины в нашей стране.

А д в о к а т е с с а. В общем и целом положение на сегодняшний день хорошее. Хорошее, хотя и не без отдельных недостатков: у женщины всегда плохо со временем. Чтобы выполнить свои женские обязанности, она не может уложиться в три восьмерки. Меня, например, иногда в два часа ночи можно застать на кухне. Я не желаю тратить даром ни грамма собственной энергии. Я хочу целиком отдать ее обществу и семье.

В е д у щ а я. Неужели вы никогда не устаете?

А д в о к а т е с с а. Нет! Не устаю. Мои обязанности матери семейства придают мне силы. Вот муж мой знает. Утром я бегу за молоком. Потом — домой, чтобы успеть приготовить завтрак детям с собой в школу. Муж мой серьезно относится к своим семейным обязанностям. Он все понимает. Он сознательный. О, я вовсе не хочу сказать, что у нас в семье нет недостатков. Дети иногда следуют отрицательным примерам. Иногда получают плохие отметки. Когда это происходит, я не смыкаю глаз всю ночь. А наутро я иду в школу и подвергаю критике моих детей перед всем коллективом… И все же, надо признаться, мы еще не во всем достигли высокой культуры… Скажем, в сфере обслуживания. В «Кулинарии», например, продавцы должны вести себя более ответственно, проявлять вежливость… не считать, что их побеспокоили. Следует отметить, что у некоторых продавцов существует тенденция заставлять покупателя ждать. Конечно, еще имеются трудности, но это меня не приводит в отчаяние. Я ведь не только заседаю в суде. У меня широкая сфера деятельности. Я состою в комиссии сектора… в комиссии суда… в жилкомиссии, в комиссии по…

В е д у щ а я. Вы не могли бы позвать Владимира?

А д в о к а т е с с а. Отчего же? Владик! Владик! Иди сюда, поговори с товарищем репортером.

Входит  В л а д и м и р.

В е д у щ а я. Скажи мне, Владимир, у тебя строгая мама?

В л а д и м и р. Не сердитесь, пожалуйста, можно и мне кое о чем спросить? Мне обязательно отвечать на все вопросы?

А д в о к а т е с с а. Да. Я мама строгая, но справедливая. Артиста, который плохо справляется с ролью, никто не ценит.

В е д у щ а я. Вы в вашей профессии сталкиваетесь с проблемами нравственного характера?

А д в о к а т е с с а. Это случается довольно часто. Есть молодежь, которая… которая… Не знаю, хорошо ли говорить об этом при ребенке?!

В е д у щ а я. Говорите! (Глаза ее устремлены на Владимира.)

А д в о к а т е с с а. Хорошо! Я скажу! Есть ребята — правонарушители. Когда я вижу их, вижу их родителей, я ужасно страдаю. Это меня очень впечатляет. И все-таки я отправляю их в исправительно-трудовую колонию.

В е д у щ а я. Что же вас больше всего впечатляет?

А д в о к а т е с с а. Я не могу при ребенке. Владик! Прошу тебя… (Делает ему знак выйти.)

В л а д и м и р  выходит.

Больше всего меня впечатляют разводы. Здесь бывают очень волнующие моменты. Ну, например, два молодых человека заявляют о своей любви. Хотят основать семейную ячейку. Вполне здоровое желание. Во второй статье кодекса законов о семье говорится: брак основывается на любви, на привязанности, на взаимном уважении. Но… но… Так бывает… иногда… что товарищи, которые любили и создали семейную ячейку, становятся вдруг врагами! И в этом виновата не жизнь! В этом виноваты они сами. Ты выбрал себе подругу жизни, полюбил ее. Какое же ты имеешь право вдруг заявить, что не любишь ее больше? Только что любил, через минуту — разлюбил! Увидел девицу более ухоженную — и готово! Разве так можно?

В е д у щ а я. А если ваш муж случайно споткнется?

А д в о к а т е с с а (грозит пальцем). Товарищ! Все это нам известно. Мы достаточно образованны, чтобы понять, какое место занимаем в обществе. Как можно пятнать самое святое? Исключено! Самая совершенная вещь в мире — это человек. В человеке личное не отделено от общественного.

В е д у щ а я. Получается, что у вас совсем нет недостатков. Подумайте и обо мне. Я ведь репортер. Мне надо сделать о вас очерк. Ну скажите хотя бы, вы завистливы?

А д в о к а т е с с а. Зависть определяется степенью внутреннего развития. Ну, скажем, отчего бы мне не гордиться, что мой товарищ по работе занимает пост, который соответствует ее способностям?

В е д у щ а я. Вас раздражают шаблоны?

А д в о к а т е с с а. Раздражают, но я решительно с ними борюсь.

В е д у щ а я. Вы не возражаете, если мы позовем Владимира?

А д в о к а т е с с а. Почему же нет? Владик! Владик! С малых лет я испытывала страсть к чтению. Куда бы я ни ходила, я брала с собой книгу, и мама говорила: «Не иначе, как мать-настоятельница из тебя получится». Так уж она выражалась, поскольку выросла в условиях буржуазно-дворянского общества и имела низкий уровень развития.

Входит  В л а д и м и р.

В е д у щ а я. Владимир, я хотела бы знать твое мнение. Ты хочешь стать похожим на маму?

В л а д и м и р. В каком-то смысле — да, в каком-то — нет. Ты не обижайся, мама…

В е д у щ а я. Ну а в каком же смысле — нет?..

В л а д и м и р. Мне трудно подобрать слова.

В е д у щ а я. Попробуй.

В л а д и м и р. Я бы хотел… знаете, вот они говорят, что их поколение достигло… И тем самым постоянно вроде нас упрекают, что мы мало чего достигли. Но у нас своя гордость…

В е д у щ а я. Чем же вы гордитесь?

В л а д и м и р. Тем, что верим, живем будущим! Надеждой!

А д в о к а т е с с а. Не знаю, в чем вы можете нас упрекнуть?

В е д у щ а я. И все же, если хочешь стать Нижинским…

В л а д и м и р. Я уже сказал, Нижинским я стать не хочу…

В е д у щ а я. Да, ты сказал, но я не поняла. Ты же танцовщик. Кого еще тебе ставить в пример, как не знаменитого танцовщика. Разве не так?

В л а д и м и р. Не так!

В е д у щ а я. Так на кого же ты хочешь быть похожим?

В л а д и м и р. На себя. Быть самим собой.

В е д у щ а я. А тебе не кажется, что это очень трудно?

В л а д и м и р. Трудно! Ну и что?! Ну и что?!

ЭПИЗОД СЕМНАДЦАТЫЙ

Снова в студии.

В е д у щ и й. Я отлично помню. Это было двадцатого февраля.

В е д у щ а я. И я отлично помню. Да, это было двадцатого февраля.

В е д у щ и й. У тебя был билет на скорый, который отправлялся в двадцать один час, и я тебя просил, умолял на коленях не уезжать.

В е д у щ а я. Я должна была уехать. Должна.

В е д у щ и й. Нет, не должна. В этот день я хоронил отца.

В е д у щ а я. Мне пришла телеграмма от заведующей складом!

В е д у щ и й. А мне пришла телеграмма от господа бога! От судьбы, с которой я не умел бороться. Меня никто этому не научил. Когда все кончилось, когда все разошлись, я побежал к тебе, потому что почувствовал вдруг себя беззащитным. А ты бросила меня одного. И вот пожалуйста, я тоже, как в мелодраме, прихожу через много лет, чтобы спросить тебя, чтобы потребовать от тебя ответа: почему ты бросила меня одного?

В е д у щ а я. Ну конечно, я помню. Ты прав, это было двадцатого февраля. У меня был билет на скорый, отправляющийся в двадцать один час… Эта женщина дала мне телеграмму… Когда я прибыла на место, управляющий мне сказал: «Я ее уже уволил». Эта женщина потеряла кусок хлеба из-за меня, а у нее было пятеро детей, пятеро детей и муж без ног, в коляске, потому что он упал со столба. Пойми! Я делала интервью с этой женщиной. Я ее снимала. Я обещала ей, что с ней ничего не случится. Даже наоборот. Пойми меня, ведь я тебя понимаю. Он не просто был твоим отцом. Он был единственным человеком, которого ты любил.

В е д у щ и й. Нет, я и тебя любил, а ты…

В е д у щ а я. Нет… я… будто я не знаю, какая я? Будто не знаю, что никто… никто меня не любил… и ты тоже. (Плачет.)

В е д у щ и й. Я тебя любил…

В е д у щ а я. Я ведь тоже женщина, слабая женщина, женщина, как все остальные. Когда я прихожу домой и остаюсь одна… Независимая и одинокая… равноправная и одинокая… мне тоже хочется, чтобы рядом был человек, мужчина, который бы меня любил. (Рыдает.)

В е д у щ и й. Но я тебя любил…

В е д у щ а я. Который бы мне помогал, который бы не бросал меня одну. Мне надоело быть одной. Независимой и одинокой. Я больше не могу! Мне надоело любить тебя издали… Мне надоела эта передача. Я сыта по горло. «Вперед! В передовые!» Я больше не могу. Выкручивайся сам как знаешь. Сам заканчивай передачу. Я больше не могу. (Она как потерянная. Готова уйти.)

В е д у щ и й (останавливает ее). Ты должна! Мы должны!

Т у ц и. Теряем студию. Теряем тракт.

В е д у щ и й. Дорогая моя, любимая, надо! Для нашей истории, для маленькой нашей истории, слышишь?.. Сейчас нет времени! Сейчас нет места! Тракт!

ЭПИЗОД ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Т у ц и. «Вперед! В передовые!» «Женщина — председательница сельсовета». Восьмой ролик. Фонограмма!

Выходят  в е д у щ а я  и  п р е д с е д а т е л ь  с е л ь с о в е т а, она ведет за руль велосипед.

В е д у щ а я. Итак, вы родились третьего октября тысяча девятьсот сорок четвертого года, шестого мая тысяча девятьсот шестьдесят четвертого — получили диплом с отличием об окончании сельскохозяйственного профтехучилища; шестого июня получили должность заведующей фермой. В том же тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, двадцать третьего августа получили законного мужа. В тысяча девятьсот семидесятом, пятнадцатого марта — почетное звание матери. У вас дочка Иляна. Тринадцатого сентября, в день пожарников, вы получили назначение на пост председателя коммуны Деды.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Нижней Деды!

В е д у щ а я. Мда. Хорошо! Мне бы хотелось у вас узнать, товарищ председатель, почему-то у нас не принято говорить — товарищ председательница…

Входит  д я д ю ш к а  И о н  с огромным колесом.

Д я д ю ш к а  И о н. Ну че с ним делать-то? Тащить его, что ли, вниз на базу, трактор-то все равно накрылся… Это ишо кто?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Это товарищ из Бухареста!

Д я д ю ш к а  И о н (делает знак рукой, отдаленно напоминающий приветствие). Так что, стало быть, самое уж время ему… (Уходит, но тут же возвращается.) Да, надо думать, прибудет. (Уходит.)

В е д у щ а я. Так вот, мне бы хотелось, чтобы вы рассказали, что еще произошло в вашей жизни, кроме того, что я перечислила…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Все! Поняла! Объясняю! Так вот, в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом я работала завфермой с окладом… Да ладно, но надо про деньги! Будем выше этого! Итак, днем — на ферме, вечером — в школе. В пять утра — на пашне, в пять вечера — за партой. Что мне делать? Реветь? Я этого не умею. Хотя в пору и зареветь, когда на тебя сразу все напасти валятся. На ферме мне вдруг заявляют: «Все! Баста! Нечего тебе, мол, ходить в вечернюю». Почему? Хоть режьте меня, хоть жгите — не понимаю! Может, думаю, они испугались, что я вдруг министром заделаюсь. Я им и говорю: «Товарищи, да не хочу я в министры», а они: «Нет, нет и нет!» Ну а мне — посудите сами, мне-то каково: бросать школу в самую последнюю четверть?

В е д у щ а я. А теперь скажите откровенно, не ради женского праздника, а начистоту. С кем вам труднее работать: с женщинами или с мужчинами? Только честно!

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Да я вам правду скажу. Потому что, ох-хо-хо, такой уж уродилась. Не человек, а ошибка природы. Уж такая я… Всегда режу правду в глаза: что про кого думаю, то и говорю. Ну просто все прямо говорю, и когда нужно и когда не нужно… Хотя иногда, сами знаете, попадается какой-нибудь зав, к слову придерется и начинает тебе выговаривать. Ну так пристанет, что просто… (Другим тоном.) Итак, откровенно! Да! Труднее всего работать с женщинами!

В е д у щ а я. Почему? Может, они несообразительны?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Несообразительны?!

В е д у щ а я. Легкомысленны?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Легкомысленны?!

В е д у щ а я. Ленивы?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Ну уж нет, товарищ! Нет и нет! Женщины трудолюбивы. Женщине одно и то же два раза повторять не надо. А вот мужчины — ну не все, конечно, но некоторые… Вот, скажем, поставишь перед ним задачу и видишь, что вместо того, чтобы ломать голову над ее выполнением, он почему-то мается, ходит как неприкаянный…

Д я д ю ш к а  И о н (пересекая сцену с ящиком в руках). Это ты, стало быть, про кого?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Да есть тут некоторые.

Д я д ю ш к а  И о н  уходит.

Вот, к примеру, собрание. У нас общее собрание в шесть. Мужчина сперва заглянет в буфет, пропустит рюмочку-другую и в шесть с четвертью пожалует в зал. Женщина без десяти шесть — уже в зале. На месте!

В е д у щ а я. Так в чем же дело? В чем?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. А вот в чем. Наступает момент, когда главную роль начинает играть семья. Муж! Идет собрание. Накал такой, что камни плавятся… Но вот подходит время обеда, и женщины заявляют, что уходят домой. В такие минуты женщина все бросает на полдороге, где бы она ни была — в поле, за комбайном, на уборке овощей или колосовых, — и отправляется разогревать борщ, а иначе…

В е д у щ а я. А иначе — что?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Иначе… нет, товарищи, я не могу сказать, что ее поколотят. Скажу просто, что ей укажут на соответствующую статью конституции. Вот однажды был такой случай в Доме колхозника. Сам первый пришел в столовую. Вдруг заявляется муж одной подавальщицы. Закругляйся, мол, домой пора. Представляете? Домой! Когда у нас в гостях сам первый! Что было дальше, я точно не знаю, потому что прибыла на место, когда эта женщина уже под столом была. Задала я ему жару — а что мне оставалось делать? Хотя, знаете, у нас уж так заведено, правило такое: если на улице или в забегаловке дерутся или ссорится муж с женой, вмешиваться никто не имеет права. Хоть ты гражданский, хоть милиционер. Твое дело — сторона. Пусть они друг друга отволтузят как следует, и только после того, как они вдоволь намашутся кулаками, ты можешь подойти и сказать: «Вы, который с разбитой головой, вы были правы!»

Снова появляется  д я д ю ш к а  И о н.

Послушай, дядя Ион, я же тебя просила оставить меня на полчаса в покое, потому что приехал товарищ из Бухареста, чтобы написать о нашем селе в газету, ведь вот про Кукутени уже три раза писали…

Д я д ю ш к а  И о н. Фу ты, ну ты! И что ж теперя об этом, стало быть, с колокольни звонить? Сливы, што ли, теперя усохнут? Каждому — по его способностям…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. А тебя разве это никак не трогает?

Д я д ю ш к а  И о н. Нас не трогай, мы не тронем…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Послушай, дядюшка Ион, я вижу, у тебя нет никакой заинтересованности.

Д я д ю ш к а  И о н. Заинтересованность есть — интереса нету.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Интереса нет!

Д я д ю ш к а  И о н. Явился, не запылился!

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Кто это явился?

Д я д ю ш к а  И о н. Цемент.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Обождет!

Д я д ю ш к а  И о н. И то ладно! Стало быть, обождет. (Кричит.) Обождать цементу! (Уходит.)

В е д у щ а я. Давайте вернемся к вашему выдвижению.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Все! Поняла! Объясняю! Вот как произошло мое назначение в Деду. Я заканчивала партийную школу. Пришел как-то к нам товарищ Ману, зав организационным отделом, и спросил меня, где бы я хотела работать, а директор меня заранее надоумил: «Ты смотри, на частые командировки не соглашайся». Он знал, что у меня со здоровьем неважно. Печень у меня пошаливает. Это, правда, не смертельно. Еще никто не видел председателя сельсовета, умершего от чего подобного. Такого случая не было, товарищи. В областном центре было нас шестеро мужиков и я. Поскольку я женщина, меня первую и спросили; я и говорю: «Знаете, товарищи, я бы хотела знать вашу точку зрения. Если вы не возражаете, я хотела бы знать: сами-то вы куда хотите меня направить?» Они отвечают, что наметили меня к пропаганде или в сельсовет. Я постояла, подумала, хотя думать мне было нечего, я уже раньше все решила, но надо же показать, что ты думаешь, а это значит, надо наморщить лоб, подпереть щеку кулаком и окинуть взглядом окрестные холмы и виноградники — вот, мол, товарищи, я размышляю. И тогда я ответила: «Вот какое дело. Чтобы не обидеть ни товарища Ману из организационного отдела, ни товарищей из пропаганды, я прошу направить меня в сельсовет».

В е д у щ а я. И вам дали самый трудный сельсовет. Я слышала, что перед вашим назначением здесь сменилось три председателя, что…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Все! Поняла! Объясняю! Деда — тяжелый участок, тяжелый еще и потому, что расположен рядом с областью — всего каких-то шесть километров. Полно шатунов — снуют туда-обратно. Садится себе человек в автобус, платит две леи и катит в область, а когда возвращается, считает, что он уже все постиг. Особенно мальчишки до двадцати трех. Едут по делам в Васлуй{156}, а возвращаются уже с локонами до плеч…

В е д у щ а я. Ну, ведь вы-то сами, например, носите брюки?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. А иначе как я могу передвигаться? Весь день верхом, то на телеге, то на велосипеде… Впрочем, на эту тему у меня уже была дискуссия. И знаете с кем? С замом. Не скажу, что он был резок со мной, но на всякий случай я ответила, что очень прошу его впредь оповещать меня о своем приезде в Деду заранее, чтобы я успела переодеться в мини-юбку…

Д я д ю ш к а  И о н (входя, бормочет). Яблочки, стало быть, для детишек… для яслей…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Дядя Ион, я ведь просила тебя по-хорошему, я ведь объяснила, что у товарища нет времени. Товарищ прибыл, чтобы написать. Не о Кукутенях. О нас! Товарищ из самого Бухареста!

Д я д ю ш к а  И о н. Поди-ка ты, стало быть, прямо из Бухареста. Счас всякий считается из Бухареста!

В е д у щ а я (дядюшке Иону). Я не считаюсь, я родилась в Бухаресте!

Д я д ю ш к а  И о н. Ты отдыхай покуль, дорогой товарищ. Никто из нас, видать, не из Бухареста. Всяк из мешка с пшеницей. Всяк от земли.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а (взбешенно). Дядюшка Ион, я ведь просила тебя по-человечески…

Д я д ю ш к а  И о н. Вот-вот! Кому должность, тому и интерес!

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Интерес!

Д я д ю ш к а  И о н (настойчиво). Стало быть, явился уже…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Кто?

Д я д ю ш к а  И о н. Цемент.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Обождет.

Д я д ю ш к а  И о н (идет). А что? (Кричит.) Обождать цементу! (Уходит.)

В е д у щ а я. Мне кажется, тяжело быть одновременно и женщиной и председателем сельсовета с «проблемами», сельсовета, где…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Все! Поняла! Объясняю! Тяжело! Так что же, волосы на себе рвать? Поначалу меня иначе как «эй, дочка» и не звали. Поначалу и товарищ зам был против, не потому, что я там ему что-то сделала, просто товарищу заму не нравятся женщины. Нравятся, но не на заседаниях. Я даже слышала, что пришлось вмешаться товарищу первому, то есть сверху. С самого верху. И вот так вышло, что теперь у нас в области две председательницы. И теперь все с нас глаз не спускают. Мы обе с ней на испытании. Интересно. Где это записано, что надо умереть председателем. Должность, ведь она как — сегодня есть, завтра ее нету. Повышают — понижают, понижают — повышают. Фу, да что ж вы думаете, для меня должность важна?

В е д у щ а я. А что?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Это очень трудно объяснить… Теперь как вопрос стоит: хочешь построить дорогу? Давай, строй! Камни тебе для этого нужны? Добывай их! Например, мы обнаружили у себя залежи камня. Я предлагаю: «Давайте-ка займемся добычей камня, и у нас будет несколько километров хорошей дороги». Вы думаете, как строят дороги? Дорогу у нас вот как строят. Ты ходишь по дворам и заводишь тары-бары: «Послушай, сосед, у тебя ведь детишки в школе…» Или: «Ребята твои в армии»… Или… ну, в общем, с каждым надо особо говорить. Если прийти и сказать: «Завтра выйдешь на такую-то работу, а не выйдешь — с тебя штраф», тебе ответят: «Ну и штрафуй!» И заплатят когда смогут, а уж после этого его лучше не трогай. А мне что важнее? Дорогу мостить или людей штрафовать?.. (Перескакивает на другое, возвращаясь к невысказанным мыслям.) Господи, да кто же этих из Кукутеней поддерживает?.. На областном конкурсе они оказались первыми, на полтора очка впереди нас. Но знаю, откуда эти полтора очка взялись, но — это по секрету — между Дедой и Кукутенями такая создалась… как бы это выразиться… конкуренция. Эти, из Кукутеней, считают, что во времена Штефана Великого, мы, мол, были рабами, а они — свободными. Будто кто может знать, что было в Кукутенях во времена турецкого нашествия. Но они откуда-то это вытащили и вбили себе в голову… товарищ зам — сам из Кукутеней… но кто это им втемяшил, не знаю… Только стоят они насмерть…

В е д у щ а я. А вы?..

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. А я выработала свой метод! При народе никаких замечаний не делаю. Ну разве если дерутся. Если дерутся, я прямо за грудки хватаю! А вот когда входит ко мне такой и начинает кричать — мол, так, и так, и эдак, — я даю ему выговориться, а потом спрашиваю: «Послушай, дядя, я на тебя кричала? Нет! Тогда почему же ты на меня орешь?» Когда кто-то входит к тебе разгоряченный, нельзя ему взять и сказать: «Да, товарищ, ты прав, пойди и стукни по голове такого-то». А когда ты задашь ему вопрос, человек понемногу успокоится, и тогда уже можно разобраться, что у него болит… и чем ему помочь…

В е д у щ а я. А когда это не удается?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Когда мне не удается нормально, по-людски, я использую свою должность председателя. Но поверьте, надо очень постараться, чтобы по-людски не договориться. Достаточно вовремя сказать: «Послушай, сосед, как же это так… ведь ты такой добросовестный хозяин, такой да разэтакий…» Я и стараюсь говорить с ними по-доброму, язык-то, он ведь без костей.

Входит  д я д ю ш к а  И о н.

Д я д ю ш к а  И о н. Селитра, стало быть, пришла. Че с ей? Снесу ее, пожалуй, в парники…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а (в бешенстве). Дядюшка Ион, я на тебя когда-нибудь кричала? (Кричит.) Нет! А ты с тех пор, как я приехала в Деду, меня все в «барышнях» держишь!

Д я д ю ш к а  И о н. Поди-ка! А как вы хотели, барышня, чтобы, я вас, стало быть, называл? Мария-Тереза?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Потому что вы женоненавистник.

Д я д ю ш к а  И о н (испугавшись). Вот это уже здря. Ни в какой такой секте я не состою. По мне шти — это шти, цибуля — это цибуля, а рыба — не мясо.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Рыба — рыбой! А баба?

Д я д ю ш к а  И о н. А что баба — какой в ней, стало быть, прок? Баба должна мне сапоги надраить, на частокол их насадить да гусиным жиром смазать.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. А лицо себе сажей вымазать?

Д я д ю ш к а  И о н. Вот это ей без надобности! На личность она должна быть румяненькая да кругленькая, точь-в-точь как вы, барышня. И чтобы по улице шла как пава. И чтоб не меньше семи парней на нее бы оглянулись.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Не меньше семи?

Д я д ю ш к а  И о н. Не меньше. На улице. А уж дома она свое получит.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Ну молодец, дядюшка Ион! Поздравляю! Товарищ все записала на магнитофон, и теперь до самого Бухареста дойдет, что в нашем селе нашелся один такой, который женщину за человека не считает.

Д я д ю ш к а  И о н (идет к микрофону, наклоняется и с перепугу рапортует по-военному). Наша женщина, стало быть, — не баба. Наша женщина — человек. Наша женщина — это человек, который рожает детей. (Идет раздосадованный, ворчит. Автоматически кричит на ходу.) Обождать цементу! (Уходит.)

Звонит телефон.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а (поднимает трубку. Деланное удивление. Деланная кротость). Ах, это ты, Джика, ты воскрес! Христос воскрес, Джика! Как твое здоровье? (Резкая смена тона.) Ути… пути… мусеньки… утри свои крокодиловые слезы. Меня на жалость не возьмешь… И шофера ты не впутывай, я с ним говорила… И завскладом тоже, он у меня здесь со всей своей бухгалтерией… И кроме того, друг мой ситный, Джика, по телефону я доклады не принимаю, у меня еще к телефону телевизор не приставлен, а я верю только собственным глазам, так что давай-ка запрягай телегу и вези мне мешки, которые я лично, собственными руками отнесла утром на автобазу. Мешки, а не бутыль. Да! Да! Ту самую бутыль, которую ты прячешь в бочке, на которой у тебя несушка сидит. (Бросает трубку. Продолжает без перерыва то, о чем говорила ведущей.) Я не утверждаю, что работаю так, как в книгах написано, это было бы чересчур. Мы пробуем разные варианты, пока не найдем лучший.

В е д у щ а я. А муж?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. А мужу куда деваться? Он из-за меня стал как маятник: туда-сюда мотается. Ходит за покупками, отводит дочку в детсад… муж… муж… иногда, конечно, взбрыкивает… и хотя он понимает всю ответственность, возложенную на меня партией и правительством, бывает, что хлопнет иной раз дверью; ему ведь не очень по душе, когда над ним его друзья за стопкой насмехаются: «Привет, Нану, будь здоров, ты ведь вроде сначала женился, а теперь еще и замуж вышел…»

В е д у щ а я. Товарищ Виорика, сегодня ведь воскресенье…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Какое там воскресенье, товарищ? У нас воскресенье — это седьмой рабочий день недели. Что вы хотите? Раньше люди по-другому жили…

В е д у щ а я. Как это — по-другому?..

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. По-другому — это значит: видит сосед, что горит у тебя фонарь во дворе всю ночь, значит, можешь ты себе это позволить. Вот. А теперь надо самому всего добиваться. На бога надейся — да сам не плошай…

В е д у щ а я. А раньше больше на бога надеялись?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Не знаю, поскольку в то время меня еще на свете не было. Когда я в ПТУ училась, то моталась за семь километров туда и обратно, в мороз, пешком, в бумазейной жакеточке…

Входит  д я д ю ш к а  И о н  с тачкой.

(По-доброму.) Хорошо. Ну вот, дядюшка Ион, а теперь и скажи, разве это жизнь?

Д я д ю ш к а  И о н (философски). Какой в этой жизни, стало быть, резон? Ну пропустишь рюмочку-другую, третью, ишо затянешься хорошим табачком, раз, другой, да чашечку крепкого кофе выпьешь, глядь, и летит на тебя эта, как ее, летающая кастрюля… Жизнь, стало быть, коротка! Разве ты, барышня, можешь сделать ее длиннее? Может, товарищ из Бухареста может сделать ее длиннее? Нет. (Чуть в подпитии и решительно.) Ну тогда давай, стало быть, сделаем ее широкой! (Уходит.)

П р е д с е д а т е л ь н и ц а (сменив тон, кричит ему вслед). Дядя Ион!.. Товарищ Ион! (Властно.) Пусть обождет!

Д я д ю ш к а  И о н (появляясь). Кто?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Цемент.

Д я д ю ш к а  И о н. Куды там! Был, да весь вышел!

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Как это «вышел», куда это «вышел»? Да разве ты не велел обождать? Чувство ответственности ты имеешь?

Д я д ю ш к а  И о н (развеселившись). Ответственность, стало быть, имею, да должность не та. Силы не имею!

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Ах так, значит, ты силы не имеешь, а я, значит, имею… Господи, да еще какую! Схвачу я сейчас эту статую, возьму ее под мышку, с конем, со всем прочим, и через полчаса ввалюсь к товарищу первому прямо в приемную, к его секретарше; ведь целых два года вы меня попрекали, что, мол, в Кукутенях есть статуи, а у нас нет, да почему их нет. А сейчас, когда я притащила статую, да не такую, как в Кукутенях, с копьем, а конную, сейчас, когда и цемент привезли… Вот так же точно было и с тракторами и с газом: вы же не успокоились, пока его не получили.

Д я д ю ш к а  И о н, ворча, убирается восвояси. Звонит телефон.

(Берет трубку. Рада сюрпризу.) Да!.. Да!.. Товарищ зав… Она самая, собственной персоной! Нет!.. Да!.. Нет… Да! Конечно, товарищ зав. Приехала! К нам… Прямо из Бухареста!.. Да откуда же мне знать, почему прямо?.. Вот вы сами у нее и спросите, почему она не заехала сначала в Кукутени. (Раздраженно, повышает голос.) Что же это получается, товарищ зав? Когда писали о Кукутенях, это называлось — пропаганда, а когда пишут о Деде, это называется самопропаганда?.. Да как же это называется… Как? Как? (Тихо опускает трубку на рычаг.)

В е д у щ а я. Я хотела вас спросить: существует старый предрассудок, что, мол, сколько бы женщина ни работала, сколько бы ни надрывалась, если она не сохранит при этом женственности…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а (погрузившись в свои мысли). Простите?

В е д у щ а я. Существует предрассудок, будто…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Погодите, может, действительно вам не надо было в Деду ехать?

В е д у щ а я. Но почему? Почему?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Может, было бы лучше вам сначала в Кукутени… Может быть, они более передовые. Может… я ведь вас сразу предупредила. Я еще нахожусь на положении испытуемой.

В е д у щ а я. Ну и что?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Знаете… Может, я не типичная…

В е д у щ а я. Почему?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а (поднимается, берет велосипед, собирается уходить). Извините… Но надо мне взглянуть, что там с цементом…

В е д у щ а я. Один вопрос! Простой вопрос. О женственности…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а (вскипев). Ох, товарищ, не до женственности мне сейчас.

В е д у щ а я. Я вас очень прошу. Это важная проблема. Поверьте, очень, очень важная.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Женственность?

В е д у щ а я. Да! Женственность!

П р е д с е д а т е л ь н и ц а (удивленная). Господи, товарищ! Да вы же сказали, что вы из столицы…

В е д у щ а я. Я вас прошу. Очень прошу, скажите… но только честно! Исчезает ли в женщине женственность или нет?

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Кто?

В е д у щ а я. Женственность.

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. По-вашему, женственность эта самая, она что, вроде зонтика? Пошла я с ней на базар и вот… пожалуйста! Забыла ее на базаре! (Кричит.) Ты ее не нашел случаем, дядюшка Ион?..

В е д у щ а я. Извините… Некоторые считают… они говорят, ну знаете, женщина как бы биологически так устроена… соматическая, то есть телесная, ее организация…

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Какая такая соматическая! Разве вам не известно, что эта самая женщина, когда выбивается из последних сил, говорит: «Господи, зачем ты меня сделал женщиной? Дай мне, господи, мужество. Сделай меня, господи, бестелесной — несоматической», потому что если ты соматическая да к тому же женственная, такое на тебя нахлынет… так тебя закрутит… чувства всякие, эмоции… И смотрю я на своих коллег, которые не женственные! Которые не соматические, которые — просто мужчины! Бывает, на каком-нибудь заседании или по телефону нахлебаешься пойла. И долгое время я — женщина, я, женственная, я, с моим соматическим типом, когда встречаю потом товарища, независимо, в каком он звании, зав он или мама зава, чем бы это мне ни грозило, я не могу прикинуться, будто не помню, что это он меня напоил… тем пойлом. А мужчина — выйдет себе в коридор, закурит сигаретку, после заседания пропустит рюмочку и, когда придет домой, все уже и забудет. А я, значит, женщина, как говорится, чувствительная, женственная, должна идти домой и лить слезы… Но я этого не умею. Такая уж я — ошибка природы. Я когда чем-то расстроена, сажусь в телегу и еду по холмам, по виноградникам, смотрю вокруг на силосные башни, на стога сена и — здрасьте! Встречается кто-нибудь из сослуживцев — пожалуйста! — из тех, кого вы называете женственными. Из тех, с ярко выраженными телесными признаками. Она как услышит что-нибудь трогательное, волнующее, сразу плакаться начинает, еще и меня упрекнет: дескать, у вас сердца нет? Вы такая хладнокровная. Вы же деспот! А у меня есть сердце! И я тоже впечатлительная. Придет иногда… кто-нибудь… Например, такой случай… пришел ко мне один, в ОБХСС его хотели забрать. В течение двух недель у него умерли мать и жена. И вот пришел он ко мне с четырьмя детьми и говорит, что, мол, запрется в доме и подожжет его… потому что… знаете, оказалось, что он не виновен. Очень часто именно таким и достается. И что же мне, быть женственной, рыдать, рвать на себе волосы? Поскольку я в тот раз не была женственной, я все пороги обила, чтобы вытащить человека из беды. Так нужно было! Когда тебе больно, будь бревном, а когда хочется смеяться, запри рот на замок. И когда тебе кричат в телефон, что ты занимаешься самопропагандой, отвечай — занимаюсь, товарищ зав! Занимаюсь, потому что уж такая моя телесная натура! Таков мой соматический тип! Я женственна, потому что ухожу из дома в пять утра и вот уж сколько времени в поликлинику не могу забежать, так что доктор Вылку — сама доброта — говорит, если я не приду к нему на прием, он больше меня и лечить не станет. Я женственна! Я должна сделать вид, что у меня хорошее настроение, но когда мы садимся обедать, когда мы говорим с мужем, я все думаю: но почему же, черт возьми, пала эта корова? Почему, черт побери, только два трактора вернулись на базу, ведь уехали-то три? Почему, черт побери, этот человек ушел от меня обиженный… Я ведь женственна! Когда возвращается домой председатель сельсовета из Кукутеней, все у него в порядке, все на месте. Ему, несоматическому, не надо думать, есть ли у его жены чистая рубашка и накормлены ли дети. Он приходит домой, ест, надевает пижаму, садится у телевизора или выходит с женой погулять. И веселится. А мне что делать? И я веселюсь! Из сельсовета — прыг к стиральной машине. И хохочу! Или с автобазы — хвать и ощипываю курицу. И — заливаюсь! Хохочу… хохочу… хохочу… Такая уж я веселая, женственная и соматическая… (С глазами полными слез.) Не привыкла я плакать. Разве я не сказала вам, что я ошибка природы? Разве я не говорила, что я еще прохожу испытание? Прекрасно, товарищи! Испытывайте. А почему не испытывать? Будто я не знаю, что они просто боятся. (Смех сквозь слезы.) Боятся, а вдруг я министром стану. Да не хочу я, черт побери, становиться министром. Ну а вдруг… а вдруг так случится… Вдруг понадобится… Вдруг?..

ЭПИЗОД ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Снова в студии.

Т у ц и. Алло! Видео! Стоп! (По телефону.) Молодец, цыпленок. Вот видишь! Что в той Африке такого невозможного? Молодец, лапушка! «Вперед! В передовые!», «Вперед! В передовые!»

В т о р о й  р е ж и с с е р. Ведущих — средним планом.

В е д у щ и й. В заключение нашей передачи разрешите мне задать вам последний вопрос. В конечном итоге какова же та главная мысль, которую вы хотели высказать в вашей книге?

В е д у щ а я. Смысл этих диалогов более или менее прост: нелегко идти в гору, но, пока мы поднимаемся, пока живем, мы должны вести себя так, будто нас ждет бессмертие.

В е д у щ и й. Крупный план на последнюю реплику.

В е д у щ а я (одна на сцене). …будто нас ждет бессмертие…

В е д у щ и й. Общий план всех участников передачи.

Появляются все  ж е н с к и е  п е р с о н а ж и, каждый в своем характере.

В т о р о й  р е ж и с с е р. Все на месте?

Т у ц и. Все на месте.

В е д у щ и й. Не упустили ли мы кого-нибудь из героев книги?

В е д у щ а я. Все на месте.

В е д у щ и й. Кто-нибудь отсутствует из занятых в передаче?

Т у ц и. Все на месте!

П р е д с е д а т е л ь н и ц а. Отсутствуют! Отсутствуете вы, мужчины!

Примечания

1

Добрый вечер, тетя (франц.).

2

Не говори глупости (франц.).

3

Крапивница (лат.).

4

Перепончатокрылые (лат.).

5

Твоя сестра милосердия (франц.).

6

Перевод М. Зенкевича.

7

Кстати (франц.).

8

Прекрасная (итал.).

9

Шекспир В. Ромео и Джульетта. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

10

Сильная женщина (франц.).

11

Добрый день, мсье… Благодарю. Да, очень жарко, мадам (франц.).

12

Сначала, снова (итал.).

13

Пожалуйста (нем.).

14

Сомневаться во всем (латин.).

15

Здесь и далее стихи в переводе К. Ковальджи.

16

Этот персонаж я предлагаю оставить на усмотрение режиссера спектакля и его участников — все зависит от зрителя, которому спектакль адресован. Мне кажется, что это действующее лицо может расширить проблематику пьесы и усилить драматическое начало. Если так не получится — откажитесь от него.

Комментарии

1

Лучия Деметриус родилась в 1910 г. в Бухаресте. Закончив в 1931 г. факультет языка и философии и одновременно Консерваторию драматического искусства в Бухаресте, в 1932 г. она поступает в театральный коллектив «13+1», созданный драматургом и режиссером Д. М. Замфиреску с группой молодежи, который поставил себе целью «просвещать рабочих в рабочих кварталах». В 1934 г. Л. Деметриус изучает в Париже эстетику. В 1944—1948 гг. преподает в вечерней рабочей консерватории, в 1950—1952 гг. ставит спектакли в театрах городов Сибиу, Брашова и Бакэу.

Литературный дебют Л. Деметриус относится к 1934 г., когда ею был опубликован очерк о выдающемся актере Александру Моисси. Затем были написаны роман «Молодость» (1936), «Великий побег» (1938), сборники новелл «Судьбы» (1938) и «Семейный альбом» (1945), сборник стихов «Интермеццо» (1939).

В межвоенный период Л. Деметриус часто выступает как публицист в демократической прессе («Кувынтул либер» и др.), публикует театральные рецензии в «Рампе», «Эвиниментул» и др.

После освобождения Румынии от фашизма социальные мотивы в творчестве Л. Деметриус усиливаются. Появляются повести «Премьера» (1952), «Люди и твари» (1956), роман «Последняя Таубер» (1956). Но больше всего в этот период ее привлекает театр. Пьесу «Гастроли в провинции» ставит Национальный театр в Бухаресте (1946), пьеса «Весы» (1948), поставленная в 1949 г. Муниципальным театром Бухареста, становится одной из самых репертуарных. Потом следуют пьесы «Новый брод» (1952), «Наши современники» (1953), «Трудная ночь» (1954), «Люди будущего» (1956) и, наконец, два наиболее важных для этого периода драматических произведения — «Три поколения» (1956) и «Родословное дерево» (1957), посвященные переменам, происшедшим в Румынии, судьбе женщины. Пьеса «Три поколения» была поставлена в 1956 г. Муниципальным театром; в 1974 г. этот театр, носящий теперь имя Лучии Стурдзы-Буландры, вновь вернулся к ней.

Затем появляются пьесы «Влайку и его сыновья» (1959), «Происшествие на ярмарке» (1962), «Когда поют соловьи» (1964). В 1972 г. выходит сборник пьес Л. Деметриус «Перекресток без колодца».

В последние годы Л. Деметриус много работает в области прозы. Ею опубликованы сборники новелл «Просветление» (1962), «Обещания» (1964).

Выступает Л. Деметриус и как переводчица. Она переводила И. Бунина, И. Тургенева, Л. Толстого, К. Станиславского, Г. де Мопассана, Г. Грина и других.

Л. Деметриус — лауреат Государственной премии.

На русском языке опубликованы сборник рассказов «Дуэль» и другие рассказы» (1962), роман «Мир начинается с меня» (1973). Пьеса «Три поколения» была поставлена в театре г. Лиепая (1959).

Пьесу «Родословное дерево» в Румынии поставили в сезон 1957/58 г. сразу два театра — Национальный театр г. Клужа и театр Плоешти.

На русском языке пьеса впервые была издана в сборнике «Современные румынские пьесы» (М., «Искусство», 1959).

Перевод печатается по изданию: Lucia Demetrius. Teatru. Editura pentru literatură, 1967. — «Arborele genealogic».

2

Господарь — правитель княжеств Валахии и Молдовы. С XVII в. этот титул существовал только в Молдове.

3

Стольник — боярский чин в средние века в Валахии и Молдове.

4

Брынковяну Константин (1654—1714) — господарь Валахии (с 1688 г.). При нем широкое развитие получили культура и искусство. В архитектуре существует понятие «стиль Брынковяну».

5

Леопарди Джакомо (1798—1837) — известный итальянский поэт-романтик.

6

Сады Семирамиды. — Семирамида — царица Ассирии (конец IX в. до н. э.), с именем которой связаны завоевательные походы и сооружение «висячих садов», считающихся одним из «семи чудес света».

7

…между Тигром и Евфратом… — Междуречье Тигра и Евфрата — один из древнейших центров цивилизации.

8

Андрееску Иоан (Йон) (1850—1882) — румынский художник демократического направления. Писал в основном пейзажи в духе Барбизонской школы: он учился в Париже, где познакомился с группой французских живописцев-пейзажистов. Писал также натюрморты и портреты.

9

Вранча — горы в Восточных Карпатах Румынии и жудец (административно-территориальная единица) с административным центром Фокшани.

10

С такой фамилией только овец пасти. — Чобану в переводе с румынского означает пастух, чабан.

11

Котнарское — вино из Котнаря, плодоводческого и виноградного края недалеко от Ясс. Славится своими винами еще со времен Штефана Великого.

12

Монастырь Агапия — в жудеце Нямц, с церковью, построенной в середине XVII в. (перестроена в XIX в.). Церковь расписана внутри известным румынским художником Николае Григореску (1838—1907) в 1858—1860 гг. В настоящее время — музей.

13

Белокурая Изольда — героиня французского рыцарского романа о трагической любви рыцаря Тристана и жены корнуэллского короля Изольды. Известен с XII в. в многочисленных вариантах на основных западноевропейских языках.

14

Лей (лея) — румынская денежная единица начиная с 1867 г.

15

Штефан Великий — господарь княжества Молдовы (1457—1504), одна из самых выдающихся личностей румынской истории. В сражении под Васлуем разгромил турецкие войска. Во время его княжения широкое развитие получила румынская художественная культура, прежде всего церковная архитектура, появились первые исторические хроники. После смерти стал легендарной фигурой, героем румынского фольклора.

16

Маргарита Готье — героиня пьесы Александра Дюма (сына) «Дама с камелиями» (1852).

17

Хория Ловинеску родился в 1917 г. в г. Фэлтичени. Рос в литературной среде: его дядя Эуджен Ловинеску (1881—1943) — один из самых крупных историков и теоретиков литературы буржуазной Румынии. По окончании факультета языка и философии в Бухаресте, защитив диссертацию на тему «Поэзия Рембо», Х. Ловинеску получает звание доктора в Ясском университете (1946). Работает на радио, пишет сценарии, репортажи.

В 1953 г. журнал «Вьяца ромыняска» печатает его первую пьесу «Свет в Ульмах», получившую Государственную премию. Через год ее ставит Муниципальный театр Бухареста. В 1954 г. написана пьеса «Разрушенная цитадель», также отмеченная Государственной премией; была поставлена Национальным театром им. Й. Л. Караджале. Пьеса приносит Х. Ловинеску известность не только в Румынии, но и за ее пределами. Под названием «В доме господина Драгомиреску» она с большим успехом шла на сцене Московского театра им. Ленинского комсомола (постановка С. Гиацинтовой). В Румынии по этой пьесе был снят фильм (1957). Далее одна за другой в печати и на театральной сцене появляются пьесы Х. Ловинеску «Гостиница на перекрестке» (1955), «Сестры Боган» (1958), «Лихорадка» (1961), «Смерть художника» (1964).

Х. Ловинеску работает в разных драматургических жанрах: психологической драмы — «Разрушенная цитадель», «Смерть художника», «Благородный дом» (1968), «Четвертое время года» (1969), «Последняя дистанция» (1974), пишет драматическую поэму — «Человек, который потерял человечность» (1957, поставлена в 1965 г.), философскую драму «И я был в Аркадии» (1971), «Игра жизни и смерти в пустыне пепла» (1979), психологический детектив «Человек, который…» (1972), историческую драму «Петру Рареш» (1967) и социальную драму «Автобиография» (1978). Им написаны также два киносценария: «Лабиринт» (1967) и «100 лей» (1973).

С 1960 г. Х. Ловинеску — художественный руководитель Бухарестского театра им. Ноттара.

Х. Ловинеску — лауреат Государственной премии, премий Академии наук и Союза писателей.

На русский язык были переведены пьесы Х. Ловинеску «Свет в Ульмах» (ВУОАП, 1955), «Разрушенная цитадель» (поставлена Московским театром им. Ленинского комсомола, 1955; Драматическим театром г. Вологды, 1958), «Гостиница на перекрестке» («Современные румынские пьесы». М., «Искусство», 1959; поставлена в русском Театре им. Маяковского г. Душанбе, 1973), «Сестры Боган» (Бухарест, изд-во «Меридианы», 1961), «Лихорадка» (альманах «Современная драматургия». М., «Искусство», 1962; поставлена в Московском театре им. Пушкина, 1962), «Автобиография» («Румынская литература», 1979, № 1).

Премьера пьесы «Смерть художника» состоялась в Национальном театре им. Й. Л. Караджале в 1964 г. (постановка Хории Попеску). На русском языке вышла под названием «Самая долгая ночь» (Л.—М., «Искусство», 1964), была также переведена на украинский язык. Поставлена в Московском театре им. Маяковского под названием «И упала звезда…» (режиссер А. Гамсахурдия, 1967).

Перевод печатается по изданию: Horia Lovinescu. Moartea unui artist. Editura Eminescu. Colecția «Rampa», 1975.

18

Антигона — дочь фиванского царя Эдипа, сопровождавшая его в изгнании. Вернувшись после смерти отца в Фивы, нарушила запрет своего дяди, царя Фив Креонта, похоронив труп брата Полиника, за что была живой замурована в склепе, где покончила с собой.

19

Гюиг Рене (род. 1906) — историк и критик французского искусства, автор работ «Поэтика Вермеера», «История современного искусства», «Искусство в современном мире» и др.

20

Лия — библейский персонаж, старшая дочь Лавана и жена Якова, родившая ему шесть сыновей и одну дочь.

21

Брынкуши Константин (1876—1957) — румынский скульптор. Один из ведущих европейских скульпторов XX в., сочетавший формы авангардные, новаторские с традициями народного искусства. В мемориальном комплексе в Тыргу-Жиу (1937—1938) — «Ворота поцелуя», «Стол молчания», «Бесконечная колонна» — достиг лапидарной простоты формы, используя традиции румынского народного искусства.

22

Коллеони Бартоломео (1400—1475) — итальянский кондотьер. Генерал-капитан венецианской армии.

23

«Сон разума порождает чудовищ» — известный офорт (1797) из серии офортов «Капричос» испанского живописца и гравера Франсиско Гойи (1746—1828).

24

Боскет (фр.) — декоративная густая группа деревьев или кустов, часто выстриженных в форме ровных стенок.

25

…говоря мгновению: «Ты прекрасно!» — В предсмертном монологе Фауст говорит: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно».

26

«И сотворил господь человека…» — Цитата из Библии: «И сотворил бог человека по образу своему, по образу божию сотворил его» («Быт.», I, 27).

27

Ника Самофракийская (конец III или IV в. до н. э.) — знаменитая мраморная статуя богини победы Ники, найденная на греческом острове Самофракии. Была поставлена, возможно, в честь морской победы над египтянами, одержанной в 306 г. до н. э.

28

Шумерские фигуры. — Шумер — древняя страна в Южном Двуречье (юг современного Ирана), центр античной цивилизации. Около 3000 г. до н. э. на территории Шумер начали складываться классовое общество и государства шумеров. В искусстве раннего Шумера (конец 4 — начало 3 тысячелетия до н. э.) наблюдается стремление по возможности точнее передать изображаемую натуру, особенно когда речь идет о воспроизведении представителей животного мира. Маленькие фигурки домашних животных — телят, бычков, баранов, коз — сделаны из мягкого камня.

29

Вот я отвергнут ‹…› Как король Лир. — В «Короле Лире» Шекспира две сюжетные линии — король Лир покинут своими старшими дочерьми, а его приближенный Глостер предан незаконным сыном Эдмундом.

30

Рембрандт Харменс ван Рейн (1606—1669) — голландский живописец, рисовальщик, офортист.

31

Фидий (нач. V в. до н. э. — ок. 432—431 г. до н. э.) — древнегреческий скульптор периода высокой классики.

32

Бах Иоганн Себастьян (1685—1750) — немецкий композитор и органист.

33

Аурел Баранга (1913—1979) родился в Бухаресте. В 1938 г. закончил медицинский факультет. Работал редактором «Лумя ромыняска» (1937—1939), врачом (1939—1944), затем заведующим литературной частью Национального театра в Бухаресте (1949—1952) и художественным руководителем этого театра (1958—1962). С 1949 г. и до смерти — главный редактор сатирического журнала «Урзика» («Крапива»). Член правления Союза писателей Румынии. Член ЦК Румынской коммунистической партии (1965—1974).

В литературе дебютировал как поэт в 1928 г. Позже регулярно выступал с репортажами, эссе, театральными рецензиями в прогрессивных журналах.

После установления народной власти публикует сборник репортажей «Снег идет над Украиной» (1944), сборник стихов «Большая буря» (1946) и пишет комедию «Бал в Фэгэдэу» (1946), которая оповестила о рождении нового румынского комедиографа. Но до 1949 г., когда была опубликована пьеса «Злая трава», Баранга еще не определил окончательно направления своих поисков. Затем им были написаны пьесы «Черные годы» («За счастье народа», 1950, в соавторстве с Н. Морару), «Триумфальная арка» (1954). Истинное рождение Баранги-драматурга — признанного мастера комедии — произошло в 1952 г., когда по театрам Румынии с большим успехом прошла его пьеса «Взбесившийся ягненок», выдержавшая за шесть лет тысячу представлений. Пьеса была переведена на многие языки, в том числе и на русский (М., «Искусство», 1953). За ней последовали комедии «Сицилиана» (1961), «Адам и Ева» (1961), «Образумься, Христофор!» (1963), поставленная в ряде театров Советского Союза, «Святой Митика-Блаженный» (1965), «Ради общего блага» (1971), драма «Жизнь женщины» (1973) и др.

А. Баранга написал более двадцати пьес. Он виртуозно владеет мастерством интриги и реплики. «Я словно родился с магнитофоном в голове, и эта нескончаемая кассета моей памяти записывает все, что я когда-либо слышал», — шутил этот замечательный мастер словесного диалога, импровизатор и мистификатор. «Принципиальное открытие Баранги-драматурга, — считает народный артист СССР Г. Товстоногов, — это образ положительного героя, решенный средствами комедийного искусства».

Пьеса «Общественное мнение», написанная в 1967 г., сразу была поставлена десятью театрами. В Бухарестском Театре Комедии (режиссер Михай Берекет) роль Ведущего и Китлару играл замечательный актер Раду Белиган, в ту пору художественный руководитель Театра Комедии. В Советском Союзе пьеса впервые опубликована в журнале «Театр» (1973, № 3), вошла в сборник пьес А. Баранги «Образумься, Христофор!» и другие пьесы» (М., «Прогресс», 1977). Она была поставлена в Ленинграде в Большом драматическом театре (режиссер Г. Товстоногов), в Москве в Театре на Малой Бронной (режиссер А. Дунаев; 1973) и до сих пор не сходит с репертуара. Кроме того, пьеса ставилась в киргизском театре г. Ош (режиссер А. Дыйканбаев, 1973).

Перевод печатается по изданию: Aurel Baranga. Teatru. Editura Eminescu, 1973. — «Opinia publică».

34

Белиган Раду — народный артист СРР, директор и художественный руководитель Национального театра им. Й. Л. Караджале. Почетный президент Международного института театра.

35

Арджеш — приток Дуная в жудеце Арджеш с административным центром Питешти.

36

Салонта — маленький городок в Трансильвании.

37

Марамуреш — горный район в Восточных Карпатах, расположенный далеко от Бухареста.

38

Лугож — городок на востоке Румынии, в жудеце Тимиш.

39

Отопень — международный аэропорт в Бухаресте.

40

«Атэне-Палас» — один из лучших и старинных отелей Бухареста.

41

Железные Ворота — гидроцентраль на Дунае.

42

Брази — местечко рядом с Плоешти, где расположен нефтеперегонный завод.

43

«Таунус» — марка западногерманской автомашины.

44

Мар дель Плато — город в Аргентине, где проводятся международные кинофестивали.

45

Аденауэр Конрад (1876—1967) — федеральный канцлер ФРГ (1949—1963). Проводил курс на ремилитаризацию ФРГ.

46

Голль Шарль де (1890—1970) — президент Франции (1958—1969). Его имя связано с победой над фашистской агрессией во второй мировой войне.

47

Аджерпрес — румынское агентство печати. Основано в 1949 г.

48

Лупени — город в долине реки Жиу. Здесь в августе 1929 г. произошла одна из самых крупных забастовок шахтеров, закончившаяся восстанием. Фильм режиссера М. Дрэгана, получивший приз на Московском Международном кинофестивале (1963), так и назывался «Лупени-29».

49

«Катанга» — недолго просуществовавшее кафе в Бухаресте, где собиралась окололитературная богема.

50

Завод имени Двадцать третьего августа — завод автомеханических конструкций в Бухаресте. Назван в честь национального праздника 23 августа 1944 г. — дня Народного вооруженного восстания и Освобождения Румынии от фашизма.

51

Пауль Эверак родился в 1924 г. в г. Орадя. Закончил юридический (1947) и философский (1948) факультеты в Бухаресте. Занимался адвокатской практикой.

В 1949 г. дебютирует рассказом, опубликованным в журнале «Тинэрул скриитор». В 1958 г. впервые публикует свои пьесы, а в следующем году сразу четыре его пьесы были поставлены на сцене. П. Эверак становится одним из ведущих драматургов Румынии. Он вводит в драматургию новые темы и конфликты. Он сам говорит о себе, что писал о всех политических событиях эпохи, но старался не столько регистрировать события, сколько «разобраться в человеческих отношениях и чувствах, в новой морали, в социальных явлениях новой жизни».

П. Эверак чутко реагирует на явления, происходящие в действительности, умеет увидеть новые жизненные процессы, поднять острые вопросы. Не все пьесы П. Эверака пользовались одинаковым успехом, не все сразу нашли дорогу к зрителю и критике, но он всегда оставался последовательным в своих поисках острых жизненных конфликтов.

П. Эверак — автор нескольких публицистических книг «Куда идет румынский театр» (1975), «Размышления об интеллигенции» (1967) и пьес «Ворота» и «Запоздалый взрыв» (1958), «Невидимая эстафета» и «Открытые окна» (1959), «Синий глаз» (1961), «Простые совпадения» (1964), «Страсти» (1967), «Разве жизнь — это вагон?» и «Мотылек на лампе» (1973), «Контролер по счетчикам» (1976), «Пятый лебедь» (1979).

На русский язык переведена пьеса П. Эверака «Простые совпадения» (ВУОАП, 1972). Эта пьеса была поставлена на эстонском языке Пярнуским театром им. Колдулы.

Пьеса «Смежная комната» была поставлена Национальным театром им. Й. Л. Караджале в 1971 г. (режиссер Ион Кожар) и показана в Советском Союзе на гастролях.

На русском языке публикуется впервые.

Перевод печатается по изданию: Paul Everac. Teatru. Editura Eminescu, 1975. — «Camera de alături».

52

Булль Андре Шарль (1642—1732) — французский краснодеревщик. Родоначальник стиля, который носит его имя. Мастер техники инкрустации мебели орнаментом из бронзы, черепахи, перламутра и кости.

53

Гуссерль Эдмунд (1859—1938) — немецкий философ-идеалист, основатель феноменологии, философии, ставшей одним из истоков экзистенциализма.

54

Исакча — городок в жудеце Тулча (Добруджа), порт на реке Дунай.

55

Райнер Франчиск Иосиф (1874—1944) — врач и анатом, создатель румынской антропологической школы.

56

Кантакузино Иоан (1863—1934) — медик и бактериолог, создатель современной румынской школы микробиологии и экспериментальной медицины.

57

Пастер Луи (1822—1895) — французский ученый, основоположник современной микробиологии и иммунологии.

58

Цукулеску И о н (1910—1962) — румынский художник. Сначала писал пейзажи экспрессионистского характера и интерьеры крестьянских изб. Позже обращается к народному творчеству, сумев, эстетически переработав, включить в свои картины элементы фольклорного орнамента, придающие его полотнам высокое эмоциональное напряжение. Прекрасный колорист.

59

Плумбуита — монастырь около Бухареста.

60

«Унион» — одна из центральных гостиниц Бухареста.

61

Мирча Раду Якобан родился в 1940 г. в г. Яссах, получил филологическое образование в Ясском университете. Работал на радио, спортивным комментатором в еженедельнике «Хроника» (1966—1969), директором издательства «Жунимя» в Яссах. В настоящее время — директор Ясского Национального театра. Секретарь Ясского отделения Союза писателей Румынии. С 1975 г. — депутат Великого Национального собрания Румынии.

Как писатель М. Р. Якобан дебютировал в газете «Лучафэрул» очерком «Студенческая юность» (1962) — картинки из студенческой жизни. Затем появляются его повесть «Озадаченный в Антарктиде» (1968), сборник рассказов «Дополнительная маска» (1968) и роман «Где-то там…» (1975), сборники публицистических очерков «Весь мир в одной капле» (1971), «Иначе о спорте» (1972), а также пьесы «Танго в Ницце» (1970), «Суббота в «Veritas» (1973), «Футбол» (1974), историческая драма «Ночь» (1975).

Для творчества М. Р. Якобана характерен юмор, особенно в драматургии.

Пьеса «Суббота в «Veritas» поставлена в 1973 г. бухарестским театром «Джулешть» (режиссер Джета Влад).

На русском языке публикуется впервые.

Перевод печатается по изданию: Mircea Radu Jacoban. Sîmbătă la Veritas. Teatru. Editura Eminescu, 1973.

62

…на святого Иоанна. — Праздник святого Иоанна (Иоанна Крестителя) отмечается в Румынии 7 (20) января, так что никаких цветов в это время нет. Автор пишет об этом с юмором.

63

«Колос» и «Пик Карайман» — фабрики в долине Прахова.

64

Аргези Тудор (наст, имя Ион Н. Теодореску; 1880—1967) — известный румынский поэт и писатель, академик, лауреат Национальных и Государственных премий.

65

Периница — румынский народный танец, в котором юноша выбирает девушку. Оба становятся на колени на подушку («перна», «перина») и целуются. Потом девушка выбирает юношу, и танец продолжается.

66

Слобозия — главный город жудеца Яломица в Бэрэгане.

67

Соваты — город жудеца Муреш, бальнеологический курорт.

68

Площадь Матаке — площадь в Бухаресте около Северного вокзала.

69

Пигмалион — в греческой мифологии царь и скульптор с острова Кипра, влюбившийся в изваянную им статую девушки Галатеи, которую, вняв его мольбам, оживила Афродита. Имя Пигмалиона стало нарицательным для определения человека, влюбившегося в свое творение.

70

Синтагма (греч.) — вместе построенное, соединенное.

71

Мурфатлар — название, местечка около Констанцы, где производится очень популярное румынское вино того же названия.

72

Марин Сореску родился в 1936 г. в селе Булзешти (жудец Долж) в крестьянской семье. В 1960 г. заканчивает филологический факультет Ясского университета. Работает в Бухаресте редактором газеты «Лучафэрул», где ведет рубрику театральных рецензий, потом главным редактором мультипликационной студии «Анима-фильм».

Первые стихи М. Сореску были опубликованы в 1957 г. в «Вьяца студенцяска». Первый сборник стихов-пародий «Один среди поэтов» появляется в 1964 г. и сразу обращает на себя внимание критики. Затем один за другим выходят поэтические сборники «Поэмы» (1965), «Смерть курантов» (1966), «Молодость Дон-Кихота» (1968), «Кашляйте» (1970), «Добрая душа» (1972), «Облака» (1975). М. Сореску становится ведущим поэтом Румынии.

В своей драматургии М. Сореску также остается поэтом, затрагивая главные проблемы бытия. Трагедия «Иона» (1969) поднимает вопрос о свободе, «Лоно» (1973) рассматривает диалектику «жизнь — смерть — жизнь» и, по словам драматурга, показывает, что «рядом с таким событием, как рождение человека, даже потоп кажется маленьким болотом, которое ничего не стоит перейти вброд». Кроме того, М. Сореску написаны пьесы «Пономарь» (1969), «Существуют нервы» (1968), «Простуда» (1977), «Третий кол» (1979), а также роман «Три передних зуба» (1977).

Выступает М. Сореску и как переводчик. В 1969 г. в его переводе вышел сборник стихов Б. Пастернака.

Пьеса «Лоно» была поставлена в бухарестском театре «Мик» в 1974 г. (режиссер Дину Чернеску). В 1975 г. в Молодежном театре г. Пьятра-Нямц ее поставил сам автор. Пьеса была также поставлена в Быдгоще (Польша), Женеве, Хельсинки.

На русском языке пьеса впервые была опубликована в журнале «Румынская литература» (Бухарест, 1978, № 6—7).

Перевод печатается по изданию: Marin Sorescu. Matca. Editura Eminescu. Colecția «Rampa», 1976.

73

Папаруда — участница языческого обряда заклинания дождя во время засухи. Обряд этот распространен в долине Дуная и Трансильвании. Девушку, украшенную зелеными ветками и травой, ведут по селу и обливают водой. Обряд сопровождается стихами и песнями, ритм отхлопывают в ладоши.

74

Русалии — языческий праздник у восточных славян, обряд поклонения духам дождя, растительности и плодородия.

75

Равлик-павлик — детское название улитки.

76

«Я и камню бы поведал…» — известная румынская народная песня.

77

Антей — в древнегреческой мифологии сын Посейдона и Геи (Земли). Был неодолим в единоборстве до тех пор, пока соприкасался с матерью-Землей.

78

Кит сделал все, что мог. — Широко известен библейский сюжет, по которому пророк Иона был проглочен китом, а потом извергнут из его чрева на волю.

79

Титус Попович родился в 1930 г. в г. Орадя. Закончил филологический факультет Бухарестского университета (1953).

Первые рассказы Т. Поповича, написанные в соавторстве с Ф. Мунтяну, появляются в 1950 г. А два романа — «Чужой» (1955), а затем «Жажда» (1957), удостоенный Государственной премии, — не только сделали его ведущим румынским прозаиком, но, по общему признанию критики, радикально изменили развитие румынской прозы.

Т. Попович — член ЦК Румынской коммунистической партии.

Первая пьеса Т. Поповича, «Пассакалия», написанная в 1960 г., в том же году была поставлена Муниципальным театром Бухареста. Пьеса была переведена на русский язык, опубликована в альманахе «Современная драматургия» (М., «Искусство», 1961, кн. 20). Затем Т. Попович целиком посвящает себя кино: он не только экранизирует два своих романа и повесть «Смерть Ипу», но и как сценарист создает целую серию фильмов на историческую тему, получившую в Румынии название «национальная эпопея».

Пьеса «Власть и правда» (1973) также родилась на основе фильма, прошедшего с большим успехом по экранам страны. Пьеса была поставлена многими театрами Румынии. Наиболее интересным спектаклем признан спектакль Театра им. Лучии Стурдзы-Буландры, премьера которого состоялась в 1973 г. в постановке ведущего румынского режиссера Ливиу Чулея, исполнявшего одну из главных ролей.

На русском языке публикуется впервые.

Перевод печатается по изданию: Titus Popovici. Puterea și adevărul. Editura Eminescu. Colecția «Rampa», 1973.

80

Дорна — река, приток Быстрицы.

81

Моби Дик — кит, персонаж одноименного социально-философского аллегорического романа американского писателя Г. Мелвилла (1819—1891).

82

Марамурешские ворота — знаменитые деревянные ворота, сработанные народными резчиками Марамурешского жудеца.

83

Децебал — король гето-даков (87—106 гг. н. э.).

84

«Республика — Родина великая моя!» — слова известной современной румынской революционной песни композитора И. Д. Киреску.

85

Аюд — одна из самых старых тюрем в Трансильвании. В межвоенный период и в период фашистской диктатуры здесь томилось много политических заключенных.

86

…в сорок восьмом… — 30 декабря 1947 г. Румыния была провозглашена Народной Республикой (РНР). В феврале 1948 г. создана Румынская рабочая партия путем объединения коммунистической и социал-демократической партий. В апреле принята Конституция РНР. Развернулось социалистическое строительство.

87

Легионеры — члены фашистской организации Румынии «Железная гвардия» (30—40-е гг.).

88

Дорна Маре — Большая Дорна, плотина на реке Дорне.

89

…августовские дни сорок четвертого. — Дни подготовки вооруженного народного восстания 23 августа. День этот считается национальным праздником, днем Освобождения Румынии от фашизма.

90

Национал-цэрэнистская газета — орган Национал-цэрэнистской партии, организованной в 1926 г. из представителей мелкой и средней и частично крупной буржуазии. Став в 1928 г. правящей партией, вела политику, направленную против рабочих, с особой жестокостью подавила восстание железнодорожников и нефтяников в 1933 г. В 1938 г. была официально упразднена декретом о ликвидации политических партий, но руководящие члены партии продолжали политическую деятельность. В 1944 г. под давлением событий Национал-цэрэнистская партия согласилась войти в Национально-демократический фронт. После 23 августа 1944 г. заняла антидемократические позиции и, потерпев поражение на выборах (1946), сошла с политической арены.

91

…чтобы приблизить двадцать третье августа… — то есть день Народного вооруженного восстания.

92

Сигуранца — государственный орган, призванный защищать буржуазный порядок, наподобие царской охранки.

93

Жилава — бывшая тюрьма под Бухарестом.

94

Пилат Понтий — римский наместник Иудеи (26—36 гг. н. э.), отличавшийся крайней жестокостью. Согласно преданию, отдал Иисуса Христа на распятие.

95

Цуйка — румынский алкогольный напиток, который готовят из фруктов, в основном из слив.

96

Дофтана — тюрьма, построенная в 1894—1897 гг. в селе Телега (жудец Прахова). В 30-е гг. здесь томились в заключении многие из руководителей румынского рабочего движения. Заключенные-коммунисты превратили Дофтану в центр революционного сопротивления. Во время землетрясения в ночь с 9 на 10 ноября 1940 г. Дофтана была разрушена, под ее обломками погибло много заключенных. Сейчас здесь находится музей.

97

«Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого» — цитата из Евангелия («Мф.», V, 37).

98

…в Апокалипсисе сказано… — далее приводится цитата из Откровения Иоанна Богослова («Апокалипсис», XI, 6).

99

Добруджа — область между Дунаем и Черным морем.

100

Сент-Жюст Луи (1767—1794) — герой Великой французской революции, один из организаторов победы революционной армии над интервентами в период якобинской диктатуры.

101

Думитру Соломон родился в 1932 г. в Галаце. Закончил филологический факультет Бухарестского университета (1955). Работал редактором в «Газета литерарэ», а потом заведующим сценарным отделом киностудии «Букурешть».

В 1958 г. появляется его первая исследовательская работа — эссе «Проблема интеллигенции в произведениях Камила Петреску». В своих пьесах Д. Соломон продолжает принципы, заложенные в «драмах идей» К. Петреску. Часто выступает он и как театральный рецензент.

Первые собственные драматические произведения — сценки «Исчезновения» — опубликованы в 1967 г. Потом выходят пьесы «Сократ» (1970), «Собака Диоген» (1973) и «Платон» (1974), которые являются не историческими пьесами, а «драмами идей», поднимающими проблему свободы человеческого разума, для развития которого не существует никаких преград. Им написан также псевдодетективный фарс «Фата Моргана» (1973).

Пьеса «Собака Диоген» была впервые поставлена в Муниципальном театре г. Плоешти в 1973 г. (режиссер Эмиль Мандрик).

На русском языке публикуется впервые.

Перевод дается по изданию: Dumitru Solomon. Socrate. Platon. Diogene cîinele. Teatru. Editura Eminescu, 1974.

102

Сократ (470/69—399 гг. до н. э.) — древнегреческий философ, один из родоначальников диалектики как метода отыскания истины путем постановки наводящих вопросов.

103

Демосфен (ок. 384—322 гг. до н. э.) — афинский оратор, вождь демократической антимакедонской группировки.

104

Филипп II (ок. 382—366 гг. до н. э.) — царь Македонии (с 359 г.), отец Александра Македонского.

105

Диоген Синопский (ок. 400—ок. 325 гг. до н. э.) — древнегреческий философ. Проповедовал аскетизм, доходящий до эксцентрического юродства. По преданию, жил в бочке.

106

Платон (428/7—348/7 гг. до н. э.) — древнегреческий философ-идеалист. Ученик Сократа.

107

Архонт — высшее должностное лицо в древнегреческих полисах.

108

«Вакханки» — трагедия древнегреческого поэта и драматурга Еврипида (ок. 480—406 гг. до н. э.).

109

А р и с т и п п (вторая половина V — начало IV в. до н. э.) — древнегреческий философ из Киренн (Северная Африка), ученик Сократа, один из родоначальников гедонизма в этике.

110

Синоп — город на Севере Турции, порт на Черном море. Основан не позже VII в. до н. э. греками-колонистами.

111

Гераклит Эфесский (конец VI — начало V в. до н. э.) — древнегреческий философ-диалектик. Высказывал идею непрерывного изменения, становления («все течет», «в одну реку нельзя войти дважды»).

112

Метеки — в Древней Греции чужеземцы, а позже рабы, отпущенные на волю, но не имеющие политических прав.

113

Одиссей — в греческой мифологии царь Итаки, участник осады Трои. Главный герой «Одиссеи» Гомера.

114

Дионисий I Старший (ок. 432—367 гг. до н. э.) — тиран Сиракуз (с 406 г.).

115

Аристофан (ок. 445—ок. 385 гг. до н. э.) — древнегреческий поэт, «отец комедии».

116

Икар — в греческой мифологии сын зодчего Дедала, который поднялся в небо вместе с отцом на крыльях, скрепленных воском. Воск от солнца растаял, и Икар упал в море.

117

Мина — древнегреческая монета в сто драхм.

118

Иосиф Нагиу родился в 1932 г. в Харгите. Окончив лицей в Бухаресте, занимался изобразительным искусством — книжной графикой.

В 1960 г. был отмечен премией газеты «Скынтея тинеретулуй» за свои стихи.

Первые пьесы И. Нагиу собраны в сборнике «Автостоп» (1970), куда вошли «Моя фамилия Петреску», «Уикэнд», «Военный», «Целлулоид», «Автостоп», «Большинство», «Капюшон на глазах». Эти пьесы затрагивают проблемы военного психоза и стандартизации человеческой психологии. Начиная с пьесы «Всего за один вечер» (1973), отмеченной премией Союза писателей, И. Нагиу обращается к морально-нравственным проблемам наших дней. Кроме того, им написаны пьесы «Чемодан с мотыльками» (1975), «Победителю следует помочь» (1977).

Пьеса «Всего за один вечер» была впервые поставлена Бухарестским Театром им. Лучии Стурдзы-Буландры в 1974 г. (режиссер Санда Ману).

На русском языке публикуется впервые.

Перевод печатается по изданию: Iosif Naghiu. Într-o singură seară. Editura Eminescu. Colecția «Rampa», 1975.

119

Нэстасе Илие (род. 1964) — румынский теннисист, заслуженный мастер спорта, победитель многих международных соревнований.

120

«Снагов» и «Мэрэшешть» — названия румынских сигарет.

121

Буффало Билл — прозвище Вильяма Коди, знаменитого охотника и проводника, участника освоения «дикого Запада» в Америке во второй половине XIX в. Он был в хороших отношениях с индейцами, часто являлся посредником между ними и колонизаторами. Стал героем американского фольклора, оттуда перекочевал на экран в вестерны.

122

Виннету — индейский вождь, герой нескольких романов немецкого писателя Карла Мая, неоднократно экранизировавшихся.

123

…остров Гвадалахары. — Известны два города Гвадалахара — в Испании и в Мексике.

124

Монтьель Сара — современная испанская эстрадная певица.

125

Думитру Раду Попеску родился в 1935 г. в селе Пэуша (жудец Бихор). Закончил филологический факультет Клужского университета (1961), хотя перед этим три года учился на медицинском факультете.

Как писатель дебютировал рассказом «Шахматная партия» (1954) в журнале «Стяуа». Первый сборник рассказов «Бегство» (1958) заставил заговорить о нем как о таланте оригинальном, как о мастере психологической зарисовки.

С 1967 г. Д. Р. Попеску — главный редактор журнала «Трибуна» в Клуже. С 1968 г. — кандидат в члены ЦК Румынской коммунистической партии. С 1975 г. — депутат Великого национального собрания. Секретарь Клужского отделения Союза писателей.

В 1959 г. был опубликован первый роман Д. Р. Попеску «Дни недели», затем сборники повестей и рассказов «Зонтик от солнца» (1962), «Девушка с юга» (1964), «Сон земли» (1965). Повесть «Печально Анастасия шла» (1967) открывает эпический цикл: романы «Ф» (1969), «Королевская охота» (1973), «Император облаков» (1976) и др.

Успешно работает Д. Р. Попеску и в области драмы. Им написаны пьесы «Лето немыслимой любви» (1966), «Сон» (1968), «Эти грустные ангелы» (один из бестселлеров сезона 1969/70 г.), «Кошка в новогоднюю ночь» (1970), «Птица Шекспир» (1973).

На русском языке издавался сборник Д. Р. Попеску «Избранные произведения» (М., «Прогресс», 1979).

Пьеса «Фаянсовый гном из летного сада» (1972) была впервые поставлена на румынском телевидении (режиссер Петре Букур). Опубликована в 1974 г.

На русском языке публикуется впервые.

Перевод печатается по изданию: D. R. Popescu. Teatru. Editura «Cartea Românească», 1974. — «Piticul din grădina de vară».

126

Михай Храбрый — господарь Валахии (1593—1601), Трансильвании (1599—1600) и Молдовы (1600), которому впервые удалось ненадолго в 1600 г. объединить все три румынские княжества. Вошел в историю как борец за независимость румынского государства.

127

Мирча Старый — господарь Валахии (1386—1418), сражался с Оттоманской империей.

128

Екатерина Опрою по образованию юрист. Затем она закончила архитектурный институт. Многие годы занимается журналистикой, являясь главным редактором журнала «Чинема» («Кино») — одного из самых популярных изданий в Румынии.

Е. Опрою — автор эссе «Кумир для каждого», «Грета Гарбо звезда — антизвезда», сборника рассказов «Когда мы упадем вниз». Ее социально-публицистическая книга «3×8 плюс бесконечность» (1975) позже легла в основу пьесы «Интервью».

Широкую известность получила пьеса Е. Опрою «Я — не Эйфелева башня» (1964). Она переведена на двенадцать языков и сыграна двадцатью четырьмя театрами в четырнадцати странах мира: Англии (Бристоль), Австрии (Вена), Бельгии (Брюссель), Болгарии (София, Варна), Чехословакии (Брно, Пльзень), Финляндии (Турку), Франции (Ла-Рошель), ГДР (Веймар, Лейпциг, Магдебург и др.), ФРГ (Берлин, Гёттинген), Югославии (Нови-Сад), Польше (Люблин, Быдгощ, Катовице), США (Нью-Йорк). В Советском Союзе она была поставлена в 1973 г. на латышском языке в Художественном академическом театре им. Райниса в Риге (режиссер А. Линынь). По пьесе сняты телевизионные фильмы в Румынии, ГДР и ФРГ. Студенческий театр из Румынии получил за спектакль «Я — не Эйфелева башня» главную премию Международного фестиваля в Загребе (Югославия, 1966). В 1979 г. переработанный автором текст послужил основой для популярного мюзикла, поставленного бухарестским театром «Мик».

Пьеса «Интервью» была напечатана в журнале «Театрул» в 1976 г. под названием «Гандикап» и в этом же году поставлена Театром им. Лучии Стурдзы-Буландры (режиссер Кэтэлина Бузояну).

На русском языке пьеса впервые была опубликована в журнале «Румынская литература» (1980, № 1).

Перевод печатается по изданию: Ecaterina Oproiu. Interviu (ротапринт).

129

Социалистическая Республика Румыния. — 30 декабря 1947 г. Румыния была провозглашена Народной Республикой (РНР). В августе 1965 г. переименована в Социалистическую Республику Румынию (СРР), поскольку IX съезд РКП (июль 1965) объявил, что в Румынии победили социалистические производственные отношения в городе и деревне.

130

Пенелопа — в греческой мифологии жена Одиссея, верно ожидавшая возвращения мужа из-под Трои двенадцать лет, отвергая домогательства многочисленных женихов.

131

Ларусс Пьер (1817—1875) — французский лексикограф. Составил Большой энциклопедический словарь (17 томов), сокращенное издание которого широко известно во всем мире.

132

«Коня на скаку остановит…» — строка из поэмы Н. А. Некрасова «Мороз, Красный нос».

133

«Многоразумная старца Икария дочь» — строка из «Одиссеи» Гомера.

134

Уатт Джеймс (1736—1819) — знаменитый английский изобретатель, создатель универсального теплового двигателя, изобретатель паровой машины с цилиндром двойного действия.

135

Eppur si muove (итал.) — «а все-таки она вертится» — слова, приписываемые Галилею после его отречения перед судом инквизиции от учения Коперника о движении Земли вокруг Солнца.

136

Пифагор Самосский (VI в. до н. э.) — греческий мыслитель, религиозный и политический деятель, математик.

137

Тырговиште — главный город жудеца Дымбовица, промышленный металлургический город.

138

Херкулане — бальнеологический курорт в Олтении.

139

Биказ — приток реки Бистрицы, на котором построена Гидроцентраль им. В. И. Ленина.

140

Чорба — кислый суп, народное румынское блюдо.

141

«Есения» — мексиканский коммерческий фильм, мелодрама.

142

Калафат — маленький городок на Дунае.

143

Пучоаса — маленький город жудеца Дымбовица, бальнеологический курорт.

144

Аморе мио (Amore mio — итал.) — любовь моя.

145

Теюш — маленькое село в жудеце Алба, узловой железнодорожный центр.

146

«Оклахома» — известный американский мюзикл, экранизированный в 1956 г.

147

Сори (Sorry — англ.) — прости.

148

Адриано Челентано — известный итальянский эстрадный певец, который также снимается в кино.

149

«Пароле… пароле… пароле…» («Слова… слова… слова…», — итал.) — известная песня, которую исполняют французская эстрадная певица Далида и французский киноактер Ален Делон.

150

«Э си ту н’экзистэ па» (Et si tu n’existais pas… — франц.) — слова известной песни, которую исполнял французский певец Жо Дассен (1938—1980).

151

Демис Русис — современный известный греческий эстрадный певец.

152

Джанни Моранди — итальянский эстрадный певец.

153

«Роз росс пер те» (Rose rosse per te — итал.) — слова известной итальянской песни.

154

Эминеску Михаил (Михай) (1850—1889) — румынский и молдавский поэт. Глубокий знаток мифологии, фольклора и румынского языка, представитель румынского романтизма. В его творчестве выражен интерес к социалистическим идеям, резкое неприятие ценностей буржуазного общества (философско-сатирический цикл «Послания», 1881).

155

Нижинский Вацлав Фомич (1889—1950) — русский артист балета, балетмейстер.

156

Васлуй — город в восточной Румынии, административный центр жудеца Васлуй.

Е. Азерникова

Content

Современная румынская пьеса

Лучия Деметриус РОДОСЛОВНОЕ ДЕРЕВО Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Хория Ловинеску СМЕРТЬ ХУДОЖНИКА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Аурел Баранга ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ Сатира в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Пауль Эверак СМЕЖНАЯ КОМНАТА Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Мирча Раду Якобан СУББОТА В «VERITAS»

Марин Сореску ЛОНО Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Титус Попович ВЛАСТЬ И ПРАВДА Пьеса в четырех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Думитру Соломон СОБАКА ДИОГЕН

ПИР

ИНТЕРМЕДИЯ

НЕБО АФИН

ГИППАРХИЯ

ИНТЕРМЕДИЯ

БОЧКА КАК ВСЕЛЕННАЯ

ТЮРЬМА

ИНТЕРМЕДИЯ

У ХОЗЯИНА

ПОБЕГ

РАЗЛАД И ПРИМИРЕНИЕ

ИНТЕРМЕДИЯ

РАЗЛАД И ПРИМИРЕНИЕ (II)

Иосиф Нагиу ВСЕГО ЗА ОДИН ВЕЧЕР Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Думитру Раду Попеску ФАЯНСОВЫЙ ГНОМ ИЗ ЛЕТНЕГО САДА

Екатерина Опрою ИНТЕРВЬЮ Пьеса в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Примечания

Комментарии