Тэн И.

Происхождение совеременной Франции

И. ТЭН.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ

СОВРЕМЕННОЙ ФРАНЦИИ

СТАРЫЙ ПОРЯДОК.

Перевод с французскаго.

Под редакцией Швырова.

С.-ПЕТЕРБУРГ.

Типграфия П. Ф. Пантелеева. Подольская, 34, 1907.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Въ 1849 г., имея двадцать один год от роду, я получил избирательныя права и находился в большом затруднении, так как должен был указать пятнадцать или двадцать депутатов; и даже более, согласно французскому обычаю, я должен был не только избрать людей, но еще выбирать ту или другую теорию. Мне предлагали стать роялистом или республиканцем, демократом или консерватором, социалистом или бонапартистом: я не был ни тем, ни другим и даже вообще не принадлежал ни к какой партии и по временам завидовал многим убежденным людям, имевшим счастие быть чем-нибудь. Изучив различныя политическия доктрины, я убедился, что в моем мозгу существует какой-то недостаток. Доводы, убеждавшие других, не имели в моих глазах никакого значения: я не мог понять, каким образом в политике можно принимать решения на основании собственных симпатий. Люди убежденные строили конституцию точно дом по самому лучшему, по самому новейшему и наиболее простому плану, так как к их услугам было несколько таких планов: отель маркиза, домик буржуа, квартира рабочаго, военная казарма, фаланстерий коммунистов и даже шатер дикарей. Каждый о своем плане говорил: „вот настоящее жилище, единственное, в котором может жить здравомыслящий человекʼʼ. Для моего здраваго смысла довод был слаб: личные вкусы не представлялись мне авторитетами. Мне казалось, дом следует строить не для архитектора и не для того, чтобы это был только дом, но он должен быть приноровлен для собственника, который будет в нем жить. Спрашивать же мнения собственника, представить французскому народу на разсмотрение план его будущаго жилища, — было до очевидности глупо; в подобном случае вопрос всегда вызовет ответ, и если бы даже ответ был независим, то все равно Франция смогла бы ответить не лучше меня: десять миллионов невежеств не создадут одного знания. Запрошенный народ может в крайнем случае сказать, какая форма правления нравится ему, но никогда не будет в состоянии решить, в какой форме правления он нуждается; он сумеет это решить только после опыта: ему нужно время, чтобы проверить удобен ли его политический дом, прочен ли он, способен ли противостоять непогодам, приноровлен ли к нравам, занятиям, характеру, особенностям, странностям его обитателей. На опыте же мы никогда не были довольны нашим политическим домом: в продолжение восьмидесяти лет мы переделывали его тринадцать раз, и несмотря на все переделки, все еще не напали на ту форму, которая более всего удобна для нас. Если другие народы оказались счастливее нас, если заграницей некоторыя политическия жилища прочны и существуют безконечно долгое время, то это потому, что они были выстроены совершенно иначе, на крепком первобытном фундаменте, опираясь на какое-либо древнее центральное здание, несколько раз изменяемое, но вечно оберегаемое, постепенно расширяемое, приспособляемое осторожно к нуждам жителей. Ничто у них не было построено сразу, по новой мерке, на основании лишь одних соображений разсудка. Быть может, следует допустить, что для подобнаго строительства иных средств и не имеется и что мгновенное изобретение новой конституции—жизненной, приспособленной к нуждам населения является предприятием превосходящим силы человеческаго разума.

Во всяком случае, я мог бы вывести свое заключение из всего сказаннаго, что если мы когда-либо и найдем, что нам нужно, то это совершится не в силу модных теорий. В самом деле, ведь нужно открыть, если только оно существует, а не голосовать. В этом смысле наши личные вкусы были бы совершенно излишни; природа и история уже наперед предрешили, что нам нужно; нам нужно приноравливаться к ним, так как наверное история и природа не станут приспособливаться к нам. Социальная и политическая форма, которую может принять народ, не предоставлена на его усмотрение, но заранее определена его характером и его прошлым. Нужно, чтобы она до мельчайших подробностей соответствовала живым чертам, в которым ее прикладывают, иначе она зачахнет и распадется на куски. Поэтому, если мы найдем, то это может быть достигнуто лишь путем изучения собственнаго характера, и чем лучше будем мы знать самих себя, тем яснее увидим, что нам нужно. Таким образом следует отринуть обычные методы и определить характер нации, прежде чем сочинят для нея государственное устройство. Несомненно, что первая часть работы гораздо более длинная и более трудная, чем вторая. Сколько требуется времени, изучения, сколько наблюдений подмеченных одно за другим, сколько изысканий в настоящем и в прошлом, во всех областях мысли и деятельности, сколько сложной продолжительной работы, чтобы составить точную и полную идею о великом народе, прожившем века и живущем еще до сих пор! Но это единственное средство для возведения правильной постройки, основанной не на пустых умствованиях, и я обещаю себе, что по крайней мере я лично, если когда-либо и стану искать определеннаго политическаго мнения, то только после того, как изучу Францию.

Что такое современная Франция? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать как развилась эта Франция или, что еще лучше, присутствовать в качестве зрителя при ея образовании. В конце ХVIII века она, подобно насекомому, которое линяет, претерпела метаморфозу. Ея прежняя организация разлетелась во прах; она сама разрывает самыя драгоценныя ткани этой организации и падает в судорогах, кажущихся смертельными. Затем, после метаний в разныя стороны и тяжелой летаргии, она возрождается. Но ея организация уже не та: путем глухой внутренней работы, новое существо заменило старое. В 1808 году все ея главныя черты уже окончательно определились: департаменты, округи, кантоны и общины, ничто с тех пор не изменилось в ея делениях и внешних связях: Конкордат, свод законов, суды, университет, институт, префекты, государственный совет, налоги, сборщики, счетная палата, единообразное и централизованное управление, его главные органы еще те же; дворянство, мещанство, рабочие классы, крестьяне, у каждаго класса отныне положение, интересы, чувства, традиции те самые, которые мы видим и в настоящее время. Таким образом новое существо сразу становится устойчивым и вполне развитым; его устройство, его институты определяют заранее круг, в котором будут вращаться его мысль и деятельность. Вокруг него, другия нации, одне осторожныя, другия отсталыя, каждая с большой осторожностью, некоторыя с лучшим успехом осуществляют то же изменение, путем котораго переходят от феодальнаго существования к современному; развитие становится всеобщим и почти одновременным. Но при этой новой форме, как и при старой, слабый по прежнему является жертвой сильнаго. Горе тем, медленное развитие которых отдает их соседу, освободившемуся ранее из своей куколки и ставшему вполне готовым к борьбе! Горе также тому народу, слишком быстрое и внезапное развитие котораго нарушило равновесие внутренней экономической жизни и который в силу чрезмерности руководящаго аппарата, вследствие изменения его коренных органов и постепеннаго уменьшения живительной субстанции осужден на безразсудства, на тщедушие, на безсилие среди своих более здоровых и более пропорционально развитых соседей! В организации создавшейся во Франции в начале века все главныя линии ея истории были уже намечены, политическия революции, социальныя утопии, разделения классов, роль церкви, поведение дворянства, буржуазии и народа, развитие, направление или уклонение философии, литературы и искусства. Вот почему, когда мы хотим понять наше современное положение, взоры наши непременно обращаются к ужасному и вместе плодотворному кризису, посредством котораго старый порядок породил революцию, а революция—новый порядок.

Старый порядок, революция, новый порядок,—я постараюсь точно описать эти три состояния. У меня хватает даже смелости объявить, что я не имею никакой другой цели; ведь историк же относиться к своей задаче, как натуралист; я смотрел на свою тему, как на метаморфозу насекомаго. К тому же, событие настолько интересно само по себе, что стоит потратить время на его наблюдение, и нет нужды стремиться исключить задния мысли. Освобожденное от всякой пристрастности любопытство становится научным, и целиком стремится к тем скрытым силам, которыя руководили удивительным событием. Силами этими являются: положение, страсти, идеи, желания каждой группы, и мы можем распутать, даже почти измерить их. Они пред нашими глазами; нам не нужно пускаться в догадки, в сомнительныя предположения, мы можем наблюдать самих людей, их внутреннюю и внешнюю жизнь. Французы стараго строя еще у нас на глазах. Каждый из нас, в своей юности, мог посещать этих пережитков исчезнувшаго мира. Некоторые из отелей еще существуют и теперь вместе с апартаментами и мебелью. При помощи их картин и эстампов мы можем проследить их домашнюю жизнь, мы видим их одежду, их манеры, их жесты. С помощью их литературы, их философии, их наук, их газет и их переписки мы можем возстановить весь ход их мыслей, до дружеской беседы включительно. Огромное число мемуаров, вышедших из общественных и частных архивов за тридцатилетний период, вводит нас в разные салоны, как если бы мы были повсюду знакомы. Письма и дневники иностранных путешественников проверяют и дополняют своими безпристрастными картинами те портреты, которые это общество выдавало за свои. Оно все сказало о самом себе, за исключением лишь того, что считало неинтересным для современников, за исключением того, что казалось техническим, скучным и ничтожным, за исключением того, что касалось провинции, буржуазии, крестьянина, рабочаго, администрации и хозяйства. Я хотел пополнить эти пропуски и узнать всю Францию, а не только маленький кружок хорошо воспитанных и образованных французов. Благодаря любезности г. Мори и драгоценным указаниям г. Бутарика, мог перелистать массу рукописных документов, переписку огромнаго числа интендантов, директоров, откупщиков, генералов, судей, должностных и частных лиц всякаго рода на протяжении последних тридцати лет существования стараго порядка, рапорты и мемуары о различных частях королевскаго дома, протоколы и записки Генеральных Штатов в ста семидесяти шести томах, переписку воинских начальников от 1789 и 1790 гг., письма, воспоминания и подробныя статистическия данныя духовнаго комитета, корреспонденцию в девяносто четырех связках департаментских управлений и муниципалитетов с министрами от 1790 до 1799 года, рапорты государственных советников, посылаемых с различными миссиями в 1801 г., переписку префектов в эпоху Консульства, Империи и Реставрации до 1823 г., большое число других заметок, столь интересных и столь неизвестных, что поистине можно сказать, что история Революции кажется еще неизданной. По крайней мере только эти документы рисуют нам живые образы мелких дворян, провинциальных священников, монахов и монахинь, адвокатов, старшин и горожан, деревенских судей и синдиков, рабочих и ремесленников, офицеров и солдат. Только благодаря им мы можем видеть вблизи, со всеми подробностями образ поведения людей, внутренность пресвитерскаго дома, монастыря, городского совета, познакомиться с заработной платой поденщика, с производительностью поля, с податным обложением крестьянина, ремеслом сборщика, расходами помещика или прелата, с бюджетом, с образом жизни и церемониалом двора. Благодаря им мы можем назвать точныя цифры, знать час за часом распределение дня, даже более, перечислить блюда на большом обеде, возстановить парадный туалет, Мы имеет, кроме того, приколотыми на бумаге и расположенными по числам образчики платьев королевы Марии-Антуанетты; с другой стороны, мы можем представить себе одежду крестьянина, описать его хлеб, назвать сорта муки, из котораго он пекся, и вычислить до последняго сантима, сколько ему стоит фунт. С такими ресурсами становишься почти современником людей, историю которых пишешь и нераз в Архивах, пробегая пожелтевшие листки с их старинным почерком, у меня являлось искушение заговорить громко с этими людьми.

Мантон-Сэн-Бернар. Август, 1875 г.

СТАРЫЙ ПОРЯДОК.

КНИГА ПЕРВАЯ Строение общества.

ГЛАВА I.

Происхождение привилегий.—I. Заслуги и вознаграждение духовенства.— II. Заслуги и вознаграждение дворян.—III. Заслуги и вознаграждение короля.

В 1789 году три рода лиц —духовные, дворяне и король, занимали в государстве первенствующия места, пользуясь всеми преимуществами, предоставляемыми им, властью, богатством, почестями или, по крайней мере, привилегиями, исключениями, милостями, пенсиями, преимуществами и прочим. Если они в продолжение долгаго времени занимали это место, то значит, что они давно его заслужили. В самом деле, путем колоссальнаго векового усилия, они постепенно воздвигли три главных устоя современнаго общества.

I.

Из трех этих устоев самым прочным и самым древним было создание духовенства: в продолжение двенадцати веков и более оно трудилось в качестве архитектора и в качестве сапера, сперва одно, затем почти одно. В начале, во время первых четырех веков, оно создало религию и церковь: взвесим два эти слова, чтобы вонять все их значение. С одной стороны, в мире, зиждившемся на завоевании, жестоком и холодном как стальная машина, осужденном благодаря своему строю отнимать у своих подданных всякую охоту к деятельности и всякое желание к жизни, оно возвестило „благую весть“ обещало „царство Божие“, проповедывало нежную покорность Отцу Небесному, внушало терпение, кротость, смирение, самоотречение, помощь ближнему, указало единственный выход, чрез который задыхающийся человек мог вдохнуть свежий воздух и у видеть просвет: вот религия. С другой стороны, в государстве мало-по-малу вымиравшем, разлагавшемся оно создало живое общество, руководившееся дисциплиной и законом, объединенное одною целью и доктриной, поддерживаемое преданностью вождей и послушанием верных, единственное, которое было в состоянии выдержать поток варваров, хлынувший чрез все бреши разрушавшейся Империи: вот церковь. На этих двух первых основах духовенство продолжало строить и начиная с нашествия варваров, в продолжение более чем пяти веков, оно спасает все что можно еще спасти от человеческой культуры. Оно идет навстречу варварам или приобретает их расположение тотчас же после их вступления; услуга огромная; будем судить о ней по одному факту: в Великобритании ставшей латинской как и Галлия, но завоеватели которой в продолжение полутора веков оставались язычниками, —искусства, промышленность, общество, язык все было разрушено; от подавленнаго и беглаго народа, не осталось ничего кроме рабов; их следы нужно угадывать; низведенные на степень вьючных животных, они исчезают из истории. Такова была бы судьба Европы, если бы духовенство не приобрело быстро в свою пользу жестоких дикарей, которым она принадлежала.

Обращенный германец дрожал от страха как перед колдуном видя перед собою епископа в золоченой митре, монаха „одетаго в звериныя шкуры, худого, покрытаго грязью и пятнами гуще, чем хамелеон“. В спокойные часы после охоты или пьянства, смутное понятие о чем-то таинственном и грандиозном, неопределенное чувство неведомой справедливости, пробуждение совести, случавшееся уже в лесах по ту сторону Рейна, пробуждалась в нем в виде внезапнаго безпокойства, каких-то грозных полувидений. В момент ограбления святилища он задавал себе вопрос не упадет ли он на пороге сраженный ударом с перехваченным горлом. Убежденный собственным смущением, он останавливается, щадит землю, деревню, местечко, которыя живут под охраной священника. Если вспышка животнаго гнева или первобытной жадности толкала его на преступление, на грабеж, то позже, после насыщения в дни несчастия или болезни, по настоянию своей сожительницы или жены, он возвращает в два раза, в десять раз, в сто раз награбленное им, он расточает дары и жертвы. Таким образом повсюду духовенство охраняет и увеличивает число своих убежищ для побежденных и угнетенных. С другой стороны, среди вождей с длинными волосами, наряду с королями облаченными в меха, епископ в митре, аббат с тонзурой на голове присутствуют на советах; они одни владеют пером и умеют спорить. Секретари, советники, теологи, они принимают участие в издании эдиктов, в управлении государством, трудятся, чтобы ввести немного порядка в колоссальный безпорядок, стараются сделать закон более разумным и более человечным, стремятся создать и поддержать благочестие, просвещение, справедливость, собственность и в особенности брак. Несомненно что их вмешательство воспрепятствовало Европе превратиться в монгольскую монархию. До конца двенадцатаго столетия духовенство влияло на князей, обуздывая в них и в их окружающих грубые аппетиты, возмущение плоти и крови, рецидивы и припадки непреоборимой дикости, разрушавшей общество. В то же время в своих церквах и в своих монастырях оно хранило древния приобретения человеческаго рода, латинский язык, христианскую литературу и богословие, часть литературы и наук языческих, архитектуру, скульптуру, живопись, искусство и промышленность, служившие для процветания культа, промышленность более драгоценную, которая кормит человека, одежду и жилище, особенно же лучшую из всех людских приобретений и наиболее противную бродячему характеру лениваго варвара грабителя, я хочу сказать, привычку и любовь к труду. В деревнях, обезлюденных римским фиском, возмущением Багодов, нашествием германцев, набегами разбойников, бенедиктинский монах строит из ветвей свою хижину среди сосен; вокруг него огромное пространство некогда культурное является теперь запущенными пустырями. Вместе с своими товарищами он обрабатывает вновь землю, приручает полудиких животных, устраивает ферму, мельницу, кузницу, очаг, мастерския для изготовления обуви и платья.

Согласно своему уставу, он ежедневно читает в продолжение двух часов, семь же часов тратит на ручной труд и соблюдает самую строгую умеренность в пище и питье. Благодаря своему разумному добровольному труду, исполняемому добросовестно, он производит больше, чем простой мирянин. Благодаря же скромному, сдержанному образу жизни он потребляет меньше, чем мирянин. Вот почему там, где мирской человек потерпел неудачу, он не только существует, но даже процветает. Он собирает угнетенных, кормит их, дает им работу, заставляет их вступать в брав; нищие, бродяги, беглые крестьяне собираются к его алтарю. Постепенно их стоянка превращается в деревню, затем в посад: человек начинает работать, как только может расчитывать на жатву, и становится отцом семейства, когда считает себя в состоянии прокормить детей. Так образуются новые промышленные земледельческие центры, которые в свою очередь становятся новыми центрами населения^1).

К хлебу телесному присоедините еще хлеб духовный, не менее необходимый; так как вместе с пищей нужно дать еще человеку желание жить или, по крайней мере, покорность, помогающую ему выносить жизнь, и поэтическую или трогательную мечту, которая заменяет ему отсутствующее счастье. До середины ХIII столетия это доставлялось человеку почти исключительно духовенством. Своими безчисленными легендами о святых, своими соборами и их архитектурой, своими статуями и их выражением, своими богослужениями и их еще прозрачным смыслом духовенство сделало доступным понятие о „Царстве Божием“ и воздвигло идеальный мир на границе мира реальнаго, как великолепный золотой купол на вершине нищенской хижины^2). В этот кроткий божественный мир укрывалось скорбящее сердце, алчущее нежности. Здесь гонители падали сраженные невидимыми ударами; дикия животныя становились кроткими; лесные олени приходили каждое утро, чтобы запречься в телегу святых; луг расцветал для них, как новый Рай; они умирали только когда того хотели. В то же время они утешают людей; доброта, благочестие, всепрощение источают их уста, как небесную сладость; воздев к небесам очи, они видят Бога и без усилий, точно во сне возносятся к свету, чтобы сесть одесную Его. Божественная легенда имела неоценимыя достоинства в эпоху царства грубой силы, когда, чтобы переносить жизнь, необходимо было воображать себе другую и видеть ее духовными очами столь же ясно, как первую очами телесными. В продолжение более чем двенадцати веков духовенство питало ею людей и по величине награды можно судить о глубине благодарности; их папы в продолжение двухсот лет были диктаторами Европы. Духовенство устраивало крестовые походы, развенчивало королей, раздавало государства. Его епископы и аббаты здесь становились князьями и владыками, там —покровителями и истинными создателями династий. Духовенство держало в своих руках половину доходов, треть земель, две трети всех капиталов Европы. Не думайте, что человек бывает признателен без причины и дает без достаточных мотивов; он слишком для этого эгоистичен и слишком завистлив. Какое бы ни было учреждение, духовное или светское, какое бы ни было духовенство, буддистское или христианское, современники, сохраняющие его в продолжение сорока поколений, не могут быть дурными судьями; они не отдадут ему своего добра и своих богатств иначе, как за равное количество оказанных услуг, и чрезмерностью их преданности можно измерить колоссальность его благодеяния.

II.

До сих пор против силы разбойников не было другого исхода, кроме убеждения и терпения. Государства, которыя по примеру древней Империи пытались возвыситься до крепких зданий и противопоставить оплот безпрерывному нашествию, не могли удержаться на колеблющейся почве; после Карла Великаго все распалось. Со времени битвы при Фонтанэ воинов нет; в продолжение полустолетия шайки из четырех -пяти сот разбойников безнаказанно убивали, жгли, опустошали всю страну. Но именно в этот момент разложения государства появляется военное сословие. Каждый маленький вождь прочно укрепился в области занимаемой или удерживаемой им. Он вполне владеет ею, как собственностью. Это его графство или посад, где он не отдает отчета даже и королю. Он вступает в борьбу, защищая его. В этот момент благодетелем, спасителем является человек, умеющий биться и защищать других и таков в действительности характер новаго народившагося класса. На современном языке дворянин значит воин, солдат (miles), и ему суждено положить второй устой новейшаго общества.

В десятом веке на его происхождение не обращалось внимания. Иногда это каролингский граф, получающий жалованье от короля, смелый владелец последних франкских земель. Здесь—воинственный епископ, отважный аббат, там—крещеный язычник, осевший на землю бандит, обогатившийся искатель приключений, мужественный охотник, долгое время питавшийся дикими плодами и своей охотой [3]). Предки Роберта Сильнаго неизвестны и позднее будут разсказывать, что Капетинги происходят от парижскаго мясника. Как бы то ни было, дворянином в то время называли храбреца, человека, умевшаго владеть оружием, который во главе отряда вместо того, чтобы бежать и платить выкуп, собственной грудью защищал принадлежащий ему кусок земли. Чтобы нести такую службу не нужно иметь предков, необходимо лишь обладать мужественным сердцем и тогда сам становишься предком; общество слишком счастливо, благодаря благам, доставляемым им, чтобы справляться у такого человека относительно его титула. Наконец, после многих веков, в каждом кантоне образовался вооруженный отряд, способный дать отпор нападению кочующих народов; иноземцам теперь уже не так легко поживиться за чужой счет, та самая Европа, которая не могла противостоять флотилии двухпарусных лодок, выбрасывает двести тысяч вооруженных человек на азиатский материк и отныне на севере, на юге, в борьбе с мусульманами и язычниками, вместо поражения она одерживает победы. Во второй раз вырисовывается идеальный образ, образ героя, который наряду с образом святого возбуждает новое плодотворное чувство и сгруппировывает людей в одно прочное общество. Чувство воинственности переходить от отца к сыну. Каждый при рождении получает свою наследственную степень, свою местную службу, свою награду в виде имений, полную уверенность, что никогда не будет покинуть своим вождем и обязанность умереть за своего вождя. В эту эпоху постоянных войн, мог существовать только один порядок, именно, быть постоянно готовым встретить врага, и таков был действительно феодальный строй; по одной этой черте вы можете судить, каким опасностям подвергал он и какия обязанности приходилось нести. „В то время, говорит всеобщая испанская хроника, короли, графы, дворяне и все рыцари, чтобы не быть застигнутыми врасплох, держали лошадей в зале, где спали с женой“. Виконт в башне, защищавшей вход в долину или проход в ущельи, маркиз заброшенный на выжженной границе спит с оружием в руке, подобно американскому поселенцу на Дальнем Западе, посреди дикарей Сиу. Дом его ничто иное как лагерь или убежище; пол большой залы устилали соломой или охабкой листьев; здесь он спал в обществе своих рыцарей, отстегнув меч, когда имел возможность уснуть; бойницы едва пропускали дневной свет, так как прежде всего заботились, чтобы в них не попадали стрелы. Все вкусы, все чувства подчинены службе; есть такие пункты европейской границы, где ребенок четырнадцати лет участвует уже в походе, где вдова обязана до шестидесятилетняго возраста снова выйти замуж. Людей, дабы пополнить потери в рядах, людей на сторожевые посты для несения службы—вот крик, исторгаемый в этот момент всеми учреждениями, подобно набатному призыву. Благодаря этим храбрецам, крестьянин находится под защитой; его уже не будут убивать больше, его уже не будут уводить в плен вместе с его семьей, целыми толпами, с ярмом на шее. Он уже отваживается заниматься земледелием, сеять, надеяться на урожай; в случае опасности, он знает, что найдет защиту для себя, для своего зерна и для своего скота за крепким тыном, у подножия крепости Постепенно между военным предводителем и крестьянами окружных деревень устанавливается молчаливое соглашение, превращающееся в соблюдаемый всеми обычай. Они работают на него, обрабатывают его земли, починяют его экипажи, платят ему подати, иногда с каждаго дома, иногда с каждой головы скота, иногда за получение наследства, иногда за продажу; ему ведь нужно кормить свое войско. Но получив свое, он совершает уже несправедливость, если, из гордости или зависти, отнимает у них еще что-нибудь.—Что касается бродяг, нищих, которые в эту эпоху всеобщаго безпорядка и опустошения приходят к нему искать убежища, то их положение гораздо хуже: земля принадлежит ему, так как без него она не была бы заселена; если он им отводит небольшой кусов, даже если он позволит им только поселиться, или даст им работу или семянь для засеяния поля, они становятся его рабами; куда бы они не ушли, он имеет право схватить их, и они будут от отца к сыну его вечными слугами, употребляемые на ту работу, которую заблагоразсудит дать им их повелитель, живущие на его полном иждивении, не имеющие права передать своим детям ничего, кроме лишь того, что после смерти отца они будут продолжать его ремесло. „Не быть убитым, говорит Стендаль, и иметь зимою теплое платье из звериной шкуры, являлось для многих людей высшим счастьем в десятом веке“; прибавим к этому, что для женщины высшим счастьем было избежать насилия со стороны какой-нибудь бродячей шайки. Когда представишь себе несколько яснее положение людей в ту эпоху, то начинаешь понимать, почему они с охотой приняли худшия феодальныя права, так как то, что приходилось переживать ежедневно, было еще хуже. Доказательством служит то, что в феодальную ограду кинулись все, едва она была устроена; в Нормандии, как только Роллон разделил землю и повесил воров, люди из провинций стали стекаться к нему; небольшой обезпеченности было достаточно, чтобы населить страну.

Поэтому жили, или вернее, стали жить под гнетом тяжелой руки закованной в железо, которая угнетала вас, но в тоже время и защищала. Повелитель и владетель, в силу этого двойного титула, помещик имеет в своем исключительном распоряжении степь, реку, лес, всю охоту; зло не столь большое, так как страна наполовину опустошена и он все свое свободное время употребляет на уничтожение диких животных. Владея один доходами, он один только может построить мельницу, доменную печь, давильню для винограда, возвести мост, проложить дорогу, выкопать пруд, держать или покупать быков; чтобы возместить свои расходы, он берет за все это плату или же воспрещает пользование. Если он умственно развит или просто гуманный человек, если он хочет получить наибольшую выгоду из своих имений, он отпускает или разрешает уходить постепенно мужчинам на оброк в тех местах, где мужики или рабы плохо работают, вследствие тесноты населения. Привычка, необходимость, добровольное или принужденное приспособление оказывают свое действие: в конце концов, собственники, мужики, рабы и горожане, освоившись с своим положением, связанные одним общим интересом, образуют вместе одно общество, настоящее тело. Поместье, графство, герцогство становятся отечеством, которое любят со слепым инстинктом, которому преданы. Оно отожествляется с владельцем и его семьей; им гордятся, про него разсвазывают; его приветствуют криками, когда его кавалькада проезжает по улице; из симпатии к нему радуются его пышности. Когда он вдов и не имеет детей, в нему отправляют выборных с просьбой, чтобы он вступил вторично в брак, дабы его смерть не отдала страну на жертву войны претендентов наследников или соседей.—Так зародилось после тысячи лет самое могучее, самое жизненное из чувств, поддерживающих человеческое общество. Оно тем более драгоценно, что может быть увеличено,—для того, чтобы маленькое феодальное отечество стало великим национальным отечеством, теперь достаточно, чтобы все владения объединились в руках одного господина, и чтобы король, предводитель дворянства, воздвиг на создании дворян третий устой Франции.

III.

Он воздвиг этот третий устой, камень за камнем. Гуг Капет положил первый; до него королевство не давало королю

ни одной провинции, даже Лион; только он присоединил к титулу еще и владение. В продолжение восьмисот лет путем брака, завоевания, ловкости, наследования продолжалась эта работа по приобретению; даже при Людовике XV, Франция увеличилась Лотарингией и Корсикой. Из ничего король создал целое государство, включающее двадцать шесть миллионов жителей и являющееся отныне самым могущественным в Европе. В то же время он был начальником народной обороны, освободителем страны от иностранцев, от папы в XIV столетии, от англичан в XV, от испанцев в XVI. У себя в королевстве он вечно находился в разъездах, он разрешал судебныя тяжбы, разрушал крепости феодальных разбойников, уменьшал гнет сильных, устанавливал порядок и мир: колоссальное дело, которое от Людовика Толстаго до Людовика Святого, от Филиппа Красиваго до Карла VII и до Людовика XI, от Генриха IV до Людовика ХIII и Людовика XIV продолжалось безпрерывно до средины XVII века, когда был издан Эдикт против дуэли. В то же время все полезныя предприятия выполненныя по его приказанию или развившияся под его попечением, дороги, гавани, каналы, приюты, университеты, академии, учреждения благочестия, воспитания, наук, промышленности и торговли носят его отпечаток и возвещают о нем, как об общественном благодетеле. Подобныя заслуги требуют и соответственной награды: поэтому всеми допускается, что от отца к сыну, он заключает брак с Францией, что страна действует лишь по его вдохновению, что он предпринимает все ради ея блага и все старинныя воспоминания, все настоящие интересы подтверждают этот союз. Церковь освящает его в Реймсе, как бы восьмым таинством, которому сопутствуют легенды и чудеса; он помазанник Божий. Дворяне, по старому военному инстикту преданности, считают себя его охраной и до 10 августа готовы дать убить себя за него на его лестнице; он от рождения их вождь. Народ до 1789 года будет видеть в нем отмстителя за несправедливости, охранителя права, защитника слабых, великаго милостивца, всеобщее прибежище. В начале царствования Людовика XVI „крики, да здравствует король, начинавшиеся с шести часов утра продолжались почти безпере рывно до заката солнца“ [4]). Когда у него родился Дофин, радость Франции напоминала семейную радость, „прохожие останавливались на улицах и заговаривали друг с другом не будучи знакомы, знакомые же обнимались и целовались“ [5]).

Все в силу какой то неопределенной традиции и уважения вкоренившагося с незапамятных времен, чувствуют, что Фран-ция — корабль построенный его руками и руками его предков, что поэтому постройка принадлежит ему, что он имеет право иметь там свой уголок, как каждый пассажир и что его единственная обязанность быть опытным и знающим, чтобы благополучно провести по морю великолепный корабль, так как под его парусом находится все общественное достояние. Под давлением такой идеи, ему разрешалось делать все; силой или добровольно он низвел к нулю древние авторитеты, превратившиеся отныне в какие то отрывки, в одно воспоминание. Дворяне ничто иное как его офицеры или придворные. После заключения конкордата он назначает служителей церкви. Генеральные Штаты не созывались в продолжение ста семидесяти пяти лет; провинциальные штаты занимаются только отсылкой налогов; парламенты распускаются как только они осмеливаются делать какия либо представления. Через свой совет своих управителей и делегатов он вмешивается, в каждое мелкое местное происшествие. У него четыреста семьдесят семь миллионов доходов. Половину он отдает духовенству. Наконец он полновластный владыка и заявляет об этом. Таким образом, имущество, освобождение от налогов, удовлетворение самолюбия, некоторые остатки юрисдикции или местной власти—вот все что остается прежним соперникам; взамен того они получают его предпочтение и милости. Такова вкратце история привилегированных класов, духовенства, дворянства и короля; ее необходимо напомнить, чтобы понять их положение в момент их падения; создав Францию, они наслаждались ею. Разсмотрим же ближе, кем стали они в конце XVIII столетия, какую часть сохранили они из своих преимуществ, какия еще услуги оказывают они и каких уже более не оказывают.

ГЛАВА II.

Привилегии.—I. Число привилегированных.—II. Их имущество, капитал и доходы.—III. Их льготы.—IV. Их феодальныя права.—Эти преимущества—остатки первобытной власти.—V. Судить о них можно по местным и общим заслугам.

I

Их около 270.000: в дворянстве 140.000, в духовенстве 130.000. Это составляет от 25.000 до 30.000 дворянских семей, 23.000 монахов в 2.500 монастырях, 37.000 монахинь в 1.500 монастырях, 6.000 священников и викариев в таком же количестве церквей и часовен. Если нужно представить все это более точно, то можно вообразить, что на каждой квадратной лье земли и на каждую тысячу жителей приходится одна дворянская семья, в каждой деревне один священник и одна церковь и каждыя шесть или семь миль, одна мужская или женская община. Вот древние вожди и создатели Франции,—судя по этому у них еще много имущества и много прав.

II.

Следует всегда помнить, кем они были, чтобы понять, кто они еще теперь. Как ни велики их преимущества, это все же лишь остатки преимуществ более значительных. Такой-то епископ или аббат, такой-то граф или герцог, преемники которых ездят на поклон в Версаль, был некогда равен Каролингам и первым Капетингам. Один из владельцев Монлери держал в страхе короля Филиппа I. Аббат Сен-Жермен де-Прэ владел 433.000 гектаров земли, т. е. площадью равной почти целому департаменту. Не нужно удивляться, если они остались могущественными и в особенности богатыми; ничего нет устойчивее общественной формы. После восьмисот лет, несмотря на многочисленные удары королевскаго топора и колоссальное изменение социальной культуры, древний феодальный корень был все еще крепок. Это заметно прежде всего по распределению собственности. Одна пятая земли принадлежит короне и общинам, одна пятая—третьему сословию, одна пятая—земледельческому классу народа, одна пятая—дворянству, одна пятая духовенству. Таким образом, если не считать общественных земель, то привилегированные классы владеют половиной государства. и это огромное пространство в то же время самое богатое, так как на нем находятся почти все роскошныя постройки, дворцы, замки, монастыри, соборы и почти все драгоценныя движимости, мебель, посуда, произведения искусства, шедевры, накапливаемые в продолжение веков. О них можно судить по любви в ним духовенства. Эти земли оценивались в четыре миллиарда; они приносили доход от 80 ти до 100 миллионов, не считая еще десятины, доходившей до 123 миллионов в год, в общем 200 миллионов, сумма, которую нужно увеличить в два раза, чтобы она соответствовала теперешней; прибавьте к этому плату за требу и сбор.

Чтобы лучше представить себе размеры этой золотой реки, познакомимся с некоторыми из ея притоков. 399 духовных особ считают свой доход превышающим один миллион, а капитал достигающим 45 миллионов. Тулузский монастырь доминиканцев с 236 монахами владеет более 200.000 ливров дохода, не считая их монастырей, построек и в колониях земель, негров и других предметов, стоящих несколько миллионов. Бенедиктинцы Клюни в числе 298 человек имеют доход в 1 800 000 ливров. Бенедиктинцы Сэн-Морэ в числе 1.672 человек оценивают в 24 миллиона движимое имущество их церквей и домов, а доход считают в 8 миллионов, „не включая сюда того, что поступает в аббатам и приорам“, т. е. столько, же если еще не больше. Дон Роккур, аббат Клэрво, владеет от 300.000 до 400.000 ливров дохода. Кардинал де-Роган, епископ Страсбургский, более миллиона. В Франш-Контэ, в Алзасе и Руссильоне, духовенство владеет половиной всех земель; в Гено и Артуа тремя четвертями; в Камбрези 1.400 участков из 1.700. Велэ почти целиком принадлежит епископу Пюнскому, аббату из Шэз-Дьё, дворянскому роду Бриуд и помещикам Полиньяк. Каноники Сон-Клода в Юре владеют 12.000 рабов или крепостных. При помощи этого богатства перваго класса, мы можем себе представить богатство второго. Так как на ряду с дворянами в него входят и все те, кто получил дворянство впоследствии, и так как в продолжение одного столетия финансисты приобретали или покупали дворянское звание, то ясно, что почти все огромныя состояния Франции как древния, так и новыя, переданы по наследству, получены в награду от двора, приобретены путем коммерческих операций; когда какой-нибудь класс находится на-высоте, то он принимает к себе все, что поднимается или карабкается кверху. Здесь тоже есть колоссальныя состояния. Высчитано, что уделы принцев королевской крови, графов д’ Артуа и Прованса, герцогов Орлеанских и Пантьеврских, занимают седьмую часть всей территории. Принцы крови имели в общем доход от 24 до 25 миллионов; герцог Орлеанский, один владел 11.500.000 ливров ренты. В этом видны следы феодальнаго строя; нечто подобное можно встретить теперь в Англии, в Австрии, Пруссии и России; в самом деле, собственность на много лет переживает обстоятельства создавшия ее. Ее создала верховная власть; отделенная от верховной власти она осталась в руках некогда бывших тоже верховными. В лице епископа, аббата или графа, король уважал собственника, - уничтожая соперника, и в собственнике сто признаков указывают еще бывшаго или урезаннаго в своих правах государя.

IIІ.

Таково изъятие от уплаты налогов, полное или частичное. Сборщики не требуют от них денег, так как король чувствует, что феодальная собственность точно такого же происхождения как и его. Если королевство—привилегия, то поместье— тоже; сам король никто иной, как самый привилегированный из привилегированных. Самый неограниченный и более всех пользовавшийся своим правом, Людовик XIV и тот выказал безпокойство, когда крайняя необходимость заставила его наложить на всех налог десятины. Договоры, прецеденты, обычай, установившийся с незапамятных времен, память о древнем праве удерживают еще руку фиска. Чем более собственник походит на древняго независимаго короля, тем более широки его преимущества. То укрывается он недавним договором, своим чужеземным происхождением, своим родством с королем. „В Альзасе, владетельные иностранные принцы, Мальтийский и Тевтонский ордены пользуются освобождением от всех налогов“ В Лотарингии род Ремирмон пользуется привилегией лично назначать себе размер государственных налогов [6][7]. То его защищают провинциальные штаты или включение в дворянское сословие; в Лангедоке и Бретани только одни разночинцы платят подать. Повсюду его звание освобождает его, его замок и владения от уплаты налогов,—которые уплачивают только его фермеры. Даже больше, достаточно, если он обрабатывает землю сам или через своего управителя, чтобы его природная независимость сообщилась и этому клочку земли; как только он коснется земли сам или через своего работника, он ничего не платить за триста десятин, за которыя в руках другого наложили бы две тысячи франков подати, и кроме того от налога освобождаются леса, луга, виноградники, пруды, земли принадлежащия замку, какой бы величины оне не были“. Поэтому в Лимузине и в других местах, где большею частью находятся луга и виноградники, он старается управлять сам, так как освобождается совершенно от сборщика податей. Таким образом после четырехсот пятидесяти лет деятельности, налог, это первое орудие фиска, самое тяжеловесное из всех, почти не коснулось феодальной собственности [6]). Спустя столетие, два новых орудия, подушная подать и двадцатая часть казались более плодотворными, но не осуществили ожиданий. Прежде всего, при помощи дипломатическаго искусства, духовенство отвратило и смягчило эти удары. Так как оно составляло корпорации и устраивало собрания, то могло вести переговоры с королем, откупаться, избежать установления размера налога посторонними лицами, заставить принять, что его взносы не уплата налога, но „добровольный дар“, добиться в замен массы привилегий, уменьшать этот дар, иногда даже не делать его, во всяком же случае, сокращать его на 16 миллионов каждыя пять лет, т. е. приблизительно на 3 миллиона ежегодно; в 1788 году было уплачено лишь 1.800.000 ливров, а в следующем 1789 году духовенство отказалось совершенно от уплаты [6]). Более того, так как оно занимает для взноса своего налога, а десятина, установленная на духовныя имущества, не достигает суммы, чтобы погасить капитал и уплатить проценты по долгу, то оно сумело заставить короля придти к нему на помощь и получает ежегодно 2.500.000 ливров; таким образом вместо того, чтобы платить, духовенство получает и еще в 1787 году ему было выдано 1.500.000 ливров.

Дворяне же, не имея возможности собираться, иметь своих представителей, действовать общественным путем, действовали путем частным, у министров, управителей, субделегатов, откупщиков и вообще у всех лиц, облеченных властью; ради их звания им оказывалось снисхождение, уважение. Прежде всего их звание освобождает их, их людей, и людей их, от несения службы в милиции, от постоя войск, от обязательных работ по исправлению дорог. Затем, подушная, установленная, согласно налогу, касается их совершенно нечувствительно. Кроме того, каждый из них, насколько может, возстает против суммы, которую на него наложили. „Ваше чувствительное сердце, пишет один из них уполномоченному, никогда не допустит, чтобы отец моего звания был бы обложен такою же податью, как отец простолюдина“. С другой стороны, так как каждый платит свою подать по месту жительства, нередко очень отдаленнаго от его земель, а об его доходах с движимаго имущества ничего неизвестно, то он может платить сколько ему вздумается. Никаких разследований не производится, раз он дворянин; „к лицам привилегированнаго сословия относятся с безконечной предупредительностью“; в провинции, говорит Тюрго, подушная привилегированных постепенно сводится к чему-то в высшей степени изменчивому, тогда как подушная податных почти равна податям“. Наконец, „сборщики считали себя обязанными быть милостивыми по отношению к дворянам“, даже когда они были должны, „что привело, говорит Неккер, к крупным недоимкам, числившимся за дворянами“. Таким образом, не отражая нападения фиска с фронта, они просто уклонились от него, сделав это нападение почти безвредным. В Шампани, где „сумма подушных достигала до 1.500.000 ливров, дворяне уплачивали не более 14.000 ливров“, т. е. „2 су и 2 динария за тот предмет, который стоит 12 су фунт податному“. По словам Калонна, „если бы уничтожили концессии и привилегии, то налоги приносили бы вдвое большую сумму“ Самые богатые защищались наиболее ловко. „С уполномоченными, говорил герцог Орлеанский, я достигаю соглашения; я приблизительно плачу сколько хочу“, и он высчитывал, что провинциальныя власти, обложив его чрезмерным налогом, заставили потерять его 300 000 ливров дохода. Доказано, что, принцы крови платили 188.000 ливров, вместо 240.000. Собственно, при том строе, освобождение от налогов, есть последний обрывок верховной власти или, покрайней мере, независимости. Привилегированной уклоняется от налога не только потому, что он отнимает у него часть денег, но также потому, что он унижает его; налог является отличительным признаком разночинца, т. д. древней сервитуды, и потому дворянин противится фиску столько же из гордости, сколько и ради собственнаго интереса.

IV.

Последуем за привелигированным в его владения. Епископ, аббат, каноник, аббаттисса,—каждый из них имеет свое владение, как и светский помещик; так как прежде монастырь и церковь были маленькими государствами, подобно графству или герцогству.

Оставшаяся нетронутой по ту сторону Рейна и почти уничтоженная во Франции, феодальная постройка позволяет различать один и тот же план повсюду. В некоторых местах лучше укрытых или менее подвергавшихся нападениям, она сохранила всю свою старинную внешность. В Кагоре, епископ-граф города имеет право, когда он совершает торжественное богослужение, „положит на алтарь шлем, кирассу, перчатки и шпагу“. В Безансоне архиепископ-князь имеет в своей свите шесть высоких должностных лиц, которые должны платить ему лен, присутствовать при его посвящении и при его похоронах. В Мандэ, епископ, сюзеренный владелец Жеводан, с одиннадцатаго столетия избирает „советников аппеляционных судей, коммиссаров и синдиков страны“, распоряжается всеми должностями „как муниципальными, так и юридическими“ и отказываясь приехать на собрание трех орденов, „отвечает, что его положение, его владения и его ранг ставят его превыше всех мелочей его епархии и он не может председательствовать лично, так как, будучи сюзеренным владетелем всех земель и в частности баронств, он не может идти на уступки своим вассалам“, одним словом, что он король в своей провинции. В Ремирмоне благородный глава каноников распоряжается „нижним, верхним и средним судом в пятидесяти двух поместьях“, является представителем семидесяти пяти деревенских священников, председательствует в десяти мужских каноникатах, назначает в городе муниципальных властей, кроме того, назначает трех судей первой инстанции и аппеляционнаго суда и местных чиновников. Тридцать два епископа, не считая монастырских глав, также представляют светскую власть, целиком или отчасти, в своем епископском городе, иногда и в прилежащем округе, иногда же, как например, епископ Сен-Кло, во всей провинции. Здесь феодальная твердыня сохранена во всей неприкосновенности; в других местах она несколько изменена, особенно в уделах. В этих владениях, охватывающих более двенадцати наших департаментов, принцы крови назначают лиц на судейския должности и на доходныя места. Заступая короля, они имеют свои права как материальныя, так и почетныя. Они почти короли, так как получают не только все, что получил бы король как владелец, но еще и часть того, что получил бы он как монарх. Например, Орлеанский дом имеет право облагать налогом напитки, золотыя и серебряныя изделия, железное и стальное производство, карты, бумагу, крахмал, одним словом, все предметы торговли, которые более всего увеличивают сумму косвенных налогов. Ничего поэтому нет удивительнаго, если находясь почти в королевских условиях жизни, они подобно королям, имеют совет, канцлера, двор, домашний церемониал, и если феодальный строй облекается под их руками в роскошныя одежды.

Перейдем к менее значительным лицам, к помещику средней руки, в его имение, в среду тысячи жителей, которые некогда были его рабами, к дворянину, живущему по соседству с монастырем или епископом и права котораго переплетены с их правами. Как бы не унижали его достоинства, он все-таки стоит довольно высоко. Он все еще, как говорят интенданты, „первый житель“; это князь, котораго мало-по-малу лишили его общественных обязанностей и урезали в почетных и материальных правах, но который остался князем. В церкви у него своя скамья и он имеет право быть похороненным на клиросе; на стенах красуются его гербы; ему воскуривают фимиам и подают святую воду. Иногда, будучи основателем и строителем церкви он становится ея патроном, избирает кюрэ, требует от него полнаго себе повиновения,—в деревнях по его фантазии служат позже или раньше приходския обедни. Если он носит какой-нибудь титул, то является главным судьей, и есть целыя провинции, как, например, Мэн и Анжу, где нет лена без своего суда. В таких случаях он назначает уезднаго судью, актуариуса и других законников, прокуроров, нотариусов, сержантов, приставов, которые действуют и судят от его имени, разбирая в первой инстанции как гражданския, так и уголовныя дела. Более того, он утверждает особый суд за лесныя преступления и назначает штрафы, которые взыскивает лесной судья. Для преступников разнаго рода у него есть своя тюрьма и даже иногда виселица. С другой стороны, в возмещение расходов по судопроизводству, он получает имущество человека приговореннаго к смерти и к конфискации в его владениях; он наследует побочному члену фамилии умершему без духовнаго завещания и не имевшаго законных детей; он наследует местному уроженцу, законнорожденному, но умершему не оставив законных наследников и духовнаго завещания; он присваивает движимое имущество, живой и мертвый инвентарь, владелец котораго неизвестен; он оставляет в свою пользу треть или половину находки и на берегу он берет себе имущество потерпевших крушение; наконец, что случается очень нередко в эту эпоху нищеты, он становится владельцем покинутых земель, которыя не обрабатывались в течение десяти лет.

Другия преимущества еще яснее указывают, что некогда он управлял всем кантоном. Таковы, например, в Оверни, во Фландрии, в Гэно, в Артуа, в Пикардии, в Альзасе и в Лоррэне налоги за заботу, которыя уплачивают ему за охрану жителей; налоги за стражу; пошлина, которую он берет с людей торгующих пивом, вином и другими напитками в розницу и оптом; сборы деньгами или зерном, которые уплачиваются ему, с каждаго дыма, семьи или дома; кроме того, почти повсеместно в его пользу установлен налог на продажу и покупку земель, а также на каждую аренду, превышающую девять лет. Все это настоящие налоги, — земельные, на движимую собственность, на договоры, на наследства, установленные когда-то в виду общественных услуг, оказываемых дворянином и от которых он освобожден в настоящее время.

Другие доходы тоже не что иное, как древние налоги, по за них он несет известныя обязанности. Правда, король уничтожил многие из поборов, и продолжает уничтожать, но все же остается еще много приносящих доходы помещику, таковы налоги на мосты, на дороги, на пруды, на суда, которыя поднимаются. или спускаются по реке. За починку мостов, дорог и пр. они получают в общем налогов на девяносто тысяч ливров. Точно также за содержание рыночнаго, барака и за даровое пользование весами и мерами, помещик устанавливает налог на товары, привозимые к нему на ярмарку или на рынок: в Ангулеме уплачивается сорок восьмая часть проданнаго зерна, в Кокбурге, близ Сэн-Мало, с головы скота, в других местах с количества проданнаго вина, съестных припасов и рыбы. Построив доменную печь давильню для винограда, мельницу, бойню, он обязывает жителей пользоваться ими и платить ему и при этом уничтожает постройки, которыя конкурируют с ним. Ясно, что эти монополии и пошлины восходят к тому времени, когда он имел абсолютную власть.

Он не только имел власть, но владел людьми и землею. Во многих отношениях он является собственников людей и теперь в некоторых провинциях. „В Шампаньи, в Сенонэ, в Марше, в Бублоннэ, в Пивернэ в Бургундии, Франш-Контэ — почти повсеместно имеются следы бывшаго рабства. Там можно встретить большое число рабов ставших, либо по собственному желанию или по желанию их господ“. Там человек является рабом иногда в силу рождения, иногда из-за земли. Разные, крепостные крестьяне в количестве полутора миллиона людей, носят на шее обрывок феодальнаго ига; в этом нет ничего удивительнаго, так как по ту сторону Рейна его носят почти все крестьяне. Некогда полный властитель и собственник их имущества и работы, помещик еще и теперь может требовать от них десять или двенадцать дней барщины в год и ежегодной подушной. В баронстве Шуазель близ Шомана в Шампаньи, „жители обязаныя обрабатывать его поля, засевать их, собирать жатву и убирать зерно; каждый кусок земли, каждый дом, каждая голова скота оплачиваются налогом; дети наследуют родителям только в том случае, если живут с ними; если же они отсутствуют во время смерти, то все наследство переходит владельцу“. Вот что на современном языке называлось поместьем „с хорошими доходами“.

В других местах помещик получал наследство вместо братьев и племянников, если те не принадлежали к одной общине с покойным в момент его смерти, переход же из общины в общину делается лишь с его разрешения. В Жюре и Кеверне он может преследовать бежавших рабов и присваивать после их смерти все оставленное имущество В Сен-Клоде он приобретает это право на каждаго, кто провел год и один день в черте его владений.

Что касается собственности земли, то тут еще яснее видно, что прежде она принадлежала ему вся. В округе, подчиненном его юрисдикции, общественныя владения остаются его частным владением; дороги, улицы и общественныя площади принадлежат ему. Он имеет право усаживать их деревьями и вырубать находящияся там деревья. Во многих провинциях он заставляет платить население за разрешение пасти их скот, в полях после снятия урожая и в разных пустошах. Речки не судоходныя принадлежат ему вместе с островками и отмелями, имеющимися на них, а также рыбой. Он имеет право охотиться на всем пространстве своей юридикции, так что бывали случаи, что другой помещик бывал принужден открывать ему ворота своего парка обнесеннаго оградой.

Для полноты картины сделаем еще один штрих. Этот глава государства, собственник людей и земли, был некогда возделывателем земли, живущим среди других, подвластных ему землепашцев; благодаря этому он оставил за собой некоторыя преимущества эксплоатации. Таково, например, право продажи вина, еще очень распространенное, в силу котораго он имеет привилегию продавать вино единолично, в продолжение первых сорока или тридцати дней после сбора винограда. В Турене, он имеет право посылать пастись свои стада на луга своих подданных. Такова, наконец, монополия, на основании которой тысячи его голубей могут свободно летать повсюду, собирая себе корм и которых никто не смеет тронуть пальцем.

Благодаря все тому же званию землевладельца, он собирает дань со всех земель, которыя были им отданы когда-то в вечную аренду, делая поборы деньгами и натурой, столь же разнообразные, сколько разнообразны местныя условия. В Бурбонэ он получает четверть жатвы; в Берри двенадцать колосьев со ста; иногда его должником или жильцом является целая община; некий депутат из национальнаго собрания получал двести бочек вина с трех тысяч частных владений. В других местах он мог „удержать за собою все проданное поместье, с возвращением платы приобретателю, но за удержанием в свою пользу налога за совершение купчей крепости“.

Заметьте, наконец, что все эти подчинения собственности образуют для владельца положение привилегированнаго кредитора, налагающаго на своих подданных неделимый неоплатный долг. Вот феодальныя права: чтобы представить их в одной общей картине станем изображать всегда графа, епископа или аббата X века, властелина и собственника своего кантона. Форма, в которую выливается тогдашнее человеческое общество, построена под давлением безпрестанной и близкой опасности, в виду защиты местности, вследствие подчиненности всех интересов, необходимости жить, желания сохранить за собою землю, прикрепившись к этой земле. Исчезла эта опасность, распалась и постройка. За плату владельцы позволили бережливому крестьянину воспользоваться несколькими ея камнями. Они пострадали также от того, что король присвоил себе общественную часть. Остается первобытный устой, древний фундамент собственности, земля предназначенная или уже исчерпанная на поддержку социальнаго строя, который распался, одним словом, порядок привилегий подчиненности, причина и объект которых исчезли.

V.

Этого всего недостаточно, чтобы признать подобный порядок вредным или даже безполезным. В самом деле, вождь не несущий больше своей прежней службы, может исполнять другия обязанности. Назначенный для войны, когда жизнь была военной, он может служить для мира в мирное время и для народа; подобное изменение имеет огромное преимущество, так как, сохраняя своих вождей, устраняется опасность, которая состоит в избрании новых.

Нет ничего более труднаго как создать правительство, я говорю о правительстве постоянном, которое состоит в том, что несколько приказывают, а несколько повинуются, т. е. о совершенно противоестественном порядке вещей. Чтобы человек, сидя в своем кабинете, иногда дряхлый старик, располагал имуществом и жизнью двадцати или тридцати миллионов людей, большинство которых его никогда не видали; чтобы он приказывал им вносить десятую или пятую часть дохода, и чтобы они вносили; чтобы он приказывал им идти убивать других или подвергать свою жизнь опасности, и чтобы они шли; чтобы они продолжали такой образ действия десять или двадцать лет, несмотря на все испытания, поражения, несчастия как французы при Людовике XIV, англичане при Питте, пруссаки при Фридрихе V, без волнений и внутренних возстаний: вот истинное чудо и если народ желает оставаться независимым, он должен быть готов повторять такое чудо каждый день. Но эта преданность, это согласие не являются плодами разсуждающаго разума; разум слишком слаб, слишком нерешителен, чтобы породить подобный энергичный результат. Предоставленное самому себе и низведенное сразу в первобытному состоянию, человеческое стадо не знало бы, как поступить, и толклось бы без толку, пока, наконец, чистая сила не взяла бы верх, как в варварския времена, и среди шума и криков не появился бы военный вождь, который почти всегда был палачем. В деле истории лучше продолжать, чем начинать все сызнова. Вот почему, в особенности когда большинство некультурно, полезно, чтобы вожди назначались вперед по наследственному обычаю и по специальному воспитанию. В таком случае народу не приходится их искать Он на лицо в каждом кантоне, их все видят, все признают; их узнают по их имени, по их титулу, по состоянию, по образу жизни, их власть уважают все. Власть эту в большинстве случаев они уже заслужили; рожденные и воспитанные, чтобы проявлять ее, они находят в традициях, в примере и семейной гордости предшественников; то, что воспитывает в них дух общественности; нужен лишь случай, чтобы они поняли обязанности, налагаемыя на них их прерогативой. Таково обновление вносимое феодальным строем.

Таким образом бывший вождь все еще может сохранять за собою свое старшинство, благодаря оказываемым услугам и оставаться популярным, не теряя своих привилегий. Некогда бывший начальником округа, его охранителем, он должен теперь превратиться в помещика, благодетеля своего края, добровольным покровителем всех полезных предприятий, обязательным попечителем бедных, администратором и безплатным судье кантона, депутатом у короля, т. е. опять таки защитником, как в древности, только поставленный в другия условия, приуроченныя к новым обстоятельствам. Местный администратор, представитель в центре, вот его две главныя функции, и если обратиться в другия страны, то можно увидеть, что он исполняет то или другое или же обе функции вместе.

ГЛАВА IIІ.

Местныя обязанности, исполняемыя привилегированными лицами.—I. Примеры в Германии и Англии.—Привилегированныя лица не исполняют этих обязанностей во Франции.—II. Помещики.—Остатки феодальнаго духа.— Они не жестоки со своими крепостными, но не занимаются местным управлением.—Их разобщенность.—Мелочность и посредственность их благополучия.—Их расходы,—Они не в состоянии возстановить свой прежний престиж.—Чувства крестьян к их местности,—III. Помещики не живущие в своих владениях.—Колоссальность их состояния и их права.—Имея большия преимущества, они должны нести большия обязанности.—Причины их отсутствия.—Влияние этого отсутствия. — Апатия в провинциях. — Состояние их земель. — Они не творят милостыни. — Нищета их крестьян.—Требовательность их откупщиков.—Их долги.—Состояние их судов.—Влияние их права охоты. — Чувства крестьян к их местности.

I.

Разсмотрим сперва местное управление. У ворот Франции есть местности, где феодальная подвластность более тяжелая, чем во Франции, кажется более легкой, так как на другой чашке весов благодеяния перетягивают гири. В Мюнстере в 1809 году Беньо встречает владетельнаго епископа, город состоящий из монастырей и барских домов, где проживают несколько купцов, торгующих необходимыми товарами, очень небольшое число граждан, в окрестностях же рабы и крестьяне. Владетель удерживает для себя часть их производства, а после смерти часть их наследства; если же они уходят, их имущество переходит к нему. Его слуги наказываются, как простые мужики. Порка является обыкновенным наказанием не считая других более тяжких. Но никогда наказанному не приходила в голову мысль заявить протест или подать в суд, так как владетель, наказывающий их, как отец, в то же время защищает их как отец, помогает им в несчастии и заботится во время их, болезни; он дает им приют под старость, охраняет их вдов и радуется когда у них много детей; вследствие этого они не чувствуют себя ни несчастными, ни безпомощными; они знают, что в крайней или непредвиденной нужде он всегда поможет им.

В прусских штатах, в силу кодекса Фридриха Великаго, обязанности налагаемыя на феодальных подданных, были еще тяжелее, но вместе с тем были увеличены и обязанности феодальных властителей по отношению своих подданных. Без разрешения владельца крестьяне не смели продать свое поле, заложить его или культивировать иначе; они не смели также переменить свою профессию и вступить в брак. Если они покидали поместья, он мог преследовать их и привести обратно силою. Он имел право наблюдения над их частной жизнью и мог наказывать их за пьянство и леность. В юношеские годы они в продолжение нескольких лет были у него слугами, впоследствии же несли барщину, в некоторых местах три дня в неделю. Но по обычаю и по закону он должен следить за тем, чтобы они получали образование, помогать им в их нуждах, предоставлять им, насколько это в его средствах, рессурсы к жизни. Таким образом на него возложено управление, выгодами котораго он пользуется, и под тяжелой рукой, угнетающей и в то же время поддерживающей их, живет сравнительно благоденствующее население.

В Англии высшие классы достигают тех же результатов только другим путем. Там также страна платит еще десятую часть в пользу духовенства; сквайр, дворянин владеет более обширными землями, чем его сосед-француз, и фактически пользуется большей властью в своем кантоне. Но его крестьяне, поселенцы и фермеры не рабы и даже не вассалы; они свободны. Если он управляет, то лишь благодаря влиянию, а не приказанию. К нему относятся с уважением, как к собственнику и хозяину. Лорд, наместник, начальник милиции, администратор, судья, он полезен. В особенности потому, что от отца к сыну он здесь живет, родился в этом кантоне и находится в непрестанном общении с местным населением, благодаря своим делам, развлечениям, охоте, помощи бедным, благодаря своим фермерам, которых приглашает к своему столу, своим соседям, которых встречает в комитете или в vestry. Вот как поддерживается древняя иерархия: необходимо; чтобы она превратилась из военнаго кадра в кадр гражданский и нашла себе новое применение феодальному вождю.

II.

Когда поднимаешься несколько выше в нашу историю, то там и сям можно встретить подобных же дворян. Таков был герцог Сен-Симон, отец писателя, настоящий властелин Блэ, уважаемый самим королем. Таков был дед Мирабо, в своем замке Мирабо в Провансе, самый высокомерный, самый невозможный из всех людей, „требующий, чтобы офицеры, которых он представлял в свой полк, были приняты королем и министрами“, терпящий ревизоров только для формы, но героический, великодушный, преданный, отдающий свою пенсию шести капитанам, раненым под его командой, защищающий бедных, изгоняющий из своих земель прокуроров, намеревавшихся ввести там свою волокиту, „прирожденный защитник людей“, даже от министров и короля. Однажды охранители табачной монополии остановились у его кюрэ; Мирабо изгнал их и преследовал с таким остервенением, что они с трудом спасли свою жизнь. „Но не довольствуясь этим, он написал письмо, требуя отставки всех начальников, обещая, что в противном случае все служащие будут спущены в Рону или в море. Для его успокоения к нему приезжал сам директор монополии“. Видя, что его кантон не дает хорошаго урожая, а его работники ленятся, он собрал всех жителей: мужчин, женщин, детей и в отвратительную погоду вышел во главе их несмотря на свои двадцать семь ран, и шею, поддерживаемую серебряной пластинкой и заставил за плату работать их, распахивать землю, данную им в аренду на сто лет, воздвигать огромныя стены и усаживать оливами каменистую скалу. „Никто не смел ни под каким предлогом уклоняться от работ, если не был болен, и никто никогда не осмелился его обмануть“. Это последние пни древности, узловатые, дикие. Их можно было встретить еще в отдаленных кантонах, в Бретани, в Оверне, и я уверен, что при надобности их крестьяне пойдут за ними как из уважения, так и из страха. Сила сердца и плоти порождает и сильных наследников, а изобилие энергии, проявляющееся вначале в насилиях, переходит в благодеяние.

Менее независимая и менее строгая родительская власть остается если не в законе, то в нравах. В Бретани близ Трегюйэ и Ланниана, говорит уездный судья Мирабо, „весь главный штаб береговой охраны состоит из родовитых важных людей. Я не разу не видел, чтобы кто-нибудь из них вспылил на солдата крестьянина и в то же время со стороны последних всегда чувствовалось сыновнее уважение.. Это настоящий земной рай нравов, простота, истинное патриархальное величие: крестьяне, которые относятся к своим владельцам, как нежные сыновья к своему отцу, господа, которые говорят на своем грубом языке с крестьянами, улыбаясь в то же время,—здесь видна взаимная любовь между хозяевами и слугами.

Более к югу в Бокаже, в стране земледельческой, бездорожной, где дамы путешествуют верхом или в каретах, запряженных волами, где у господ нет фермеров, но двадцать пять или тридцать мелких поселенцев, первородство господ не угнетает низкорожденных. Можно жить вместе, когда живешь вместе с перваго дня рожденья до самой смерти, по семейному, с общими, интересами, с общими занятиями и удовольствиями, Так живут солдаты с их офицерами во время походов, в палатке и товарищеския отношения нисколько не вредят уважению. Помещик часто навещает их в их хижинах, разговаривает с ними об их делах, об уходе за скотом, принимает участие в их семейных радостях и горе, которыя отзываются так же и на нем. Он бывает на свадьбах у их детей и пьет с гостями. По воскресеньям на дворе замка устраиваются танцы.

Когда он охотится за волком или оленем, священник объявляет об этом с кафедры, крестьяне радостно собираются в означенное место, встречают помещика, который разставляет их по местам, и все до единаго соблюдают его приказания: вот солдаты и их командир. Позднее они сами выберут его в начальники национальной гвардии, в мэры общины, в вождя возстания и в 1792 году приходские стрелки пойдут во главе с ним против правительственных войск, подобно тому как теперь идут против волка.

Таковы последние остатки стараго феодальнаго духа, напоминающие вершины гор, поглощеннаго водной стихией континента. До Людовика XIV такое положение было по всей Франции. „Провинциальное дворянство прежних времен, говорит маркиз Мирабо, пило слишком долго, дремало в старинных креслах, ездило верхом на охоту, с самаго утра, собиралось в день Св. Губерта и расходилось только после Св. Мартина... Это дворянство вело веселую и добровольно грубую жизнь, дешево обходилось государству и давало ему больше обработкой своих полей, чем даем в настоящее время мы своими изысканиями... Все знают как велика была привычка и, так сказать, мания подносить подарки своим господам. В мое время эта привычка прекратилась почти повсюду... Помещики больше были ненужны своим крестьянам, поэтому они были забыты, точно так же, как забыли сами... Никто не признавал больше помещика на его земле, поэтому его все грабили. Повсюду, за исключением укромных уголков, взаимная любовь и союз двух классов исчез. Пастух отделился от стада и пастыри народа стали считаться паразитами.

Последуем за ними сначала в провинции. Здесь живет только мелкое дворянство и часть средняго; остальное в Париже. То же самое произошло и с духовенством: аббаты, епископы и архиепископы не живут в своих резиденциях, викарии и каноники находятся в больших городах; в деревнях остались только приоры и приходские священники; по обыкновению весь главный штаб духовенства и светскаго начальства находится в отсутствии, живущие же на местах исполняют второстепенныя или третьестепенныя функции.

Как живут они с крестьянами? Достоверно лишь одно, что чаще всего они не обращаются с ними ни жестоко, ни индифферентно. Отделенные от них рангом, они не отделены пространством; соседство же уже само по себе является связью между людьми. Я читал, но никогда не встречал в них деревенских тиранов, которых описывают декламаторы революции. Высокомерные в обращении с гражданами, они обыкновенно добродушно относятся к крестьянам.

„Если проехать по провинциям,—говорит один современный адвокат,—по тем местам, где живут помещики, то из ста вряд ли можно найти одного или двух, которые являются тиранами для своих подданных; все же остальные терпеливо делят общую нищету. Они ожидают сборщиков, вносят им налоги. Они укрощают и умеряют иногда слишком жестокия преследования откупщиков, управителей, дельцов“.

Одна англичанка, видевшая их в Провансе после революции, говорит, что их ненавидели в Эксе и очень любили в их поместьях. „В то время как перед первыми гражданами они проходили подняв высоко голову, придав своему лицу выражение пренебрежения, крестьянам они кланялись чрезвычайно вежливо“. Один из них раздает детям, женщинам, старикам своего владения лен и пряжу для занятия в холодное время года и в конце года выдает премию в сто фунтов за два лучших куска полотна. Во многих случаях крестьяне добровольно отдают его земли за покупную цену.

Вокруг Парижа, близ Ромэнвиля, после ужасной бури 1788 года, помещики щедрой рукой раздают милостыню: „Очень богатый человек немедленно жертвует сорок тысяч франков окружающим его несчастным“; во время холодной зимы в Альзасе, в Париже подают все: „перед каждым отелем известной семьи горит большой костер, куда день и ночь бедные приходят греться. В деле милостыни провинциальные монахи, являющиеся свидетелями общественнаго несчастия, остаются верными духу своего учреждения. При рождении дофина августинцы Монморильо на в Пуату заплатили из собственных средств подушную за девятнадцать бедных семей. В 1881 году в Провансе доминиканские монахи Сен-Максимэна давали пищу в своем округе, где ураган опустошил все виноградники и испортил оливковыя деревья. „Шартрские монахи в Париже раздают бедным 1 800 фунтов хлеба еженедельно. В продолжение зимы 1784 г. монашеские ордены увеличили милостыню; их сборщики раздавали вспоможение бедным жителям деревень и, чтобы удовлетворить этим чрезвычайным нуждам, многия общины должны были еще больше умерить свои потребностей“. Когда в конце 1789 года поднялся вопрос об их уничтожении, я встречаю в их пользу большое число заявлений написанных муниципальными чиновниками, нотабелями, массой жителей, ремесленников, крестьян и эти столбцы деревенских подписей постине красноречивы. Семьсот семей из Като-Камбрези подают прошение о сохранении почтенных монахов и аббатов, аббатства Сент-Андре, их отцов и благодетелей, питавших их во время градобития“. Жители Сен-Савена в Пиринеях „страдают со слезами жалости и горя при мысли, что будет уничтожено их аббатство бенедиктинских монахов, единственное благотворительное учреждение в их бедной стране. В Сьерке близ Теонвиля, „шартрский монастырь, пишут нотабели, является во всех отношениях Божией помощью для нас, так как является главным источником пропитания“ от 1.200 до 1.500 лиц, приходящих туда ежедневно. В этот год монахи роздали им из собственных запасов по шестнадцати фунтов зерна на дом“. Каноники Домьевра, в Лотарингии, кормят шестьдесят бедных два раза в неделю; „их следует оставить, говорит прошение, „из жалости и сострадания к бедному народу, нужда котораго превосходит всякое воображение; где нет монастырей и каноников, там бедные взывают к милосердию“. В Мутье-Сен-Жан, близ Семюра, в Бургундии, бенедиктинцы из Сен-Мора поддерживают всю деревню и кормили жителей целый год в своей трапезной. Близ Морлея, в Барроа, аббатство Овей, ордена Сито, всегда было для всех соседних деревень благотворительным учреждением. В Эрво-Пуату муниципальные чиновники, полковник национальной гвардии и большое число жителей просят сохранить каноников Св. Августина. „Их существование,—говорится в петиции,—положительно необходимо как для нашего города, так и для деревень, и их уничтожение явилось бы для нас неисправимой потерей“. Муниципалитет и постоянный совет Суасона пишут, что дом Св. Іоанна в Виноградниках „всегда спешил помочь общественному горю. Он во время безпорядков принимал безприютных граждан и давал им пропитание. Он нес все расходы по устройству выборов депутатов в национальное собрание. Он же в настоящее время дает помещение роте Армоньякскаго полка. Он всюду, где требуется самопожертвование“.

В двадцати местах заявляется, что монахи—отцы бедным. В Онежской епархии летом в 1789 году бернардинцы из Риньи „лишились всего имущества, помогая жителям соседних деревень: хлеб, зерно, деньги, все было отдано приблизительно двумъстам человек, которые в продолжение шести недель ежедневно приходили к их дверям... Займы, авансы у откупщиков, кредит у поставщиков дома, все было использовано лишь бы облегчить участь народа“.

Я опускаю много других не менее характерных черт; видно, что духовныя или светския особы не были простыми эгоистами, когда жили в своих имениях. Человек сочувствует несчастью, когда является очевидцем; для уменьшения впечатления нужно находиться в отсутствии; сердце сочувствует, когда горе народится перед глазами. Кроме того, дружба сопутствует симпатии; нельзя оставаться равнодушным при виде горя бедняка, с которым в продолжение двадцати лет здоровался мимоходом, котораго знаешь жизнь, который не представляется в воображений абстрактной единцей, статистической цифрой, но является страждущей душой. Тем более, что после выхода в свет сочинений Руссо и экономистов веяние гуманности, с каждым днем усиливающееся и превращающееся в универсальное, смягчило сердца. Отныне о бедных думают и даже считают честью думать о них. Стоит только прочесть тетради генеральных штатов, чтобы увидеть, что из Парижа филантропическое веяние распространилось до провинциальных замков и аббатств. Я убежден, что, за исключением затворников, охотников и пьяниц, увлеченных телесными упражнениями на путь чисто животной жизни, большинство помещиков походили, в стремлении или на деле, на дворян, которых выводил на сцену Мармонтель в своих нравственных сказках; мода требовала от них таких же поступков, а во Франции всегда следуют моде. В их характере нет ничего феодальнаго, это люди „чувствительные, кроткие, очень вежливые, довольно образованные, поклонники общих мест и которые возбуждаются легко, живо, охотно, подобное любезному резонеру маркизу Ферьер, депутату от Сомюра, в национальном собрании, автора сочинения „О деизме“, нравственнаго романа, благожелательных мемуаров; который больше всего удалился от стариннаго деспотическаго темперамента. Они охотно бы облегчили участь народа и сами обращаются с ним насколько возможно лучше. Если они приносят вред, то не потому, что они злы; зло происходит от их положения, но не от характера. В самом деле, их положение дает им права, но не дает обязанностей, запрещает им нести общественную службу, оказывать полезное влияние, т. е. все то, чем они могли бы оправдать свои преимущества и завоевать симпатии крестьян.

Но на этой почве центральное правительство заняло их место. Уже с давних пор они не могут бороться с интендантом и слишком безсильны, чтобы защитить свой приход. Двадцать дворян не могут собраться для обсуждения какого-либо вопроса без специальнаго разрешения короля. Если во Франш-Конте они собирались раз в год прослушать вместе мессу и пообедать, то лишь по терпимости, но даже и это невинное собрание происходило всегда в присутствии чиновника короля.

Отделенный от равных себе, дворянин был отделен также и от низшаго класса. Управление деревней не касалось его, он не наблюдал ни за внесением налогов, ни за составом милиции; ремонт церкви, собрание и председательствование в приходских советах, устройство дорог, учреждение благотворительных мастерских, все это дело интенданта или коммунальных чиновников, которых интендант назначает и над которыми имеет надзор. Таким образом дворянин совершенно не участвует в общественных делах. Если бы случайно он захотел оффициально вмещаться и стал бы говорить от имени общины, королевския канцелярии живо заставили бы его замолчать. Начиная с Людовика XIV, все законодательство, административная деятельность были направлены против помещиков, с целью отнять от них плодотворныя функции, оставив им лишь голое звание. Благодаря этому разногласию между обязанностью и званием, он, становясь безполезнее, начинал больше гордиться. Его самолюбие, не имея возможности быть удовлетворенным на широкой деятельности, обратилось на мелочи; отныне он добивается внешних знаков почтения, а не влияния, и стремится первенствовать, но не управлять^8). В самом деле, местное управление в руках жалких писак превратилось в рутинное бумажное дело и, понятно, не могло не казаться грязным для дворян. „Они оскорблялись собственным самолюбием, когда им предлагали отдаться этому делу. Устанавливать налоги, устраивать милиции, скреплять акты рабства—дело синдика“.

Дворянин упорствовал, уединялся в своем доме, предоставляя другим заниматься тем, чем он пренебрегал. Не стараясь защищать своих крестьян, так как с трудом мог защищать самого себя и свои привилегии, он стремился лишь к тому, чтобы уменьшить свои налоги, добиться исключения своих слуг из милиции, охранить свою особу, свое жилище, своих людей, свою охоту и свою рыбную ловлю от всеобщей узурпации, которая влагала в руки „монсеньора интенданта“ и господ субделегатов все блага и все права. Кроме того, нередко он беден, Бунллэ, говорит, что все старинныя фамилии, заключением двухсот или трехсот, разорены. В Руерге многие живут на доход, не превышающий пятидесяти и даже двадцати пяти луидоров. „В Лимузине, говорит один интендант, в начале века из нескольких тысяч человек нельзя насчитать пятнадцати, которые получали бы двадцать тысяч ливров ренты“. В Берри, около 1754 года, „три четверти умирают с голоду“. В Франш-Конте собрание, о котором мы говорили, являет комическое зрелище: „после мессы они отправляются к себе по домам, одни, пешком, другие на своих разбитых на ноги россинантах. В Бретани масса дворян находится на фермах, занимая всякия низкия должности. Некий Моранде поступил управляющим в имение. Некая семья владела лишь одной хижиной и о своем дворянстве могла удостоверить одним голубем; она жила совершенно по крестьянски и питалась сухарями. Другой дворянин, вдовец „проводит свои дни в пьянстве, живет со своими служанками и употребляет граматы своего дома на то, что покрывает ими горшки с маслом“. „Все рыцари Шатобрианы,—говорит отец,— были пьяницы и страстные охотники“. Сам он живет бедно и уныло, имея пять слуг, одну охотничью лошадь и две старых кобылы, „в замке, где когда-то проживало до ста дворян с их свитой“. Там и сям в мемуарах встречаются некоторыя из этих странных фигур, например, в Бургундии „охотники-дворяне, в гетрах, в окованных сапогах, со старой шпагой подмышкой, испитые, умирающие с голода, отказываются работать“; в другом месте: „Г-н де-Периньян, в кафтане, в рыжем парике, занимался постоянно починкой стен и пьянствовал с местным интендантом“; приходясь родственником кардиналу Флери, его возвели в перваго герцога Флерийскаго.

Все способствовало этому упадку: закон, нравы и прежде всего право старшинства. Учрежденное с тою целью, чтобы власть не подвергалась разделу, это право разоряет дворян с тех пор как они не имеют власти. „В Бретани,—говорит Шатобриан,— старшие дворяне брали себе две трети имущества, младшие же делили между собою одну треть отцовскаго наследства. Вследствие этого младшие младших доходили быстро до раздела одного голубя, одного кролика, одной утки и одной охотничьей собаки. Все состяние моего предка не превышало пяти тысяч ливров ренты, из которых, старший из его сыновей взял себе две трети—три тысячи триста ливров; для трех младших, осталась одна тысяча шестьсот шестьдесят ливров. Это уменьшающееся и уничтожающееся состояние они не умеют и не хотят увеличить путем торговли, промышленности : это унизило бы высоких и могущественных владельцев одного голубя или одного кролика,—чем более уменьшается их состояние, тем более привязываются они к своему имени.

Прибавьте к этому зимнее пребывание в городе, представление ко двору, расходы которые необходимо делать для удовлетворения тщеславия и для вращения в обществе, посещение губернаторов и интендантов: нужно быть немцем или англичанином, чтобы провести скучные, зимние месяцы в замке или на своей ферме. Поэтому они влезают в долги, нищают, продают по кускам свою землю: многие лишаются всего за исключением маленькаго дома и своих прав, ценза, права охоты и судопроизводства на территории, которая некогда принадлежала им. Живя этими правами, они, конечно, стараются утилизировать их даже тогда, когда эти права угнетают других и когда должник беден. Но как отказаться им от налога на зерно и вино, когда это вино и зерно является для них чуть не единственным пропитанием? Как освободить крестьян от налогов пятой части, когда это единственныя деньги, которыя они получают? Как им не быть требовательными, если они нуждаются?

Таким образом по отношению к крестьянину, они становятся в положение простых кредиторов; вот к чему сведен феодальный режим измененный монархией. Я вижу как вокруг замка симпатии понижаются, зарождается зависть и растет ненависть. Удаленный от дел, освобожденный от налогов, помещик делается одиноким, чуждым среди своих вассалов; его уничтоженная власть и сохраненныя привилегии ставят его в особенное положение. Когда он вмешивается в жизнь своих вассалов то только усиливает общественную нищету. На этой разоренной казной земле, он появляется для того чтобы отнять часть производства, то известное количество зерна, то столько-то бочек вина. Его голуби и его дичь поедают урожай. Молоть нужно непременно на его мельнице оставляя ему одну шестнадцатую помола. Поле проданное за шестьсот ливров, дает ему доход в сто ливров. Наследство брата поступает к брату только после того как он возьмет себе сумму равную годовому доходу. Двадцать других налогов, имевшие прежде общественную пользу, служат теперь только для его прокормления. Крестьянин, каким мы его видим теперь, жадный до наживы, привыкший все переносить и все делать чтобы съэкономить или заработать экю, начинает изподлобья бросать гневные взгляды на башенку, в которой хранятся архивы граматы, ненавистные пергаменты, в силу которых человек другого сорта, живущий насчет других, всеобщий кредитор и получающий плату за то, что ничего не делает, накладывает свою тяжелую руку на земли и на все другия производства. При первом случае недовольство прорвется наружу: башенку подожгут, а вместе с ней и замок.

III.

Еще более печальное зрелище представится нам, когда с земель, где проживают помещики, мы перейдем на земли на которых помещики не живут. Дворяне или получившие дворянство, духовные и светские, представляют собою привилегированных среди привилегированных и образуют аристократию в аристократии. В это число входят все могущественныя фамилии каково бы ни было их происхождение и древность рода. Благодаря своему обычному или частому пребыванию в центре, благодаря своим связям или взаимным посещениям, благодаря их нравам и их роскоши, а также их огромному значению, они образуют отдельную группу и именно они владеют самыми обширными землями первыми сюзеренствами, самыми широкими и самыми полными полномочиями. Придворное дворянство и высшее духовенство, они быть может представляют одну тысячную в каждом порядке и их незначительное число выставляет с большим рельефом колоссальность их преимуществ. Мы уже видели, что уделы принцев крови составляют седьмую часть территории; Неккер высчитывает в два миллиона земельный доход, получаемый обоими братьями короля. Владения герцогов Бульонскаго, д’Эгильонскаго и некоторых других занимают целыя мили и своей колоссальностью напоминают имения, которыми владеют герцог Сутерландский и герцог Бедфордский в настоящее время в Англии. Только от одних лесов и каналов герцог Орлеанский, еще до своего брака с женщиной столь же богатой как он, извлекал около миллиона ренты. Такое владение как Клермонтуа, принадлежавшее принцу Кондэ, имело сорок тысяч жителей: это размеры германскаго княжества; „кроме того все налоги, причитавшиеся с Клермонтуа, поступали в пользу его высочества, король не получал оттуда решительно ничего“.

Естественно, что власть и богатство идут вместе и чем больше приносит земля, тем более ея владелец походит на государя. Архиепископ Камбре, герцог Камбре, граф Камбрезис, имеет полную власть над страной, которая насчитывает семьдесят пять тысяч жителей; он избираем половину должностных лиц в Камбре и всю администрацию Като, он назначает аббатов в двух больших аббатствах; председательствует в провинциальных штатах, а также в постоянном бюро, которое учреждается на их место; одним словом на ряду с интендантом, он сохраняет первенствующее значение, имеет влияние почти такое же какое имеет в настоящее время в своей земле, какой-нибудь курфюрст, входящий в состав новой германской империи. Близ него в Гэно, аббат Сен-Амандский владеет семью восьмыми тирритории и получает с нея одну восьмую помещичьих доходов и десятину; кроме того он назначает прево и должностных лиц, так что, как говорят жалобы, „он составляет все государство или вернее представляет сам все государство“.

Я не кончил бы, если бы стал перечислять все большия владения. Возьмем только имущество прелатов и именно их наличныя деньги. В „Королевском Альманахе“ и в „Духовной Франции“ 1788 года, мы находим их доход; но истинный доход будет в половину больше для епископов, в два или три раза для аббатов и кроме того этот истинный доход надо удвоить, чтобы перевести его на современныя деньги. Сто тридцать один епископ и архиепископ имеют в общем пять миллионов шестьсот тысяч ливров с епископскаго дохода и миллион двести тысяч ливров в аббатствах, в среднем пятьдесят тысяч ливров на человека и это на бумаге, в действительности же не менее ста тысяч: поэтому в глазах современников, которым была известна правда, епископ представлялся „богатым господином имеющим сто тысяч ливров ренты“ [9]). Некоторыя важныя епископския места приносили великолепный доход. Сан приносит семьдесят тысяч ливров, Вердон — семьдесят четыре тысячи, Тур — восемьдесят две тысячи, Бове, Тулуза и Байэ — девяносто тысяч, Руан — сто тысяч, Ош, Мец, Альби—сто двадцать тысяч, Нарбонна— сто шестьдесят тысяч, Париж и Камбре двести тысяч, по оффициальным цифрам, которыя наверно сокращены на половину. Другия места менее хлебныя обставлены еще лучше. Представьте себе маленький провинциальный городок, который нередко не имеет в наше время даже мелкой супрефектуры, как например, Консеран, Мирпуа, Лавор, Рие, Лом бец, Сен Папуль, Комминж, Люсон, Сарла, Манд, Фрежюс, Лескар, Белле, Сен Мало, Трегие, Амброн, Сен-Клод, приблизительно в двести менее ста, а иногда менее пятидесяти приходов и за духовный надзор их прелат получает от двадцати пяти до семидесяти тысяч ливров, по оффициальным данным, от тридцати семи тысяч ливров, до ста пяти тысяч ливров в действительности, от семидесяти четырех тысяч до двухсот десяти тысяч ливров на наши деньги. Что касается аббатств, то я насчитал тридцать три аббатства, приносящих от двадцати пяти тысяч, до ста двадцати тысяч ливров аббату, двадцать семь, которыя приносят от двадцати тысяч до ста тысяч ливров каждой аббатиссе; взвесьте эти цифры Альманаха и подумайте что нужно удвоить их, чтобы получить цифру действительнаго дохода и учетверить, чтобы перевести на современныя деньги. Ясно, что при подобных доходах и феодальных правах полиции, юстиции, администрации, крупный духовный или светский владелец фактически является настоящим королем в своем округе, имеет большое сходство с прежним феодальным властителем, что его личныя преимущества придают ему общественный характер, что его высокий титул и огромные доходы обязывают его оказывать пропорциональныя этим доходам услуги и что даже при господстве интенданта он должен оказывать своим вассалам, своим крепостным и своим оброчным, помощь, свое заступничество и другия благодеяния.

Для этого необходимо было бы жить в своих владениях, а между тем, он чаще всего отсутствует. Приблизительно в продолжение полутораста лет некая всемогущая притягательная сила заставляет сеньоров покидать провинции, толкает их к столице, и волнение становится непреоборимым, так как оно есть результат двух самых великих и самых общих сил, которыя воздействуют на людей: это, во-первых, социальное положение, во-вторых, национальный характер. Нельзя безнаказанно лишать дерева его корней. Учрежденная, чтобы править, аристократия бросает землю, когда перестает управлять, а перестала она управлять с тех пор, как после долгих подходов почти вся юстиция, вся администрация, вся полиция, каждая подробность местнаго или общаго управления, всякая инициатива, сотрудничество или контроль в деле налогов, выборов, путей, общественных работ и благотворительности перешли в руки интенданта и субделегата под высшим управлением главнаго контролера и совета короля. Приказчики, люди „пера и законов“, разночинцы без общественнаго положения несут службу; оспаривать ее у них нет никакого средства. Даже несмотря на помощь королевской делегации, провинциальный губернатор, будь он наследственным и принцем крови, как Кондэ в Бургундии, должен стушеваться перед интендантом; у него нет действительной службы; его общественныя обязанности состоят в приемах и выездах. К тому же он дурно выполнил бы всякия другия: административная машина с ея тысячами колес, грязных и скрипучих, такая, как сделали ее Ришельё и Людовик XIV, может функционировать только благодаря рабочим, не мучающимся угрызениями совести и готовым сломить все во имя государства; с этим подлым народом невозможно соперничать. и он устраняется, оставляя дела на их руках. Праздный, униженный, что станет делать он теперь в своем поместье, где уже не повелевает более и где скучает? Он едет в город, чаще ко двору.

К тому же иначе нельзя сделать карьеры: чтобы добиться успеха, нужно стать придворным. Король требует этого, он хочет, чтобы вы были в его салоне для получения милостей, в противном случае при первой просьбе он ответит: „Кто это? Я никогда не вижу этого человека“. Отсутствие в его глазах не имеет извинения, даже когда оно бывает вследствие религиозных причин; ему предпочли Бога, значит дезертировали. Министры запрашивают интендантов, чтобы знать, „любят ли оставаться дома дворяне их провинции и не отказываются ли они от исполнения своих обязанностей у короля“. Вообразите себе величие подобнаго притяжения: губернаторства, командывания, епископския места, придворныя должности, пенсии, кредит, милости всякаго рода и всякой степени для себя и для своих—все, что государство с населением в двадцать или двадцать пять миллионов может предложить пылкому честолюбию, тщеславию и корыстолюбию, собрано там как в резервуаре. К нему спешат и из него черпают.

Тем более, что само место приятно и приноровлено к социальным чертам французскаго характера. Двор есть ничто иное как постоянный салон, где „свободен и легок доступ подданных к повелителю“ где они живут вместе с ним в коротком и частом общении, несмотря на почти безконечное различие ранга и власти, где монарх изображает из себя в совершенстве хозяина дома. В самом деле, нельзя было найти салона, ни столь хорошо содержимаго, ни столь приспособленнаго для развлечения гостей всякаго рода удовольствиями, красотою, достоинством, разнообразием украшения, выбором общества и интересом зрелища. Только в Версале можно показать себя, выдвинуться, развлекаться, вести беседы или болтать, там был центр новостей, жизни и дел, там были избранныя государства, судьи хорошаго тона, элегантности и вкуса. „Государь,—говорил г-н де-Вард Людовику XIV,—когда находишься вдали от вашего величества, то чувствуешь себя не только несчастным; но еще смешным“. В провинции остается только бедное и деревенское дворянство. Чтобы там жить, нужно быть отсталым, не иметь вкуса или быть изгнанником. Когда король отсылает какого-нибудь дворянина на свою землю, это считается самой жестокой опалой; к горести опалы присоединяется еще невыносимый гнет скуки. Самый красивый замок с чудным местоположением является отвратительной „пустыней“; там никого не увидишь, за исключением чудаков из мелкаго города и деревенских жителей. „Только изгнание,—говорит Артур Юнг,—принуждает французское дворянство делать то, что англичане исполняют добровольно: жить в своих владениях и улучшать их. Десятки раз Сен-Симон и другие историки двора повторяют, говоря, о какой-нибудь церемонии: „вся Франция была там“; в самом деле все что считается лучшим во Франции, присутствует там, и они узнают себя по этой отметке. Париж и двор становится обязательным местопребыванием всей аристократии. При подобном положении дел одни отъезды вызывают другие; чем более покидают провинцию, тем более становится она пустынной. „Нет в королевстве,—говорит маркиз де-Мирабо,—ни одной земли, хотя бы немного значительной, владелец которой не проживал бы в Париже, а следовательно не пренебрегал бы своими домами и своими замками“[10]). Богатые, светские люди имеют свои отели в столице, свои квартиры в Версале, свои дачи в окружности на двадцать льё; если изредка они посещают свои земли, то только для того, чтобы охотиться там. Полторы тысячи аббатов и приоров тратят свои церковные доходы, как будто получают их с какой-то далекой фермы. Две тысячи семьсот главных викариев и каноников ездяте друг к другу в гости и обедают вне дома. За исключением нескольких лиц строгаго образа жизни, сто тридцать один епископ только наездами бывают в своих епархиях; почти все дворяне, все люди общества, что они стали бы делать вдали от света, погребенные заживо в провинциальном городке? Представьте себе важнаго барина, некогда блестящаго и галантнаго аббата, а теперь епископа, владеющаго ста тысячами ливров ренты, который добровольно зарывает себя на целый год в какой-нибудь Манд Кондом или Коминдж. Разница стала слишком огромной между элегантной, разнообразной литературной жизнью центра и монотонной, энергичной положительной жизнью провинции. Вот почему важный барин, ушедший из первой, не может привыкнуть ко второй, он остается чуждым ей по крайней мере сердцем.

Мрачный вид представляет страна, в которой сердце перестало посылать кровь по артериям. Артур Юнг, путешествовавший по Франции от 1787 до 1789 гг., удивляется, находя там столь оживленный центр и совершенно мертвыя окрайны. Между Парижем и Версалем двойной ряд карет, едущих туда и обратно, тянется все пять лье, не прерываясь с утра до вечера^11). Зато какой контраст на других дорогах „Выехав из Парижа по Орлеанской дороге, говорит Артур Юнг, мы на протяжении десяти миль не встретили ни одного дилижанса, ничего кроме курьеров и незначительнаго количества почтовых повозок, не составлявших десятой части того, что можно встретить близ Лондона в продолжение часа“. На большой дороге близ Нарбонны, „на протяжении тридцати шести миль, говорит он, я повстречал только один кабриолет; полдюжины телег и несколько крестьянок, гнавших ослов“. Впрочем, близь Сен-Жирона он отмечает, что, сделав двести пятьдесят миль, он встретил в общем „два кабриолета и три жалких экипажа похожих на наши старыя почтовыя английския повозки в одну лошадь, и ни одного дворянина“. Повсюду в этой стране гостинницы отвратительныя; нанять там карету нет возможности, в то время как в Англии в самом захолустном городке в две или полторы тысячи душ имеются комфортабельные отели, и все средства сообщения; это доказывает, что во Франции „передвижение ничтожно“. Цивилизацию и довольство можно встретить лишь в очень больших городах“. В Нанте великолепный театральный зал, в два раза больше, чем зал Дрюри-Лэнскаго театра и в пять раз великолепнее. Великий Боже, воскликнул я мысленно, так к этому зрелищу ведут степи и пустыни, которыя я перерезал на протяжении трехсот миль! Одним скачком вы переноситесь из нищеты к расточительной роскоши. Деревня пустынна и, если какой-нибудь дворянин живет там, то лишь для того, чтобы прикопить денег, которыя он затем промотает в столице“.

„Одна почтовая карета, — говорит г-н де-Монлозье,—еженедельно отправлялась из главных городов провинции в Париж и не всегда все места были заняты. Вот характеристика делового движения. Имелась лишь одна газета, называемая „Gazette de France“, выходившая два раза в неделю: вот характеристика умственнаго движения. Парижские судьи, сосланные в Бурж в 1753 и 1754 году описывают этот Город так: „Город, в котором не с кем поговорить по душе о чем-либо разумном; дворяне, умирающие с голоду, чванящиеся своим происхождением, держащиеся вдали от коммерсантов и юристов и находящие странным, что дочь сборщика податей стала женой советника парижскаго парламента и выказывает претензии на ум и светскость; изумительно невежественные граждане единственная опора той летаргии, в которой обретаются умы большинства жителей; тщеславныя пустыя женщины, всецело отдавшияся моде и любовным интригам“; в этом, развращенном и пустом мире, среди этих разных Тибодье и Гарнэн, среди этих виконтов Сотен вилей и этих графинь Эскарбальяс, архиепископ, кардинал де-ла-Рошфуко, главный исповедник короля, владеющий четырьмя аббатствами, имеющий пятьсот тысяч ливров дохода, светский человеке, чаще всего, находится в отлучке из своей епархии, а если приезжает туда, го лишь для того, чтобы украшать свой сад и дворец; его с успехом можно уподобить золоченому павлину, залетевшему из птичника на задний двор, где пасутся гуси.

Само собой разумеется, что всякая политическая мысль отсутствует. „Невозможно себе представить,—говорит рукопись,—что либо более равнодушное к общественным делам“. Позднее жители высказывают ту же апатию к самым важным событиям, затрагивающим их по самому чувствительному месту. В Шато-Тьерри, 4-го июля 1789 г. не было ни одного кафэ, где можно было получить какой-нибудь журнал. Такой имелся только в Дижоне; в Мулэне, 7-го августа „в лучшем кафэ города, где стояло по крайней мере двадцать столов, мне также легко достали бы слона, как и газету“. Между Страсбургом и Безансоном нет совсем газет. В Безансоне имеются только „Gazette de-France“, за которую здравомыслящий человек не даст ни гроша в данный момент, и нумер „Courrier militaire“, вышедший две недели тому назад; прилично одетые люди говорят о событиях, происшедших две, три недели тому назад и их речи доказывают, что они ничего не знают о том что произошло сегодня“. В Клермонте „я пять раз обедал или ужинал за табль-д’отом в обществе двадцати или тридцати человек, среди которых были негоцианты, купцы, офицеры, и т. д., и хоть бы раз зашел разговор о. политике,—это в тот момент, когда все сердца, казалось, должны бы биться от политических ощущений; невежество и глупость этих людей невероятны. Не проходит недели, чтобы в их стране не произошло крупнаго события, которое анализируется и обсуждается даже слесарями в Ангилии“. Причина этой инертности выяснена; на вопрос, что они думают по тому или другому вопросу, все отвечают: „Мы провинциалы; нам приходится ждать, чтобы узнать, что делается в Париже“. Никогда не выступая в активной роли, они не умеют действовать, но благодаря инертности, их можно толкать. Провинция огромное стоячее болото, которое при ужасном наводнении может сразу выйти из берегов; виноваты ея инженеры, которые не позаботились об устройстве водоотводных каналов.

Такова тоска или, вернее, ничтожность провинциальной жизни, когда от нея бежали местные вожди, лишив ея своей симпатии и своей деятельности. Живое участие в провинциальной жизни принимали всего лишь трое или четверо крупных господ, практичных филантропов, руководствующихся примером английскаго дворянства, герцог д’Аркур, помогающий крестьянам в их тяжебных делах, герцог де-ла-Рошфуко—Лианкур, устроивший на своих владениях образцовую ферму и художественно-промышленную школу для детей неимущих военных, граф де-Бриень, тридцать деревень котораго придут в конвент требовать свободы. Другие же, побольшей части либералы, ограничиваются разсуждениями о народном благе и политической экономии. В самом деле, различие в образе жизни, разность интересов и идей столь велики, что между привилегированными классами и их крепостными точки соприкосновения чрезвычайно далеки и редки. Даже у де-ла-Рошфуко-Лианкура, когда Артур Юнг захотел узнать какия-то сведения, его направили к управляющему. „У дворянина на моей родине к обеду пригласили бы двух или трех фермеров, которые сидели бы за столом вместе с благородными дамами. Я не преувеличу, если скажу, что это случалось со мной сто раз в первых домах соединеннаго королевства. Между тем, во Франции, от Калэ до Байоны ничего подобнаго увидеть нельзя, за исключением разве такого случая, когда посетишь помещика много путешествовавшаго по Англии. Французскому дворянству и в голову не приходит заниматься земледелием или делать его темой для разговоров, за исключением чисто теоретических разсуждений, вроде того, как говорят о каком-нибудь ремесле или машине, которая не имеет ничего общаго с их ежедневными занятиями и привычками“. По традиции, моде и образу жизни, они не хотят быть никем иным, кроме светских людей; единственное их занятие состоит в беседе о пустяках и в охоте. Никогда руководители людей не презирали более искусства руководить людьми, искусства, состоящаго в том, чтобы идти по тому же пути, но впереди всех и руководить работой, принимая в ней участие.

Наш англичанин, очевидец и компетентный человек пишет еще: „У помещика, хотя бы получающаго миллионные доходы, вы можете быть уверены, что найдете землю в большом запущении. Земли принца Субиза и герцога Бульонскаго самыя обширныя во Франции и проезжая по ним, я видел только степи, пустыри, дикия, заброшенныя поля. Побывайте в их имениях и вы увидите, что их усадьбы стоят среди густых лесов населенных оленями, вепрями, волками“. „Крупные помещики, говорит другой современник [12], привлекаемые и удерживаемые в наших городах утехами роскоши, не имеют понятия о своих землях, зная лишь одно, — требовать уплаты денег от своих откупщиков, которыя им нужны для поддержания разорительнаго образа жизни. Каких улучшений можно ожидать от тех, которые отказываются даже от поддержания и исправления самаго необходимаго?“. Не оспоримым доказательством того, что их отсутствие есть причина зла, является резкое отличие владений аббата, находящагося в постоянной отлучке, от владений, принадлежащих монахам. „Опытный путешественник различит их сразу по состоянию посевов. Если он встречает поля, окруженныя заботливо рвами, хорошо возделанныя и покрытыя отличными всходами, эти поля,— говорит он,—принадлежат монахам. Почти всегда рядом с этими плодородными полями находится дурно обработанная полоса, представляющая полный контраст; между тем характер почвы совершенно одинаковый, так как это две части одного владения, но последняя часть принадлежит аббату“. „Аббатский надел,— говорит Лефранк де-Помпиньян,—-часто напоминает надел расточителя; монашеский же надел представляется наделом хорошаго хозяина, не пренебрегающаго никакими улучшениями“. Вследствие этого, „две трети“, которыми пользуется аббат, приносят ему менее, чем „треть“ предоставленная монахам.

Упадок земледелия вот еще одно из последствий отсутствия. Почти целая треть всей земли во Франции, заброшенная также как Ирландия, также мало возделывалась и также мало была продуктивна, как Ирландия в руках богатых absentees [13]), епископов, английских дворян и граждан.

Ничего не делая для земли, как могут они сделать что либо для людей? Несомненно, от времени до времени, в особенности когда арендныя деньги не поступали в срок, управляющий писал, извещал о нищете фермеров. Несомненно также, что за последния тридцать лет они хотят быть гуманными; они разсуждают между собою о правах человека; они стали бы страдать, видя бледное лицо голоднаго крестьянина. Но они этого не видят; могут ли они угадать это под неловкой и льстивой фразой их управляющаго? Потом, знают ли они, что такое голод? Кто между ними имеет деревенский опыт? и как могут они вообразить себе нужду бедняка? Они для этого слишком далеки от него, слишком чужды его жизни. Портрет нарисованный ими, чисто фантастический; никогда крестьянина не изображали более ложно; поэтому пробуждение будет ужасно. Это добрый деревенский житель, кроткий, покорный, признательный, простодушный и прямой, легко подчиняющийся, сочиненный по Руссо и идиллиям, которыя в этот момент разыгрываются во всех общественных театрах. Благодаря этому они забывают его; они читают письмо их управляющаго, затем светский вихрь снова подхватывает их и, вздохнув, из сожаления к бедным, они думают о том, что в этом году не получат своих доходов.

Это, конечно, не располагает к тому, чтобы творить милостыню. Таким образом, против отсутствующих, а не против местных помещиков поднимаются жалобы. „Церковныя богатства, говорится в одной тетради, служат лишь к удовлетворению страстей знатных лиц“. „Согласно канонам говорится в другой тетради, каждый получающий доход священник должен отдавать четверть своего дохода бедным; между тем в нашем приходе получают более двенадцати тысяч ливров дохода, бедным же не дается ничего, если не считать небольшой милостыни, раздаваемой кюрэ“. „Аббат де-Конш получает половину десятины и ничем не содействует облегчению прихода“. Дальше, „Экуйсский монастырь, пользущийся десятиною, нисколько не помогает бедным, а старается только увеличить свои доходы“. „По соседству с ним аббат Круа-Лефруа, получающий крупную десятину и аббат Берней, получающий пятьдесят семь тысяч ливров и не живущие в аббатстве, дают окружным кюрэ столь ничтожную сумму, что им едва хватает, чтобы не умереть с голода“. „В моем приходе,—говорит кюрэ Берри,—имеется шесть аббатств, начальники которых постоянно отсутствуют, получая в общем до девяти тысяч ливров дохода Я писал им самыя трогательныя письма во время постигшаго нас в прошлом несчастья; я получил только два луидора от одного, большинство же мне даже не ответило. С тем большим правом можно предполагать, что они не отказывались от получения налогов в обыкновенное время. Впрочем, эти налоги находятся на обязанности управителя, а хорошим управителем считается тот, кто присылает больше денег. Он не имеет права быть великодушным за счет своего господина, но зато нередко эксплоатирует в свою пользу крестьян своего господина. Напрасно мягкая рука хозяина старалась бы быть легче и нежнее, жестокая рука его наемщика угнетает крестьян всей своею тяжестью, и отеческая заботливость помещика уступает место требованиям приказчика.

Что происходит в имении, когда место приказчика Занимает откупщик или арендатор, которые за известную сумму купили у владельца право собирания налогов? В Майенском округе, а также, конечно, и во многих других, крупныя поместья основаны на этой системе, К тому же большое число налогов, как например, рыночный сбор, налог на стадо, монополия мельницы не могут быть осуществлены иначе; помещику необходимо лицо, которое за него вступало бы в разныя пререкания по поводу сбора. В таком случае вся требовательность и вся жадность откупщика, решившагося нажиться, падает на крестьян. „Это хищный волк, говорит Ренольдон, котораго пускают на землю, который выжимает все до последняго гроша, угнетает крестьян, доводит их до нищеты, заставляет дезертировать земледельцев, возбуждает отвращение к хозяину, который принужден переносить его требовательность“. Представьте себе, если можете, зло, которое может причинить подобный деревенский ростовщик, вооруженный такими огромными правами; это—феодальное имение, попавшее в руки Гарпагона или отца Грандэ. В самом деле, когда собирание налогов становится невозможным вследствие местных нужд, то почти всегда это дело переходит в руки откупщика: откупщик каноников, например, отнимает отцовское наследство у Жанны Мермэ, под предлогом, что она провела у своего мужа первую брачную ночь. Вряд ли можно найти подобное безсердечие даже в Ирландии в 1830 году на тех владениях, где главный откупщик передает младшим откупщикам а эти—еще меньшим, мелкаго крестьянина, находящагося внизу иерархической лестницы, который один несет на себе всю тяжесть лестницы.

Предположим, что, видя злоупотребление своим именем, владелец захотел бы вырвать из этих цепких рук управление своим владением; чаще всего он не был бы в состоянии исполнить это: он слишком задолжал и предоставил своим кредиторам часть своих земель и часть доходов. В продолжение целых веков высшее дворянство, благодаря своей роскоши, расточительности, беззаботности и ложному понятию о чести, смотрело на счетоводство, как на низкую, недостойную его звания работу. Оно гордится своим пренебрежением, оно называет это жить благородно. „Господин архиепископ,— говорил Людовик XVI Диллону,—говорят, что у вас есть долги и даже много“. „Государь,—ответил прелат, с иронией вельможи,—я справлюсь у моего управляющаго и буду иметь честь дать о них отчет вашему величеству“.

У маршала Субиза пятьсот тысяч ливров ренты, которые ему не хватают. Долги кардинала де-Рогана, графа д’Артуа известны всем; их миллионные доходы пропадали точно в пропасти. Принц де-Геменэ оказался несостоятельным на тридцать пять миллионов. Герцог Орлеанский, самый богатый помещик королевства, был должен к своей смерти семьдесят четыре миллиона. Когда нужно было заплатить кредиторам долги эмигрантов, то оказалось, что большинство крупных имений было заложено. Кто читал мемуары, знает, что в продолжение двухсот лет дворянам для покрытия дефицитов приходилось вступать в брак с дочерьми богатых коммерсантов или прибегать к благодеянию короля. Поэтому, по примеру самого короля, они старались сделать деньги изо всего, главным образом из мест, которыми располагали, и отказываясь от власти ради выгод, уничтожили последний клочек власти, оставшийся в их руках. Таким образом повсюду уважение к вождю было потеряно, и он приобрел отталкивающия черты характера. „Не только,—говорит один современник,— они не платят жалованье своим судебным чиновникам, но, что гораздо хуже, большинство в настоящее время продает эти должности“.

Несмотря на эдикт 1693 года, назначенные этим способом, судьи никогда не приносят присяги. „Что же просходит? Суд, слишком часто производимый недостойными людьми, превращается в денной грабеж и в отвратительную безнаказанность“.

Обыкновенно владетель, продавший должность, получает, кроме того, сотую, пятидесятую или десятую часть цены, когда эта должность переходит в другия руки; иногда, же он продает ее пожизненно. Такия должности создаются им нарочно для продажи. „Все сеньориальные суды, говорится в тетрадях, наводнены толпою чиновников всех родов, сеньориальными сержантами, верховыми стражниками, стражниками превотства, стражниками коннетабля. Нередко таких судов можно встретить до десяти в одном округе, который едва ли мог бы прокормить два таких суда, если бы они ограничивались одним исполнением своих обязанностей“. „Поэтому они в одно и то же время являются судьями, прокурорами, фискалами, приставами, нотариусами“, каждый в отдельном месте, каждый работает в нескольких имениях под разными званиями, причем все сговариваются между собой, как воры на ярмарке, собираясь в кабаке, чтобы там составлять жалобы и производить суд. Иногда в целях экономии владелец предоставляет звание судьи одному из откупщиков: „В Готмоне в Гено прокурором является слуга“. Чаще таким прокурором становится какой-нибудь доморощенный адвокат из соседняго городишки, получающий жалованье, которое не хватило бы ему и на неделю. Он возвращает свои деньги с крестьян. „Безнаказанность, говорит Ренольдон, царит больше всего в сеньориальных судах... Там не производят следствия даже по самым крупным преступлениям“; так как владетель боится израсходоваться на уголовный процесс, а его судьи и прокуроры боятся, что не получат ничего за судопроизводство. К тому же тюрьмой нередко является погреб замка; „из ста судов нет ни одного, у котораго тюрьма соответствовала бы уставу“; стража же его закрывает глаза или помогает заключенному. Вот почему „его земли превращаются в убежище всех негодяев кантона“. Страшный результат его безразличия, который скоро обрушится на него самого: завтра в клубе прокуроры, которых он умножил, потребуют его голову, и бандиты, которых он терпел, посадят ее на конец копья.

Остается еще один пункт, охота, где его власть не потеряла своего значения и права которой он защищает особенно самолюбиво. В древния времена, когда половина кантона состояла из лесов и густых зарослей, а другую половину опустошали дикие звери, у него была причина оставить за собой охоту; это входило в обязанности местнаго вождя. Он по наследству был воином, всегда был вооружен, всегда был готов выступить, как против вепрей и волков, так и против бродяг и разбойников. Теперь, когда от воина остались одно лишь звание и эполеты, он по традиции сохраняет свою привилегию и из службы устроил развлечение. Ему необходимо охотиться просто ради охоты. Это для него телесное упражнение и в то же время признак расы. Какой-нибудь Роган, Диллон, травят оленя, даже принадлежа к церкви, несмотря на эдикты и каноны . „Вы много охотитесь, господин епископ, говорил Людовик XV этому последнему; мне кое что известно. Как же хотите вы запрещать охоту вашим кюрэ, если сами подаете им пример?—Государь, у моих кюрэ охота—их личный недостаток, у меня же это недостаток предков“. Когда кастовое самолюбие встает на охрану какого-нибудь права, то делает это без всяких проявлений слабости. Поэтому их начальники охот, ловчие, лесники оберегают животных, как если бы они были люди, и преследуют людей, точно они звери. В судопроизводстве Пон и Эвека в 1889 году приводят четыре примера „совершенных убийств охранителями охоты г-жи А., г-жи Н., прелата и маршала Франции, разночинцев, застигнутых на месте преступления во время охоты или несших оружие. Все четверо убийц открыто пользуются безнаказанностью“. В Артуа один приход заявляет, что „на территории кастеляна дичь пожирает все посевы и что земледельцы будут принуждены перестать заниматься обработкой земли“. Недалеко оттуда, в Романкуре, в Беллоне „зайцы, кролики, куропатки совершенно поедают посевы, граф д’Уази не охотится сам и не разрешает охоты другим“. В двадцати деревнях, расположенных вокруг Уази, где граф охотится, он вытаптывает на полях молодые всходы. „Его сторожа, всегда вооруженные, убили нескольких лиц под предлогом охраны прав своего господина... Дичь, разлетающаяся из многих мест королевской охоты, поедает ежегодно надежду на урожай“. В Эврё „дичь пожрала все травы вплоть до порога домов... Из -за дичи гражданин не имеет даже права пойти в течение лета в поле и вырвать сорныя травы, которыя душат зерно и портят всходы... Сколько женщин осталось без мужей и детей без отцов из -за несчастнаго зайца или кролика!“. Сторожа Гуфернскаго леса в Нормандии „столь жестоки, что оскорбляют и убивают людей... Я знал фермеров, который, жалуясь на госпожу и требуя возмещения убытков понесенных от дичи, даром потеряли свое время, распрощались с жатвой и истратились на судебныя издержки... Олени и серны подходят к нашим домам даже днем“. В Домфронт ской жалобе говорится: „Жители, более чем десяти приходов, принуждены караулить поля по целым ночам впродолжение десяти месяцев в году, охраняя урожай“. Вот результат права охоты в провинции. Но наиболее печальное зрелище представляет Иль-де-Франс, где территория охоты гораздо обширнее. Один протокол удостоверяет, что в одном только приходе Во близ Мелана кролики соседняго имения истребили восемьсот десятин обработанной земли и уничтожили урожай двух тысяч четырех сот сетье т.е. годовое количество хлеба, потребляемое восемью стами душ. В Рошете стада серн и оленей втечение дня пожирают все на полях, а ночью приходят в маленькие сады жителей, где уничтожают овощи и ломают молодыя деревья. На территории охотничьей нет возможности разводить овощи иначе, как в садах, обнесенных высокими заборами. В Фарсе из пятисот персиковых деревьев, посаженных в винограднике, в который заходили олени, через три года осталось только двадцать. На всей территории Фонтэнебло общины, чтобы спасти свои виноградники, принуждены содержать людей, которые охраняют их с захода по всход солнца и с перваго мая до половины октября. В Шартрете дикие звери, перейдя через Сену, приходят в имение графини де-Ларошфуко и уничтожают все плантации тополей. Имение, оценивавшееся в две тысячи ливров стоит не более четырех сот ливров, после того как окрестности Версаля, стали территорией королевской охоты. Одним словом одиннадцать кавалерийских неприятельских полков, расположившихся в одиннадцати местах вокруг столицы и отправляясь ежедневно за фуражом, не могли бы причинить большаго вреда. Не следует поэтому удивляться, если народ оставлял земледелие. Близ Фонтэнебло и Мелона в Буа-ле-Руа три четверти территории превращаются в пустыри; почти все дома в Бролле, превращены в развалины; в Кутилле и в Шаппель-Раблэ, покинуто пять ферм; в Нарбонне брошено на произвол судьбы большое количество земли; в Вилье и в Дам -Мари, где были четыре больших фермы и большое количество отдельных земледельцев, восемьсот десятин остаются необработанными.

Странная вещь, по мере того как век становится мягче права охоты охраняются строже; смотрители охоты выказывают особое рвение, потому что работают на глазах и для „ удовольствия„ своего господина. В 1789 году устроено восемьсот ремизов в одном только кантоне Фонтэнебло и против желания населения. По уставу 1762 года каждому частному собственнику на протяжении территории, объявленной под охоту, запрещается возводить насвоей земле какия бы то ни было стены, ограды или рвы без особаго разрешения. В случаях разрешения владелец должен оставить в своей ограде широкое пустое пространство, удобное для проезда во время охоты. Он не имеет права носить при себе огнестрельное оружие или какой-нибудь снаряд, пригодный для охоты и не смеет также брать с собой собаку даже не пригодную для охоты, если только эта собака не идет на привязи или не имеет ошейника. Ему запрещается также косить свой луг или люцерну до Иванова дня и входить в свое собственное поле с 1-го мая по 24-ое июня, высаживаться на острова Сены, косить там траву, даже в том случае, если трава принадлежит ему и все это потому, что в это время куропатка высиживает птенцов и законодатель охраняет ее; даже о роженице не так заботятся; старые хроникеры сказали бы про него, как про Гильома Рефуса, что его чрево отечески заботится лишь о животных. Во Франции было четыреста квадратных лье, где дич мелкая и крупная являлась истинным тираном крестьянина. Вот что говорит Монлозье, в 1789 году: „Когда мне приходилось встречать стада оленей на моем пути, проводники постоянно кричали мне: „Вот дворянство!“ намекая этим на опустошения, производимыя этими животными на их землях“. Таким образом, в глазах своих подданных дворяне были дикими зверями.

Вот куда приводит привилегия без несения службы; обязанность защиты вырождается в право опустошения и гуманные и разсудительные люди действуют, сами того не предполагая, как люди негуманные и неразсудительные. Отделенные от народа они злоупотребляют им; номинальные вожди они разучились нести обязанности вождей активных; потеряв общественный характер они ничего не уступили из своих частных привилегий. Тем хуже для кантона и тем хуже для них самих. Тридцать или сорок браконьеров, которых они преследуют сегодня на своих землях, завтра пойдут против их замка во главе взбунтовавшейся толпы.

Отсутствие учителей, апатия провинций, дурное состояние земледелия, притеснение откупщиков, вероломство судей, жестокость закона об охоте, праздность, долги помещика, нищета, дикость и враждебность вассалов все это происходит от одной причины и приводит к одному результату. Когда господство превращается в синекуру, оно становится гнетущим, не оставаясь полезным и когда оно угнетает, не будучи полезным, его отбрасывают.

ГЛАВА IV

Обязанности, которыя должны нести привилегированныя лица.—I. Пример в Англии—Привилегированныя лица не исполняют этих обязанностей во Франции. — Влияние и налоги, которые остаются им.—Они приносят пользу только им.—II. Собрания духовенства. - Они служат только духовным интересам.—Духовенство не уплачивает налогов.- Ходатайства его агентов,—Его рвение против протестантов,—ІII. Влияние дворян,—Закон на их стороне.—Преимущество, даваемое им церковью.— Распределение епископств и аббатств.—Преимущество, получаемое ими от государства. — Административныя должности, синекуры, пенсии, награды,—Не принося пользы, оне становятся тяжелым бременем.—IV. Одиночество начальников.—Чувства подчиненных.—Провинциальное дворянство,—Приходские священники.—V. Король.—Он пользуется самой колоссальной привилегией,— Захватив всю власть, он принял на себя все обязанности.—Тяжесть этой задачи.—Он уклоняется от исполнения своих обязанностей или исполняет их неудовлетворительно.— Спокойствие его совести,—Франция— его имение.—Как он этим злоупотребляет.—Королевская власть—центр злоупотреблений.—VI. Скрытая дезорганизация Франции.

I.

Безполезные в кантоне, они могли бы быть полезными в центре и не принимая участия в местном управлении, они могли бы служить в главном. Так поступает лорд, баронет, сквайр даже в том случае, если он не представляет собой правосудие или не служит членом приходской коммиссии. Избранный депутатом в нижнюю палату или как наследственный член верхней палаты, он держит в своих руках шнурки от общественнаго кошелька и препятствует слишком часто черпать оттуда королю. Таков порядок в странах, где феодальные владетели, вместо того, чтоб допустить короля соединиться против них с общинами, соединились с общинами против короля. Чтобы лучше защищать собственные интересы, они защищали интересы других и перестав быть представителями себе подобных, стали представителями нации.

Ничего подобнаго не было во Франции. Генеральные штаты пришли в упадок, и король по истине мог считать себя единственным представителем страны. Подобно деревьям, заглушенным гигантским дубом, другие общественныя власти перестали развиваться; они, так сказать, образуют вокруг него круг кустарников и засохших стволов. Один из них, парламент, отпрыск, вышедший из дуба, иногда предполагает, будто у него есть собственный корень; но видно, что его сок заимствован, и он не может держаться сам собою и доставлять народу независимое убежище. Другия корпорации, как духовное собрание и провинциальные штаты, и четыре или пять провинций защищают еще порядок, но эта защита простирается только на порядок или на провинцию, и если она защищает частный интерес, то делает это обыкновенно в ущерб интересу общему.

II.

Разсмотрим самую жизненную и лучше всех пустившую корни, из этих корпораций, собрание духовенства. Каждыя пять лет оно собирается, а в промежутки два выбранных агента наблюдают интересы ордена. Созываемое правительством, руководимое им, допускаемое или прерываемое при надобности, всегда под рукой, употребляемое им для политических целей, собрание, тем не менее, остается убежищем для духовенства, представителем котораго оно является. Но оно является убежищем только для него и, защищаясь от казны, оно снимает бремя с своих плеч только для того, чтобы возложить большую тяжесть на плечи других. Мы уже видели как его дипломатия спасла привилегии духовенства, как оно откупилось от взносов налогов, как оно изменило свою подать в „добровольный дар“, как ежегодно оно употребляло это дар для уплаты долга, с каким тонким искусством удалось ему, не только ничего не вносить в казначейство, но еще извлекать ежегодно из казначейства около миллиона пятисот тысяч ливров; все это конечно хорошо для церкви; но тем хуже для народа.

Теперь пробегите ряд томов in-folio, в которых заключаются отчеты агентов —людей ловких, приготовляющихся этим путем к более высоким должностям в церкви, аббатов Буажелэна, Перигора, Барраме, Монтескиу; благодаря их ходатайствам перед судьями и советом, благодаря авторитету, который придается их искам, недовольством могущественнаго ордена, стоящаго позади их, много духовных дел было разрешено в положительном для духовенства смысле, многие феодальные налоги поддерживались для удовлетворения желания какого-нибудь настоятеля или епископа, много исков из публики было отвергнуто. В 1781 году, несмотря на постановление римскаго парламента, каноники Сен -Мало продолжали поддерживать монополию своей печи, к великому неудовольствию булочников, которые хотели печь у себя дома и населения, которое платило бы менее за хлеб испеченный у булочников. В 1773 году Генин, школьный учитель, смещенный епископом Лангрским и тщетно поддерживаемый жителями, принужден был уступить свое место преемнику, назначенному прелатом. В 1770 году Растель протестант, открыв общественную школу в Сен -Африк, подвергся преследованиям со стороны епископа и агентов духовенства; школа была закрыта, а учитель посажен в тюрьму.

Когда какая-нибудь корпорация держала в своих руках шнурки от кошелька, она всегда могла расчитывать на угождение, равнявшееся той сумме, которую она отпускала. Повелевающий тон короля, подчинённый вид духовенства в сущности не изменял дела; между ними всегда был торг: дающему дается; так, например, закон о протестантах появился взамен одного или двух миллионов присоединенных к добровольному дару. Точно также в XVII веке совершалось постепенное уничтожение Нантскаго эдикта, статьи за статьей. Когда духовенство начинает помогать государству, то государство превращается в палача. В продолжение всего ХVIII столетия церковь наблюдает за тем, чтобы подобныя операции продолжалась. В 1717 году в Ан дузе было застигнуто собрание из 74 лиц, мужчины были отправлены на галеры, а женщины в тюрьму. В 1724 году объявлено эдиктом, что все, которые будут присутствовать на собрании, а также все те, которые имеют какия либо прямыя или косвенныя сношения с протестантскими проповедниками, подвергаются конфискации имений и кроме того женщины будут обриты и заключены пожизненно в тюрьму, мужчины же на всю жизнь—на галеры. В 1746 и в 1746 году в Дофинэ двести семьдесят семь протестантов приговорены к галерам, а несколько женщин к наказанию кнутом. С 1744 по 1752 год на западе и на юге арестованы шестьсот протестантов, а восемьсот приговорены к различным наказаниям. В 1774 году у Нимскаго кальвиниста Ру были отняты два ребенка. До приближения революции в Лангедоке вешают священников и посылают драгун против конгрегаций, собирающихся в пустыне молиться Богу; там матери Гизо прострелили однажды юбки; по мнению провинциальных штатов в Лангедоке, „епископы, более чем где либо, земные владыки, всегда готовые послать драгун и обращать в истинную веру при помощи ружейных выстрелов“. В 1775 году архиепископ Ломений Бриенский, отличавшийся безверием, сказал однажды молодому королю: Вы относитесь одобрительно к системам преступной терпимости... Увенчайте дело, предпринятое Людовиком Великим. Вам предоставлено нанести последний удар кальвинизму в вашем государстве“. В 1780 году собрание духовенства заявляет, что „алтарь и трон одинаково окажутся в опасности, если ереси позволят разбить свои оковы“. Даже в 1789 году духовенство в своих тетрадях, соглашаясь терпеть присутствие в стране людей не католическаго вероисповедания, считает эдикт 1788 года слишком либеральным; требует, чтобы были исключены статьи, в которых протестантам разрешается публичное исповедание своего культа, и дозволяются смешанные браки; далее оно требует предварительной цензуры печатных произведений, учреждения духовнаго комитета для обсуждений этих произведений и унизительных наказаний авторов противорелигиозных книг; наконец оно требует себе права управления общественными школами и наблюдения за частными школами. В этой нетерпимости нет ничего страннаго. Каждая корпорация, как и отдельный человек, прежде всего думает о себе, если иногда корпорация жертвует какой-нибудь привилегией, то делает это лишь для того, чтобы упрочить свой союз с другими корпорациями. В таком случае, примером чему служит Англия, все эти привилегии зависят друг от друга и поддерживая одне другия составляют в общем общественныя свободы. Здесь же депутаты корпорации не уполномочены и не желают ничего уступать другим; интерес корпорации является для них единственным руководителем; они подчиняют ему интерес общественный и служат столь усердно, что готовы даже нанести ущерб обществу.

III.

Так работают корпорации, когда, вместо того, чтобы соединиться, оне действуют в одиночку. То же зрелище представляют касты и волости; их уединенность составляет их эгоизм. Снизу до самаго верха лестницы законныя или моральныя власти, которыя должны были бы представлять нацию, представляют лишь самих себя, и каждый из них извлекает свои выгоды, нарушая интересы нации. Не имея права собираться и ставить вопросы на голоса, дворянство имеет свое влияние и чтобы познакомиться с тем, как оно им пользуется, следует лишь прочесть эдикты и альманах. В силу устава маршала Сегюра, было возобновлено прежнее препятствие, лишавшее разночинцев получать военные чины, и с этих пор, чтобы стать капитаном, нужно доказать четыре поколения предков -дворян. Точно также в последнее время стало нужно быть дворянином, чтобы получить звание учителя фехтования и кроме того в тайне на будущее время решено, „что все духовныя имущества, от самаго скромнаго приорства до богатейших аббатств, будут предоставляться дворянству“.

Фактически значит, что все важныя места, как духовныя, так и светския предоставляются им; все духовныя и светския синекуры существуют только для них или для их родственников, знакомых и близких людей. Франция напоминает обширную конюшню, где породистыя лошади получают двойную и тройную порции, ничего не делая или неся только половинную службу, в то время как обыкновенныя лошади несут полную службу, получая половинную порцию, а нередко даже не получая и этого. Нужно еще заметить, что среди этих породистых лошадей находится привилегированный табун, который теснит себе подобных, жрет сколько может, жирный, блестящий, с гладкой шерстью, стоящий по брюхо в корме, не имея других занятий, кроме постоянных забот о своем довольстве. Это придворные, живущие у источника милостей, с детства упражняющиеся в попрошайничестве, постоянно следящие за благосклонностью и холодностью короля, для которых дворцовыя комнаты представляют вселенную, „одинаково равнодушные как к государственным, так и к своим делам, предоставляя управлять одними провинциальных интендантов, как предоставляют они управлять другими своим собственным управляющим“.

Посмотрим, как отзываются они на бюджете Известно, насколько велик бюджет церкви; я считаю, что они получают по крайней мере половину в свою пользу. Девятнадцать монастырей для благородных мужчин, двадцать пять монастырей для благородных женщин, двести шестьдесят мальтийских учреждений. Благодаря протекции, дворянами заняты все архиепископския места и все епископства, за исключением пяти. Из четырех главных аббатств и викариатств, они занимают три. Если из женских аббатств взять те, которыя приносят не менее двадцати тысяч ливров, то мы увидим, что аббатиссами в них являются дворянки. Чтобы доказать колоссальность милостей, приведу одну подробность: я насчитал девяносто три мужских аббатства, находящихся в руках духовников, капелланов, учителей или лекторов короля, королевы, принцев и принцесс; один из них, аббат Вермондский, получает восемьдесят тысяч ливров дохода. Говоря короче, тысяча пятьсот духовных синекур являются ходячей монетой вельмож, которыя то превращаются в золотой дождь, падающий на кого-нибудь из их близких, то хранящийся в широких резервуарах и поддерживающий блеск их положения.

Кроме того, по обычаю давать больше тому, кто имеет больше, самые богатые прелаты обладают сверх своих епископских доходов, богатейшими аббатствами. Согласно альманаха, Аржантре, епископ Сеецкий, имеет 34.000 ливров дополнительной ренты; де-Сюфрэн, епископ Систеронский, 36.000; де-Жирак, епископ Реннский, 40.000; де-Бурдейль, епископ Суассонский, 42.000; д’Агу де-Бонваль, епископ Памьерский, 45.000; де-Марбеф, епископ Отонский, 50.000; де Роган, епископ Страсбургский, 60.000; де-Сисэ, архиепископ Бордосский, 63.000; де-Люин, архиепископ Санский, 82.000; де-Берни, архиепископ Альбийский, 100.000; де-Бриен, архиепископ Тулузский, 106.000; де-Диллон, архиепископ Нарбонский, 120.000; де-Ла-Рошфуко, архиепископ Руанский, 130.000; т. е. вдвойне а иногда втройне более показанных сумм и вчетверо, а иногда и более, если перевести на современныя деньги. Де-Роган извлекал из своих аббатств не 60.000 ливров, а 400.000 и Бриен самый могущественный из всех после Рогана, 24-го августа 1788 года, покидая министерство, послал взять „из казначейства 20.000 ливров жалованья за свой месяц, который еще не истек; точность тем более замечательная, что не считая оклада и 6.000 ливров пенсии, он имел 678.000 ливров ренты и что еще недавно за срубленный в одном из его аббатств лес, он получил миллион“.

Перейдем к бюджету светскому; там тоже синекуры преобладают и почти все принадлежат дворянству. К этому роду относятся, в провинциях тридцать семь больших главных управлений, семь малых, шестьдесят шесть генеральных наместничеств, четыреста семь особых управлений, тринадцать управлений королевскими домами и большое число других, все эти места, не требующия никаких занятий, все в руках дворян, все доходныя не только потому, что каждому месту присвоен оклад, но также вследствие других доходов. Здесь еще раз дворянство позволило отнять у себя власть, деятельность, полезность, получив взамен титул, блеск и деньги. Управляет всем интендант; „губернатор же не может исполнять никаких функций без особаго письменнаго разрешения“; он там только для того, чтобы давать обед, но и для этого ему нужно разрешение, „разрешение отправиться проживать в свое губернаторство“. Но место доходно: генерал-губернаторство Берри приносит 35.000 ливров ренты, Гвианы 120.000; Лангедока 160.000; маленькое особое управление, как например, Гаврское, приносит 35.000 ливров, кроме разных побочных; незначительное наместничество в Руссильоне, от 13.000 до 14.000 ливров, особое управление от 12.000 до 18.000 ливров и заметьте, что в одном Иль-де-Франсе их насчитывается до тридцати четырех: в Вервене, Санлисе, Ме лоне, Фонтэнебло, Гурдане, Сане, Лимуре, Этане, Дре, Гудане и других столь же незначительных и мирных городах; главный штаб Валуа перестал служить с эпохи Ришелье, но казна продолжает платить ему.

Поглядите на эти синекуры только в одной провинции, в Лангедоке, где, казалось бы, общественныя деньги должны охраняться лучше. Там находятся три младших военачальников, в Турноне, Алэ и Монпелье, „каждый из них получает 16.000 ливров, несмотря на то, что у них нет никаких обязанностей, так как эти должности были учреждены в эпоху смут и религиозных войн, для борьбы с протестантами“. Двенадцать наместников короля безполезны в одинаковой с ними степени, точно так же как и три главных наместника: каждый из них „получает приличествующее его званию жалованье и каждые три года награду в 30.000 ливров за услуги, оказанныя этой провинции, которыя однако нужно отнести в область химер“, так как ни один из них не проживает на месте своего служения и если ему платят, то только потому, что он имеет поддержку при дворе. „Таким образом, граф де-Караман, имеющий более 600.000 ливров ренты, как собственник Лангедокскаго канала, получает 30.000 ливров каждые три года, без всякаго законнаго основания, независимо от частых и богатых подарков, которые делает ему провинция за починку канала”. Провинция дает также военачальнику, графу де-Перигору награду в 12.000 ливров сверх жалованья и его жене другую награду в 12.000 ливров, когда она впервые оказала честь штатам своим присутствием. Провинция платит кроме этого за содержание телохранителей, которые в количестве восьмидесяти человек служат вовремя краткаго пребывания в штатах военачальника и которые вместе с их капитаном обходятся в год в 15.000 ливров. Она платит также губернатору за содержание восьмидесяти или ста телохранителей „из которых каждый получает 300 или 400 ливров, кроме массы разных привилегий и которые не несут никаких обязанностей, так как губернатор никогда туда не заглядывает“; на этих бездельников расходуется до 24.000 ливров, кроме 5.000 — 6.000 ливров расходуемых на их капитана и к этому нужно еще присоединить 7.500 на секретарей губернатора, кроме 60.000 ливров жалования самому губернатору. Я вижу повсюду второстепенных бездельников, укрывающихся в тени бездельников главных и почерпающих средства в общественном кошельке, который является общей кормилицей. Весь этот мир обильно пьет и ест и проводит время в пустых церемониях: таково его главное занятие и он добросовестно его исполняет. Заседания штатов длятся около шести недель, во время которых интендант расходует 25.000 ливров на обеды и приемы.

Столь же доходны и столь же безполезны придворныя должности, домашния синекуры, доходы которых далеко превосходят оклады. Я насчитал одних служащих у стола 295 человек, не считая лакеев, причем первый дворецкий получает 84.000 ливров в год деньгами и пищею, не считая жалования и парадных ливрей, на изготовление которых он получает деньги Первыя горничныя королевы, записанныя в альманахе по 150 ливров и получающия 12.000 франков, в действительности получают до 50.000 франков, вследствие перепродажи свечей, горевших днем; Висар, секретарь дворцовой концелярии и месту котораго оффициально присвоено 900 ливров вознаграждения в год, признается, что оно приносить ему 200.000. Начальник охот в Фонтэнебло продает в свою пользу каждый год на 20.000 франков, кроликов.» Во-время каждаго путешествия в загородные дворцы короля прислуживающия дамы, подавая счета произведенных расходов при переезде, наживают 80%; говорят, что кофе с молоком, и хлебом, для каждой из этих дам, обходится в год 2.000 франков, в такой же пропорции и остальные расходы“.

„М-м де-Тайлар сумела скопить 115.000 ливров ренты занимая место гувернантки королевских детей, потому что за каждаго новаго ребенка ей увеличивали жалованье на 35.000 ливров“. Герцог Пантьеврский, занимая должность генерал -адмирала, получал со всех судов, „входивших в гавани и в устья Франции“ якорный налог, годовая сумма котораго достигала 91.484 франка. М-м де-Ламбаль, главная управительница, оффициально получающая 6.000 франков, в действительности получает 150.000. После одного праздника, с потешными огнями, герцог Жеврский выручает 50.000 экю за остатки и уголь, которые принадлежат ему, в силу занимаемой им должности.

Крупные дворовые чиновники, управляющие королевскими дворцами, начальники охотничьих округов, камергеры, шталмейстеры, камер-юнкеры, пажи, гувернеры, духовники, капеланы, фрейлины, служанки, припивалки короля, королевы, брата короля, сестры короля, графа д’Артуа, графини д’Артуа, принцессы Елизаветы, в каждом дворце имеются сотни должностей с присвоенным окладом и побочными доходами без всяких обязанностей, учрежденных единственно ради декорации. „М-м де-ла-Борд недавно назначена постельничьей королевы с 12.000 франков жалованья из сумм короля; неизвестно, какия обязанности сопряжены с этим званием, несуществовавшим со времен Анны Австрийской“. Старший сын г-на де-Машо назначен управляющим классами, это одна из так называемых милостивых должностей: он получает 18.000 ливров дохода за то, чтобы подписать два раза в год свою фамилию“. Таково же место главнаго секретаря швейцарцев, приносящее 30.000 ливров дохода на которое назначен аббат Бартелемй; таково же место главнаго секретаря драгун, с жалованьем 20.000 ливров в год, занимаемое поочереди Нантолем Бернаром и Ложаном—двумя маленькими поэтами.

Было бы проще давать деньги без мест, но и в этом нет недостатка; читая мемуары, казначейство представляется добычей разрываемой на части. Окружая короля, придворные заставляют его сострадать их несчастьям. Они его близкие, гости его салона, люди одинаковой с ним расы, его природные клиенты, единственные, с которыми он беседует и так как ему нужно видеть их довольными, то ему приходится помогать им. Он должен способствовать к составлению приданаго их детей, потому что расписывается в брачном контракте; он должен обогащать их самих, потому что их роскошь служит украшением его двора. Дворянство, служа украшением трона, обязывает владетеля трона позолачивать его насколько возможно чаще. Приведенныя некоторыя выше цифры и анекдоты, взятые из тысячи, обладают редким красноречием.

„Принц де-Понс имел 25.000 ливров пенсии от короля, к которым его величество пожелал прибавит 6.000 для м-ль де-Марсан, его дочери, монахини в Ремирмоне. Семья изложила перед королем дурное положение дел принца де-Понса и его величество соблаговолил разрешить принцу Камиллу, его сыну 15.000 ливров пенсии, освободившейся за смертью его отца и 5.000 ливров прибавки к пенсии м-ль де-Марсан“.

Г-н де-Конфлан вступает в брак с м-ль Портейл: „Из симпатии к этому браку, король соблаговолил, чтобы из 10.000 ливров пенсии г-жи Портейл 6.000 перешло бы г-ну Конфлан, после смерти г-жи Портейл“.

Г-н де-Сешель, министр выходящий в отставку, „имел 12.000 ливров пенсии, которую король сохранил ему; кроме того он имеет еще 20.000 ливров пенсии в качестве министра и король прибавляет к этому еще 40.000 ливров в год“.

Иногда причины милости поразительны. Нужно, например, утешить чем-нибудь г-на Руйле за то, что он не принимал участия в венском трактате; ради этого „его племяннице м-м де-Кастеллан назначают 6.000 ливров пенсии, а его дочери 10.000“. Г-н Пвизье получает приблизительно 76.000 или 77.000 ливров ренты от короля; правда, это довольно значительная сумма, но доход не всегда верный, потому что он получается с виноградников“ „Только что назначили пенсию в 10.000 ливров маркизе де-Лэд, потому что она не понравилась супруге инфанта и должна удалиться от двора“.

Самые могущественные протягивают руку и берут. „Высчитано, что на прошлой неделе, придворным дамам назначено 120.000 ливров пенсии, в то время как офицеры не получали никакой пенсии впродолжение двух лет: 8.000 ливров назначено герцогине де-Шеврез, муж которой имел от 400.000 до 500.000 ливров дохода; 12.000 ливров г-же де-Люинь, чтобы она не была ревнива, 10.000 герцогине де-Бранкас, матери предыдущей и т. д.“. Во главе этих кровопийцев стоят принцы крови. „Король назначил миллион пятьсот тысяч ливров принцу де-Конти, для уплаты его долгов, из которых один миллион выдан под предлогом вознаграждения за несправедливость, совершенную по отношению к нему, вследствие продажи Оранжа и 500.000 ливров в награду“. „Герцог Орлеанский имел перед тем 50.000 экю пенсии, ожидая наследства от своего отца. Сделавшись богатым после смерти отца и получая более трех миллионов дохода, он отказался от пенсии. Но представив затем доказательства, что его расходы превышают доходы, эти 50.000 были возвращены ему королем“.

Двадцать лет спустя, в 1780 году, когда Людовик XVI, желая облегчить казначейство, подписывает „великую реформу стола“, сестрам короля назначается 800.000 ливров на их стол; вот во что обходятся народу сокращенные обеды трех старых дам. Для двух братьев короля назначается 8.300.000 ливров, кроме 2.000.000 дохода с уделов; для дофина, принцессы Елизаветы и принцесс 3.500.000 ливров; для королевы четыре миллиона: это указывается в счете Неккера в 1784 году. Присоедините к этому получаемые из рук в руки: 200.000 франков г-ну де-Сартину, для уплаты его долгов, 200 000 г-ну Ламуаньену, хранителю печатей, 600.000 франков г-ну Мироменилю на расходы по заведению, 166.000 вдове г-на де-Морепа, 500.000 принцу де-Сальен, 1.200.000 герцогу Полиньяку за заложенное графство Фенетранж, 754.337—сестрам короля на уплату за Бельвю. „Г-н де-Калонн, называемый Ожеар, компетентный свидетель, говорит, что из стамиллионнаго займа четверть не попало в казначейство, так как деньги были разворованы придворными; графу д’Артуа было дано 56.000.000, брат короля имеет 25.000.000; принцу де-Кондэ, взамен ренты в 300.000 ливров, дано было единовременно 12.000.000. Не следует забывать, что все эти подарки, пенсии и жалованья нужно удвоить, чтобы перевести на современныя деньги. Таково занятие вельмож, окруающих центральную власть: вместо того, чтобы явиться представителями народа, они сочли за лучшее стать фаворитами государя и стригут стадо, которое должны бы охранять.

IV.

В конце концов стриженое стадо узнает, что сделали из его шерсти. „Рано или поздно, говорит парламент от 1764 г., народ узнает, что остатки наших финансов расточаются по-прежнему на незаслуженные подарки, на усиленныя и умноженныя пенсии, на приданыя и безполезныя жалованья“. Рано или поздно он оттолкнет „эти жадныя руки, всегда протягивающияся и никогда недовольныя, этих ненасытных людей, которые, повидимому, рождены только для того, чтобы все брать и ничего не иметь, людей без жалости и без стыда“. В этот день стригущие окажутся одни, так как аристократия, думающая лишь о себе, превратилась в особую касту. Забыв про народ, она пренебрегает своими подчиненными; отделившись от нации, она отделилась от своей свиты. Это главный штаб в отпуску, который важничает и нисколько не заботится о своих унтер-офицерах; придет день битвы, никто не пойдет за ним, вождей будут искать в другом месте. Такова отчужденность придворных сеньоров и прелатов от мелкаго дворянства и низшаго духовенства; они захватили себе жирный кусок и не дают ничего или почти ничего людям, не принадлежащим к их миру. Против них впродолжение целаго века поднимается ропот и постепенно превращается в крик, в котором старый и новый дух и философския идеи звучат в униссон. „Я вижу,—говорит судья Мирабо, что дворянство дичает и теряется. Это простирается на всех детей кровопийц, на выскочек финансоваго мира, введенных Помпадур , которая сама вышла из этой грязи. Часть одичает на службе при дворе, другая смешается с писарской командой, которая превращает в чернила кровь подданных короля, еще другая погибнет задушенная судейскими чиновниками“: и все это выскочки старой или новой расе составляют банду, которая и есть двор. „Двор, — восклицает Держансон, в этом слове все зло. Двор превратился в сенат нации. Самый незначительный слуга Версаля, является сенатором Горничныя принимали участие в управлении государством и если не распоряжаются, то во всяком случае препятствуют появлению уставов и законов, веследствие чего в стране нет более ни законов, ни повелений , ни повелителей... При Генрихе IV придворные жили, каждый в своем доме, они не были вовлечены в разорительныя издержки, чтобы находиться при дворе; поэтому им и не нужно было тех милостей, как в настоящее время... Двор— могила нации“. Большое число офицеров из дворян, видя, что высшия должности предоставляются только придворным покидают службу и недовольные возвращаются на свои земли. Другие не покидавшие своих владений, питают праздностью и скукой их неудовлетворенное самолюбие. В 1789 году,—говорит маркиз де-Феррейр,—большинство „так утомилось двором и министрами, что почти стали демократами“. По крайней мере „они хотят вырвать правительство у министерской олигархии, в руках которой оно сосредоточено“. Не нужно вельмож на места депутатов; они их оттесняют назад, говоря, что они не защищают интересов дворянства“; сами они в своих тетрадях настаивают, чтобы не было больше придворнаго дворянства.

Те же самыя чувства питает и низшее духовенство, так как оно исключено от занятия высоких должностей, ни только потому, что оно низшее, но еще и потому, что представители его— разночинцы. Уже в 1766 году, маркиз Мирабо писал: „большинство духовенства сочло бы для себя оскорблением, если бы кому-нибудь предложили занять место деревенскаго священника. Доходы и награды предназначаются для аббатов и для многисленных настоятелей монастырей. Истинные же пастыри душ, служители церкви, едва могут существовать“. Первый класс, „вышедший из дворянства и высшей буржуазии ничего не имеет кроме претензий. Другой должен исполнять лишь свои обязанности без всякой надежды на какой либо доход... Он набирается из нижних слоев гражданскаго общества и паразиты, обирающие этих работников, приводят их в еще более бедственное положение“. „Я сожалею,—говорит Вольтер,—о судьбе деревенскаго священника, принужденнаго оспаривать каждую меру зерна у своего прихожанина, возбуждать против него судебное преследование, требовать от него десятину гороха, проводить свою жалкую жизнь в постоянных раздорах... Еще более мне жаль священника, получающаго часть от монахов, которые осмеливаются давать жалованье в 40 дукатов, чтобы целый год ходить за две, за три мили от своего дома, днем, ночью, в солнце, дождь и снег, исправлять самыя трудныя и неприятныя обязанности“.

Впродолжение тридцати лет старались обезпечить и увеличить вознаграждение священникам; сперва им увеличили оклады до 500 ливров (1768) затем 700 ливров (1785) викарию 200 ливров (1768), затем 250 ливров 1778) и наконец 350 ливров (1785). При умеренном образе жизни при существовавших в то время ценах, человек мог просуществовать на эти деньги. Но он жил среди бедных, которым обязан был оказывать помощь и он питал в своем сердце тайную горечь против празднаго богача, который с полными карманами посылал его с пустыми карманами исполнять дело милосердия. В Сэн-Пьере де-Баржувиле, в Тулузене епископ тулузский берет половину десятины и раздает в год восемь ливров милостыни; в Бретксе настоятель Иль-Журдена получающий половину десятины и три четверти других налогов раздает десять ливров; в Круа-Фальгард, бенедиктинцы, которым принадлежит половина десятины, дают десять ливров в год. В Сен-Круа де-Берней в Нормандии не живущий на месте аббат получающий 57.000 ливров, платит кюрэ 1.050 ливров, у котораго нет пресвитера и в приходе котораго насчитывается 4.000 причастников. В Сэн-Обене Сюр-Гайлон, аббат, получающий крупную десятину, дает 350 ливров викарию, который принужден ходить в деревню и выпрашивать себе зерна, хлеба, яблок. В Плесси-Ребер, „причетник не имея никаких средств к жизни, принужден ходить просить обеда у соседних кюрэ“. В Артуа где нередко десятина достигает семи с половиной и восьми процентов производства земли, число кюрэ чрезвычайно невелико церковь их приходит в разрушение, а получающий доходы ничего не дает бедным. „В Сэн-Лоране, в Нормандии, приход священнический приносит не более 400 ливров, причем кюрэ должен давать милостыню населению состоящему из 500 душ, три четверти котораго нищие“.

Так как ремонтирование церкви и священническаго дома лежит на обязанности помещика или аббата, нередко находящихся в отсутствии, то случается, что священник не знает, где ему служить обедню и где он должен жить. „Я прибыл, говорит туренский священник, в июне месяце 1788 года... Священнический дом походил на омерзительное подземелье, если бы он не был открыт всем ветрам“: внизу две квадратныя комнаты без дверей и окон, вышиною в четыре с половиной фута, треья вышиною в шесть футов, квадратная служащая залом, кухней, пекарней и водохранилищем; наверху три таких же комнаты, „повсюду видны трещины, гниль, разрушение, нет ни дверей, ни окон, которыя бы закрывались“, и в 1790 году жилище не было исправлено.

Посмотрите в виде контраста на роскошь прелатов, у которых полмиллиона дохода, на пышность их дворцов на охотничьи выезды г-на Диллона, епископа Эврескаго, на обитыя атласом исповедальни г-на Барраля, епископа Труаскаго, на безчисленные массивные серебряные приборы г-на де-Рогана, епископа Страсбургскаго. Такова судьба священников, состоящих на жалованьи у монастырей, получающих каких-нибудь 400 — 500 ливров. Из этой жалкой суммы они еще должны выплачивать добровольный дар. В Клермонтской епархии кюрэ обложены сбором в 60, 80, 100, 120 ливров и более; викарии, зарабатывающие хлеб в поте лица, платят 22 ливра“. Наоборот, прелаты платят очень немного и „есть обычай преподносить епископам росписку о взносе их налога в виде подарка на новый год“. Для священников нет выхода. За исключением двух или трех епископств, все высшия церковныя должности предоставлены дворянству; „чтобы быть теперь епископом, говорит один из них, нужно быть дворянином“. Они подобно сержантам в армии лишены какой бы то ни было надежды стать когда либо офицерами. Нередко поэтому гнев прорывается у них наружу. „Мы—несчастные кюрэ; мы, имеющие огромные приходы, подобно, например, моему, который углубляется на два лье в леса; мы, судьба которых заставляет вопиять даже камни наших жалкихь жилищ, мы поддерживаем прелатов, которые нередко ведут тяжбу с бедным кюрэ, срезавшим в его лесах палку, единственную опору во время его длинных путешествий“.

При их проезде бедный человек принужден бросаться наугад в сторону, оберегая свои ноги от лошадей, от колес, а иногда и от кнута грубаго кучера, затем, обрызганный грязью с палкой и шляпой в руках, униженно и быстро поклониться раз золоченой карете, в которой иерарх возлежит на шерсти стада, пасомаго бедным кюрэ“. Все письмо похоже на долгий крик бешенства; в таком положении и с такими чувствами низшее духовенство не должно смотреть на своих вождей иначе, как смотрело на своих провинциальное дворянство. Оно не изберет „представителями тех, которые утопают в роскоши, спокойно смотря на страдания меньшей братии“. Со всех сторон кюрэ порешили посылать в генеральные штаты только деревенских священников, исключив „не только каноников, аббатов, приоров и др., но также главных священников и начальников иерархий“, т. е. епископов. В самом деле из 300 депутатов от духовенства, в генеральных штатах насчитывается 208 кюрэ, которые, подобно провинциальному дворянству, принесли с собой недоверие и злобу, питаемую ими с давних пор к своим начальникам. То и другое проявится.

V.

Остается последний привилегированный, самый колоссальный из всех, т. е. король, так как в этом главном штабе наследственных дворян он является наследственным генералом. Правда его службу нельзя считать синекурой как их ранг, но в его службе столько же неудобств и еще больше искушений. Две вещи гибельны для человека, отсутствие занятия и отсутствие преграды; ни праздность, ни всемогущество не согласуются с его натурой и самодержавный, владыка, который может делать все, как бездельная аристократия, которая ничего не делает, становится безполезным и вредным. Незаметно, захватывая все полномочия, король берется за отправление всех обязанностей; задача колоссальная, превосходящая человеческия силы. Не революция, но монархия насадила во Франции административную централизацию под руководством королевскаго совета три высших чиновника с генерал-контролером в центре, в каждом округе интендант, в каждом избирательном округе субделегат, ведут все дела, устанавливают уменьшают и увеличивают налоги, назначают базарные дни, намечают, заставляют прокладывать дороги, раздают пособия, устанавливают богослужения и распоряжаются как слугами членами муниципальнаго совета. „Деревня, говорит Тюрбо, есть не что иное как собрание домов, хижин и жителей, причем последние столь же пассивны, как и первые... Ваше величество принуждены решать все вопросы сами или при помощи своих приближенных... Каждый ожидает ваших приказаний, чтобы послужить на благо народа, чтобы выказать уважение к правам других, иногда даже во вред своим собственным интересам“. Вследствие этого Неккер говорит, что Франция управляется из глубины канцелярии... Мелкие служащие, восхищенные своим влиянием, никогда не упустят случая подействовать на министра, не обладающаго всесторонним умом. Бюрократия в центре, произвол, исключения и протекция, вот результат системы. „Субделегаты, выборные чиновники, управляющие, сборщики и контролеры податей, судебные пристава, низшее чиновничество, все эти люди занимающиеся налогами пользуются своей маленькой властью и пускают в глаза пыль своими финансовыми познаниями, людям, платящим подати, незнающим и не могущим понять, что их обманывают. Грубая безконтрольная централизация наводняет всю территорию армией мелких пашей, решающих подобно судьям всякия дела, управляющие страной и оправдывающие хищение и злоупотребление тем, что у них всегда на языке имя короля, который заставляет их это делать.

В самом деле, вследствие своей сложности, неправильной постановки и своей коллосальности, машина ускользает от контроля, Фридрих II, встававший в четыре часа утра, Наполеон, диктующий ночью, сидя в своей ванне и работающий восемнадцать часов в сутки, едва успевает присмотреть за всем. Подобный режим подвигается без напряженнаго внимания, без неутомимой энергии, без военной строгости, без высшаго гения, только при таких условиях можно изменить по своей воле двадцать пять миллионов людей в автоматов. Людовик XV дает машине возможность идти самой по себе и пребывает в полной апатии. „Они так хотели, они думали, что так лучше“, такова его манера говорить, когда операции министров не удавались. „Если бы я был полицейским,—говаривал он еще,—то защищал бы кабриолеты“. Он чувствует, что машина действует неправильно, что он ничего не может поделать и ничего не делает. В случае несчастья у него есть свои сбережения, свой собственный капитал.—„Король,—говорила м-м Помпадур,— без всякого размышления подпишет ассигновку на миллион и с трудом выдает сотню луидоров из собственных средств“. Людовик XVI впродолжение долгаго времени пытался уничтожить некоторыя отдельныя части этой машины, уменьшит трение остальных, но части были слишком тяжелы, он не мог пригнать их, согласовать, удержать на месте и в безсилии он опустил усталыя руки. Он довольствуется тем, что соблюдает экономию по отношению к самому себе; он записывает в свой дневник о починке карманных часов и предоставляет Калонну управлять государственной колесницей.

Несомненно, зло, причинямое ими или от их имени не нравится и огорчает их. Они могут жалеть народ, но не чувствуют себя виновными по отношению в ним, так как они являются их владыками, а не их уполномоченными. Франция для них то же самое, что имение для помещика, а помещик никогда не чувствует недостатка в почестях, так как он щедр и небрежен. Он расточает свое имущество и никто не имеет права спрашивать у него отчета. Государство, созданное на феодальной системе, является собственностью, наследственным имуществом и было бы изменой, если бы принц передал в руки своих подданных какую-нибудь часть своего королевства, которое он получил в полной неприкосновенности от своих отцов и должен передать его таким же своим детям. Не только по средневековым традициям, он является собственником французов и Франции, но еще и по теории законников, он, подобно Цезарю, единственный и постоянный представитель нации, а по доктрине теологов, он, подобно Давиду, священный посол самого Бога. При всех этих титулах было бы чудом, если бы он не считал государственный доход своих частным доходом и не распоряжался бы им как хотел. Наша современная точка зрения настолько противоположна, что мы лишь с трудом можем стать на его точку зрения; но в то время, таково было всеобщее мнение. В ту эпоху вмешиваться в дела короля было-бы так же странно, как вмешиваться в дела частнаго лица. Только в конце 1788 года, в знаменитом салоне Пале-Рояля „с невообразимой смелостью высказывали, что в настоящей монархии государственные доходы не должны находиться в распоряжении государя, что ему следует назначить только довольно крупную сумму для расходов по содержанию дворца, для наград своим служащим, а также для его развлечений, остальное же должно храниться в государственном казначействе и расходоваться только с разрешения Национальнаго Собрания“. Ограничить монарха цивильным листом, наложить руку на девять десятых его дохода, какая дерзость! Изумление было бы не меньшее, если бы в настоящее время кто-нибудь предложил разделить доход каждаго миллионера на две части и отдав ему меньшую, другую часть вносить в общую кассу и расходовать деньги только на общественныя дела. Один бывший главный откупщик, человек умный и без предразсудков писал совершенно серьезно, оправдывая покупку Сэн-Клу: «Это было кольцо на палец королевы». В действительности кольцо стоило 7.700.000 фр. Но король Франции имел в то время 477 миллионов дохода. Что сказали бы о частном лице, обладающем доходом в 477 тысяч ливров и который раз в своей жизни подарил бы своей жене на семь или восемь тысяч ливров бриллиантов? Сказали бы, что подарок очень скромен и что муж не расточителен.

Чтобы лучше понять историю наших королей, будем принимать всегда в принципе, что Франция—их земля, ферма, передаваемая от отца в сыну, сперва маленькая, мало-по-малу разросшаяся и через восемь столетий имеющая протяжение в 27.000 квадратных миль. Конечно в большинстве случаев его интересы совпадают с общественным благом; в общем он недурно управлял, и так как его владения постоянно расширялись, то значит он управлял лучше многих других. Кроме того, вокруг него находится много опытных людей, старых советников, преданных государству, которые почтительно упрекают его, когда он расходует слишком много; нередко он призывает их к полезной работе,—устройству путей, каналов, сооружению домов для инвалидов, военных школ, ученых институтов, благотворительных заведений, работает по ограничению крепостного права, по веротерпимости, созывает провинциальныя собрания, проводит разныя другия реформы, превращая феодальное государство в современное. Но феодальное или современное, оно все же остается его собственностью, которому он может вредить в такой же степени, как и приносить пользу. Если при обычном поведении личные интересы не слишком господствуют над интересами общественными, то он уподобляется святому, как Людовик IX, или стоику, подобно Марку Аврелию. Но тем не менее, у него как и у других королей имеется свое самолюбие, свои вкусы, свои фавориты, свои родственники, своя любовница, своя жена, свои близкие, которых он должен удовлетворить вперед; нация же идет после.

В самом деле за сто лет, от 1672 до 1774 года, все войны возгорались, вследствие уколов самолюбия, из частных расчетов, из-за жены или семейных интересов. Людовик XVI в своей внешней политике всегда встречает препятствие в супружеских тенетах. Дома он жил, как другие помещики, но роскошнее, потому что был самым крупным помещиком во Франции; сейчас я опишу его образ жизни, пока же ограничусь двумя, тремя подробностями. По достоверным данным, Людовик ХѴ израсходовал на м-м Помпадур 36 миллионов, т. е. 72 миллиона на современныя деньги. По словам д’Аржансона, в 1751 году у него в конюшне находилось 4.000 лошадей и содержание дома стоило в этот год 68 миллионов, т. е. приблизительно одна четверть всего государственнаго дохода. Что же удивительнаго в том, что король в то время уподоблялся помещику, пользовавшемуся своим наследственным богатством? Он строит, устраивает праздники, охотится, бросает деньгами. Считая себя хозяином денег, он раздает их по своему усмотрению и все его назначения являются милостями. „Ваше величество знаем лучше меня, писал аббат де-Вермон императрице Марии Терезии, что с незапамятных времен вошло в обычай три четверти мест, почестей, пансионов раздавать не по заслугам, а по благосклонности. Благосклонность порождается происхождением, связями и состоянием, почти никогда не имеет она другой подкладки, кроме протекции и интриг. Этот порядок вещей так укрепился, что уважается даже теми, кто больше всех страдает от него; дворянин, не имеющий связей при дворе, не могущий блеснуть своим состоянием, никогда даже и не мечтает получить полк, как бы ни были велики его личныя заслуги. Двадцать лет тому назад, сыновья герцогов, министров, придворных, родственники любовниц становились полковниками в шестнадцать лет. Г-н де-Шуазель привел всех в ужас, отодвинув это назначение к двадцати трем годам; но чтобы уничтожить протекцию и произвол, он передал на усмотрение короля, или вернее министров, назначение лейтенантов, полковников, назначавшихся прежде по старшинству. Вы знаете, что эти места нарочно увеличивали, чтобы раздавать их фаворитам. Голубая лента, красная лента—в таком же положении, иногда то же самое происходит и с крестом Святого Людовика. Епископство и аббатство раздаются всегда по протекциям. О казенных местах я не отваживаюсь и говорить“.

Неккер, вступив в управление министерством, открыл, что из королевскаго казначейства выдается 20 миллионов пенсии; после его падения на придворных посыпался настоящий денежный ливень. Даже в его время король раздавал целыя состояния подругам и друзьям своей жены: графине Полиньяк 400.000 франков, для уплаты долгов, 800.000 франков на приданое ея дочери, кроме того, для нея самой король обещал подарить землю, приносящую 35.000 ливров дохода и для ея любовника графа де-Водрейль 30.000 ливр. пенсии; принцессе де-Ламбаль 100.000 экю в год, с одной стороны как жалованье, за исполняемыя ею обязанности управительницы, с другой, как пенсия ея брату. Но расточительность становится прямо безумной во времена Каллона. Выбитый из колеи, король раздает, покупает, строит, помогает близким людям, как настоящий вельможа, швыряя пригоршнями деньги. Судите хотя бы по одному примеру: чтобы помочь обанкрутившимся Геменэ, он покупает у них за 12.500.000 три имения, только что приобретенныя теми за 4 миллиона; кроме того, в обмен двух имений в Бретани, приносящих 33.758 ливров, он уступает им княжество Домбкское, приносящее 70.000 ливров ренты.

Когда позднее мы займемся „Красной книгой“, то найдем там 700.000 ливров пенсии уплачиваемой дому Полиньяк, большинство которой переходит от одного члена семьи к другому и около двух миллионов ежегоднаго пособия дому Ноэйль.

Король забыл, что все его милости заставляют страдать других, так как дворянин, получающий шесть тысяч ливров пенсии, получает подати с шести деревень. В государстве, где существует налог, каждый расход монарха основан на голодании крестьянина и король при помощи своих чиновников отнимает хлеб у бедных, чтобы давать экипажи богатым. Одним словом, центр правительства, есть центр зла; все несправедливости, все несчастия исходят из него, как из зараженнаго очага; здесь общественный нарыв достигает своей крайней точки. И здесь же он прорвется.

VI.

Справедливый и фатальный результат привилегии которую эксплоатируют в свою пользу, вместо того, чтобы извлекать из нея пользу для других. Кто говорит „государь“, подразумевает защитник, дающий пропитание, начальник, который руководит“; за исполнение таких обязанностей, вознаграждение никогда не будет слишком велико, так как нет обязанности более высокой и более трудной. Но, нужно, чтобы он ее исполнял, иначе в день опасности его оставят одного. Уже задолго до наступления дня опасности, его войско не принадлежит ему, если оно еще идет за ним, то только по рутине; оно—собрание отдельных личностей, а не организованное тело. В то время, как в Германии и Англии преображенный феодальный режим составляет еще живое общество, во Франции его механическая рама сжимает только прах людей. Еще существует материальный порядок, но нравственнаго порядка нельзя уже более найти. Медленная и глубокая революция разрушила интимную иерархию и добровольное почтение. Это — армия, где чувство делающее вождей и чувство, делающее подчиненных, исчезли; чины различаются по платью, но не существуют более в сознании; ей недостает того, что делает крепкой армию,—доверия, оправдываемаго солдатами, ежедневнаго обмена взаимной преданности, убеждения, что каждый полезен всем, и что вожди полезнее всех. и как может существовать такое убеждение в армии, главный штаб которой разезжает по ресторанам, выставляет напоказ свои эполеты и получает двойной оклад? Уже до финальной катастрофы, Франция разложилась и разложилась потому, что привилегированный класс забыл свои обязанности общественных людей.

КНИГА ВТОРАЯ. Нравы и характеры.

ГЛАВА I.

Зарождение нравов в эпоху Стараго Порядка.—Двор и показная жизнь.— I. Внешний вид и нравственный характер Версаля —II. Дом короля.— Личный состав и издержки.—Его военный дом, его конюшня, его охотничий двор, его средства, его стол, его комната, его гардероб, его склад мебели, его путешествия. — III. Общество короля. — Офицеры его дома.— Гости его салона. — IV. Занятия короля. Пробуждение, месса, обед, прогулки, охота, ужин, игра, вечеринки. — Он всегда на виду и в обществе.—V. Развлечения королевских особ и двора.—Людовик XV.—Людовик XVI.—VI Аналогичные образы жизни.—Принцы и принцессы.—Придворные.—Финансисты и парвеню.—Посланники, министры, губернаторы, высшие военные чины. —VII. Прелаты, сеньоры и мелкое дворянство в провинции.—Феодальная аристократия превратилась в салонное общество.

Главный штаб в отпуску более чем столетие, собирающийся у генерал-аншефа, устраивающаго приемы в своем салоне,— вот причина и следствие происхождения нравов в эпоху стараго порядка. Поэтому тот, кто захотел бы узнать их, должен прежде всего направить свои наблюдения на их центр и источник, т. е. на двор. Как старый порядок взятый в общем, он лишь пустая форма, пережиток военнаго быта; когда причины исчезли, последствия еще существуют и применение переживает полезность. Некогда в первыя феодальныя времена, при товарищеских простых отношениях, дворяне служили королю собственными руками,—один присматривал за его покоями, другой подавал ему на стол, тот раздевал его вечером, а тот наблюдал за его соколами и лошадьми. Затем в эпоху Ришелье и во время Фронды они составляли гарнизон его дворца, вооруженные они сопровождали его, составляя свиту, всегда готовую дать отпор. Теперь, как и раньше, они неотлучно находились возле него, со шпагой у бедра, ловя его каждое слово, повинуясь каждому его жесту, и самые знатные, из них исполняли у него домашнюю работу. Но вычурная пышность заменила плодотворную деятельность; в настоящее время они являются только украшением, а не полезными помощниками; они, группируясь вокруг короля, только способствуют его блеску.

I.

Нужно сказать, что блеску было достаточно и со времен итальянскаго Ренессанса, мир не видел большей пышности. Последуем за лентой экипажей, которая из Парижа в Версаль, тянется непрерывно, как река. Лошади, которых называют „бешеными“, и которых кормят особым образом, совершают путь туда и обратно в, три часа. С перваго взгляда чувствуешь себя в особаго рода городе, построенном сразу, как бы ив одного куска, подобно медали, отчеканенной в одном экземпляре со специальной целью: его форма является посторонним делом, так же как его происхождение и цель употребления. Правда, в нем до 80.000 душ населения и он считается одним из обширнейших городов королевства, но он наполнен, заселен, Занят жизнью одного человека; он ничто иное, как резиденция короля, приспособленная целиком, чтобы отвечать нуждам, удовольствиям, услугам, охране, обществу, представительству короля. Там и сям в закоулках и трущобах есть гостинницы, винныя лавки, трактиры, кабаки для рабочих, людей труда, для рядовых солдат, для младшей челяди; эти кабачки необходимы, так как самый великолепный апофеос не может обойтись без грязной работы. Но зато дальше идут только пышные отели и дворцы, скульптурные фасады, портики, балюстрады, великолепныя лестницы, барские дома, обширные, идущие в стройном порядке точно процессия вокруг колоссальнаго и грандиознаго дворца, являющагося средоточием всего. Самыя знатныя фамилии имеют здесь постоянную резиденцию: направо от дворца, отель Бурбонов, отель Эквилли, отель Тремуйль, отель Кондэ, отель Морена, отель герцогов Бульонских, отель д’Е отель Ноэйль, отель Пантьевр, отель Ливри, отель графа де-ла Марш, отель Бролие, отель Тэнгри, отель Орлеанов, Шатильона, Вильруа, д’Аркура, Монако; налево павильон Орлеанов, павильон Монсиен (брата короля), отели: Шеврез, Бальбель, Опиталь, д’Антона, Данжо, Поншартрэн,—и безконечнаго числа других Прибавьте к этому еще тех, которые на десять миль в окружности в Ссо, в Женивилье, в Брюнуа, в Иль-Адан, в Райнси, в Сэн-Уане, в Коломбе, в Сэн-Жермэне, в Марли, в Бельвю в сотне других мест образуют цветочный архитектурный венок, откуда каждое утро вылетает такое же количество золотистых ос, чтобы блистать, собирать мед в Версале, центре всякаго изобилия и блеска. Каждый год бывает „представлено“ около сотни мужчин и женщин, что составит в общем две-три тысячи: это общество короля, дамы делающия перед ним реверансы, дворяне ездящие в его каретах; их отели либо рядом со дворцом, либо где-нибудь по близости и поэтому они в любой момент могут наполнить его приемную или салон.

Такой салон имеет и пропорциональные размеры; в Версале нужно считать сотнями отели и другия постройки, отведенные для частнаго пользования короля и его приближенных. Со времени Цезаря ни одна человеческая жизнь не занимала столько места под солнцем. Улица Резервуар: старый отель и новый отель губернатора Версаля, отель гувернера детей графа д’Артуа, хранилище мебели короля, здания для помещения актеров, играющих при дворе, конюшни брата короля. Улица Бонзанфан: отель гардероба, дом служащих графини Провансальской. Улица Помпы, отель старшины, конюшни герцога Орлеанскаго, отель гвардии графа д’Артуа, английский сад брата короля, ледники короля, манеж легкой кавалерии гвардии короля, сад отеля смотрителя зданий короля, отель гвардейских жандармов, отель главнаго штаба легкой кавалерии, огромный отель телохранителей, отель главнаго ловчаго, отель главнаго сокольничаго егермейстера, начальника канала, генерал-контролера, главно-управляющаго зданий, отель канцелярии, отель сокольничий, отель придворных карет, мастерския и магазины мелких развлечений, главная конюшня, малая, конюшня, другия конюшни в улице Лимож, в улице Рояль, и в авеню Сэн-Клу, огород короля, занимающий двадцать девять садов и четыре террассы, большое общежитие на две тысячи лиц, дома и отели называемые „Людовиковы“, в которых король помещает разных лиц на время или навсегда,—но при помощи слов написанных на бумаге, нет возможности дать физическое впечатление колоссальности.

В настоящее время от этого Версаля, приноровленнаго к другим требованиям, остались одни обломки; однако, посмотреть его стоит. Взгляните на эти три аллеи, которыя сходятся вместе на большой площади, сорок туазов в ширину, четыреста в длину, оне не казались слишком просторными для многолюдной толпы, для движения экипажей, для головокружительной быстроты эскортов, мчащихся позади карет; посмотрите на стоящия против дворца две конюшни, с их решетками длиною в тридцать два туаза, стоивших в 1682 году три миллиона, т. е. пятнадцать миллионов на теперешния деньги; эти конюшни так красивы и вместительны, что еще при Людовике XIV там устраивались то кавалькады принцев, то зал для театра, то зал для танцев; проследите затем взглядом расположение гигантской полукруглой площади, которая от решетки к решетке, от двора к двору идет, поднимаясь и суживаясь, сперва между отелями министров, затем между двумя колоссальными флигелями, чтобы окончиться у величественной стены Мраморнаго Двора, где пилястры, статуи, фронтоны, всевозможныя сложныя украшения целым рядом этажей возносят до небес величественную прямолинейность своих контуров и громоздкую выставку украшений? По словам одного манускрипта дворец стоил 153 миллиона, т. е. приблизительно 750 миллионов на современныя деньги; когда король хочет показаться во всем блеске, то он не может жить дешевле. Бросьте теперь взгляд в другую сторону, на сады, и королевское великолепие станет еще более ощущитель ним. Лужайки и парк являются салоном на воздухе; природа не имеет здесь своего естественнаго вида; она приноровлена вся для общества; здесь нельзя отыскать места, куда можно было бы уединиться, но все приспособлено для совместных прогулок и церемонных поклонов. Деревья представляют собою стены и обои, подрезанные кустарники изображают вазы и лиры. Эти лужайки не что иное как мягкие ковры. В этих соединенных, прямолинейных аллеях король, с палкой в руке, станет прогуливаться со своей свитой. Шестьдесят дам в платьях с кринолинами, имеющими до восьмидесяти фут в окружности, легко могут разместиться на ступенях этих лестниц. Эти укромныя беседки из зелени будут в состоянии скрыть мимолетное любовное увлечение какого-нибудь принца. Под этим круглым портиком, все сеньоры, умеющие доступ во внутренние покои короля, могут любоваться причудливой игрой новаго фонтана. Они находят себе подобных даже в мраморных и бронзовых фигурах населяющих аллеи и бассейны, даже в благородной позе Аполлона, в Театральном виде Юпитера, в светскости и деланной небрежности Дианы или Венеры. Даже сами боги — люди их общества. Углубленный путем усилий целаго поколения и целаго века, отпечаток двора становится настолько сильным, что ложится как на каждую деталь, так и на все целое, как на материальные предметы, так и на произведения ума.

III.

Все это только рамка; до наступления 1789 г. она была заполнена. „Не видеть великолепия Версаля, говорит Шатобриан, значит ничего не видеть“ [14]). Это настоящий муравейник ливрей, форм, костюмов, экипажей, не менее блестящий и разнообразный, чем на картине; я хотел бы прожить неделю въ этом мире; он был приспособлен для изображения красками, для того, чтобы ласкать взор, как сцена в опере. Но как представить себе людей, для которых жизнь была опера? В ту эпоху каждый вельможа должен был иметь большую свиту; его кортеж и роскошь составляют часть его личности; он теряет часть своего значения, если окружает себя роскошью не вполне достойной его; он чувствовал бы себя неловко, если бы у него в доме было пусто, совсем так, как чувствуем мы себя, находя дыру в платье. Если он экономничает, он впадает в опалу; когда Людовик XVI начинает проводить некоторыя реформы, двор говорит, что он поступает по-мещански. Как только принц или принцесса входят в возраст, в распоряжение им предоставляют отдельный дом; когда принц женится, для его супруги тоже отводится отдельный дом; под домом нужно подразумевать пятнадцать или двадцать отдельных служб, конюшня, кухня, часовня, гардероб, людская, винный погреб, фруктовая, кухня для прислуги, кабинет, совет, без этого она не чувствует себя принцессой. У герцога Орлеанскаго 274 должности, у сестер короля 210, 68 у принцесы Елизаветы, 239 у графини д’ Артуа, 256 у графини Провансальской, 496 у королевы. Когда нужно было образовать штат королевской дочери, достигшей возраста одного месяца, „королева, пишет австрийский посол, желает устранить вредное влияние безполезной массы прислуги и всякий вообще повод для порождения чувства гордости. Но, несмотря на сокращение, дом молодой принцессы достигнет приблизительно 80 лиц, предназначенных единственно в услугам королевской особы“. Гражданский дом брата короля включает 420 лиц, а военный дом 179; военный дом графа д’ Артуа 237, а гражданский 456.

Три четверти служат только для парада; благодаря своим вышивкам и галунам, благодаря их вежливым и учтивым манерам, их внимательному, скромному виду, их красивой манере кланяться, ходить, улыбаться, они ласкают взор, вытянувшись в ряд в прихожей или образуя живописныя группы в галереи; я хотел бы даже заглянуть в конюшни и на кухню, где находятся фигуранты, заполняющие фон картины. По этому блеску второстепенных звезд судите о великолепии королевскаго солнца.

Королю нужна гвардия, пехота, кавалерия, телохранители, французские гвардейцы, швейцарские гвардейцы, сотня швейцарцев, легкая гвардейская кавалерия, стражники, 9.050 человек, содержание которых обходится ежегодно 7.081.000 ливров. Четыре роты французских гвардейцев и две—швейцарских гвардейцев каждый день устраивают парады на дворе министров, между двумя решетками, и когда король выезжает в экипаже в Париж или Фонтенэбло—зрелище поражает своей пышностью. Впереди и сзади едут по четыре трубача. Швейцарские гвардейцы с одной стороны и французские гвардейцы с другой образуют длинную непроницаемую ограду. Перед лошадьми идет сотня швейцарцев в костюмах пятнадцатаго столетия с бердышами, брыжжами, с султаном на шляпах, их просторныя куртки сшиты из двух разноцветных материй; рядом с ним гвардейцы превотства с золотыми петлицами, красными отворотами в костюмах, покрытых драгоценными вышивками. Во всех корпусах офицеры, трубачи, музыканты унизаны золотыми и серебряными галунами и ослепляют своим блеском взор. Литавры, повешенныя на луку седла, украшенныя раззолоченными и пестрыми узорами годятся для музея; литаврщик-негр французских гвардейцев походит на какое-то страшилище из феерии.

Позади и по бокам кареты бегут телохранители со шпагой и карабином, в красных панталонах, больших черных сапогах, в голубых куртках, украшенныя белыми вышивками, все столбовые дворяне; всех телохранителей 1.200 человек, выбранных из дворян и людей податнаго сословия; некоторые из них одетые в белые казакины с золотыми и серебряными звездами, с их дамаскими бердышами, присутствуют на всех церковных Церемониях, стоя вокруг короля и повернувшись к нему лицом: „чтобы со всех сторон иметь наблюдение за его особою“. Вот все относительно его безопасности.

Будучи дворянином, он и наездник и потому ему необходимо иметь достойную его звания конюшню. 1857 лошадей, 217 карет, 1458 человек, которых он одевает и ливреи которых обходятся в 540 тысяч ливров ежегодно; кроме того, имеется еще 38 конюхов, главных и обыкновенных; затем, к этому следует добавить 20 гувернеров, помощников гувернеров, учителей, поваров и слуг, предназначенных поучать и служить пажам; кроме того, около тридцати врачей, аптекарей, сиделок, управителей, смотрителей, рабочих, купцов, Состоящих на жаловании за оказываемыя ими услуги: в общем более 1.500 человек. Ежегодно покупается на 25.000 франков лошадей. Для пополнения состава имеются конские заводы в Лилиузине и Нормандии. 287 лошадей ежедневно дрессируются в двух манежах; 443 верховых лошади стоят в малой конюшни, 457 в большой и этого еще не хватает для всех нужд. Все это стоит 4.600.000 ливров в 1775 году и достигает 6.200.000 ливров в 1787 году. Еще зрелище, которое стоило бы посмотреть воочию, чтобы полюбоваться этими пажами, ликерами, конюшенными мальчиками в галунах, конюшенными мальчиками с серебряными пуговицами, слугами малой шелковой ливреи, музыкантов, берейтеров конюшни.

Пользование лошадью, это феодальное искусство для человека благороднаго происхождения, это самая естественная роскошь; вспомните конюшни Шантильи, больше похожия на дворцы. Вместо того, чтобы сказать, что это хорошо воспитанный, благородный человек, в ту эпоху говорили: „Это великолепный наездник“. И действительно, он только тогда являлся в полном блеске, когда садился на коня такой же благородной крови, как он сам.

Другая страсть дворянина, являющаяся следствием первой?— охота. Она обходится королю от 1.100.000 до 1.200.000 ливров в год, причем для нея требуется 280 лошадей, кроме двух конюшен. Нельзя вообразить себе более разнообразнаго и более полнаго охотничьяго снаряда: стая для кабана, стая для волка, стая для дикой козы, соколы для кобчиков, соколы для вороны, соколы для сороки, соколы для зайца, соколы для спуска на долях. В 1783 году на корм лошадям израсходовано 179.194 ливра и 53.412 ливров на корм собакам. Вся площадь на десять льё от Парижа принадлежит королевской охоте; поэтому вы видите повсюду куропаток, вполне освоившихся с человеком, мирно клюющих зерно и даже не сторонящихся, когда мимо них кто-нибудь проходит“.

Прибавьте к этому охотничьи владения принцев, доходящих до Валлера-Коттерэ и Орлеана; это составит вокруг Парижа, почти непрерывающуюся площадь в тридцать лье в окружности, где дичь никем не безпокоимая, множится для удовольствия короля. Один Версальский парк занимает площадь приблизительно в десять льё. Лес Рабмульё тянется на протяжении 25.000 десятин. В окрестностях Фонтэнебло встречаются стада оленей от 70 до 80 голов. Перечитывая охотничьи заметки, каждый истинный охотник почувствует зависть. Волчий снаряд выпускается каждую неделю и истребляет до 40 волков ежегодно. С 1743 по 1774 гг. Людовик XV загнал 6.400 оленей. Людовик XVI пишет от 31-го августа 1781 г. „Сегодня убито 460 штук“. В 1780 г. он положил 20.354 штуки; в 1781 г—20.291; за 14 лет убито 189.251 штука, кроме 1.254 оленей; кабаны и дикия козы истребляются в той же пропорции и заметьте, что все это находится у него под руками, так как его парки примыкают к его дворцам.

Таков действительно характер „благоустроеннаго дома“, т. е. снабженнаго всем необходимым и всеми услугами; в нем все находится под рукой: это целый мир довлеющий сам себе. Широкая жизнь привязывает и собирает вокруг себя с величайшей предусмотрительностью и мелочной заботливостью все дополнения, которыми она пользуется или могла бы воспользоваться.

Поэтому каждый принц, каждая принцесса имеет свой медицинский факультет, свою часовню; считается неприличным, если священник, служащий для нея обедню, или доктор, ухаживающий за нею во-время болезни, будут приглашены от кого-нибудь другого Тем более король обязан иметь своих собственных; к его часовне приставлен штат из 75 лиц: священников, капелланов, духовников, проповедников, клерков, звонарей, певчих, нотных писцов, композиторов священной музыки; к его медицинскому факультету принадлежат 48 медиков, хирургов, аптекарей, окулистов, операторов и химиков. Присоедините к этому еще светскую музыку, 128 певчих, танцовщиков, инструменталистов, учителей и инспекторов; его библиотеку, 43 хранителей, чтецов, переводчиков, граверов, медалистов, географов, переплетчиков, типографщиков; личный состав, присутствующий на торжественных выходах: 62 герольда, оруженосцы и музыканты; личный состав, который несет заботу об его аппартаментах: 68 камердинеров, провожатых и гоффурьеров. Я опускаю другия должности, я тороплюсь, чтобы поскорее достичь центра, т е. стола, так как именно по нём можно судить о пышности дома.

Каждый день готовятся три разных обеда: первый для короля и его малолетних детей; второй, называемый малый общий, для гофмейстера, главнаго казначея и для тех принцев и принцесс, которые живут во дворце; третий, называемый большой общий для второго стола гофмейстера, для мэтр-д’отелей, для священников, для служащих дворян и для лакеев: в общем для этого требуется: 383 человека служащих, 103 лакея, 2.177.771 ливр раcхода; кроме этого, ежегодно тратится 388.173 ливра на стол m-me Елизаветы, 1.095.647 ливров на стол сестер короля, итого 3.660.491 ливр. Виноторговец доставляет ежегодно вин на 300.000 франков, поставщик съестных припасов присылает на миллион дичи, мяса и рыбы. Только для доставки воды из Виль д’Аврэ и для перевозки слуг и провизии нанимается 50 лошадей за сумму в 70.491 фр. в год. Принцы и принцессы крови „имея право посылать во дворец за рыбой в постные дни, когда они не живут во дворце“, увеличивают этим расход в 1778 г. на 175.116 ливров. Прочтите в Альманахе название должностей и перед вами развернется настоящий пир Гаргантюа, важная иерархия кухни, великия должности стола, мэтр д’отели, контролеры, контролеры-ученики, приказчики, дворяне-хлебодары, мундшенки, конюшие и стража кухни, начальники, помощники, повара. кухонные мальчики, виночерпии, супники, зеленщики, пирожники, кондитеры, оффицианты, хранители серебра, вертелщики, дворецкий перваго дворецкаго, целая процессия широких покрытых галунами спин, величественных животов, серьезных лиц, служащих в порядке и с убеждением вокруг кастрюль и буфетов.

Еще шаг и мы войдем в святилище, в аппартаменты короля. Там имеется два главных должностных лица, у каждаго из которых в распоряжении находится до ста подчиненных: с одной стороны обер-камергер с первыми придворными чинами, с дворцовыми пажами, их гувернерами и чинами, с швейцарами, с четырьмя главными ординарными лакеями, с шестнадцатью младшими дежурными лакеями, с епанченосцами ординарными и дежурными, с брадобреями, обойщиками, часовщиками, гарсонами и привратниками; с другой стороны—обер-гофмейстер, с кастелянами, с лакеями гардероба, с портными, смотрителями над бельем, крахмальщиками, с лакеями, с придворными чиновниками, с сторожами и секретарями кабинета, в общем 198 лиц для внутренной службы и такое же число служащих для разных обязанностей: по присмотру за роскошной мебелью, за украшениями аппартаментов. Есть отдельные служащие для посылки и получения писем и посылок, для держания плаща и палки, для причесывания короля, для вытирания его после принятия ванны, для управления мулами, которые перевозят его кровать, для присмотра за его комнатными левретками, для складывания, продевания и завязывания его галстуха, для уборки его судна, особенно много было таких, служба которых заключалась в том, чтобы находиться на указанном ему месте и заполнять собою угол, который иначе оказался бы пустым. Конечно, что касается выправки и ловкости, то они были безупречны; находясь в такой близости от повелителя, они были обязаны выказывать эти качества; в таком соседстве их манеры не могли быть неловкими.

Таков дом короля, и я описал только одну из его резиденций; всех же их около дюжины, кроме Версаля есть еще Марли, два Трианона, Мюет, Шуази, Сен-Обер, Сен-Жермэн, Фонтэнебло, Компьень, Сэн-Клу, Рамбулье, не считая Лувра, Тюйлери и Шамбора с их парками, охотничьими территориями, с их губернаторами, инспекторами, контролерами, консьержами, фонтанщиками, садовниками, метельщиками, полотерами, лесничими, кротоловами, верховыми и пешими сторожами, в общем более чем 1.000 лиц. Конечно, король ремонтирует, строит, сажает; на это он расходует 3 или 4 миллиона в год. Конечно, он подновляет или переделывает свою мебель: в 1778 году, который является одним из средних по расходу, это стоило ему 1.936.853 ливра. Конечно, он также приглашает гостей, которые живут у него на всем готовом вместе с их людьми: в Шуази, в 1780 году, кроме обедов для бедных, накрывается 16 столов на 345 персон; в Сэн-Клу, в 1785 г.,— 26 столов; „путешествие в Марли на 21 день обходилось в 120.000 ливров чрезвычайных расходов“; путешествие в Фонтэнебло стоило до 400.000 ливров и даже до 500.000. В среднем, эти переезды обходятся в полмиллиона и более.

Чтобы окончить описание этой расточительной пышности, следует еще напомнить, что „ремесленники и купцы всех цехов и корпораций обязаны, вследствие их привиллегии, следовать за двором“ во время его путешествий, дабы доставлять повсюду: „аптекарей, оружейников, мастеров шелковых и шерстяных чулок, мясников, булочников, кружевников, кабатчиков, чеботарей, изготовителей поясов, свечников, шапочников, колбасников, хирургов, сапожников, позументщиков, поваров, позолотчиков и граверов, шпорников, кондитеров, лоскутников, обделывателей клинков, парфюмеров, перчаточников, часовщиков, книготорговцев, белошвей, виноторговцев оптовиков и розничных, столяров, ювелиров, пергаментщиков, позументщиков, поваров для жарения дичи и рыбы, поставщиков сена, соломы и овса, торговцев железом, шорников, портных, хлеботорговцев, зеленщиков-фруктовщиков, стекольщиков и инструментальных мастеров“. Можно подумать, что двигается какой-нибудь восточный двор; когда он начинает приходить в движение, то следует, если хочешь уехать, запасаться местом в почтовой карете заранее“. В общем к гражданской части дворца принадлежит около 4.000 лиц, к военной части—9.000— 10.000 лиц и около 2.000 находятся в свите его близких, итого приблизительно 15.000 человек, содержание которых стоит от 40 до 45 миллионов, что составляет десятую часть общаго дохода. Вот центральная часть монархическаго блеска. Как ни велика, как ни расточительна она, она все же только соответствует своему назначению, после того как двор превратился в общественное учреждение, а аристократия, не имея серьезнаго дела, занимается только посещением салона короля.

III

Две причины заставляют наполнять этот салон: одна—является формой, сохранившейся с феодальных времен, другая—зародилась вследствие новой централизации; одна— заставляет дворянство служить королю, другая же— превращает дворян в просителей.

Вследствие исполнения разных обязанностей при дворе; все высшее дворянство живет у короля. Главный духовник, г-н де-Монморанси-Лаваль, епископ Метцский; первый духовник, г-н де-Бессюежуль де-Роклор, епископ Санлисский; маршал Франции, принц Кондэ; обер-гофмаршал, граф де-Кар; гофмаршал обыкновенный, маркиз Мондрагон; первый хлебодар, герцог де-Брисак; главный кравчий, маркиз де-Вернёль; первый стольник, маркиз де-ла-Шеснэй; первые камер-юнкеры: герцоги де-Ришелье, де-Дюрфор, де-Вилькье, де-Флёри; обер-камергер де-ла-Рошфуко-Лианкур; камергеры: граф де-Буажелэн и маркиз де-Шовлэн; главный сокольничий, шевалье де-Форже; начальник кабаньей охоты, маркиз д’Эквилли; главноуправляющий зданий, граф д’Анживиллэ; обер-шталмейстер, принц де-Ламбеск; обер-егермейстер, герцог Пантьеврский; обер - церемониймейстер, маркиз де-Брезе; обер-гоффурьер, маркиз де-ла-Суз; начальники охраны: герцоги д’Эиан, де-Вильруе, де-Брисак, д’Эгильон и де-Бирон, принцы: де-Куа, де Люксембург, и де-Субиз; управляющий дворцом, маркиз де-Турзель; губернаторы резиденций и начальники охот, герцог де-Ноэйль, маркиз де-Шансанетц; барон де Шапло, герцог де-Куаньи, граф де-Моден, граф де-Монморж, герцог де-Лаваль, граф де-Бриен, герцог Орлеанский, герцог Жеврский. Все эти господа являются как бы членами семьи короля, его постоянными гостями, занимающими свои должности по наследству, живущие у него, ежедневно, составляющие его общество, потому что они— „свои люди“ [15]) и несут для него домашнюю службу. Прибавьте к этому еще столько же лиц, состоящих при королеве, при принцессе Елизавете, при графе и графине Провансальских, при графе и графине д’Артуа.

И это только высшие чины; если подсчитать число дворян исполняющих низшия должности, то мы увидим, что еще имеется 68 духовников и капеланов, 170 камер-юнкеров или слуг, 117 конюших и егерей, 148 пажей, 114 титулованных фрейлин, кроме того, все офицеры до самаго младшаго, не считая 1.400 простых гвардейцев, удостоверенных генеалогистом и потому допущенных к службе ко двору. Таково постоянное общество на королевских приемах; отличительной чертой режима является то обстоятельство, что слуги вместе с тем бывают и гостями, и что передняя имеет доступ в салон.

Это происходит не потому, чтобы салон не было кем наполнить. Будучи источником всяких милостей и повышений, он конечно, набит битком; в нашем уравненном обществе; салон мелкаго депутата, посредственнаго журналиста, модницы —полон придворными, прикрывающимися именем друзей или посетителей.

Но здесь присутствие вменяется в обязанность; можно сказать, что это является как бы продолжением воздавания древних феодальных почестей; главный штаб дворян составляет свиту своему природному начальнику. На языке эпохи это называется „воздавать должное королю”. В глазах властителя отсутствие их было бы признаком независимости, а также равнодушия и небрежности.

В этом отношении нужно взглянуть на учреждение с его зародыша. Людовик XVI успел видеть всех „при своем вставании, при раздевании, во время обедов, проходя по своим апартаментам, в своих садах: никто не мог укрыться от него, даже те, которые не надеялись быть им замеченными; тот мог быть уверен, что попадет в опалу, кто никогда не появлялся при дворе“. С древних времен первыя лица королевства, мужчины и женщины, духовные и светские, считали главным занятием своей жизни, настоящей работой, быть всегда, каждый час на глазах короля. „Кто считает,—говорит Ла-Брюйер,— что лицо принца составляет все счастье придворнаго, что он только тем и занимается, чтобы видеть и его и быть виденным им, тот поймет, что лицезрение Бога составляет все счастье и славу святых“. Отсюда та удивительная преданность и рачительность. Каждое утро в семь часов, зимой и летом, герцог де-Фронсак, по приказанию своего отца, находился внизу лестницы, ведшей в часовню, единственно чтобы подать руку м-м де-Мэнтонон, уезжавшей в Сен-Сир. „Извините меня, мадам,—писал ей герцог Ришелье, что я осмеливаюсь отправить вам письмо, которое пишу королю, умоляя его на коленях разрешить мне приезжать иногда к его двору, так как я готов скорее помереть, чем прожить два месяца, не видев его”. Истый придворный следует за принцем, точно тень за человеком; таков был при Людовике XVI герцог де-Ла-Рошфуко; „впродолжение сорока лет он и двадцати раз не выезжал из Парижа, если там в то время находился король”. Если позднее при менее требовательных королях и при общем упадке нравов в ХѴIII веке эта дисциплина ослабла, дворец, тем не менее, по традиции, наполнялся придворными. Приблизиться к королю, быть слугою в его доме, сторожем, лакеем является привилегией, которую покупают даже в 1789 году за тридцать, за сорок и за сто тысяч ливров; но самой полезной, самой почетной и завидной из привилегий— это составлять общество короля. Прежде всего это служит доказательством высокаго происхождения. Мужчина, участвующий на королевской охоте, женщина, представленная королеве, должны вести свой род от 1400 г. Затем это дает возможность составить капитал, только в салоне короля можно получать милости; вследствие этого до 1789 года дворянския семьи постоянно проживали в Версале. Лакей маршала Ноэля однажды вечером сказал ему: „В котором часу прикажете разбудить вас завтра?“—„В десять часов, если ночью никто не помрет“. Многие из придворных, достигших восьмидесятилетняго возраста говорили что они провели сорок пять лет на ногах в приемных короля, принцев и министров. „Вам нужно делать только три вещи,—говорил один из них начинающему,—говорите хорошо о всех, просите все, садитесь, когда можете“.

Вот почему вокруг принца всегда толпа. 1-го августа 1773 г. графиня дю-Барри представляла свою племянницу, причем свита была так многочисленна повсюду, где происходило это представление, что даже в прихожих с трудом можно было протискаться. В декабре 1774 года в Фонтэнебло, где по вечерам королева устраивала игру, обширное зало едва вмещало присутствующих. „Давка была так сильна, что можно было вести разговор только с двумя или тремя лицами, с которыми велась игра“. На приемах послов четырнадцать аппартаментов набиты битком разодетыми мужчинами и женщинами. 1-го января 1775 года королева „насчитывала более двухсот женщин, представленных ко двору“. В 1780 году, в Шуази, ежедневно накрывался стол на тридцать приборов для короля, другой на тридцать приборов для придворных, кроме сорока приборов для гвардейских офицеров и конюших и кроме пятидесяти приборов для служащих во внутренних покоях.

Я считаю, что при пробуждении и отходе ко сну, во время прогулок, на охоте, при игре, короля окружают, кроме лакеев, по крайней мере, сорок или пятьдесят дворян, чаще же сто и столько же дам; в Фонтэнебло в 1756 году, хотя „в этом году не было ни балов, ни балетов, насчитывалось сто шесть дам. Когда король устраивает игру или танцы в стеклянной галлереи, вокруг игорных столов собираются от четырехсот до пятисот приглашенных. Вот зрелище, которое бы стоило посмотреть, но не при помощи воображенья или неполных текстов, но собственными глазами и на месте, чтобы понять дух, влияние, триумф монархической культуры; в доме высшаго общества салон является главной комнатой и во всем доме нет лучше его. С украшеннаго скульптурными изображениями и населеннаго порхающими амурами свода, спускаются в виде цветочных гирлянд, пылающия люстры, блеск которых умножают высокия зеркала; огни целым потоком горят на позолоте, на бриллиантах, на остроумных и веселых головах, на красивых корсажах, на чудовищных платьях. Группы дам, стоящих кружками или сидящих на маленьких скамьях, „образуют богатую выставку жемчуга, золота, серебра, драгоценных каменьев, цветов, плодов с их цветами, искусственных вишен, малины,—это гигантский живой букет, слепящий глаза своим блеском. Черных одежд, какия носят в наше время, нет совершенно. В напудренных париках, с буклями и косичками, в кружевных галстухах и манжетах, в шелковой одежде нежно-розоваго и бледно-голубого цвета с серебряным шитьем и золотыми галунами, мужчины столь же нарядны, как и женщины. Мужчины и женщины, подобраны один к одному— это все люди самаго высшаго света, обладающие всеми качествами, которыя могут дать рождение, воспитание, богатство, праздность и привычка; в своем роде они совершенство. Здесь нет ни одного туалета, ни одной формы головы, ни одного звука голоса, ни одного оборота речи, которые не были бы совершенством светской культуры, квинтэссенцией всего, что может выработать изящнаго социальное искусство. Как бы ни было утонченно парижское общество, оно не похоже на это; в сравнение со двором оно кажется провинциальным. Нужно сто тысяч раз, как говорят, для того, чтобы выработать один золотник той единственной эссенции, которую употребляют персидские короли; таков и этот салон, маленький флакон из хрусталя и золота; он содержит в себе субстанцию человеческой растительности. Чтобы наполнить его, сперва потребовалось, чтобы высшая аристократия, пересаженная в жаркую теплицу и ставшая отныне безплодной, приносила бы только цветы, затем, чтобы ея профильтрованная часть концентрировалась бы в нескольких каплях аромата. Цена велика, но только за эту цену можно сделать чрезвычайно тонкие духи.

IV.

Подобной же операции подвергается и тот, кто ее совершает, и тот кто ее переносит. Нельзя безнаказанно превратить дворянство, приносящее пользу, в дворянство служащее украшением; приходится самому вместо деятельности заниматься одними декорациями. У короля есть двор, значит он должен его содержать. Тем хуже, если он поглощает его время, его ум, его душу, большую часть сил его и государства. Быть хозяином дома обязанность немаленькая, особенно, когда приходится принимать по пятисот лиц; приходится жить общественной, показной жизнью. Говоря точно, это профессия актера, если бы тому пришлось проводить целый день на сцене. Чтобы выдерживать эту тяжесть и еще работать, нужно иметь характер Людовика XIV, его физическое здоровье, необыкновенную крепость его нервов, мощь его желудка, регулярность его привычек; после него его преемники устают или оказываются несостоятельными. Но они не могут избежать исполнения обязанностей; ежедневное поддержание представительства, неразлучно с их местом и угнетает их, как тяжелая златотканная церемониальная одежда. Король обязан занимать всю аристократию, следовательно, показываться во всякий час, даже в наиболее интимные часы, даже при вставании с постели, даже в постели. Утром, в заранее определенный час, его будит лакей; пять серий лиц входят к нему поочереди чтобы исполнить свои обязанности „и, несмотря на огромные размеры, бывают дни, когда приемныя залы едва могут вместить толпу придворных“.

,,Сперва происходит „семейных вход“, принцы и принцессы крови, первый медик, хирург и другия полезныя лица. Затем совершается „большой вход“: обер камергер, камергер, камер-юнкеры, герцоги Орлеанский и Пантьевр, некоторые другие пользующиеся симпатией придворные, фрейлины королевы, сестры короля и другия принцессы, не считая цирульников, портных и разнаго рода слуг. Между тем королю льют на руки винный спирт, затем приносят святую воду; он совершает крестное знамение и читает молитву. Затем в присутствии всего общества поднимается с постели. Обер камергер и камер-юнкер подают ему халат; он набрасывает его на плечи и садится в кресло, в котором должен одеваться. В это мгновение отворяется дверь; в спальную входит еще толпа придворных; эти придворные имеют, кроме того, драгоценную привилегию присутствовать при малом отходе ко сну. В тот же момент в комнату входит вереница слуг, медиков и хирургов, управляющих развлечениями, чтецов и других: королевская жизнь такова, что ни одна из его функций не совершается без свидетелей. В тот момент, когда служащие гардероба приближаются к королю, чтобы одевать его, камер-юнкер, уведомленный стражником, прочитывает королю имена дворян, ожидающих за дверью: этот четвертый вход, называемый вход палаты“, многочисленнее чем предыдущие, так как, не говоря уже о плащеносцах, оруженосцах, обойщиках и других слуг, теперь входит большинство высших чиновников, главный духовник, младшие духовники, настоятель часовни, капитан и маиор телохранителей, полковник и маиор французских гвардейцев, полковник королевскаго полка, капитан швейцарской сотни, обер-егермейстер, прево города, церемониймейстер, обер-метр д'отель, обер-шенк, иностранные послы, министры и статс-секретари, маршалы Франции, большинство знатных дворян и прелаты. Пристава размещают толпу и при надобности призывают к молчанию. Между тем, король моет руки и начинает переодеваться. Два пажа снимают с него туфли; обер-гофмейстер снимает с него ночную рубашку за правый рукав, старший же слуга гардероба держит за левый рукав и оба передают ее гардеробному чиновнику, в то время как другой гардеробный слуга приносит дневную рубашку. Тогда наступает самый торжественный момент церемонии; происходит пятый вход и через несколько минут, когда король возьмет рубашку, все остальные придворные чины, ожидающие в галлереи, будут допущены в комнату короля. Для рубашки имеется целый устав. Честь подношения ея принадлежит сыновьям и внукам Франции, за их неимением принцам крови, за отсутствием этих обер-камергеру или камер-юнкеру; заметьте, что последнее случается очень редко, принцы обязаны присутствовать при пробуждении короля, точно так же, как принцессы при пробуждении королевы. Но вот рубашка поднесена; слуга уносит старую; двое других старших слуг держат новую, один за левый рукав, другой за правый; во время этой операции еще двое лакеев держат перед королем раскрытый халат, который служит ему как бы ширмой. Когда рубашка надета, начинается новая церемония. Один слуга держит перед королем зеркало, а двое других, стоя по бокам, освещают, если нужно, факелами. Приносится остальное одеяние; обер-гофмейстер передает королю камзол, прикрепляет голубую ленту, пристегивает шпагу; затем слуга, приставленный к галстухам, приносит коробку, в которой находится несколько штук, и гофмейстер надевает королю тот, который король выбирает. Затем слуга, приставленный в носовым платкам, опять предлагает выбрать королю один из трёх принесенных. Наконец, гофмейстер подносит королю его шляпу, перчатки и трость. Тогда король подходит к своей постели, преклоняет колена и совершает молитву, в то время как духовник в полголоса произносит „Quaesumus, Deus omni potens“. Окончив, король отдает приказание относительно порядка дня и идет с приближенными в свой кабинет, где иногда дает аудиенции. Между тем, остальные остаются в галлереи, чтобы сопровождать его на мессу, когда он выйдет.

Таково пробуждение, целая пьеса в пяти действиях. Без сомнения, ничего нельзя придумать лучшаго, чтобы занимать по пустому аристократию—целая сотня важных дворян потратила два часа, чтобы придти, ждать, войти, продефилировать, встать на место, простоять на ногах, сохранять на своем лице довольное и почтительное выражение, подобающее таким фигурантам, и затем наиболее знатные то же самое повторяют у королевы. Но и король с своей стороны тоже играл роль; каждый его шаг, каждый жест был определен заранее; он должен был управлять своим голосом, своей физиономией, сохранять важный вид, умеренно дарить взглядами и кивками, говорить только об охоте и отгонять всякую личную мысль, если она у него только была. Нельзя мечтать, задумываться, быть разсеянным, когда находишься на сцене; приходится играть роль. К тому же в салоне ведутся только салонные разговоры и внимание хозяина, вместо того, чтобы собираться в полезный источник, теряется в придворной воде. В таком же роде и все остальные часы его дня, за исключением трех или четырех утренних часов, пока он находится в совете или в своем кабинете: следует еще заметить, что на другой день после охоты, когда он возвращается из Рамбулье в три часа утра, ему приходится спать чрезвычайно мало. Однако, посланник Мерси находит, что этого совершенно достаточно; по крайней мере он говорит, что Людовик XVI „соблюдает большой порядок и не теряет времени на безполезныя вещи“; действительно, его предшественник работал очень мало, приблизительно один час в день. Таким образом три четверти его времени уходит на показную жизнь. Та же самая свита находится при нем, когда он одевается для охоты, когда он возвращается, чтобы переменить свой костюм на вечернее платье, когда он идет в свою комнату, чтобы лечь в постель. „Все вечера впродолжение шести лет,—говорит один паж,—я и мои товарищи видели Людовика XVI отходящаго ко сну при публике, с соблюдением только что описанных церемоний“. Еще более многочисленное общество собирается к королю, когда он обедает или ужинает, так как, кроме мужчин, за столом еще находятся женщины. Мне не нужно говорить, что вечером во время бала, концерта или карточной игры во дворец прибывает целая толпа. Когда он охотится, то кроме дам выезжающих верхами и в колясках, кроме егермейстеров, кроме телохранителей, шталмейстеров, плащеносца, оруженосца, хирурга и виночерпия, на охоту приглашаются все присутствующие дворяне. Не думайте, что эта свита малочисленна: в тот день, когда представлялся Шатобриан, вместе с ним было четверо новых дворян; все молодые люди лучших фамилий два или три раза в неделю присоединяются к свите короля. Не только восемь или десять сцен происходящих ежедневно, но даже и короткие интервалы, отделяющие одну сцену от другой, происходят при огромном стечении придворных. Короля ждут, сопровождают, с ним беседуют при его приходе, на пути между кабинетом и часовней, между часовней и кабинетом, между комнатою и коляской, между коляской и комнатой между кабинетом и столовой. Более того, даже закулисная жизнь его принадлежит обществу. Если он не расположен и ему подают бульон, если он болен и ему прописывается лекарство „лакей немедленно созывает большой вход“. Король подобен дубу, заглушенному безчисленным множеством ползучих растений, обвивающих его ствол от корня до верхушки. При таком порядке вещей король ощущает недостаток воздуха; ему необходим мимолетный отдых: у Людовика XV бывали интимные ужины и охоты; у Людовика XVI были охоты и уединение. и я не описал еще безконечных подробностей этикета, изумительнаго церемониала парадных обедов, когда пятнадцать, двадцать или тридцать лиц заняты наблюдением за стаканом и тарелкой короля, священнодействия прислуги, церемониальный марш, прибытие „корабля“ [16]),—все это напоминает византийский или китайский двор. В воскресение допускалась даже обыкновенная публика, и это называлось большим обедом“, который по сложности и торжественности не уступал мессе. Таким образом для потомка Людовика XIV, есть, пить, вставать, ложиться значит служить. Фридрих II, когда ему объяснили этот этикет, сказал, что если бы он был королем Франции, то прежде всего издал бы указ о назначении другого короля специально для двора; в самом деле для этих праздных людей, которые только расшаркиваются, нужен такой же праздный человек, который отвечал бы им тем же. Есть только одно средство освободить монарха,—это распустить французское дворянство и преобразовать его по прусскому образцу, в трудолюбивый батальон полезных чиновников. Но пока двор остается каким он есть, т. е. блестящей свитой и украшением салона, королю приходится также оставаться только красивой декорацией не приносящей ровно никакой пользы.

V.

В самом деле, чем занимается хозяин дома, который как говорится, умеет жить? Он развлекается и развлекает своих гостей; каждый день у него какое-нибудь новое развлечение. Вот распределение одной только недели. „Вчера, в воскресенье,—пишет герцог Люинь,—я встретил короля, отправлявшагося в долину Сэн-Дени на охоту и ночевавшаго в Мюэт, где он разсчитывает охотиться сегодня и завтра возвратиться сюда во вторник или среду утром, чтобы в тот же день отправиться на охоту на оленей“. Два месяца позже „король, опять пишет де-Люинь,—ежедневно бывал на охоте за эти две недели, за исключением сегодняшняго дня и воскресенья и убил за это время три с половиной тысячи куропаток“. Он постоянно находится в пути и на охоте, переезжая из одной резиденции в другую, из Версаля в Фонтэнебло, в Шуази, Марли, Мюэт, Компьен, Трианон, Сент-Обер, Бель-Вю, Рамбулье и в большинстве случаев вместе со всем двором. В Фонтэнебло и, главным образом, в Шуази собирается весь свет. В Фонтэнебло „в воскресенье и пятницу игра; в понедельник и среду концерт у королевы; во вторник и четверг спектакль французских артистов; в субботу итальянский спектакль“; таким образом распределены все дни недели. В Шуази, пишет супруга дофина, „с обеда и до часу ночи не имеешь времени побыть наедине в своей комнате... После обеда, до шести часов идет игра, после которой начинается спектакль, продолжающийся до половины десятаго и затем ужин; после этого опять игра до часу, а иногда и до половины второго“. В Версале, где ведут образ жизни более умеренный, в неделю бывает только два спектакля и один бал, но за то каждый вечер бывает игра у короля, у его дочерей, у его любовницы, у его невестки, не считая охот и трех маленьких еженедельных путешествий. Высчитано, что в таком-то году Людовик XV провел только пятьдесят две ночи в Версале, и австрийский посол верно замечает, „что его образ жизни не оставляет ему ни одного свободнаго часа для разсмотрения серьезных дел“.

Что касается Людовика XVI, то, как мы видели, он проводил несколько часов в кабинете; но машина была уже пущена в ход и увлекала его. Как освободиться от гостей и не иметь чести принимать их у себя? Приличие и обычай тоже деспоты; присовокупите к этому еще третье обстоятельство, а именно необычайную живость характера юной королевы, не могущей провести ни одного часа за чтением. В Версале три спектакля и два бала еженедельно, два парадных ужина, во вторник и четверг, и время от времени поездка в оперу. В Фонтэнебло три спектакля в неделю, в остальные дни игра и ужин. В следующую зиму королева устраивает маскированный бал, один раз в неделю, причем „на составление костюмов, фигурных контр дансов и на ежедневныя репетиции уходит целая неделя“. Во время карнавала 1777 года, кроме собственных балов, королева устраивает балы в Пале-Рояле и маскированные балы в Опере; несколько позже устраивается бал у графини Дианы де-Полиньяк, на котором королева присутствует со всей семьей и который длится от половины двенадцатаго ночи до одиннадцати часов утра. В обыкновенные же дни увлекаются Фараоном [17]): в ея салоне игра перешла всякия границы благоразумия; герцог Шартрский в один вечер проигрывает восемь тысяч луидоров. Эта жизнь напоминает итальянский карнавал; нет ни в чем недостатка, ни в масках, ни в общественной комедии: тут играют, смеются, танцуют, устраивают пиры, слушают музыку, маскируются, ездят на пикники, сплетничают и ухаживают. „Новая песня,—говорит образованная, серьезная горничная королевы,— острота, мелкие скандальные анекдоты составляли единственную тему бесед, дружескаго кружка королевы“. Что касается короля, то вследствие своей тяжеловесности и необходимости физических упражнений, он главным образом занимается охотой. С, 1775 по 1779 год подводя итог тому, что он сделал, король считает „сто четыре охоты на кабанов, сто тридцать четыре на оленей, двести шестьдесят шесть на диких коз, тридцать три охоты с молодыми собаками, тысяча двадцать пять выстрелов“; итого тысяча пятьсот шестьдесят два дня охоты, т. е. одна охота в каждые три дня, кроме того, сто сорок девять путешествий без охоты и двести двадцать две прогулки на лошади или в карете. „Впродолжение четырех месяцев в году, он два раза в неделю отправляется в Рамбулье и возвращается только после ужина, т. е. в три часа утра“. Эта укоренившаяся привычка в конце обращается в манию и даже в нечто худшее. Небрежность и тупоумие двора безпримерны; — пишет Артур Юнг 26-го июня 1789 года; в тот момент, когда обсуждался вопрос быть ли королю дожем Венеции или французским королем, Людовик XVI находился на охоте“. Его дневник напоминает записки псаря. Прочтите его в самые важные моменты и вы будете изумлены, что он туда заносит. Он пишет слово „ничего“ в те дни когда не охотился; эти дни он считает потерянными. „11-го июня 1789 г., ничего, отъезд Неккера.

12-го, вечерня, отъезд Монморена де-Сэн-Приеста и де-ла-Люцерн.

13- го, ничего. 14-го июля, ничего; 29 го июля, ничего, возвращение Неккера... 4-го августа, охота на оленя в лесу Марли, убит один, туда и обратно верхом... 13-го августа ауденция Штатам в галлереи, Te Deum во время мессы внизу; свора загнала одного оленя в Марли... 26-го августа, приношения поздравления Штатами, торжественная месса с красными лентами, проповедь г. Вайли, вечерня—большой обед... 5-го октября стрелял у Шатильонских ворот, убита восемьдесят одна штука, охоте помешали события, отъезд в Париж в половине перваго пополудни, посещение городской думы, ужинал и ночевал в Тюльери. 7-го октября, ничего, приезжали мои тетки обедать, 8-го, ничего... 12-го, ничего, „охотился за оленем у Порт Рояль“. Запертый в Париже, пленник толпы, он по-прежнему страдает манией. Двадцать раз в 1790 г. читаем в его дневнике, что в такой-то день, в таком-то месте происходила охота на оленя; он страдает, что не может быть там. Это самое невыносимое для него лишение; следы его мы находим даже в протесте, составленном им прежде, чем уехать в Варен: перевезенный в Париж, заключенный в Тюльери, „где даже нет удобств, к которым он привык и где он не имеет развлечений, к которым привык“; ему, кажется, что вместе с этим из его короны исчезла прекраснейшая жемчужина.

VI

Каков генерал, таков и главный штаб; придворные подражают монарху. Подобно колоссальному изображению из драгоценнаго мрамора, воздвигнутому в центре Франции и уменьшенныя копии, котораго в тысячах экземляров имеются в провинциях, повторяется королевская жизнь в меньших пропорциях. Повсюду представительство и приемы, повсюду проводят время в многочисленном обществе. Прежде всего я вижу вокруг двора около дюжины дворов принцев; каждый принц или принцесса крови имеет двор, оплачиваемый частью или целиком из средств казначейства, наполненный дворянскими пажами, дамами, в общем, пятьдесят, сто, двести и до пятисот должностей. Такой двор имеет королева, принцесса Виктория, принцесса Аделаида, принцесса Елизавета, брат короля, его супруга, граф д’Артуа, графиня д’Артуа; маленький дофин, герцог Нормандский, все трое детей короля, герцог Ангурский, герцог Беррийский, оба сына графа д’Артуа: шести-семилетние дети уже присутствуют при выходах и устраивают приемы. Если я возьму точное число, то за 1771 год нахожу еще двор герцога Орлеанскаго, герцога Бурбонскаго, герцогини Бурбонской, принца Кондэ, графа Клермонтскаго, вдовствующей принцессы Конти, принца Конти, графа де-ла Марш, герцога Пантьевр. Каждый из этих лиц, кроме своего помещения во дворце имеет еще свой замок и свой дворец, где у него есть кружок близких ему лиц; королева имеет в Трианоне и Сэн-Клу, сестры короля в Бельвю, брат короля в Люксембурге и в Брюнуа, граф д’Артуа в Медоне и Багателле, герцог Орлеанский в Палэ-Рояле, в Монсо, в Иль-Адане, Кондэ в бурбонском дворце и Шантильи, Герцог Пантьевр в Сео, Анэ, Шатовилэне; я опускаю половину этих резиденций. В Палэ-Рояле все представленныя лица могут приходить ужинать в дни оперы. В Шатовилэне все, приехавшие ко двору, приглашаются обедать, дворяне за стол герцога, другие за стол его камер-юнкера. В Тампле, ужины по понедельникам собирают полтораста приглашенных. „Число приближенных принцессы,—говорит герцогиня Мэнская, достигает сорока или пятидесяти человек“. Свита неразлучна с принцем и сопровождает его даже в поход. „Г. принц де Кондэ,—говорит де Люинь,—завтра отправляется в армию в сопровождении большой свиты, а у него двести двадцать пять лошадей у графа де-ла-Марша сто. Герцог Орлеанский уезжает в понедельник; у него триста пятьдесят лошадей“.

Кроме родственников короля, все вельможи, являющиеся ко двору, имеют свой двор в отеле в Париже или Версале и в замке, отстоящем на несколько миль от Парижа. В мемуарах эта сторона дворянской жизни освещается довольно подробно. Так, мы имеем сведения о герцоге Жеврском, камергере, губернаторе Парижа и Иль-де-Франса, управлявшем, кроме того, Лионом, Суассоном, Нойоном, Крепи, охотничьим округом Муссо, получавшем двадцать тысяч ливров пенсии, типичном придворном, который, благодаря своей должности, роскоши, фавору, долгам, значению, вкусам, занятиям, и образу мыслей, представляет из себя в миниатюре всю аристократию. Его память на родство и генеалогию удивительна; он основательно ознакомился с драгоценной наукой этикета; благодаря этим двум качествам, он является оракулом и с ним нередко советуются. „Он великолепно украсил свой сад и дом в Сэн-Уэне“... „У него была многочисленная свита, состоявшая из дворян, пажей, слуг всякаго рода, требовавшая огромных расходов... Каждый день у него состоялся парадный обед... Почти ежедневно он давал частныя аудиенции. Не было человека ни в городе, ни при дворе, не имевшаго с ним какого-нибудь дела. Даже министры и принцы крови были чем-нибудь обязаны ему. Он принимал, еще находясь в постели. Он писал и диктовал среди большого общества... Его дом в Париже и квартира в Версале не пустели с момента его пробуждения и до того времени, пока он не ложился спать“. Двести или триста домов в Париже, в Версале имеют приблизительно такой же характер“. Никогда не находишься в одиночестве,—таков обычай во Франции,—говорит Горас Вальполь,—„сжечь на народе свою свечу“. Отель герцогини Грамон с утра наполняется самой избранной публикой. Пять раз в неделю у герцога Шуазеля, в десять часов вечера, мэтр-д-’отель обходит салоны, подсчитывая приблизительное число гостей, а затем распоряжается накрывать стол на пятьдесят, на шестьдесят, на восемьдесят кувертов; вскоре этому примеру последовали все богатые дома, желая похвастать, что они держат открытый столб для всех приходящих.

Само собой понятно, что выскочки, финансисты, покупающие или прибавляющие к своему имени название имения, копируют привычки и образ жизни аристократии. и я не говорю здесь о Буре, Божонах и других денежных мешках, роскошь которых затмевает роскошь принцев.

Взгляните хотя бы, как живет сравнительно мелкий финансист г. д’Эпинэй, умная и скромная жена котораго отказывается от всякаго внешняго блеска. Даже в этом доме „число слуг, женщин и мужчин достигает шестнадцати“... Когда г. д’ Эпинэй встает, к нему немедленно является слуга, чтобы одевать его. Два лакея находятся тут же в ожидании его распоряжений. Первый секретарь является, чтобы доложить о полученных письмах, которыя он обязан вскрывать; но при этом его сто раз прерывают. То входит барышник, предлагающий купить небывало красивых коней, то какой-нибудь ветрогон, которому была оказана поддержка для поступления в оперу, после того как он взял несколько уроков хорошаго тона и пения“. „Но вот, наконец, я встаю и ухожу. Два лакея открывают обе половинки двери, хотя я мог бы пройти и в игольное ушко, а двое других слуг в прихожей возвещают о моем появлении. Все становятся шпалерами; здесь суконщики, торговцы инструментами, ювелиры, лакеи, должники и другие скучные, надоедливые господа. Бьет полдень, а то и час пополудни, прежде чем окончен туалет и секретарь, зная, что нет возможности сообщить своему господину подробный отчет о делах, передает ему небольшую записку, где написано, что он должен говорить на совещании откупщиков“. Праздность, безпорядочность, долги, церемониал, тон покровителя,—все это кажется пародией настоящаго „света“; здесь мы находимся в последнем этаже аристократии. А между тем двор г. д’ Эпинэй напоминает в миниатюре двор короля.

Тем более необходимо министрам, послам, главным чиновникам, представляющим или замещающим короля, вести дом на широкую ногу. и здесь, как во всем дурном и хорошем, главным виновником был Людовик XIV. Политика, учредившая двор, предписывала пышность. „Чтобы нравиться ему, люди расточали деньги на платья, экипажи, стол, дворцы, игру; этим можно было заставить говорить о себе. От двора зло перешло в провинцию и в армию, где люди оценивались по тому какой держали стол и по остальному великолепию“. Впро должение одного года маршал де-Бель-Иль на поездку и пребывание во Франкфурте во время избрания Карла VI израсходовал 750.000 ливров на путешествия, перевозку, празднества, постройку обеденной залы и кухни, кроме 150.000 ливров затраченных на ящики, часы и другие подарки; по распоряжению кардинала Флери, будучи экономным, у него на кухни было всего 101 человек прислуги. В Вене в 1772 г., у посла, принца де-Роган были две коляски стоившия в общем 40.000 ливров, 40 лошадей, 7 пажей благороднаго происхождения, 6 дворян, 5 секретарей, 10 музыкантов, 12 выездных лакеев, 4 курьера, ливреи которых стоили 4.000 ливров каждая и в той же пропорции остальное. Всем известна роскошь, вкус и великолепные обеды кардинала де-Берни, в Риме. „Его называли римским королем и он действительно был им благодаря своему великолепию и оказываемому ему почету... В празднествах, церемониях, иллюминациях он был выше всякаго сравнения“. Он сам смеясь говорил про себя: я содержу французскую гостинницу на перекрестке Европы. Вследствие этого, вознаграждения получаемыя ими были в два, три раза больше теперешних. „Король назначает 50.000 экю главным посланникам. Герцог Дюрасский получает в год до 200.000 ливров, занимая пост мадридскаго посла. Кроме того, ему назначено 10.000 экю награды, 50.000 ливров за секретныя дела и выдано мебели и других вещей на 400.000 ливров, половина которых осталась за ним. Расходы и оклады министров приблизительно такие же. В 1786 г. канцлер получает 120.000 ливров жалованья, хранитель печатей 135.000; „де-Вильдель, в качестве государственнаго секретаря, должен был получать 180.670 ливров, но он представил доклад, указывая, что этой суммы ему недостаточно и ему было назначено 226.000 ливров“. Кроме того существовало правило, что когда эти лица выходят в отставку, король назначает им 20.000 ливров пенсии и 200.000 в приданое дочери. Этого немного для их образа жизни. „Они все принуждены держать такой огромный штат прислуги, что не могут даже разбогатеть, получая такое содержание; у них у всех открытый стол, в Париже по крайней мере три раза в неделю, а в Версале и и Фонтэнебло ежедневно“. Ла Моньон, при своем назначении канцлером, получил 100.000 ливров жалованья, тотчас же все решили, что он разорится, так как он взял к себе прислугу своего предшественника, которому один стол обходился в 80.000 ливров. Обед, даваемый им в Версале, первому совету, стоил 6.000 ливров и кроме того как в Версале, так и в Париже у него ежедневно накрывался стол, по крайней мере на двадцать приборов“. В Шанбару у маршала де-Сакс ежедневно бывало два стола, один на шестьдесят, другой на восемьдесят приборов; в конюшнях стояло четыреста лошадей, кроме того он содержал полк улан для своей охраны, театр стоющий ему 600.000 ливров и образ жизни который он вел или который вели окружающие его, напоминал вакханалию Рубенса. Что касается генерал-губернаторов, то мы уже видели, что во время их пребывания в провинции, все их занятие состоит в приемах; наряду с ними интендант, единственный человек дела, также устраивает великолепные приемы. Военоначальники, наместники, чиновники, командируемые из центра, тоже держат открытый салон, из моды, из приличия и из праздности. Вместе с ними в провинцию заносятся из Версаля элегантность и гостеприимство. Если с ними едут их жены, оне скучают, „принужденныя сидеть в кругу пятидесяти лиц, говорящих лишь общия места, занимающияся вязаньем или игрою в лото и проводящия по три часа за столом“. Но „все военные, все окружные дворяне, все городския дамы ездят к ним на балы и восхваляют их красоту, и вежливость. Даже в среднем классе можно встретить такие же нравы. В силу установившагося обычая полковники и даже капитаны платят жалованье своим офицерам и расходуют гораздо больше, чем получают. Вследствие этих причин командование полком предоставляется сыновьям знатных вельмож а роты предоставляются богатым дворянам.

От колоссальнаго королевскаго дерева, пышно распустившагося в Версале, по всей Франции распространилось тысячи побегов расцветавшие, как, в Версале, в букеты празднеств и собраний.

VII.

По этому образцу и под влиянием, оранжерейной температуры все аристократические отпрыски, даже в самых отдаленных провинциях, стремятся попасть в свет. За неимением других занятий дворяне посещают друг друга и главная обязанность хорошаго хозяина дома это прилично принять гостей; я говорю здесь как о духовных, так и о светских. Сто тридцать один епископ и архиепископ, семьсот аббатов — настоящие светские люди; у них хорошия манеры, они богаты, совсем не строги и их епископский дворец или их аббатства являются для них дачами, которыя они украшают, чтобы было где принять гостей. В Клэрво, дон Рокур очень вежливый по отношению к мужчинам и еще более вежливый в обращении с дамами не выезжает иначе как в карете, запряженной четверкой со скачком впереди; он приказывает называть себя монахам монсеньором и держит целый двор. В монастыре Ореньи близ Сэн-Кантена „у аббатиссы есть слуги, карета, лошади, к ней приезжают на обед и в гости светские люди. Принцесса Христина, аббатиса Ремирмона и ея дамы канониссы почти всегда находятся в пути и тем не менее „в аббатстве живут веселостям устраиваются приемы в частных аппартаментах принцессы. Двадцать пять женщин-начальниц и девятнадцать приоров имеют всегда открытые салоны где собирается избранное общество, так что только незначительный барьер отделяет духовных от большого света, из котораго они набираются. В Аликсе близ Лиона канониссы приходят на хоры в фижмах, „одетыя как мирянки“, в черных шелковых платьях, с накидками на горностаевой подкладке. В одном из Альзасских монастырей „целую неделю, говорит одна посетительница мы гуляли, отыскивая следы римских дорог, много смеялись, даже танцовали, так как в аббатство приезжает много народу и в особенности часто говорили о тряпках“. Близ Сарлуи лутрския монахини обедают вместе с офицерами и не отличаются излишней скромностью. Большинство монастырей являются приятными убежищами для молодых вдов, для замужних женщин, мужья которых находятся в армии, для молодых девушек, начальница же, чаще всего дама высшаго общества, с удовольствием руководит этим милым женским мирком.

Но нигде великолепие, гостеприимство, толпа не достигают таких размеров, как в епископских дворцах. Я уже описывал положение епископов: столь могущественные владетели феодальных прав, наследники и преемники древних государей страны, кроме того, частые посетители Версаля, они не могут не иметь двора. Сисэ, епископ Бордоский, Дилон, архиепископ Нарбонский, Бриен, архиепископ Тулузский, Кастеллан, епископ Мандский и сюзеренный владетель Жеводана, архиепископ Камбрейский, герцог Камбрейский сюзеренный владетель Камбрезии и наследственный президент провинциальных штатов;—почти все эти лица принцы, не должны ли они поэтому вести подобающий им образ жизни? Вот почему они охотятся, занимаются строительством, принимают гостей, имеют церемониал пробуждения, приемную залу, приставов, чиновников, открытый стол, большой штат прислуги, экипажи и чаще всего долги, необходимая принадлежность каждаго вельможи. В почти королевском дворце, выстроенном в Саверне Роганами, наследственными страсбургскими епископами и кардиналами от дяди к племяннику, имеется 700 постелей, 180 лошадей, 14 дворецких, 25 лакеев. „Там собирается вся провинция; кардинал поместил там сразу двести приглашенных, не считая слуг; во всякое время там можно встретить от двадцати до тридцати наиболее интересных местных женщин, причем число это нередко увеличивается приезжими из Парижа“. „Вечером в девять часов все общество ужинает вместе, что всегда носит характер празднества“; кардинал являлся там лучшим украшением. Великолепно одетый, красивый, изысканно вежливый, любезный, он мог осчастливить каждаго одной своей улыбкой. Его лицо внушало доверие; у него была физиономия человека, предназначеннаго к представительству“.

Таков же образ жизни главных светских вельмож, когда летом страсть к охоте и прелести сезона приводят их в их имения. Например, Гаркур в Нормандии и Бриен в Шампаньи являются наиболее излюбленными замками. „Туда приезжают из Парижа важныя лица, выдающиеся литераторы, а местное дворянство составляет двор“. Нет такого имения, куда не залетали бы придворныя птицы пообедать, потанцовать, поохотиться, поболтать, принять участие в домашнем спектакле. Этих блестящих птиц можно проследить во время их перелета из одного птичника в другой; они остаются неделю, месяц, три месяца, выставляя напоказ свое оперение. Из Парижа в Иль-Адан, в Вилле-Котре, в Фретуа, в Паншет, в Суассон, в Реймс, в Гризоль, в Силлери, в Бриен, в Балинкур, в Водрель, граф и графиня де-Жанлис разъезжают на досуге, блестя умом и веселостью у своих друзей, которых в свою очередь принимают в Жанлисе. Одного взгляда на внешность этих домов достаточно, чтобы понять, что первой обязанностью в то время считалось гостеприимство, а первой необходимостью— находиться в обществе. Их роскошь отличается от нашей. За исключением нескольких княжеских домов, в них нельзя встретить хорошей обстановки: это предоставляют показывать финансистам. „Но зато здесь есть все, что может доставить наслаждение другим: лошади, экипажи, роскошные обеды, помещение для приезжающих и, наконец, прислуга более многочисленная, чем в наше время. Взаимное соприкасание заставляет деревенских дворян учиться изысканному обращению, элегантности, постепенно теряя грубость нравов, которыми отличаются такие же помещики в Германии и Англии. Во Франции нельзя уже встретить сквайров Вестерн или баронов Тондертен-Трунк; одна эльзаская дама, видевшая во Франкфурте потешных вестфальских дворянчиков, была поражена контрастом. Французские дворяне самых дальних провинций посещали салоны командующаго войсками или интенданта и видели иногда версальских дам, поэтому „у них есть привычка к хорошим манерам и они несколько знакомы с требованиями моды“. Наиболее дикий спускается со шляпой в руке до подъезда, провожая гостей и благодаря их за оказанную ему честь. Самый грубый, находясь в присутствии женщины, извлекает из своей памяти обрывки рыцарской вежливости. Самый бедный и уединенный имеет парадный костюм и орден св. Людовика, чтобы при случае явиться представиться какому-нибудь вельможе или принцу. Таким образом феодальный главный штаб преобразился от первых до последних степеней. Еслиб можно было обнять взглядом тридцать или сорок тысяч дворцов, отелей, аббатств, какую блестящую, великолепную декорацию увидел бы зритель! Франция превратилась в обширный салон, и я не вижу в ней никого, кроме салонных людей. Повсюду начальники, имея власть стали полными хозяевами, раздающими милости. Они принадлежат к тому обществу, где прежде чем выразить свое восхищение великому генералу спрашивают „мил ли он в обращении“. Конечно, они еще носят шпагу, они храбры из самолюбия и по традиции, они умеют умирать, в особенности на дуэли; но светский характер стер прежний военный фон. В конце XVIII столетия их главный талант состоит в умении жить, а их действительное занятие—принимать или быть принятыми.

ГЛАВА II.

Салонная жизнь.—I. Она совершенна только во Франции.—Причины этого проистекают извлеченныя из французскаго характера.—Причины извлеченныя придворнаго тона Франции.—Эта жизнь становится все более и более приятной и поглощающей.—II. Подчинение ей других интересов и обязанностей.—Безразличное отношение к общественным делам.—Они дают только повод к каламбурам.—Небрежность в частных делах. — Безпорядочность в ведении хозяйства и злоупотребление деньгами.—III. Нравственный развод супругов.—Волокитство.- Очужденность родителей и детей.—Воспитание, его недостатки и его предмет.—Тон прислуги и поставщиков. — Светский отпечаток на всех.—IV. Привлекательность этой жизни.—Умение жить в ХVIII столетии.—Его совершенства и рессурсы.— Право женщин обучать этому уменью и предписывать его. — V. Счастье в XVIII столетии.—Наслаждение декорацией и обществом.—Праздность, времяпрепровождение, шутки.— VI. Веселость в ХVIII столетии.—Ея причины, ея влияние.—Терпимость и распущенность.—Балы, празднества, охоты, пиры, развлечения.—Права и преимущества судей и прелатов.—VII. Главныя развлечения, домашняя комедия.—Показная жизнь и излишества.

I

Другия аристократии в Европе были приведены, приблизительно теми же обстоятельствами к приблизительно тем же нравам. Там также монархия породила двор, который породил изысканное общество, но красивое растение развилось только наполовину. Почва оказалась неблагоприятной, а семена были дурного сорта. В Испании король живет заключенным в этикет, как мумия в своей гробнице, и слишком прямолинейная гордость, неспособная спуститься к вольности светской жизни, породила только мрачную скуку и безсмысленную роскошь. В Италии под управлением мелких принцев-деспотов, большинство из которых иностранцы, постоянная опасность и наследственное недоверие заставили сердца обратиться к интимным удовольствиям любви или к немому восхищению прекрасными искусствами. В Германии и Англии холодный, неповоротливый темперамент, противящийся культу, удерживает человека до конца последняго. столетия в германских привычках одиночества, пьянства и грубости. Наоборот, во Франции все благоприятствует расцвету общественнаго духа; в этом отношении национальный гений вполне совпадает с политическим строем, и кажется, будто растение наперед выбрано для этой почвы.

По инстинкту француз любит находиться в обществе и вследствие этого он исполняет без затруднений все требования общества. У него нет ложнаго стыда стесняющаго его северных соседей ни сильных страстей, увлекающих его южных соседей. Ему не нужно делать усилия, чтобы вести беседу, у него нет природной стеснительности, нет также и особенно важных занятий. Поэтому он беседует легко и приятно и испытывает сам от этого удовольствие. Так как ему необходимо это своеобразное развлечение умное, легкое, быстрое, безпрестанно возобновляющееся и изменяющееся, которое дает пищу его уму, его самолюбию всем его живым и симпатичным способностям; и это своеобразное развлечение доставляет ему беседа и свет. Он чувствовал бы себя несчастным, если бы был с кем-нибудь невежливым или встретил бы невежливость с чьей-нибудь стороны. В такой компании можно болтать, так как болтать значит развлекать других, развлекая в то же время самого себя, а для француза нет выше удовольствия. Будучи живым и подвижным, он также нуждается в разговоре, как птица в летании: переходя от идеи к идее, возбуждаемый вниманием других, он делает неожиданные выводы, возносится ввысь, падает вниз, не углубляясь в бездны, не забираясь в чащу, не требуя от тысячи вещей ничего, кроме развлечения и приятности их внешняго вида.

С такими данными и склонностями он был создан для строя, который на десять часов сводил вместе людей; природныя дарования согласовались с социальным порядком, доводя салоны до совершенства. Во главе всех король подавал пример. Людовик XIV обладал всеми качествами хозяина дома, хорошим вкусом, гостеприимством, достоинством, искусством управлять самолюбием других и искусством первенствовать, благородной любезностью, тактом и совершенством ума и языка. „Он говорил великолепно; если нужно было шутить, говорить любезности, если он хотел разсказать сказку, все это он умел сделать с несравненным уменьем, умно и тонко, как никто“. „Ни один человек не мог быть столь естественно вежлив, умеренной вежливостью... Его поклоны отличались необычайным величием... Он был великолепен, принимая различно приветствия войск во время смотров. Но в особенности никто не мог с ним сравниться в обращении с женщинами^18). Вот образец, которому не переставали подражать с большим или меньшим успехом до конца существования стараго порядка. Если он немного изменился, то только для того, чтобы стать более общественным. В ХVIII столетии, за исключением торжественных выходов, этот образец мало-по-малу низводили с пьедестала. Вокруг короля уже не бывало теперь того молчания „когда даже шаги муравья бывают слышны“. „Государь, — сказал однажды Людовику XVI маршал Ришелье, свидетель трех царствований,— при Людовике XIV не смели проронить ни слова; при Людовике XV говорили очень тихо; при вашем же величестве говорят громко^18. Если власть от этого теряет, то общество выигрывает; понемногу уничтожаемый этикет позволяет проникать веселью и удовольствиям. Отныне вельможи заботятся не столько о важности, сколько о том, чтобы произвести приятное впечатление; они сбрасывают с себя угрюмость, как стеснительный и вместе смешной костюм „стремясь заставить не уважать себя, а апплодиро вать себе“. Недостаточно даже быть ласковым, необходимо во чтобы то ни стало казаться любезным как к низшим, так и к равным^19). „Французские принцы,—говорит еще одна современница,—до смерти боятся, как бы не лишить кого-нибудь милости [18]).

Даже у подножия трона „тон обращения живой и свободный“, и под улыбкой молодой королевы серьезный двор Людовика XVI становится самым веселым и интересным. Благодаря отсутствию натянутости светская жизнь делается настоящим совершенством. „Кто не жил до 1789 г.,—говорит позднее Талейран,—не знал сладости жизни“. Она была слишком велика, при ней нельзя было вкусить другой, она захватывала всего человека. Когда свет имеет столько приманок, то живут только для него.

II.

Не остается больше ни досуга, ни охоты для других вещей, даже для таких, которыя ближе всего касаются человека, как общественныя дела и семейная жизнь. Я уже говорил, что по отношению к первым они относятся совершенно равнодушно; как местная, так и общая администрация находится не в их руках и не интересует их больше. Когда заходит об этом речь, то единственно в шутку; самыя серьезныя события служат материалом для острот.

После постановления аббата Террэ, объявившаго себя несостоятельным и заплатившаго кредиторам 50% всех долгов, какой-то зритель, стиснутый в театре, воскликнул: „Ах, какая жалость, что тут нет аббата Террэ, чтобы нас уменьшить на половину!“. и публика смеется, апплодирует; на другой день весь Париж, повторяя остроту, утешается. Союзы, битвы, налоги, договоры, министерство, государственные перевороты, вся история века имеется в эпиграммах и песнях. Раз в обществе молодых придворных во время пересказа интересной остроты, один из присутствующих в восхищении воскликнул: „Как же не радоваться крупным событиям, даже переворотам, которые дают повод к таким интересным каламбурам!“ По поводу всех национальных несчастий писались песни. Песенка, сочиненная на сражение при Гохштэдте, оказалась неудачной и некоторые говорили: „Меня злит проигрыш этого сражения; песня ровно ничего не стоит“. Даже исключая из этой черты все уродства и случайныя преувеличения, все-таки можно усмотреть, что государство в ту эпоху не значило почти ничего, общество же почти все. Основываясь на этом принципе, можно угадать, каких талантов требовал народ от министров. Неккер, устроив блестящий ужин с оперой серьезной и оперой комической, „считает, что этот вечер доставил ему большое доверие и большую устойчивость, чем все его финансовыя операции... По поводу его постановления относительно налога одной двадцатой на имущество говорили только один день, тогда как о празднике говорят еще до сих пор, как в Париже, так и в Версале, причем все громко заявляют: „Чудные люди—г. и г-жа Неккер, они незаменимы для общества“. Общество развлекающееся требует от других, чтоб его развлекали. Оно говорило почти то же что Вольтер: „что боги создали королей только для того, чтобы они устраивали ежедневно празднества, жизнь слишком коротка, чтобы пользоваться ею иначе, что тяжбы, интриги, война, диспуты жрецов—глупыя и отвратительныя вещи, что человек рожден для наслаждения“ и что в перечне необходимых вещей прежде всего нужно поставить „избыток“.

Можно поэтому предвидеть, что в частных делах они будут также безпечны, как и в общественных. Хозяйство, управление имуществом, домашняя экономия в их глазах кажутся мещанскими занятиями подходящими только для управителей и дворецких. К чему тогда слуги, если нужно заботиться обо всем самому? Жизнь не будет праздником, как только станешь заниматься мелочами. Нужно, чтобы удобство, роскошь, красота, притекали сами из источника и достигали губ. Нужно, чтобы само собой у человека находилось золото в карманах, богатое платье на его туалете, напудренные лакеи в прихожей, золоченая карета у дверей дома, тонкий обед на столе, и чтобы он мог все свое время проводить с гостями. Подобное хозяйство не может быть благополучно, и слуги, предоставленныя самим себе, нередко запускают руки в хозяйское добро. Но не все ли равно, раз они исполняют свои обязанности? К тому же, все люди хотят жить, и приятно видеть вокруг себя довольныя лица. Поэтому первые дома королевства преданы разграблению. Однажды на охоте Людовик XV спросил находящагося вблизи него герцога Шуазеля, сколько он думает стоит коляска, в которой они едут. Шуазель ответил, что он, пожалуй, мог бы приобрести себе за 5.000 или за 6.000 ливров, но „ваше величество, расплачиваясь по-королевски, должны заплатить тысяч восемь“.—„Вы далеки от истины,—возразил король,—эта коляска мне обошлась в 30.000 франков... Крадут у меня чудовищно, но средств против этого нет никаких“.

В самом деле крадут все от малого до большого. У короля для обершталмейстера стоит 54 лошади; тридцать восемь имеется для принцессы Брион, которая управляет конюшней за малолетством своего сына; кроме того, имеется двести пятнадцать конюхов и приблизительно столько же лошадей, содержимых на средства короля для различных лиц, совершенно ему чужих. На одном этом суке королевскаго дерева, какая огромная колония паразитов!

Кроме того, я нахожу в архивах, что принцесса Елизавета тратит в год 30.000 франков на рыбу, 70.000 фр. на мясо и дичь, 60.000 фр. на свечи; что другия принцессы сжигают белых и желтых свечей на 215.068 фр. В Версале еще теперь показывают улицу, когда-то всю наполненную лавками, куда приходили слуги короля и продавали жителям Версаля свой дессерт. Нет такого предмета, на котором не наживались бы слуги. Вследствие этого, король, например, выпивает на 2.190 франков оршада и лимонада; утренний и вечерний бульон, который иногда пьет двухлетняя Дочь короля, стоит в год 5.201 ливр. В конце предыдущаго царствования горничныя ставили в счет расходов на дофина четыре пары башмаков в неделю, три аршина лент в день для завязывания пенюара, два аршина тафты, чтобы покрывать коробку, в которую кладут перчатки и веер. За несколько лет перед тем, за кофе, лимонад, шоколад, оршад и др. прохладительные напитки, король платил в год 200.000 франков. Понятно, что в таких домах поставщики не слишком надоедают требованиями уплаты денег. Иногда им приходится ждать так долго, что, как это случилось при Людовике XV они отказываются поставлять и прячутся. В 1778 г., при всей экономии Тюрбо, король должен около 800.000 ливров виноторговцу и около трех с половиной миллионов поставщику провизии. Тот же самый безпорядок царит и в домах окружающих трон. Г-жа де-Геменэ должна 60.000 ливров своему сапожнику. Другая, видя, что у ея мужа больше долгов, чем имущества решила спасти свое приданое на сумму в 200.000, но ей ответили что она согласилась уплатить по счету портному, а этот счет— невероятная вещь—достигает 180.000 ливров. Одна из самых распространенных маний этого времени,—говорит г-жа Оберкирх, состоит в том, чтобы разоряться во всю и на всем. Два брата Вильмюра выстраивают себе дачи по 500.000—600.000 ливров; у одного из них имеется сорок верховых лошадей специально предназначенных для прогулок в Булонском лесу. Г-н де-Шенансо в одну ночь проигрывает 800.000 ливров. Герцог де-Лозан в двадцать шесть лет истратил капитал приносящий 100.000 экю дохода и задолжал более двух миллионов“. „Принц де-Конти не имеет ни хлеба, ни дров, хотя у него 600.000 ливров дохода“. Насколько прекраснее была бы жизнь, если бы люди были разсудительны. Как достичь изящнаго, когда не хватает денег. Огромныя суммы денег текут, пока не изсякнет источник; злоупотребление прислуги, расточительность хозяина, тратящаго безумныя деньги на мебель, на туалеты на приемы гостей, на разныя развлечения. Граф д’Артуа, для бала, устраиваемаго в честь королевы, сломал, перестроил и заново отделал Багатель, сверху до низу, наняв для этой цели девятьсот рабочих, и так как не было времени посылать далеко за тесом и тесанными камнями, то швейцарские гвардейцы вы езжали на большия дороги и отбирали за деньги все, что подвозилось в этом роде в городу. Маршал Субиз, принимая однажды короля в своем загородном доме, израсходовал в одни сутки 10.000 ливров. М-м де-Матиньон уплачивает 24 000 ливров в год за то, что ей ежедневно доставляют новый парик. У кардинала де-Рогана имеется вышитый иглой стихарь, оцениваемый более чем в 100.000 ливров, а вся его кухонная посуда—из массивнаго серебра. Королева подарила дофину карету, украшенную рубинами и сапфирами, наивно заявляя: „Король увеличил мое жалованье на 200.000 ливров, зачем же я стану их беречь?“ Их скорей следует выкинуть за окно. Так поступил маршал Ришилье с кошельком, данным им своему внуку и который мальчик принес домой полным, не сумев ничего истратить. На этот раз по крайней мере ими воспользовался метельщик подметавший улицу. Но иногда деньги прямо бросаются в воду. Однажды г-жа Б. дала понять принцу де-Конти, что хотела бы иметь миниатюру его чижика в своем кольце. Принц вызвался исполнить просьбу, которая была принята с условием, что миниатюра будет самая простая без бриллиантов. В самом деле миниатюра оказалась маленьким золотым кружочком, но чтобы разглядеть живопись, был приложен крупный бриллиант, служивший как бы увеличительным стеклом. Г-жа Б. отослала обратно бриллиант. Тогда принц Конти велел истолочь драгоценный камень в порошок и посыпал им письмо вместо обыкновеннаго песка, который употребляют для просушки чернил. Щепотка этого порошка стоила четыре или пять тысяч ливров.

III

В салоне женой занимаются меньше всего, поэтому в эпоху, когда живут только для общества и в обществе, для супружеской близости нет места. К тому же, когда супруги принадлежат к высшему обществу, обычай и обязанности разъединяют их. У каждаго свой дом или, по крайней мере, свои комнаты, свои люди, свой экипаж, свои приемы, свой избранный кружок, вследствие чего они относятся друг к другу с изысканной вежливостью посторонних людей. Они докладывают друг другу о своем приходе, называя друг друга „сударь, сударыня“, не только в обществе, но и наедине; они пожимают плечами, когда в шестидесяти милях от Парижа, в каком-нибудь старом замке, им приходится встретить провинциалку, называющую своего мужа „мой друг“ перед всем обществом.

Супруги, разъединенные даже у домашняго очага, живут каждый самостоятельной жизнью. У мужа свое управление, полк, служба при дворе, удерживающия его вне дома; только в последние годы жены стали соглашаться следовать за мужьями в провинцию. С своей стороны жена тоже несет серьезныя обязанности, состоя при какой-нибудь принцессе или принимая многочисленных посетителей у себя в салоне. В эту эпоху женщина выказывает такую же деятельность, как и мужчина в той же самой области, борясь тем же оружием, т. е. гибким словом, увлекающей грацией, тактом, пониманием даннаго момента, искусством нравиться, просить и получать; при дворе нет таких дам, которыя не могли бы выхлопотать полк или пенсию. Вследствие этого у жены есть также своя свита просителей и ходатаев, свои друзья, враги, свои стремления и неудовольствия; ничто более не способствует распаду семейной жизни, как это сходство занятий и разница интересов. Связывающая нить рвется, супруги взаимно высказывают полное равнодушие друг другу, принадлежа всецело свету.

В середине века муж и жена, хотя и жили под одной кровлей, но и только „Никогда их не видели вместе, не встречали в одной карете, ни тем более, в одном доме или в общественном месте“. Глубокое чувство показалось бы странным, пожалуй, „смешным“ и во всяком случае неприличным; оно также шокировало бы, как серьезный разговор вполголоса во время легкой беседы в обществе. Разговоры и свидания наедине разрешаются только влюбленным и то лишь несколько дней. Одним словом, общество, подобно абсолютному королю, не терпит, чтобы ему принадлежали лишь наполовину. „Если нравы от этого теряли,—говорит один из современников, г. де-Безенваль,—общество зато много выигрывало; освобожденная от стеснения и холода, наводимых всегда мужьями, свобода была доведена до крайности: кокетство женщин и мужчин поддерживало постоянное оживление и доставляло массу пикантных приключений“. Ревность отсутствовала даже у влюбленных. „Когда нравятся—отдаются друг другу; надоедят—разстаются столь же легко, как и сошлись. Если увлечение возрождается — сходятся снова с пылкостью, точно видят друг друга в первый раз Так как сошлись без любви, то разстаются без ненависти“.

К тому же внешния приличия всегда соблюдаются; ненаблюдательный иностранец никогда ничего бы не заметил. „Необходимо,—говорит Горас Вальполь,—чрезмерное любопытство или очень большой навык, чтобы раскрыть здесь малейшую связь между двумя полами. Никакая фамильярность не позволяется, разве только под покровом дружбы, а любовный словарь воспрещен в равной степени, как и любовный ритуал“. Даже у Кребильона, даже у Ланло действующия лица в самые патетические моменты говорят в умеренных, безукоризненных выражениях. Разнузданность в поступках допускается, но разнузданность в словаре—никогда, и язык приличий запрещает не только взрывы страстей, но также и грубости инстинкта.

Таким образом, чувства терпкия уже по своему характеру, потеряли свою остроту и шипы; из их полированных, золоченых остатков сделали салонную игрушку, которой перебрасываются, как красивым мячем. Следует послушать, что говорят по этому поводу герои эпохи: их легкий, развязный тон неподражаем и обрисовывает одинаково хорошо как их самих, так и их действия.

„Я,—говорит герцог де-Лозон, — находился в отличных, можно сказать, даже завидных орошениях с г-жей де-Лозон; я весьма открыто жил с г-жей Камби, которой нисколько не дорожил; я содержал маленькую Евгению, которую очень любил; я вел крупную игру, служил при дворе, и постоянно охотился с королем“. Впрочем, он снисходительно относился и к другим. „Однажды его спросили, чтобы он ответил своей жене, которую он не видел втечение десяти лет, еслибы она ему написала: „Я забеременила“. Он подумал и отвечал: „Я написал бы ей: я счастлив, что небо, наконец, благословило наш союз; берегите ваше здоровье, я сегодня навещу вас“. Подобных ответов наберешься до двадцати и могу сказать, что пока их не прочтешь, не представляешь до какой степени общество может подавить природный инстинкте.

„Здесь в Париже,—пишет г-жа Оберкирх,—я не принадлежу более себе, у меня едва находится время поговорить с мужем и ответить на письма. Не знаю, как устраиваются женщины, ведущия такую жизнь постоянно; разве им не нужно вести хозяйство и воспитывать своих детей?“ Оне поступают так, как будто у них нет ни того, ни другого; мужчины устраиваются также.

Супруги живут врозь, дети их живут отдельно, и те же причины, которыя влияют на брак, влияют и на семью. Прежде всего существуют аристократическия условия, устанавливающия известный барьер, отделяющий родителей от детей. Хотя и ослабленная, традиция эта существует. Сын говорит „сударь“ своему отцу; дочь приходит почтительно целовать руку у матери. Ласка дозволяется изредка, в виде особой милости; обыкновенно в присутствии родителей дети молчаливы, и обычное чувство питаемое ими к отцу и матери—робкое почтение. Некогда они были подданными; до известной степени они остаются ими еще и теперь, а новыя требования светской жизни ставят их на задний план. Талейран говорил, что он никогда не спал под одной кровлей с отцом и матерью. Но если они даже и живут вместе, они не становятся более внимательными. „Меня поручили, — го ворит граф де-Тилли, — слугам и какому-то, учителю, сильно их напоминавшему“. В то жe время его отец жуировал. „Я знал, что у него были любовницы до глубокой старости,—прибавляет молодой человек,—он обожал их и безпрестанно изменял им“. Герцог де-Бирон, находя, что трудно достать хорошаго гувернера своему сыну, поручил его лакею покойной матери, умевшему читать и сносно писать“. Кроме того, ко мне приставили самых модных учителей, но г. Рот, имя моего гувернера, был не в состоянии управлять уроками, ни дать мне возможности извлечь из них пользу. К тому же я был, как и все дети моего возраста и происхождения, т. е. имел самое великолепное платье для выхода и ходил почти голым дома, умирая с голода, не из жестокости, но по забывчивости и полному безпорядку в хозяйстве; внимание было направленно в другую сторону. Можно по пальцам пересчитать отцов, которые, как маршал Бель-Иль, сами наблюдали и руководили воспитанием своих сыновей.

Девочек прямо отдавали в монастырь; освободившись от заботы, родители совершенно не интересовались их воспитанием. Но даже, когда девочки оставались дома, оне всетаки не тяготили старших. Малютка Фелисита де-Сэн-Обен встречается с родителями только при их пробуждении и во время обеда; во весь остальной день они слишком заняты; мать принимает визиты, отец находится в своем физическом кабинете или на охоте. До семи лет ребенок живет с горничными, которыя учат ее немного катехизису и очень много разсказывают о привидениях. Приблизительно в это время о ней начинают заботиться довольно характерным для эпохи образом. Маркиза, ея мать, автор мифологических и буколических опер, выстроила в замке театр. В этом театре после двадцати недель репетиций, девочка, с голубыми крылышками за спиною, играет роль амура; этот костюм так хорошо идет ей, что она носит его и дома впродолжение девяти месяцев. Чтобы закончить ея воспитание, к ней приглашают учителя танцев и фехтовальнаго искусства и девочка, в костюме амура, берет уроки грации и фехтования. „Вся зима проходит в устройстве разных спектаклей“. Отсылаемая после обеда девочка, снова приходит, чтобы играть на клавесине или декламировать монолог Альзиры перед многочисленным обществом. Конечно, такия крайности случаются не всегда, но характер воспитания повсюду одинаков, т. е. я хочу сказать, что для родителей разумной жизнью является светская жизнь, и поэтому детьми занимаются лишь для того, чтобы заранее подготовить их к этой жизни.

До последних годов стараго порядка маленькие мальчики ходили с напудренными буклями; с боку у них висела шпага, а в руках была шляпа; платье было расшито золотом; они целовали руки молодых барышень, с грацией настоящих франтов. Девочка в шесть лет уже носит корсет, огромный кринолин, поддерживающий платье покрытое гирляндами; на голове у нея затейливый шиньон, из фальшивых волос, с буклями и фижмами, приколотый шпильками, увенчанный перьями и такой высокий, что нередко „подбородок находится на полпути от ног“. Это дама в миниатюре; она это знает и в совершенстве играет свою роль, в силу привычки. Единственным и постоянным обучением является наука как держать себя; с полным правом можно сказать, что в этот век выгоднее всего было быть учителем танцев. С ним можно было не обращать внимания на другие предметы воспитания, без него все другия науки служили ни к чему. Так как без его науки трудно было исполнять с легкостью и грацией тысячи обычных вещей, как-то: садиться, стоять, ходить, предлагать руку, раскрывать веер, слушать, смеяться. Как для мужчин, так и для женщин все это впоследствие будет важным делом, поэтому оно становится важным и для детей. При наличности грации, движений и жестов, они уже обладают грацией ума и речи. Едва начав говорить, они говорят уже изысканным языком своих родителей. Эти последние развлекаются с ними как с красивыми куклами; проповедь Руссо, введшая за последнюю треть века в моду детей, не имела другого результата. Их заставляют читать уроки при гостях, выступать в пословицах и пасторалях. Они умеют сказать комплимент, изобрести трогательный или наивный ответ, умеют быть отважными, чувствительными и даже остроумными. Маленький герцог Ангулемский, принимая книгу из рук Сюфрена, сказал ему: „Я читал Плутарха и его знаменитых людей, поэтому ваша книга как нельзя более кстати“. Дети г. Сабрана, девочка и мальчик, восьми и девяти лет, брали уроки у актеров Сенваля и Ларива, а затем в Версале играли в присутствии короля и королевы „Ореста“ Вольтера, и когда мальчика спросили каких классических писателей он знает, он ответил обратившейся к нему даме, матери трех очаровательных девушек: „Сударыня, я не могу здесь вспомнить никого, кроме Анакреона“. Другой, приблизительно тех же лет, на какой-то вопрос Генриха прусскаго, ответил остроумным экспромтом. Уметь сказать каламбур, ловкий комплимент, остроумное четверостишие восьми лет от роду, какое торжество светской культуры! Эта последняя черта строя, который, оттолкнув людей от общественных дел, от личных дел, от брака и семьи, взял его со всеми его чувствами и способностями и передал то и другия обществу.

Вежливость и изящество проникают и в низшие классы, захватывают слуг и торговцев. Горничной требуются только деньги, чтобы стать дамой. Сапожник является „господином в черной паре, который говорит матери раскланиваясь с девушкой: „Сударыня, вот очаровательная девица и я больше чем когда-либо ценю вашу доброту;“ девушка же, слыша эти слова, принимает его за жениха и в смущении краснеет. Без сомнения между поддельным луидором и луидором из чистаго золота есть разница. Но их сходство в достаточной мере указывает, что все классы общества увлечены одним стремлением.

IV.

Для того, чтобы светское общество имело такое влияние, нужно чтобы оно было привлекательно; действительно ни в одной стране никогда социальное искусство не делало жизнь столь приятной. Париж—это школа Европы, куда из России, Германии, Англии приезжают молодые люди получать образование. Лорд Честерфильд в письмах своих неустанно повторяет сыну, чтобы он посещал салоны, которые лишат его „кембриджской грубости Когда их узнаешь, с ними уже не разстаешься, если же приходиться покинуть их, то потом всегда сожалеешь. „Ничто не может сравниться,—говорит Вольтер,—с той приятной жизнью, которую ведут на лоне искусства и спокойной, изящной чувственности; иностранцы, короли предпочли этот покой, столь приятный и столь очаровательный, своей родине и своему трону... Здесь размягчается сердце, здесь оно расплывается, подобно тому как сладко разливаются ароматы на умеренном огне, распространяя вокруг себя восхитительное благовоние“. Густав IIІ, разбитый русскими, говорил, что отправится в Париж доживать свои последние дни в каком-нибудь отеле на бульварах, и это была не пустая фраза; он велел прислать себе планы и сметы. Чтобы присутствовать на каком-нибудь ужине или на вечере, люди ездят за двести миль. Друзья принца де-Линь „выехали из Брюсселя после завтрака, прибыв в Парижскую Оперу как раз перед поднятием занавеса и по окончании спектакля сейчас же поехали обратно в Брюссель, пробыв в дороге всю ночь“. О таком изысканном счастье мы можем судить только по слабым копиям и поэтому для возстановления полной картины должны обратиться к собственному воображению. Оно заключается во-первых в удовольствии жить с людьми вежливыми; нет удовольствия более продолжительнаго, более неисчерпаемаго, более глубокаго. Умные люди всегда могут изобрести что-нибудь новое для удовлетворения безконечнаго человеческаго самолюбия. Нет такого малейшаго оттенка, который оставил бы безразличным безконечную светскую чувствительность. Кроме того, человек все еще величайший источник счастья, как и несчастья для человека; в ту же эпоху источник вместо огорчений доставлял только удовольствие. Нравиться являлось обязанностью каждаго; нужно было забывать себя для других, спешить на встречу их желаний, хранить про себя собственное огорчение и неудачи, щадить посторонних от печальных идей, доставляя им только идеи веселыя. „В эту эпоху никогда не старились. Старость была приведена в мир революциею. Ваш дед, дочь моя, был красив, элегантен, грациозен, весел, любезен, влюбчив до смертнаго часа... Тогда умели жить и умирать; мелких надоедливых болезней не было. Если у кого-нибудь была подагра, тот, тем не менее, ходил, не делая гримас; физическия страдания скрывались в силу полученнаго воспитания. В то время не было столько дел, которыя портят желудок и придают тяжеловесность уму. Тогда умели разоряться, не показывая вида, как хорошие игроки, которые проигрывают, не выказывая ни безпокойства, ни досады. На охоту приказывали нести себя чуть не полумертвыми; считали, что гораздо лучше умереть на балу или в театре, чем в своей постели, посреди восковых свечей и грубых людей в черных одеяниях. Люди были философы, они не играли в аскетизм, но нередко были аскетами, не показывая вида. Когда бывали религиозными, то становились такими по внутреннему убеждению, не делаясь ни педантами, ни жеманными. Жизнью наслаждались и, когда приходил час разстаться с нею, не старались отравить жизнь другим. Последними словами моего стараго мужа было пожелание на много лет пережить его и быть счастливой“ [20]).

С женщинами нужно было быть не только вежливыми, но и галантными. У принца де-Конти, в Иль-Адане, каждая приглашенная дама „имеет к своим услугам карету и лошадей; она может ежедневно приглашать обедать к себе в комнату своих личных друзей“. Когда г-жа де-Сиврак принуждена была отправиться на воды, друзья ея решили развлечь ее по дороге; они опередили ее на несколько почтовых станций и повсюду, где она останавливалась ночевать, устраивали в честь ея сельский праздник с песнями, танцами. Одна дама, зная, что у виконта де-В... две коляски, попросила одолжить ей на несколько часов одну из них; у того обе были заняты, но он и не подумал извиниться, а купил новую, и послал ее даме, говоря, что счастлив, что имеет возможность чем-нибудь услужить. Его расточительности никто даже не удивился. В ту эпоху женщины—царицы; действительно, в салоне, оне имеют на это полное право, вот почему в восемнадцатом столетии оне задают тон. Само собой разумеется, что, создавая кодекс обычаев, оне создали его в благоприятном для себя смысле и строго требуют, чтобы все следовали его предписаниям. В этом отношении тот салон является высшим трибуналом, где судят после всех. Супруга маршала де-Люксембург является авторитетом. Нет такого приличия, которое она не оправдала бы стоим живым разсудком. За одно слово, за одно уклонение от обычая, за малейший вид претенциозности можно навлечь на себя ея неодобрение и навсегда потерять в глазах света. За одно умное замечание, за молчание, за своевременное восклицание „О!“ или „Ах!“ можно получить от нея, как от Талейрана, диплом на уменье жить, являющийся началом репутации и обещанием богатства. Ясно, что при такой „учительнице“ уменье держать себя, жест, язык, всякая мелочь светской жизни становится как бы картиной, поэмой, произведением искусства легкаго и вместе мудраго и столь гармоничнаго во всех своих частях, что совершенство скрывает его трудность.

Светская дама „приветствует десять лиц, кланяясь только един раз и воздавая головою и глазами каждому должное“. Кроме того, в ея приветствии есть грация. У ней особый поклон для благородных женщин, особый для знатных дам, для придворных, для дам титулованных, для дам с историческим именем, для дам высокорожденных, но вышедших замуж за человека ниже себя по рождению, для дам, мужья которых составили себе имя на адвокатской кафедре и, наконец, свой особый поклон для тех, в доме которых угощают хорошими ужинами“. Иностранец останавливается в изумлении, видя, как уверенно и ловко маневрирует она среди подводных каменьев, „она умеет все выразить посредством реверансов, имеющих целую массу разных нюансов, начиная от чуть заметнаго движения плечом, до того почтительнаго, глубокаго реверанса, который даже придворныя дамы далеко не все умеют хорошо делать, это медленное приседание, с опущенными глазами, но с прямой талией и затем выпрямление, со взором, скромно устремленным на особу, откидывая грациозно назад корпус: все это деликатнее, тоньше, чем слово, но чрезвычайно выразительно, как способ выказать уважение“. Это только одно и довольно обычное действие, но есть сотни других гораздо важнейших: вообразите же, если можете, степень элегантности и совершенства, достигнутую ими посредством уменья жить. Я возьму наудачу дуэль между двумя принцами крови: графом д’Артуа и герцогом Бурбонским; последний был оскорблен первым, который предложил ему дать удовлетворение. „Едва граф д'Артуа увидел его, как вышел из кареты и прямо направился к нему с улыбкой на лице: „Сударь, публика желает, чтобы мы встретились друг с другом“. Герцог Бурбонский, снимая шляпу, ответил: „Я здесь, сударь, к вашим услугам. Готов исполнить ваши приказания,—ответил граф д’Артуа,—но сперва позвольте мне вернуться к карете“. Он возвращается со шпагой и поединок начинается; через некоторое время их останавливают,—свидетели заявляют, что честь удовлетворена. „Я не имею права высказывать никакого мнения по этому вопросу,—говорит д’Артуа,—я здесь для исполнения приказаний герцога Бурбонскаго“. —„Сударь,—отвечает герцог, опуская шпагу,—я глубоко признателен вам за вашу доброту и никогда не забуду оказанной вами мне чести“. Возможно ли более верное и тонкое понимание положения, рангов и можно ли обставить дуэль большим изяществом? Нет такого щекотливаго положения, из котораго нельзя бы было выйдти при помощи вежливости. Даже в присутствии короля можно примирить сопротивление с почтением. Когда Людовик XV, изгнав парламент, устами Дю-Барри сказал, что он принял твердое решение и не изменит его, герцог де-Нивернэ заметил: „Ах, сударыня, король, говоря это, смотрел на вас“. „Дорогой Фонтенель,—говорила ему одна из его подруг, кладя свою руку к нему на сердце,— у вас и там мозг“. Фонтэнель разсмеялся и ничего не возразил; таким образом, даже академика заставили проглотить истину, каплю горечи в конфекте, причем острый вкус только усиливал сладость. Каждый вечер во всех салонах пользовались такими конфектами, причем иногда к ним примешивалась горечь, чаще же они состояли только из одной сладости и аромата. Таково светское искусство, проникающее все мелочи жизни, все слова и действия, чтобы превратить их в совершенства красоты, обязывало людей не к рабству и лжи, а к уважению и заботе о других, взамен чего человеческое общество предоставляет им всевозможныя удовольствия.

V.

В грубых очертаниях это удовольствие понять нетрудно, но как сделать его наглядным? Препровождение времени высшаго общества почти невозможно описать; оно слишком легко; его очарование зависит, главным образом, от сопутствующих ему элементов. Пересказ его был бы грубой профанациею; разве либретто оперы дает идею самой оперы? Если вы хотите заглянуть в этот исчезнувший мир, ищите его в его произведениях, которыя выражают его внешность, его дух: прежде всего в картинах и эстампах, у Ватто, Фрагонара, Сэн-Обэн, затем в романах и комедиях у Вольтера и Мариво, даже у Коллэ и Кребильона-сына; тогда только видишь лица, слышишь голоса. Сколько умных, привлекательных и веселых лиц, сияющих удовольствием и жаждою нравиться! Сколько красоты в осанке и походке! Сколько пикантной грации в туалете и улыбках, в оживленной болтовне, в певучем голосе, в чуть уловимом кокетстве! Невольно заслушиваешься их и засматриваешься ими! Красивость находится повсюду, в маленьких остроумных головках, в изящных ручках, в лицах и личиках! Малейший их жест, поворот головы, красивая рука, выглядывающая из своего кружевного гнездышка, поскрипывания веера, корпус, наклоненный над вышиванием,—все является наслаждением для взора и для ума. Здесь все услаждает и ласкает утонченныя чувства до внешних украшений жизни, до излучистых линий, до утонченнаго удобства архитектуры и мебели. Вообразите себе эту обстановку и эти лица и вы поймете в их развлечениях тот интерес, который они выказывают к ним. В таком месте и в таком обществе достаточно быть вместе, чтобы было хорошо. Их праздность не утомляет их, они играют с жизнью. В Шантлу, куда к герцогу Шуазелю приезжал весь высший свет, ничего не делали, но втечение дня не было ни одного часа свободнаго.

„Герцогиня имеет свободных всего два часа, когда одевается и отвечает на письма. Понять это нетрудно: встает она в 11 часов, в полдень— завтрак, продолжающийся за беседой до 4-х часов; в 6 часов обед, затем игра и чтение мемуаров г-жи де-Мэнтенон“. Обыкновенно „ общество не расходится ранее двух часов ночи“. Свобода — полная; никаких забот, ни огорчений; после полудня идет игра в вист и трик-трак, вечером—в фараон. „Сегодня делают, что делали вчера и что будут делать завтра; обедом и ужином занимаются, как самыми важными делами и ни на что в свете не жалуются, как только на желудок. Время несется так быстро, что мне всегда кажется, будто я сразу после вчерашняго дня перенесся в сегодняшний вечер“ [21]). Иногда устраиваются охоты, в которых принимают участие и дамы. Но все же оне более любят пребывание в комнатах, чем на свежем воздухе; в эту эпоху самым настоящим солнцем является свет свечей, а самым красивым небом—расписной потолок. Разве салон не самое удобное место для веселой болтовни? Поэтому там постоянно ведется оживленный разговор — словесный с присутствующими друзьями, письменный — с отсутствующими. Читают нравоучения г-же дю-Дефан, которая слишком экспансивна для своего почтеннаго возраста и которую называют „малюткой“; молодая же герцогиня, нежная и чувствительная, получает прозвище „бабушки“. Что же касается „дедушки“, г. де-Шуазеля, „то так как его удерживает в постели небольшая простуда, то ему целыми днями читают волшебныя сказки, за это чтение мы принялись теперь все и находили их столь же вероятными, как и современную историю. Не думайте, что он ничем не занимается, он приказал поставить в салоне ткацкий станок, за которым работает не скажу, чтоб с большой ловкостью, но во всяком случае с большой настойчивостью... Теперь мы с большим увлечением предаемся пусканию воздушных змеев; дедушка не знал этой игры и восхищается ею“. Само по себе, времяпрепровождение ничего не значит, берут, увлекаются тем, что нравится в данный момент, а затем аббат пишет: „Я не говорю вам больше об охотах, так как мы не охотимся, ни о наших чтениях, так как никто не читает, ни о прогулках, потому что более не выходим на воздух.

Что же мы делаем? Одни играют на биллиарде, другие в домино, третьи в карты“.

То же зрелище и в других местах. Так как все занятие состоит в игре, то достаточно каприза моды, чтобы ввести в почет какое-нибудь новое развлечение. Теперь в таком в почете находится выдергивание из галунов золотых и серебряных ниток, и все белыя ручки в Париже обрабатывают галуны, эполеты и старинныя ткани. Это считается чем-то вроде полезнаго занятия, даже как будто экономиею. Как только соберется несколько дам, на столе появляется рабочий мешок из зеленой тафты, принадлежащий хозяйке дома и остальныя дамы немедленно приказывают принести свои. Это какой-то ужас: все дергают нитки впродолжение нескольких часов подряд, ежедневно. Мужчины обязаны поставлять материал для работы: для этой цели герцог де-Лозон дает г-же де-В... арфу в натуральную величину покрытую золотыми нитями; огромный золотой барашек, принесенный в подарок графом де-Говендалем, стоил две или три тысячи франков, а после его обработки, золото было продано на 500 или 600 ливров. Но на эту убыточность работы не обращают внимания: нужно ведь, главное, дать работу праздным рукам, физический исход нервной деятельности. Раз, выходя на прогулку с каким-то дворянином, г-жа де-Р... замечает, что золотая бахрома у него на платье очень удобна для выдергивания и моментально отрезает кусок. В ту же минуту десять других женщин окружают господина с бахромой и срывают с его одежды всю бахрому и все галуны.

У этого общества одне занятия и одно времяпрепровождение как у мужчин, так и у женщин. Нет человека, у котораго не было бы какого-нибудь таланта чисто салоннаго свойства, какого-нибудь средства занять свой ум и руки, провести весело время: почти все сочиняют стихи и выступают в любительских спектаклях; многие—музыканты, художники; сейчас мы видели, что г-н Шуазель занимается тканьем ковров, другие вышивают, вяжут. Г-н де-Франкейль хороший инструментальный мастер и сам изготовляет для себя скрипки, кроме того, он „архитектор, художник, слесарь, часовщик, декоратор, поэт, композитор и великолепный вышивальщик“. При всеобщей праздности „нужно уметь приятно развлекать как самого себя, так и других“. Маркиза Помпадур—музыкантша, актриса, художница и гравер. Принцесса Аделаида изучает часовое мастерство, играет на всех инструментах, правда не очень хорошо, приблизительно так же как поет королева, красивый голосок которой не всегда верно выводит рулады. Но никто не имеет никаких претензий, требуется только увеселять других и больше ничего; жар и старание заменяют все. Прочтите лучше разсказ о таланте м-м де-Лозон в Шантлу: „Знаете ли вы, пишет, аббат что никто не умеет лучше ея приготовлять яичницу. Она не помнит того времени, когда получила этот талант, я думаю, что это у нея врожденно. Случай помог узнать о нем и его тотчас же решили испытать. Вчера утром, незабвенное число в истории яиц, были принесены все нужные инструменты для этой великой операции: сковорода, бульон соль, перец, яйца, и м-м де-Лозон, которая сперва трепетала и краснела, а затем с отвагой разбила яйца, разлила их по сковороде, которую стала вертеть направо, налево, верх, вниз с безпримерной уверенностью и успехом; никто никогда не ел ничего подобнаго“. Сколько смеха и веселья вокруг этой маленькой сцены! и сколько мадригалов и намеков впоследствие! В то время веселость напоминала танцующий луч солнца; она витает над всем и кладет свой красивый отпечаток на каждый малейший предмет.

VI.

„Быть всегда веселым,—говорит один английский путешественник в 1785 г.,—вот самая характерная черта француза“, и он говорит, что это прямая обязанность каждаго, так как во Франции это единственный способ понравиться дамам, владычицам общества и судьям хорошаго тона. Прибавьте к этому отсутствие причин, которыя порождают печаль в наше время и развертывают над нашими головами гнетущее небо. В ту эпоху не существовало тяжелаго безпросветнаго труда, не существовало яростной конкуренции, не было неопределенных карьер, ни безконечных перспектив. Ранги были намечены, честолюбие ограничено, зависть менее развита. Человек не чувствовал себя постоянно недовольным, раздраженным, занятым, как теперь. В то время как мы мечтаем только о движении вперед, они мечтали о развлечениях. Вместо того, чтобы ругать годовой отчет, офицер той эпохи придумывает костюм для маскированнаго бала. Вместо того, чтобы подсчитывать штрафы, полученные им, судья дает великолепный ужин. В Париже, в аллее, с левой стороны Палэ-Рояля, ежедневно после полудня собирается „веселое общество в роскошных костюмах“; вечером „по выходе из Оперы, в половине девятаго, все туда возвращаются и нередко остаются там до двух часов ночи“. Там под открытом воздухом, при лунном свете, занимаются музыкой,—Гара поет, а кавалер де-Сэн-Жорж играет на скрипке. В Морфонтэне „граф де-Водрейль, поэт Леброн, кавалер де-Коньи, такой веселый и любезный, Бронниар, Робер каждую ночь сочиняют шарады и будят друг друга, чтобы их сказать“. В Мопертуи у г-на де-Монтескиу, в Сэн-Уэне у герцога де-Нивернэ, в Сэн-Жермене у маршала де-Ноэйля, в Жанвиле у графа де-Водрейля, в Нанси у герцога Орлеанскаго, в Шантильи у принца Кондэ—постоянные праздники. Нельзя прочесть ни одной биографии, ни одного провинциальнаго документа без того, чтобы не услышать звон бубенчиков всеобщаго карнавала. В Мантуа, у графа де-Бедэ, дяди Шатобриана, „музыка, танцы, охота, веселье с утра до вечера; проедались доходы и капитал В Эксе и Марселе среди большого света, у графа де-Вальбеля, я ничего не вижу кроме концертов, дивертиссементов, балов, волокитства, любительских спектаклей, с графиней Мирабо на первых ролях. В Шатору, г-н Дюпэн де-Франкейль содержит „труппу музыкантов, лакеев, поваров, прихлебателей, лошадей и собак, платя пригоршнями за удовольствия и развлечения, желая быть счастливым сам и чтобы были счастливы все окружающие, не желая считать денег и разорившись самым милым образом“. Ничто не в состоянии задушить это веселье, ни возраст, ни изгнание, ни несчастье; в 1793 г. оно продолжалось даже в тюрьмах республики. В те времена костюм и пост не обязывали человека хранить важный, напыщенный вид, что почти необходимо делать теперь. В 1753 г. члены Парламента, изгнанные в Бурж, устраивают три театра, где разыгрывают комедию, а один из них, Дюпрё де-Сэн-Мор даже дерется на шпагах с одним из соперников. В 1787 г., когда весь парламент ссылается в Труа, епископ Барраль спешит приехать туда из своего замка, чтобы встретить и председательствовать каждый вечер на обедах в сорок человек. „Тогда в городе шли безконечные празднике и пиры. Спрос на съестные продукты утроился, а дров в кухнях жгли так много, что город чуть не остался без топлива. В обычное время развлечений и праздников было не меньше. Каждый член парламента, как дворянин, должен блистать своим богатством; загляните в письма президента Бросса, как в них описывается Дижонское общество и посмотрите на тот же город теперь. В 1744 г. по поводу выздоровления короля, брат президента де-Бурбона приглашает на ужин всех рабочих, купцов и ремесленников, которые у него служат, в числе восьмидесяти человек, со вторым столом для приказчиков, секретарей, лекарей, хирургов, прокуроров и нотариусов; процессия собирается вокруг триумфальной колесницы, на которой находятся пастушки, пастухи, сельския божества в оперных костюмах; фонтаны льют вино как воду, и после ужина все сладости выбрасываются за окно.

Вокруг города у каждаго члена парламента есть свой маленький Версаль, большой отель, расположенный между двором и садом. Молчаливый в наше время город, оглашается целый день стуком проезжающих экипажей. Роскошь обедов изумительна: „не только в парадные дни, но во время ужинов каждую неделю, можно даже сказать каждый день. Среди всех этих амфитрионов самым знаменитым является президент де-Бросс, настоящий галл, веселый, остроумный, неистощимый в сальностях: в присутствии своих друзей он снимает парик, тогу и кое-что еще; никто и не думает оскорбляться этим.

„Когда я вступил в свет, в 1785 г., пишет один из членов парламента, то меня, так сказать, параллельно представляли женам и любовницам друзей моей семьи: в понедельник я был у одной, во вторник у другой. и мне еще не было восемнадцати лет! и я происходил из судейской фамилии!“ В Басвиле у г-на де-Ламуаньен, во время вакансий в Троицу и осенью, каждый день за стол садилось до тридцати, человек; каждую неделю охотились три или четыре раза и самые известные судьи де-Ламуаньен, Паскье, де-Розанбо, г-н и г-жа д’Агессо дают „Севильскаго Цирульника“ на сцене замка.

Что касается сутаны, то ей предоставлены такия же вольности, как судейской тоге. В Саверне, в Клэрво, в Мансе и в прочих местах прелаты носят ее как придворное платье. Чтобы придать ей более скромный вид потребовались волнение революции, враждебное наблюдение организованной партии и постоянныя угрозы опасности. До 1789 г. небо слишком ясно, воздух слишком мягок, чтобы нужно было застегивать ее на все пуговицы. „Свобода, уступки, аббат, -говаривал кардинал де-Роган, не то мы очутимся в пустыне“. Этого добрый кардинал боялся больше всего; он создал из Саверны очаровательный мирок в стиле Ватто, чуть что не „Прибытие на Цитеру“. Шестьсот крестьян и разставленная в ряд стража образует утром длинную цепь в целую милю, в то время как охотники, мужчины и женщины становятся по местам. „Дабы дамы не оставались одне, около каждой ставят мужчину наименее нелюбимаго ею“ и так как запрещено до сигнала повидать свои места, то быть застигнутыми врасплох невозможно. Около часа пополудни „общество собирается в красивой палатке или на берегу ручья, или в каком-нибудь другом живописном месте, где подают обед и, так как требуется, чтобы все были счастливы, крестьяне получают по фунту мяса, по два фунта хлеба и полбутылки вина, после чего каждый из них готов начать охоту, с чем, впрочем, согласны и дамы“. Конечно придирчивым людям добрый прелат, ответил бы словами Вольтера: „Что ничего дурного никогда не происходит в обществе“. и действительно раз он сказал это почти в таких же выражениях. Однажды к нему приехала дама в сопровождении молодого офицера и так как он оставил их ночевать, то лакей на ухо сообщил ему, что нет свободных мест. „А разве ванная комната занята?“—Нет, монсеньор. „А две кровати там имеются?“—Да, монсеньор, но оне в одной комнате, а этот офицер... „Но разве они не вместе приехали? Люди ограниченные, вроде вас, во всем видят дурное. Вы увидите, что они отлично устроятся; тут не о чем даже думать“. Повидимому, действительно никто не задумался—ни офицер, ни дама.

В Грансельве бернардинские монахи еще гостеприимнее; к ним приежают за пятнадцать, двадцать миль на праздник Св. Бернарда, продолжающийся две недели; все время идут танцы, охоты, домашние спектакли; кушанье можно получать в любое время. Помещение для дам снабжено всем что требуется для туалета; у них все под рукою и даже говорят, что им не нужно привозить с собою своих офицеров. Я мог бы привести имена двадцати других прелатов столь-же галантных; второй де-Роган, герой истории с ожерельем, г. де-Жарент, епископ Орлеанский, молодой де Гримальди, епископ Манский, де-Бретейль, епископ Монтобанский, де-Сисе, архиепископ Бордосский, кардинал Монморанси, главный духовник, де-Талейран епископ Отонский, де-Конзье, епископ Аррасский, в первом ряду аббат С.-Жермена де-Прэ, графа Клермонскаго, принца Крова, который, имея триста семьдесят тысяч ливров дохода ухитряется дважды разориться, играет на собственной сцене в городе и деревне, а в аббатском доме держит танцовщищу м-ль Ледюк. Ни малейшаго лицемерия: у г. Трюдена, четверо епископов присутствуют на пьесе Колле, под названием „Происшествия или аббаты“ и суть которой, по словам самого автора, столь свободна, что он не осмелился напечатать ее вместе с другими. Несколько позднее, Бомарше, читая у маршала Ришелье „Свадьбу Фигаро“, более резкую и вольную, чем теперь, имел в качестве слушателей епископов и архиепископов, которые с наслаждением, прослушав, сделали мне честь, уверив меня, что непременно опубликуют, что в пьесе нет ни одного слова, которое могло бы оскорбить добрые нравы, и таким образом пьеса была пропущена против воли короля, по молчаливому соглашению всех, даже наиболее заинтересованных в ея запрещении лиц. Есть нечто более глупое, чем моя пьеса,—это ея успех“. Приманка была слишком сильна; люди удовольствия не могли отказаться от самой веселой комедии века; они шли апплодировать сатире, написанной на них самих; более того они сами играли ее. Когда всеми управляет какая-нибудь одна склонность, она доходит, подобно сильным страстям, до крайностей, граничащих с безумием. Ради удовлетворения момента, человек становится точно ребенок при виде красиваго плода, ничто не останавливает его ни опасность, так как он про нее забывает, ни приличия, так как он сам создает их.

VII

Развлекаться—значит отворачиваться от себя, уходить от себя, а чтобы это лучше сделать, следует стать другим, надеть чужую маску, играть его роль. Вот почему самым лучшим развлечением является спектакль, в котором участвуешь в качестве актера. Так развлекаются дети, которыя целый день являются авторами, актерами, зрителями, выдумывают и представляют маленькия сцены. Таково же развлечение народов, политический строй которых лишает их серьезнаго дела и которые играют с жизнью вроде детей. В Венеции, в XVIII веке карнавал длится шесть месяцев; во Франции под другой формой он продолжается круглый год. Не столь фамильярный и не столь живописный, но более утонченный и более элегантный, он покинул публичную площадь, где ему не хватало солнца, чтобы уйти в салоны, люстры, которых лучше гармонируют с ним. Из колоссальнаго народнаго маскарада он сохранил только один обрывок, бал в опере, впрочем, грандиозный и посещаемый принцами, принцессами и королевой!. Но этого обрывка ему недостаточно и во всех замках, во всех отелях, в Париже и провинции он устанавливает маскарады и домашние спектакли. При приеме важной особы, при праздновании семейнаго торжества гости или приглашенные разыгрывают экспромтом придуманную оперетку, какую-нибудь наивную или хвалебную пастораль, одетые то богами, то добродетелями, то мифологическими абстракциями, то турками, лапландцами, поляками, напоминая собою фигуры, украшающия обложку книг, то в костюмах крестьян, ученых, ярмарочных купцов, молочниц, цветочниц. Они поют, танцуют, говорят по очереди стихи на данное событие. В Шантильи, юная и очаровательная герцогиня Бурбонская, одетая сладострастной Наядой, везет графа дю-Нор, в раззолоченной гондоле по большому каналу к острову Любви“; принц де-Конти является лоцманом; другие же сеньоры и дамы „в аллегорических костюмах“ составляют свиту герцогини и на этих прелестных водах, в этом саду Альсины веселый, хохочущий кортеж кажется феерией Тасса.

В Водрейле дамы, предупрежденныя, что их хотят похитить в сераль, одеваются весталками и великий жрец принимает их в своем храме посреди парка; в это время является более трехсот турок, берут приступом ограду под звуки музыки и уносят дам в паланкинах по разиллюминованным садам. В маленьком Трианоне парк изображает ярмарку; придворныя дамы являются торговками „королева держит кафе“, там и сям идут представления; праздник говорят, стоит 400 тысяч ливров, и его повторяют в Шуази еще с большими расходами.

Наряду с этими переодеваниями, ограничивающимися одним изменением костюма, есть развлечение более сильное, комедия которая преображает всего человека и которая впродолжение шести недель и даже трех месяцев, занимает его репетициями. Бернардинец, живущий в Брессе, среди леса, пишет Коллэ, что он собирается сыграть с своими товарищами „Охоту Генриха IV и строит маленький театр „вопреки мнению ханжей и мелких умов“. Реформаторы, моралисты вводят театральное искусство в число предметов обучения детей; г-жа Жанлис сочиняет для них комедии и находит, что упражнения в сценическом искусстве безусловно полезны, так как дают хорошее произношение, уверенность и умение держать себя. В самом деле, в то время театр подготовлял человека к высшему обществу, как общество приготовляло человека к театру; в том и другом находишься на людях, научаешься владеть жестом и голосом, играешь роль. В конце века все становятся актерами; так как все уже были ими. „Только и разговору, что о театриках, выстроенных в окрестностях Парижа.

Пример тому уже давно подали самые знатные люди. При Людовике XV герцог Орлеанский и де-Нивернэ, д’Айен, де-Куаньи, маркизы де-Куртеньо и д’Антрэг, граф де-Мэльбуа, герцогиня де-Бранка, графиня д’Эстрад образуют вместе с маркизой Помпадур труппу „маленьких кабинетов“; директором ея был назначен герцог де-ла-Валльер. Затем увлечению этому поддаются члены королевской фамилии. В Трианоне сначала перед сорока лицами, а затем перед большим обществом королева играет Колетту в „Деревенском колдуне“, Розину в «Севильском цирульнике», Пьеретту в «Охотник и молочница»; партнерами ей являются наиболее видныя при дворе лица. Кроме того один театр есть у брата короля, два—у графа д’Артуа, два—у герцога Орлеанскаго, два— у графа Клермонтскаго, один у принца Кондэ. Граф Клермонтский играет роли серьезныя, герцог Орлеанский с прирожденным талантом изображает крестьян и финансистов; граф де-Понс с редким совершенством играет роль «Мизантропа». «Более десятка из наших дам, пишет принц де-Линь, играют и поют лучшие, чем кто бы то ни был в наших театрах». По их таланту судите об их старании; ясно, что для многих из них это занятие было главным. Был такой замок, замок Сэн-Обэна, где хозяйка, чтобы иметь достаточную труппу привлекла к участию в спектакле своих четырех горничных, а свою десятилетнюю дочь заставила играть «Заиру». После своей несостоятельности, в изгнании первой заботой принцессы Геменэ — это устройство домашняго театра. Одним словом, как в Венеции не выходили больше без масок точно так же здесь не понимали жизни иначе как с переодеванием, с метаморфозами и успехом гистриона.

Последний штрих еще более значительный, это короткая пьеса. Для высшаго света жизнь есть ничто иное как карнавал, почти столь же свободный и распущенный, как венецианский.

Обыкновенно спектакль кончается какой-нибудь мелкой шуткой, заимствованной из сказок Лафонтэна или из фарсов итальянских буффонов, не только веселых и легких, но и иногда столь свободных, что «их можно играть только в присутствии принцев или проституток»; герцог Орлеанский поет на сцене песенки, сильно скабрезнаго содержания, играет Бартолена в «Никезе», в «Браке без священника», в „Толстом Леандре», в «Настойчивом любовнике»,—вот названия пьес составленных Коллэ «для развлечения его высочества и двора». На одну пьесу, обладающую юмором и солью, приходится десять пьес густо посыпанных перцем. В Брюнуа, у брата короля, представления настолько гривуазны, что король раскаивается, что приехал туда; «никто не имел представления о подобной распущенности; две дамы, присутствовавшия в зале, принуждены были спасаться бегством и, невероятная вещь, на этот спектакль осмелились пригласить королеву. Веселье есть род опьянения, черпающее до самаго дна из бочки и после вина, выпивающее подонки. Не только на интимных ужинах, не только с женщинами легкаго поведения, но и в присутствии дам высшаго общества часто царит чисто кабацкий разгул. Это шалуны, не отступающие ни перед рискованным словом, ни перед двусмысленным поступком. „Вот уже пять или шесть месяцев, пишет одна дама, на ужинах играют в жмурки, что обыкновенно оканчивается всеобщим безобразием“ [22]). На такие ужины приглашают за две недели вперед. „В последний раз опрокидывали столы, стулья, кресла, разбили около двадцати графинов с водой; наконец я ушла, чтобы отдохнуть часа полтора, оставив г-жу де-Кларанс, с охрипшим голосом, с разорванным на тысячу кусков платьем, с оцарапанной рукой, с контуженной головой, но расхваливаемую всеми за свой веселый ужин и льстившую себя надеждой что завтра это станет злобой дня“. Вот к чему приводит необходимость развлеченья. Под ея давлением, точно под пальцем скульптора, маска века преображается постепенно и теряет серьезное выражение лица; умеренная физиономия придворнаго сперва превращается в лицо светскаго человека, затем на его смеющихся устах изменяются контуры, превращаясь в неудержимый, разнузданный хохот.

ГЛАВА III.

Неудобства салонной жизни.—I Она искусственна и суха.—Возврат к природе и чувству.—II. Финальная черта заканчивающая обрисовку физиономии века,—салонная чувствительность.—Время когда она появилась.—Ея симптомы в искусстве и литературе. — Ея влияние на частную жизнь.— Ея преувеличения.—Ея искренность.—Ея утонченность.—III. Слабость образовавшагося, под этим влиянием, характера.—Приуроченный к одному положению он не подготовлен в противоположному.—Прорехи образования.—Прорехи воли.—Этот характер обезоружен, благодаря умению жить.

I

При продолжительности, простое удовольствие перестает быть удовольствием и салонная жизнь, несмотря на всю свою привлекательность, в конце концов, начинает казаться пустой. Чего-то не хватает хотя еще и не знают чего именно; душа безпокоится и мало-по-малу с помощью писателей и артистов разбирается в причинах своего недовольства и выясняет предмет своих тайных желаний. Искусственность и сухость—вот две черты общества и чем более общество утонченно, тем сильней выступают эти черты. Прежде всего из общества изгнано все естественное; в нем все искусственно, все приурочено,—обстановка, костюм, поза, звук голоса, слова, идеи и даже чувства. Истинное „чувство столь редко, говорит г-жа де-В..., что когда я приезжаю из Версаля, то часто останавливаюсь на улице, чтобы посмотреть как собака гложет кость“. Человек, отдавшись обществу целиком, не сохранил ничего для себя и приличия как лианы обвили все существо его и каждую мелочь его деятельности. „В то время,—говорит одно лицо, испытавшее на себе такое воспитание, нужно было уметь ходить, садиться, кланяться, поднимать перчатку, держать вилку, подносить какой-нибудь предмет, наконец, с детства учили мимическому искусству, чтобы оно стало их второй натурой и все это считалось таким важным в жизни как мужчин, так и женщин высшаго общества, что современные актеры едва ли в состоянии дать нам об этом какое-либо представление“.

Не только внешняя сторона жизни была искусственной, но даже и внутренняя, — существовали обязательныя чувства, мысли, был обязательный способ жить и умирать. Невозможно не быть к его услугам, говоря с мужчиной и с женщиной—чтобы не быть у ея ног. Хороший тон заранее определил малые и большие поступки, способ объясняться в любви даме и расходиться с ней, вызывать на дуэль, обходиться с равным себе, с подчиненным и с высшим. Если кто либо отступал от этого кодекса, он падал в общественном мнении. Такой талантливый и сердечный человек, как д’Аржансон получил кличку „животнаго“, потому что его оригинальность выходила из общепринятых рамок. „Этому нет названия, это ни на что не похоже“, таково была самое страшное осуждение. В поведении, как в литературе, все что уклоняется от известнаго образца—отрицается. Число дозволенных действий ограничено, как и число общеупотребительных слов. Подобное требование делает бедной инициативу, а также язык, вследствие чего пишут и действуют по заученным формам в известном ограниченном кругу. Эксцентричность, вольность, пламенный подъем духа не допускаются ни за какую цену.

Из двадцати примеров я приведу самый незначительный, в котором дело касается только жеста но по нем можно судить о прочем. М-ль де... благодаря влиянию своей семьи добивается пенсии для Марселя, знаменитаго учителя танцев и радостная спешит к нему, чтобы вручить документ. Марсель берет и кидает его на землю: «Разве я вас так учил, подносить предметы? Поднимите эту бумагу и поднесите как нужно». Она поднимает документ и подносит его с требуемой грацией. «Хорошо, сударыня, говорит Марсель, я принимаю его, хотя ваш локоть не был округлен в достаточной степени, и благодарю вас». В конце концов, такая вычурность утомляет: питаясь впродолжение нескольких лет утонченной кухней, можно захотеть молока и черстваго хлеба.

Ив всех светских прянностей особенно злоупотребляют шуткой. В свете отсутствует страсть, вследствие чего шутка является всегда уместной. В обществе нельзя появиться мрачным или разстроенным; сосредоточенный или сдержанный вид произвел бы на всех удручающее впечатление. Хозяйка дома всегда имеет право сказать молчаливому гостю: «Господин, имя рек, вы сегодня не любезны». Следовательно нужно быть всегда любезным и потому чувствительность разсеивающаяся по тысячам каналов не может соединиться в один могучий поток. «Имея сто друзей, из которых двое или трое ежедневно, чем-нибудь огорчены, нельзя им долго сочувствовать, так как иначе не хватит сочувствия для остальных девяносто семи»; поэтому дело обыкновенно ограничивается тем, что друг вздохнет раза два из сочувствия к одному из девяносто семи. Г-жа дю-Деффан потеряв одного из самых старинных друзей, президента Гено, в тот же вечер приехала на какой-то большой ужин: «Увы, сказала она, он умер сегодня в шесть часов, иначе бы вы не увидали меня здесь». При этом постоянном режиме развлечений и увеселений не существует более глубоких чувств; ничто не затрагивает людей глубже эпидермы; даже любовь сводится к «обмену двух фантазий». и так как всегда падают на ту сторону, в которую клонятся, легкость превращается в элегантность, в нечто преднамеренное. Индеферентизм входит в моду; каждый счел бы постыдным для себя быть растроганным. Каждый старается играть в любовь, третировать женщину, как механическую куклу, нажимать, у нея то одну пружину, то другую, вызывая по желанию то нежность, то гнев. Что бы она ни делала с ней всегда обращаются с самой оскорбительной вежливостью и даже преувеличенное почтение, оказываемое ей ничто иное, как ирония. Идут дальше и души очерствевшия окончательно, превращают галантность в особый род злой насмешки. Ради скуки и желаний возбуждения, из тщеславия все делают вид что страдают, плачут, прикидываются оскорбленными, медленно убивают себя. В конце концов, так как самолюбие—бездонная пропасть, то нет такой глупости, на которую не были бы способны эти вежливые палачи и герои Лакло имеют своих оригиналов. Конечно, чудовища такия редки, но нет нужды касаться их, чтобы понять сколько эгоизма заключает в себе светская галантность. Женщины первыя введшия в употребление эту галантность, первыми же почувствовали ея ложь и пожалели о заразительной пылкости сильнаго чувства, исчезнувшаго среди холодной почтительности. Тогда характер века получает последнюю черту и появляется «чувствительный человек».

II

Основа нравов не изменилась; они остались до конца такими же светскими и легкими. Но мода повелевает быть чувствительным, отдаваться мечтам и восторгам неизвестным до тех пор. Нужно возвратиться к природе, восхищаться деревней, любить простоту деревенских нравов, интересоваться крестьянами, быть человечным, иметь сердце, вкушать прелести естественных чувств, быть супругом и отцом, более того, иметь душу, добродетели, религиозные порывы, верить в Провидение и безсмертие, быть способным на энтузиазм. Каждый хочет быть таким или казаться таким. Во всяком случае, обладание всеми этими данными не должно мешать обычному образу жизни и ощущения этой новой жизни не должны отравлять прежних радостей. Таким образом начинающаяся экзальтация ничто иное как раздражение мозга и почти вся эта идиллия разыгрывается в салонах. Литература, театр, живопись и все искусства вступают на путь сентиментальности, чтобы доставить разгоряченному воображению искусственную пищу. Руссо проповедует в точеных периодах прелесть Дикой жизни, а франты, в промежутке между двумя мадригалами, мечтают о счастье спать голыми в девственном лесу. Влюбленныя „Новой Элоизы“ на протяжении четырех томов обмениваются нежностями и особа не только «умеренная, но даже сдержанная» графиня де-Бло в кружке у герцогини Шартрской говорит что «женщина действительно чувствительная не могла бы противостоять страсти Руссо» На художественных выставках стоят целыя толпы избранной публики вокруг картин «Разбитая кружка», «Возвращение мамки»,«Деревенская невеста» и других буколических и домашних идиллий Грёза. Сладострастный оттенок, вызывающе чувственный фон, проглядывающий в хрупкой наивности его девичьих фигур, служит лакомством для публики с испорченным вкусом. После них Дюси, Тома, Парни, Колардо, Руше, Делиль, Бернарден де-Сэн-Пьер, Мармонтель, Флориан, все ораторы, писатели и политики, мизантроп Шанфор, резонер Лагарб, министр Неккер, сочинители мелких стихов, подражатели Геснера и Юнга, Беркены, Битобэ, все хорошо причесанные, с кружевным платком в руках, чтобы вытирать слезы, сочиняют пастушеския поэмы вплоть до самой революции. В „Меркурии“ за 1791 и 1792 гг. появляются «Нравственныя сказки», Мармонтеля, а номер вышедший вслед за сентябрскими смутами начинается «У моего чижика».

Во всех подробностях частной жизни чувствительность заявляет о своем присутствии. В парках строят маленькие храмы Дружбы; в кабинете устанавливают маленький алтарь Добродетели. Носят плащи à lа Жан-Жак Руссо «аналогичные принципам этого автора». Придумывают «сентиментельныя» прически, помещая среди волос портреты дочери, матери, чижика, собаки, «убирая их волосами своего отца или подруги сердца».

К подругам сердца испытывают столь сильное чувство; «что оно напоминает действительную страсть». Каждый раз, когда влюбленные говорят друг другу что либо чувствительное, они должны придавать своему голосу особаго рода нежность и певучесть. Энтузиазм вменяется в обязанность. При возобновлении «Отца семейства» плакали все присутствующие, дамы же падали в обморок. «Существует обычай, в особенности для молодых дам, волноваться, бледнеть, быть чувствительными и даже чувствовать себя дурно при виде г. Вольтера». [23]) Когда какой-нибудь светский писатель читает свою драму в салоне, мода требует, чтобы слушатели восклицали, рыдали, а красавицы падали в обморок. Г-жа Жанлис, высмеивающая эти преувеличения, сама не чужда аффектации. Иногда она в присутствии общества восклицает обращаясь к сироте девушке, которую воспитывает: «Памела, изобразите Элоизу»! и Памела, распустив волоса, становится на колени, устремляя глаза в небу, приняв вдохновенный вид; присутствующие, конечно, апплодируют. Чувствительность становится законом. Таже г-жа Жанлис создает орден Постоянства, в короткое время насчитывающий «до девяносто кавалеров, самаго высшаго общества». Чтобы быть принятыми в него нужно отгадать одну загадку, ответить на один нравственный вопрос, произнести речь на тему о добродетели. Каждая дама или кавалер, которые откроют и сообщат «о трех добродетельных поступках, вполне доказанных» получают золотую медаль. Каждый кавалер имеет своего, «брата по оружию», каждая дама—свою подругу, каждый член— свой девиз и каждый девиз, поставленный, в маленькую картину, красуется в «храме чести», род палатки, очень красиво декорированной, и поставленной посреди сада.

Но все же этот искусственный энтузиазм и высокопарныя слова оставляют в глубине сердец известный осадок доброты и благожелательства и даже счастья. Впервые жены начинают сопровождать мужей в гарнизоны; матери хотят кормить своих детей, отцы интересуются воспитанием сыновей. Простота вторгается и в обращение. Маленьких мальчиков уже больше не пудрят; большое число дворян перестает носить галуны, затем вышивки, башмаки с красными каблуками, шпаги, за исключением тех случаев, когда надевают парадное платье. На улицах встречаются сеньоры, одетые à lа Франклин, в платье из грубаго сукна, с сучковатой палкой в руках, в башмаках с толстыми подошвами. Более уже никто не питает слабости к каскадам, фонтанам, статуям, пышным украшениям, теперь любят только английские сады. Королева устраивает в Трианоне деревню, где „в простом белом платье, с соломенной шляпой на голове“, ловит рыбу и смотрит как доят коров. Этикет спадает как старая ветошь и сквозь прорехи можно видеть живые отклики естественных чувств. Принцесса Аделаида берет скрипку и заменяет отсутствующаго музыканта, чтобы дать возможность потанцевать крестьянкам. Герцогиня Бурбонская выходит утрам инкогнито с целью раздачи милостыни и „разыскивает бедных по их чуланам“. Супруга дофина выскакивает из коляски, чтобы помочь почтальону, бедному крестьянину, котораго сшиб с ног олень. Король и граф д’Артуа помогают кучеру высвободить застрявшую телегу. Никто более не мечтает сохранять свое достоинство при всяком обстоятельстве, подчинять слабости природы требованиям ранга. При смерти перваго дофина, в то время как слуги бросаются на встречу королю, чтобы помешать ему войти, а королева на коленях кидается к его ногам, он плача восклицает: „О, жена, наш дорогой ребенок умер, так как меня не пускают взглянуть на него“. и разсказчик с изумлением добавляет: „Мне казалось; что я вижу добраго земледельца и его жену, охваченных ужасным отчаянием по случаю потери их любимаго сына“. Никто больше не скрывает своих слез, считая за честь быть человечным; став же человечным, ближе сходишься с людьми низшими. Принц, присутствуя на смотру, говорит солдатам, представляя принцессу: — „вот дети, моя жена“. Каждый хочет сделать людей счастливыми и наслаждаться их признательностью. Быть добрым, быть любимым, вот цель главы государства, высокопоставленнаго человека. В атом направлении заходят так далеко, что Бога переделывают на свой образец. „Гармонии природы“ истолковывают как деликатное внимание Провидения. Идиллии воображаемой на небесах, соответствует идиллия происходящая на земле. От принцев до народа и от народа до принцев, в стихах, в прозе, в оффициальных ответах, начиная от стиля королевских эдиктов, до песенок на сцене происходит постоянный обмен любезностей и нежностей; в театре раздаются апплодис менты, когда в каком-нибудь стихотворении делается намек на добродетель принцев, а минуту спустя, когда другая тирада восхваляет достоинства народа апплодируют, в свою очередь принцы. Со всех сторон в тот момент, когда кончается этот мир, взаимная любезность, аффектированная кротость рождается,, как мягкое и сырое дуновение осени, чтобы стереть последнюю сухость и черствость и окутать ароматом умирающих роз утонченность его последних дней. В это время встречаются действия и слова, удивительной красоты, единственныя в своем роде, подобныя обворожительным фигуркам из стараго севрскаго фарфора. Однажды, когда графиня Амелия де-Буфле в легком тоне отзывалась о своем муже, свекровь заметила ей:—„Вы не забывайте, что говорите о моем сыне“.—Правда, матушка, я думала, что говорю только о вашем зяте“. Другой раз во время „игры в лодку“, когда ей предложили выбрать между своей любимой свекровью и родной матерью, которую она едва знала, графиня ответила:—„Я бы спасла мою матушку и утонула бы вместе со свекровью“. Герцогиня Шуазель и другия являются такими же изящными миниатюрами. Когда ум и сердце одинаково деликатны, они производят шедевры.

III.

Чем больше человек привыкает к одному положению тем менее он подготовлен в другому. Привычки и способности, являвшияся полезными для него при старом строе, вредят ему при новом. Приобретя таланты, подходящие для мирнаго времени он теряет таланты, подходящие для эпохи смут и становится наиболее слабым одновременно с достижением наибольшей учтивости. Чем более аристократия становится вежливой, тем более она обезоруживается и когда, наконец, у ней имеются все средства, чтобы нравиться она теряет всякую силу для борьбы. А между тем в этом мире необходимо бороться, чтобы жить. Власть принадлежит силе как в человечестве, так и в природе. Каждая тварь, теряющая искусство и энергию защищаться, становится жертвой, тем скорее, чем сильней ея блеск, ея неосторожность и даже красивость, которые отдают ее на съедение грубаго аппетита, шныряющаго вокруг. Где найти сопротивление характеру, создавшемуся при нравах, только что нами описанных? Прежде всего, чтобы защищаться, нужно осматриваться вокруг себя, предвидеть и видеть, вооружаться против опасности. Как могли бы они это делать, ведя такой образ жизни? Круг их слишком узок, слишком строго ограничен? Запершись в своих замках и отелях, они видят только людей своего круга, слышат отголоски только своих идей; двести лиц кажутся им публикой. Кроме того, в салон не допускаются неприятныя истины, в особенности, когда оне носят личный характер и химера становится у них догмой, потому что превращается в соглашение. Таким образом, узость своего обычнаго горизонта они закрепляют иллюзиями себе подобных. Они ничего не знают о том обширном мире, который окружает их маленький мир; Они неспособны понять чувства горожанина, чувства крестьянина; они воображают крестьянина не таким, каким он есть, но каким они хотели бы его видеть. Так как в моде идиллия, то ей никто не смеет противоречить; всякое другое предположение—неправильно, потому что оно неприятно и салоны решив, что все пойдет хорошо, твердо верят в это. Никогда ослепление не было столь полно и столь добровольно. Герцог Орлеанский предлагал держать с ним пари на сто луидоров, что генеральные штаты будут распущены, Не успев ничего сделать, не уничтожив даже приказов об арестах (Lettres de cachet). Когда разрушение начнется, более того, когда оно станет совершившемся фактом, они не будут судить вернее. Они не имеют никакого понятия о социальной архитектуре; им незнакомы ни материалы, ни пропорции, ни закон равновесия; они никогда не занимались этим и никогда не учились. Они не знают структуру старой фабрики, в которой занимают первый этаж. Они не умеют высчитать ни сопротивления, ни отражения. Наконец, они решают за лучшее оставить все на произвол судьбы, пусть здание рушится, оно возстановится для них само по себе и они снова войдут в свой раззолоченный, заново отделанный салон, чтобы продолжать приятную беседу, которую нарушила случайность, уличное безобразие. Столь ясновидящие относительно всего, что касается света, они совершенно близоруки в политике. Они разбираются во всем при искусственном свете свеч; но их безпокоит и ослепляет естественный свет дня. Привычка, очевидно, слишком сильна и стара. Орган зрения все время применяемый для разсмотрения мелочей элегантной жизни, не может более охватывать большия массы народной жизни и вследствие этого, попав в новую среду, его изощренность является причиной его слепоты.

Между тем действовать нужно, так как опасность хватает прямо за горло. Но опасность эта низкаго происхождения и против ея нападений их воспитание не дает им никакого оружия. Они учились фехтовальному искусству, но не умеют бороться с бедностью. Они все же сыновья тех, которые в Фонтэнуа, вместо того, чтобы стрелять первыми, снимали шляпы и вежливо, заявляли англичанам:—„Нет, господа, стреляйте вы!“ Большое число разных действий, при этом самых необходимых, но которыя требуют быстроты, силы, сообразительности, считаются несовместимыми с званием благороднаго человека. Они не могут. позволить себе эти действия, они даже не мечтают о них, и чем человек стоит выше на общественной лестнице, тем более стесняет его занимаемое им положение. Когда королевская семья уезжает в Варен их губит этикет, из-за котораго они опаздывают. Г-жа де-Турзель потребовала себе места в карете и она имела на это право, в качестве гувернантки королевских детей; король захотел вручить маршальский жезл г-ну де-Буйлле и чтобы иметь жезл пришлось после долгих поисков попросить его у герцога Шуазеля. Королева не могла обойтись без дорожнаго несессера, вследствие чего тоже вышла задержка, так как пришлось ждать, пока соорудят огромных размеров несессер; кроме того, потребовались другия корзины и ящики и полный комплект белья для нея и для детей, как будто в Брюсселе нельзя было найти рубашек. Узкая набожность, гуманность несмотря ни на что, фривольность мелкаго, но литературно развитаго ума, невежество в земельном вопросе, ничтожность духовная и умственная все еще очень велики как у государей, так и у дворян.

Против дикаго и грознаго бунта все оказываются безсильными. У них нет физической мощи, которая может покорит этот бунт, нет грубаго шарлатанства, который бы его очаровал и обманул, тен остроумия Скапэна, который бы его разсмешил, нет крепкаго лба, жестов бойца, глотки крикуна, одним словом, нет тех рессурсов энергичнаго темперамента и животной хитрости, которые одни способны отвратить ярость сорвавшагося с цепи зверя. Чтобы найти таких борцов, им приходится искать среди другой расы и другого воспитания, какими были грубый плебей аббат Мори, сатир Мирабо, отважный авантюрист Дюмурье, который в Шербурге, когда слабый

духом герцог де-Беврон отдал хлебные магазины бунтовавшей толпе, чуть сам не разорванный в клочки, заметив, что ключи от магазинов находятся в руках голландскаго моряка, закричал народу, что его предали и бросившись к матросу, отнял у него ключи и передал их офицеру гвардии, прежде чем кто-либо успел опомниться. Водиться с ворами и мошенниками, произносить речи на перекрестках, кричать громче всяких крикунов, работать кулаками, как работала позднее золотая молодежь, отвечать дуракам и невеждам способом понятным для них; усиливать охрану вокруг национальнаго собрания, не щадить ни своей, ни чужой шкуры, быть народом перед лицом народа,—вот плодотворныя и простыя действия, но грубость которых была противна аристократам. Им даже в голову не приходит прибегнуть к этим средствам; они не умеют и не хотят употребить в дело, свои руки. Они выучены только для дуэли; против же народнаго быка у них имеется только салонное оружие,—эпиграммы, песни, остроты, пародии и другие булавочные уколы. Этому характеру не хватает основы и рессурсов, в силу утонченности, он обезцветился и натура, ослабленная культурой, неспособна к тому преображению, которое одно только может оживить и возродить. Всемогущее воспитание подавило, укротило, уничтожило даже самый инстинкт. Перед лицом смерти у них не бывает вспышки гнева, непреодолимаго желания ударить того, кто бьет их. Никогда мы не увидим, чтобы дворянин размозжил череп якобинцу, пришедшему арестовать его. Они позволяют себя взять, послушно идут в тюрьму; устраивать скандал по их мнению значит обладать дурным вкусом; прежде всего и главным образом они хотят оставаться приличными людьми. В тюрьме мужчины и женщины будут одеваться с прежним тщанием, будут делать друг другу визиты, устраивать салон, который будет в глубине корридора, при четырех свечах; но там будут шутить, сочинять мадригалы, песенки столь же грациозныя, как и прежде: разве необходимо делаться мрачным и грубым, только потому, что случай поместил вас в дурную гостинницу? В присутствии судей, на эшафоте они будут сохранять свое достоинство и свою улыбку; в особенности женщины выкажут полное презрение к смерти. Высшая черта уменья жить, возведенная в единственную обязанность и превратившаяся для аристократии в вторую натуру, проглядывает, как в ея добродетелях, так и в пороках, в ея способностях и безсилии, в ея расцвете и ея падении, украшая ее до самой смерти, к которой неминуемо приводит ее.

КНИГА ТРЕТЬЯ. Дух и доктрина.

ГЛАВА I.

Состав революционнаго духа. —Первый элемент, научное приобретение. — I. Накопление и прогресов открытии в естественных науках. — Они служат точкой отправления для новых философов.—II. Применение точки зрения в науке о человеке.—Она отрешается от теологии и становится, как бы продолжением естественных наук—III. Переобразование истории. Вольтер.—Критика и общие взгляды.—Монтескье.—Разбор социальных законов. — IV. Преображение психологии. — Кондильяк. — Теория ощущения ипризнаков.—V. Аналитический метод. —Его принцип. —Требуемыя условия, чтобы он стал плодотворным.—Условия эти отсутствуют или недостаточны в ХVІII веке.—Справедливость принципа.

Когда мы видим, что человек несколько слабаго сложения, но по внешнему виду здоровый, а по манерам — миролюбивый, жадно пьет какой-нибудь новый напиток, а затем вдруг падает на землю, с пеной на губах, начинает бредить и биться в судорогах, нам не трудно угадать, что в приятном на вкус напитке заключалось нечто опасное, вредное; но нам необходимо произвести самый тщательный анализ, чтобы отделить и разложить яд. Яд находится и в философии восемнадцатаго века, при этом столь же странный, сколь и могучий; так как он не только плод долгой исторической работы, окончательный и концентрированный экстракт всей мысли века; но еще и то, что два главных его ингредиента обладают той особенностью, что будучи отделены они полезны, соединенные же вместе дают ядовитое вещество.

Первый—это научное приобретение, оно благотворно по своей природе и прекрасно с какой стороны на него не смотришь; оно состоит из целой массы истин медленно подготовляемых, затем собираемых друг за другом или сразу. Впервые в истории науки достигают того, что не только как прежде в эпоху Галилея и Декарта дают отрывки постройки или какия то временныя леса, но целую и доказанную систему мира, как например, открытие Ньютона. Вокруг этой главной истины выстраиваются как бы дополнения или продолжения почти, все открытия века: в чистой математике вычисление безконечнаго изобретено в одно время Лейбницем и Ньютоном, механика приведена д’Аламбером к одной теореме, а великолепное собрание теорем, выработанных Бернуелли, Элеролле, Клэро, д’Аламбером, Тэлором, Маклорэном, приняли окончательную форму в конце века под руками де-Монжа, де-Лагранжа, Лапласа. В астрономии продолжения математических выкладок и наблюдений, преобразовавших от Ньютона до Лапласа науку в механическую проблему, объясняют все движения планет, указывают происхождение и образование нашей солнечной системы и достигают при помощи открытий Гершеля до звезднаго архипелага и общих линий архитектурных небес. В физике разложение световаго луча и принципы оптики, найденные Ньютоном, скорость звука, форма его колебаний, главныя теоремы акустики, первые законы теплоты, указанные Ньютоном, Крафтом и Ламбером, открытия Лавуазье и Лапласа, первыя верныя идеи о сущности огня и жара, опыты, законы, машины, при помощи которых Дюфэ, Ноллэ, Франклин и в особенности Кулон объясняют и впервые пользуются электричеством. В химии все основы науки, кислород, водород, азот получены в отдельном состоянии, определен состав воды, теория сгорания, изобретена химическая номенклатура, количественный анализ, выяснена неразрушимость материи и веса, одним словом появились все открытия Шееле, Пристлея, Кэвендиша и Сталя увенченныя окончательными теориями и выводами Лавуазье. В минералогии гониометр, постоянство углов и первые законы производных форм, рткрытые Ромэ-де-Лилем, затем открытие типов и математическая дедукция вторичных форм, найденная Гайюи. В геологии продолжаются изследования и проверка теории Ньютона, определяется точная фигура земли, приплюснусность полюсов, жидкое состояние планеты в раннюю эпоху ея существования, причины и закон морских приливов, сохранение центральнаго жара; затем с Бюффоном, де-Марэ, Поттонак и Вернером возбуждается вопрос о водном или огненном происхождении скал, о слоистости почвы, состав ея слоев, продолжительное и повторное пребывание моря на материках, медленное отложение животных и растительных остатков, изумительная древность жизни, оголения, изломы, постепенное изменение рельефов материков и наконец грандиозная картина, в которой Бюффон приблизительными чертами набрасывает всю историю нашего земного шара, начиная с того момента когда он был расплавленной массой лавы, до эпохи когда род человеческий появляется на нем после многих других исчезнувших или изживших видов.

На этой науке о мертвой материи в то же время начинает воздвигаться наука об организованной материи. Грью, затем Вальям доказывают существование полов и описывают оплодотворение растений; Линней изобретает ботаническую номенклатуру и первую полную классификацию, братья Жюсье открывают взаимное подчинение признаков и естественную классификацию. Пищеварение объясняется впервые Реомюром и Спалланцани, дыхание— Лавуазье; Прохаска доказывает механизм рефлекторных движений; Галлер и Спалланцани производят опыты и описывают условия и фазы зарождения. Люди проникают в самую глубь животнаго царства; Реомюр издает свои дивныя описания о насекомых, а Лионне употребляет двадцать лет на изучение ивовой гусеницы; Спалланцани воскрешает своих коловраток, Трамбле разрезает полипа пресной воды, Нитчем впервые показывает инфузорий. Из всех этих открытий постепенно вырисовывается экспериментальное понятие жизни. Уже Бюффон и в особенности Ламарк в своих грандиозных, хотя и не совсем полных набросках намечают с дивной проникновенностью главныя черты современной физиологии и зоологии. Органическия молекулы повсюду распространенныя или повсюду рождающияся, подобно шарикам находящимся в состоянии постояннаго изменения потери и возстановления своего вещества, которыя путем слепого и самопроизвольнаго развития, преобразуются, множатся, соединяются вместе и которыя без предвзятой цели, единственно в силу своего строения и окружающей среды прикрепляются в строгом порядке друг к другу, чтобы составить те удивительныя постройки, называемыя нами животными и растениями; вначале формы самыя простыя, затем медленно и постепенно организация усложняется и совершенствуется; каждый орган создается вследствие привычки, в силу необходимости, под влиянием среды, наследственность передает далее приобретенныя изменения. Вот хотя и в форме догадок и предположений целлюлярная теория наших последних физиологов и выводы Дарвина. В картине природы начертанной человеческим умом, наука XVIII века нарисовала общие контуры, порядок планов и главныя массы в столь верных линиях, что главныя из них до сих пор остаются без изменений; за исключением частичных исправлений нам нечего здесь изменять.

Именно этот обширный запас истин доказанных или вероятных, или только предчувствоваемых дал духу века пищу, сущность и силу. Посмотрите на вождей общественнаго мнения, на провозвестников новой философии: в различных степенях они все знакомы с физическими и естественными науками. Они не только знают теорию и книги, но не чужды даже опытам. Вольтер не только излагает одним из первых оптику и астрономию Ньютона, но производит вычисления, наблюдения и опыты. Он представляет в академию наук записки „Об измерении двигательной силы“ „О свойствах, о распространении теплоты“. Он работает с термометром Реомюра, с призмой Ньютона, пирометром Мушенбрека. В его сирейской лаборатории имеются все известные в ту эпоху аппараты физики и химии. Он собственными руками производит опыты над отражением света в пустоте, над увеличением веса накаливаемых металлов, над возрождением отрезанных частей у животных, с настойчивостью истиннаго ученаго, повторяя опыты до того, что раз отрезал головы сорока улиткам и слизнякам, чтобы проверить утверждения Спалланцани. То же любопытство и та же подготовка встречается у всех проникнутых тем же духом. В другом лагере, среди картезианцев, которые вскоре должны покончить свое существование, имеется Фонтенель, великолепный математик, компетентный биограф всех знаменитых ученых, уполномоченный секретарь и настоящий представитель академии наук. Далее в Бордосской академии, Монтескье читает лекции о механизме эхо, об отправлениях почек, он вскрывает лягушек, производит опыты, чтобы доказать влияние тепла и холода на живыя ткани, печатает свои наблюдения над растениями и насекомыми. Наименее ученый из всех, Руссо слушает курс химика Руэлля, гербаризует и подготовляется к писанию своего „Эмиля“, запасаясь всеми элементами человеческаго знания. Дидро преподавал математику, пожираемый наукой, искусством вплоть до технических приемов промышленности. Д’Аламбер стоит в первом ряду математиков. Бюффон перевел теорию простудных болезней Ньютона, статику растений Рельса; он по очереди или сразу становится металлургом, оптиком, географом, геологом и наконец анатомом. Кондильяк, чтобы пояснить употребление знаков и филиацию идей, пишет краткие учебники арифметики, алгебры, механики и астрономии. Мопертюи, Кондорсе и Лаланд - математики, физики, астрономы; Ольбах, Ламеттри и Кабанис—химики натуралисты, физиологи, медики. Великие или малые пророки, учителя или ученики, ученые специалисты или простые диллетанты, они все черпают прямо или косвенно из живого источника, открывшагося для них. Отсюда исходят они, поучая человека что он такое, откуда и куда идет, чем он может стать и чем должен быть. Но новая точка отправления приводит к новой точке зрения, вот почему идея о человеке вскоре изменится коренным образом.

II.

Предположите ум весь проникнутый новыми истинами; поставьте зрителя на орбиту Сатурна и пусть он оттуда смотрит. Среди безпредельных пространств и миллионов солнечных архипелагов, какой маленькой областью покажется ему наша солнечная система и какою песчинкой земля. Какое множество миров над нами и, если там встречается жизнь, какое множество всевозможных комбинаций совершенно иных, чем те, последствием которых явились мы! Что такое жизнь, что такое организованная субстанция в этой чудовищной вселенной, как не незначительная величина, преходящая случайность, плесень на поверхности? И если такова жизнь, то что же тогда человечество, являющееся лишь ея микроскопическим отрывком? Таково место человека в природе, это атом, эфемерная величина; не следует поэтому забывать в системах, которыя мы составляем относительно его происхождения, его значения, его судеб. Клещ был бы смешон, если бы стал разсматривать себя центром вселенной и не годится, чтобы „почти безконечно малое насекомое выказывало безконечно великую гордость“. и даже, как поздно появился на свете человек! Сколько мириадов веков лежит между первым охлаждением и началом жизни. Что значит суета нашего муравейника, наряду с этой минеральной трагедией, при которой мы не присутствовали, наряду е этой борьбой воды и огня, утолщением коры, образованием мирового океана, возникновением и отделением материков. Прежде нашей истории существовала длинная история животнаго и растительнаго царств, сколько переменилось флор и фаун, сколько поколений морских животных, чтобы образовать наслоение земли, сколько поколений растений, чтобы образовать склады каменнаго угля, какия потребовались - изменения климата, чтобы прогнать от полюса гигантских толстокожих. Наконец, последний пришлец, распустившийся, как конечная почка на вершине древняго дерева, чтобы просуществовать там втечение некотораго времени, но осужденный, как само дерево погибнуть через некоторое время, когда возрастающее и давно предвиденное охлаждение заставит завянуть дерево. Он не один на стебле: под ним, вокруг него почти на одном с ним уровне есть другия почки, зародившияся от того же самаго сока; пусть он никогда не забывает, если хочет понять свое бытие, что наряду с заботой о себе, он должен обращать внимание на своих соседей, достигающих до него и вышедших из того же самаго ствола. Если он стоит вне линии, то, во всяком случае, он не вышел из общей рамы, он—животное среди других животных; в нем и у них субстанция, организация, рождение, формирование, возобновление, функции, чувства, аппетиты—одинаковы и его высший разум точно так же как их первобытный разум требуют нервную материю, строение которой у них такое же как и у него. Можно ли поэтому предположить, что человек произведенный, поддерживаемый, обвитый природой представлял бы собою в природе нечто вроде государства в государстве? Он лишь часть в целом и в силу физическаго тела, химическаго состава, как живое существо, как общественное животное, среди других тел, других составов, других общественных животных вполне тождественных с ним и поэтому он, подобно им, подчинен законам. Так как если мы и не знаем принципа природы, если мы и спорим, желая узнать, что представляет он собою с внешней и внутренней стороны, мы все же можем установить с достоверностью способ его действий, а действует он, подчиняясь общим и постоянным законам. Всякое событие, каково бы оно ни было, происходит при известных условиях и раз условия существуют, событие непременно. Из двух колец, составляющих . звено, первое всегда увлекает за собой второе. Такие же законы существуют для чисел фигур и движений, для планетных возмущений и падения тел, для разсеивания света и излучения теплоты, для притяжения и отталкивания электричества, для химических соединений, для рождения, равновесия и испарения органических тел. Существуют они и для рождения, поддержания и развития человеческих обществ, для образования, столкновения идей, страстей и желаний в отдельном человеческом существе. Во всем этом человек продолжает природу, отсюда следует, что для познания его, человека следует наблюдать в природе после нея с тою же безпристрастностью, с теми же предосторожностями и в том же духе. Одним этим замечанием определяется метод нравственных наук. В истории, в психологии, в нравственности и политике мыслители предшествовавшаго века: Паскаль, Боссюе, Декарт, Фенелон, Мальбранш, Ла-Брюйер исходили еще из догмата и каждый умеющий их читать знает, что выводы их предрешены заранее. Религия поставляла им законченную теорию нравственнаго мира; согласно этой скрытой или ясной теории, они описывали человека и принаравливали свои наблюдения к предвзятому типу. Писатели ХVIII века отвергли этот метод: они исходят от человека, от человека доступнаго наблюдению и от окружающей его среды; в их глазах все выводы относительно души, ея происхождения, ея судьбы, должны придти потом, так как вполне зависят, не оттого что даст откровение, но от наблюдения. Нравственныя науки отделяются от богословия и становятся как бы продолжением физических наук.

III.

Вследствие этого перемещения и слияния, оне становятся науками. В истории все основы, на которых в настоящее время опираемся мы, уже были установлены. Сравните „Разсуждение“, Боссюе о всеобщей истории и „Опыт“ Вольтера о нравах и вы сейчас же увидите в какой степени новы и глубоки эти основания. Критика сразу нашла свой принцип: устанавливая, что законы природы всеобщи и неизменяемы, она решает, что в нравственном мире как и в мире физическом ничто не отступает от этого и что никакое произвольное или постороннее вмешательство не может нарушить правильный ход вещей, что дает возможность отличить миф от истины. Из этого основного положения рождается библейская экзегеза не только та, которую дает Вольтер, но и позднейшая. В ожидании же он скептически пробегает летописи всех народов, укорачивая их слегка, даже с некоторою поспешностью, в особенности, когда дело касается древних, так как его историческия экспедиции ничто иное как рекогносцировка, однако при этом обнаруживается такая верность взгляда, что мы можем сохранить почти все контуры набросанной им карты. Первобытный человек не был вовсе высшим существом, просвещенным свыше, но грубый, нагой, жалкий дикарь, медленный в своем росте, запоздалый в умственном отношении, самый беззащитный и самый нуждающийся из всех животных, а следовательно общественный, рожденный как пчела и бобр с истинктом жить в стаде, кроме того, подражательный подобно обезьяне, но интелигентнее, способный перейти постепенно от языка жестов к членораздельному говору и, начав с односложных слов, мало-по-малу вырабатывает богатый, точный язык. Сколько веков прошло, прежде чем был изобретен человеком этот первый язык! Сколько еще прошло веков, прежде чем были изобретены самыя необходимыя искусства для употребления огня, изделия „топоров из кремня и нефрита“, плавки и очистки металлов, приручения животных, культивирования съедобных растений, для учреждения первых прочных и благоустроенных обществ, для открытия письма, цифр, астрономических периодов! Только после этих чудовищных, безконечно долгих сумерек, в Халдее и Китае зарождается история с указанием лет. Существуют пять или шесть, таких больших независимых центров самозародившейся цивилизации: Китай, Вавилон, древняя Персия, Индия, Египет, Финикия и две американския империи. Соберем же их останки, прочтем те из их книг, которыя дошли до нас и о которых упоминают путешественники, пять китайских императоров династии Кинг, Веди индусов, Зенд-Авеста древних персов и мы найдем там религии нравственной науки, философии, учреждения достойныя внимания не меньше наших. Еще и теперь три из этих кодексов —индусский, китайский и мусульманский управляют странами, столь же обширными как наша Европа и народами ничуть неуступающими нам. Не станем подражать Боссюе ...забывая вселенную во всеобщей истории“, и подчиняя человеческий род маленькому народцу заключенному в каменистом округе близь Мертваго моря. Человеческая история такая же естественная вещь как и все остальное. Ея направление зависит от различных элементов; ею управляет не внешняя сила, но ее создают силы внутренния: она идет ня к какой либо цели, а только достигает известнаго результата и главным результатом является прогресс человеческаго духа. „Посреди стольких мятежей и разрушений мы видим, что втайне род человеческий питает любовь к порядку, что и предохраняет его от окончательной гибели. Это одна из тех пружин природы, которыя постоянно возобновляют ея силу; эта любовь к порядку создала кодекс нации, благодаря ей уважаются законы и исполнители законов одинаково как в Тонкине и на острове Формоза, так и в Риме“. Таким образом в человеке заложен „принцип разсудка“, т. е. „механический инстинкт, внушающий ему полезныя идеи и инстинкт справедливости, внушающий идеи нравственныя. Эти два инстинкта составляют часть его организации; они принадлежат ему с рождения, „как перья птицам, как шерсть медведям“. Вот почему он способен к совершенствованию по природе и подчиняется только природе, когда улучшает свой разум и свое поведение. Дикарь, „бразилец—животное не достигшее совершенства своего вида; это куколка, заключенная в свой кокон и которая превратится в бабочку, лишь через несколько веков“. Продолжите далее эту идею вместе с Тюрго и Кондорсе и сквозь преувеличение вы увидите как в копре века зарождается наша современная теория прогресса, на которой основываются все наши надежды на безконечное развитие наук, на увеличение благополучия, доставляемое человечеству полезными открытиями и на выростание здраваго смысла, благодаря медленному влиянию на человеческий ум популяризации научных открытий.

Остается установить второй принцип, чтобы закончить создание истории. Открытый Монтескье, он до сих пор служит нам опорой при всех построениях и если иногда мы должны переделывать кое-что в здании учителя, то только потому, что увеличение эрудиции вложило в наши руки более крепкие и более многочисленные материалы. В человеческом обществе все части связаны друг с другом; нельзя изменить одну без того, чтобы не вызвать таких же изменений и в других частях.

Учреждения, законы, нравы не свалены там в кучу по капризу или не случайности, но связаны между собою, благодаря условиям и необходимости, как в концерте. Принадлежит ли власть всем или нескольким, или только одному лицу, допускает ли государь или не допускает над собою незыблемые законы и признает ли под собою второстепенныя власти, — смотря поэтому все изменяется или стремится измениться в известном смысле и в известном отношении, общественный дух, воспитание, форма судопроизводства, характер и степень наказаний, положение женщин, военныя учреждения, характер и величина налога. От главнаго центральнаго колеса зависит множество второстепенных колес. Так как если часы ходят, то лишь благодаря согласованию их отдельных частей, отсюда следует, что если согласование отсутствует, часы портятся. Но кроме главной пружины есть много других влияющих на нее или комбинирующих свою деятельность с ея, что придает каждым часам особый характер и особый ход. Таково прежде всего влияние климата, т. е. степень холода или тепла, сухости или влажности, со всеми их безчисленными последствиями на физический и нравственный характер человека, а следовательно на его политическое, гражданское и домашнее рабство или свободу. Таково так же влияние почвы смотря по своей плодородности, положению и размерам. Таков также физический режим, в силу котораго народ занимается охотой, скотоводством или земледелием Таково влияние плодовитости расы, а следовательно медленнаго или быстраго возростания народонаселения и преобладающаго числа то мужчин, то женщин. Таково, наконец, влияние национальнаго характера и религии. Все эти причины, в совокупности одна с другой или ограничивая одна другую, содействуют образованию конечнаго результата, которым является общество. Простое или сложное, устойчивое или изменчивое, варварское или культурное, это общество носит в самом себе причины своего существования. Можно всегда объяснить его строение как бы ни было оно причудливо и понять его учреждения, как бы не казались оне противоречивыми. Ни расцвет, ни упадок, ни деспотизм, ни свобода не являются случайностями на подобие игры в кости и не могут быть созданы по произволу человека. Оне происходят при известных условиях, от которых мы не в состоянии освободиться. Во всяком случае нам полезно знать эти условия с одной стороны, чтобы улучшить наше положение, с другой, чтобы запастись терпением или же выполнить своевременныя реформы, или отказаться от неосуществимых реформ, иногда же для того, чтобы обладать необходимой для успеха ловкостью, иногда же чтобы быть осторожным по необходимости.

IV.

Таким образом мы достигаем центра нравственных наук, где главным предметом является человек вообще. Нам надо создать естественную историю души и мы создадим ее, как всякую другую, устраняя предразсудки, считаясь только с фактами, руководствуясь аналогией и начиная с самаго начала, следуя шаг за шагом за развитием, которое из ребенка, дикаря, некультурнаго, первобытнаго человека, создает человека развитаго и культурнаго. Обратим внимание на начало жизни, на животное, находящееся в самом внизу лестницы, на человека в момент следующий за его рождением. Прежде всего мы находим у него ощущение, того или другого рода, приятное или болезненное, а следовательно, потребность стремления или желания и наконец, благодаря физиологическому механизму, произвольныя и непроизвольныя движения более или менее точно, или более или менее быстро приспособленныя и координированныя. Этот элементарный факт является не только примитивным характером, он встречается повсюду и всегда, в каждый момент, каждой жизни, как самой сложной, так и самой простой. Поищем теперь не составляет ли он той нити, из которой соткана вся наша душевная ткань и не приводит ли самопроизвольное развертывание, которое связывает его петля к петле, к изготовлению всей сети наших мыслей и страстей. Исходя из этой идеи, несравненно точный и светлый ум Кондильяка, дает почти на все вопросы ответы, которые в начале девятнадцатаго века были дискредитированы в наших глазах возродившимся теологическим предразсудком и занесенной германской метафизикой, но благодаря возобновившимся наблюдениям, душевной патологии и многочисленным вивисекциям, они были подтверждены, оправданы и дополнены. Уже Локк говорил, что все наши идеи имеют, своим первоисточником внутренний или внешний опыт. Кондильяк указывает, кроме того, что всякое восприятие, воспоминание, мысль, воображение, разсуждение, знание имеют своими деятельными элементами ощущения, в прямом смысле этого слова, или ощущения воспроизводимыя; наиболее возвышенныя наши идеи не имеют других материалов; так как оне сводятся к признакам, которые сами по себе являются ощущениями особаго рода. Таким образом ощущения, суть субстанции, как человеческаго, так и животнаго разума; но первый безконечно превосходит второй, в том смысле, что путем создания знаков он в состоянии изолировать, извлекать и отмечать отрывки своих ощущений, т. е. формировать, комбинировать, руководить общими понятиями. Установив это, мы можем проверить все наши идеи; так как можем все их переделать и перестроить при помощи размышления, все что было сделано без размышления. Вначале нет никаких отвлеченных определений, отвлеченность является после, в виде известнаго продукта; во главе каждой науки нужно ставить примеры, опыты, обязательные факты; из них уже будет извлекаться общая идея. Точно таким же образом из нескольких общих идей одного рода, мы извлекаем другую, более общую и т. д.; шаг за шагом идем мы вперед, следуя естественному порядку, постоянно анализируя при помощи выразительных обозначений, беря пример с математиков, которые переходят от счисления по пальцам к счислению посредством цифр, затем к счислению при помощи букв и которые, призывая глаза на помощь разуму, изображают внутреннюю аналогию чисел внешней аналогией символов. Таким путем современная наука окончится хорошо разработанным языком. Благодаря, такой перемене обычнаго приема мы сразу прекращаем все споры о словах, избегаем иллюзий человеческой речи, упрощаем изучение, переделываем обучение, обезпечиваем открытие, подвергаем контролю всякое утверждение и делаем доступной каждому уму каждую истину.

V.

Такой именно метод нужно применять во всех науках и главным образом в науках нравственных и политических. Нужно разсматривать по очереди каждую отдельную область человеческой деятельности, разложить главныя понятия, под которыми мы ее себе представляем, понятия о религии, об обществе и правительстве, понятия о полезности, богатстве и обмене, понятия о справедливости, о праве и обязанности; подняться до простейших фактов, первоначальных опытов, в которых заключаются элементы понятия и извлечь без пропусков драгоценныя нити, составить при помощи их понятие, установить его смысл, определить его значение; заменить неопределенную общепринятую идею из которой она вышла точным и научным определением, извлеченным нами, заменить неочищенный металл, полученный нами первоначально, металлом очищенным: вот общий метод, которому учат философы под именем анализа и который резюмирует весь прогресс века. До этого пункта и не далее они правы: истина, вся истина заключается в предметах наблюдаемых и только оттуда можно извлечь ее; другого пути, который ведет к открытиям не существует. Конечно, операция только тогда принесет плоды, если окажется богатая руда и, если мы обладаем умением извлекать из нея то, что нужно; чтобы составить себе правильное понятие о государстве, религии, праве, богатстве нужно быть предварительно историком, юристом, экономистом, собрать мириады фактов и обладать, кроме того колоссальной эрудицией, утонченной и большою наблюдательностью. Без сомнения также, если эти условия будут выполнены лишь на половину, операция окажется не совсем удачной и результат получится довольно сомнительный, вроде научных набросков и начатков педагогики Руссо, политической экономии Кенэ, Смита и Тюрго, лингвистики президента Бросса, нравственной арифметики и уголовнаго законодательства Бентама. Без сомнения, наконец, что если ни одно из этих условий не выполнено, то операция, произведенная кабинетными мыслителями, салонными диллетантами и уличными шарлатанами приводит лишь к вредным составам и убийственным взрывам.

Но хорошее правило остается хорошим, даже после того, как невежество и поспешность плохо использовали его и, если теперь мы снова принимаемся за дело, неудавшееся в XVIII веке, то

тем не менее не выходим из рамок, которыя он передал нам.

ГЛАВА II.

Второй элемент классическаго духа. — I Его признаки, продолжительность и могущество.—Его происхождение и его публика. Его словарь, грамматика и стиль.—Его приемы, достоинства и недостатки.—II. Его прирожденный недостаток.—Признаки этого недостатка в XVII веке. Он усиливается с течением времени и по мере развития успехов.—Доказательства этого усиления в XVIII веке,—Серьезныя поэмы, театр, история, романы. — Уменьшенное представление о человеке и человеческой жизни.— III. Согласование этого с философским методом.—Идеология.—Злоупотребление математическим методом.—Кондильяк, Руссо, Мабли, Кондорсэ, Волней, Сиейес, Траси.—Преувеличение в упрощении и смелость построений.

Это огромное, великолепное здание новых истин напоминает башню, первый этаж которой внезапно закончен постройкой и становится доступным публике. Люди входят туда и строители предлагают им посмотреть не на небо и не в даль, но прямо перед собой, вокруг себя и на землю, чтобы узнать, наконец, страну, в которой они живут. Конечно, точка зрения хороша и совет справедлив. Но было бы неправильно думать, что публика взглянет верно на вещи; так как еще нужно произвести осмотр ея глаз не страдает ли она дальнозоркостью или близорукостью и не отличается ли ея сетчатка, вследствие привычки или от природы, отсутствием восприятия некоторых, цветов. Точно также нам нужно изследовать у французов XVIII столетия строение их внутренняго зрения, т. е. я хочу сказать установленную форму разума, которую они вносят вместе с собой, сами того не зная и не желая, в их новую башню.

I.

Эта установленная форма является классическим духом, который примененный к научному приобретению своего времени, породил философию века и доктрину революции. Его присутствие можно узнать по различным признакам главным образом по господству ораторскаго стиля правильнаго, безукоризненнаго, состоящаго из общих выражений и связных идей. Он длится два века, начиная с Малерба и Бальзака до Делилля и де-Фонтана; в течение столь длиннаго периода ни один ум, за исключением двух или трех и то лишь в секретных записках, как Сен-Симон и в семейных письмах как маркиз Мирабо, не может и не смеет освободиться от его власти. Далеко не кончаясь вместе с старым режимом он продолжает служить той формой из которой выходят все речи, все писания, все выражения и словарь революции. Что может быть более действительным чем форма заранее приготовленная, принятая всеми, в которую замыкается, в силу природы, традиций и воспитания, каждый ум, чтобы мыслить? Она является исторической первоклассной силой. Чтобы лучше познакомиться с нею посмотрим, как она образовалась. Она была установлена в одно время вместе с правильной монархией и вежливой беседой, сопровождая их не случайно, но в силу природы вещей. Она действительно дело того новаго народа, который образовался под влиянием новаго режима и новых нравов, т. е. я хочу сказать делом праздной аристократии, осужденной на безделье всезахватывающей монархиею, благородными, хорошо воспитанными людьми, которые будучи устранены от всякой деятельности все время проводят в беседе или занимают на досуге свой ум серьезными и утонченными духовными удовольствиями. В конце концов у них не будет других интересов и других занятий: самым важным делом является для них беседа на все сюжеты как серьезные, так и легкие, которые только могут интересовать светских мужчин и женщин. В XVII веке их называют „порядочными людьми“ и к ниме- то именно обращается отныне каждый писатель, даже самый отвлеченный. „Порядочный человек,—говорит Декарт, не должен вовсе читать всех книг или тщательно изучать все чему учат в школах“; и он озаглавливает свой последний трактат: „Изследование истины, согласно естественному освещению, определяющаго самим собою, без помощи религии и философии мнение, которое должен иметь каждый порядочный человек по всем вопросам, которые могут занимать его ум“. Действительно от начала до конца в своей философии он ничего не требует от своих читателей кроме здраваго смысла в связи с тем запасом общепринятой опытности приобретаемой в обществе. Так как эти люди составляют аудиторию, то они же являются и судьями. „Нужно изучать вкус двора,—говорит Мольер; нет такого места, где суждения были бы более справедливыми... Простой здравый смысл и посещение высшаго общества создают тот склад ума, который без сравнения тоньше судит о вещах, чем все вместе взятое заржавленное знание педантов“.

Начиная с этого момента, можно сказать, что судьею вкуса и истины является уже не ученый, как прежде, но светский человек, как Ларошфуко или Тревиль. Педант, а за ним и ученый - специалист отодвинуты на задний план. „Истинно порядочные люди,—говорит Николь со слов Паскаля, вовсе не хотят поучать. Их едва узнаешь; они будут говорить о вещах, о которых говорили в момент их прихода. Их нельзя назвать ни поэтами, ни геометрами, но они судят о тех и о других“. В XVIII веке их авторитет господствует. В огромной толпе состоящей из глупцов и пересыпанной педантами есть, говорит Вольтер маленькая отдельная группа, называемая хорошим обществом; эта маленькая группа будучи богата, воспитана, образована, вежлива, является цветом человеческаго рода; именно ради нея работали величайшие люди и именно она дает славу и имя. Восхищение, благосклонность, значение принадлежат не тем, кто этого достоин, но тем, кто обращается к ней. „В 1780 г.,—говорит аббат Мори, французская академия одна во всей Франции пользовалась уважением и могла создать положение человеку. Академия наук, как и академия надписей ничего не значили в общественном мнении... Языки это наука глупцов. Д’Аламбер стыдился, что принадлежал к академии наук. Математик, химик и др. обращают на себя внимание лишь не большой горсти людей, писатель же и оратор обращаются ко вселенной“. Находясь под таким сильным давлением, дух вынужден принять ораторский и литературный обороты и приноравливаться к требованиям, условиям, вкусам, степени внимания и образования своей публики. Таким образом произошла классическая форма: она образовалась под влиянием привычки говорить, писать и думать в присутствии салонной аудитории.

Это видно сразу по языку и стилю. Классический французский язык родился и кончился в промежуток времени между Амио,Рабле, Монтэня с одной стороны и Шатобриана, Виктора Гюго, Онорэ Бальзака—с другой. С самаго начала он получает свое имя: это язык порядочных людей; он не только для них создан, но ими и Вожела их секретарь в продолжение тридцати лет только и делает, что записывает решение „хорошаго вкуса“. Вот почему во всех своих частях как словарь, так и грамматика, язык этот преобразуется при чем преобразование совершается по образу их ума, который является господствующим умом. Прежде всего сокращается словарь. Из него исключается большинство слов служащих для специальной эрудиции и технических выражений, выражения слишком латинския или слишком греческия, школьныя научныя, ремесленыя, хозяйственные термины все, что слишком отдает каким-нибудь занятием или профессией и не может быть допустимо в обычной беседе. Из словаря многия выразительныя и живописныя слова, все грубыя, галльския или наивныя выражения, все, что носить местный и провинциальный характер, все ходячия или вошедшия в поговорку слова, большое число выражений отличающихся фамильярностью, резкостью или откровенностью, все рискованныя и едкия метафоры почти все обороты речи, приходящие сразу в голову, которые подобно мгновенному блеску молнии, пробуждают в воображении яркую, точную и определенную форму предметов, но которые, именно своей неожиданностью, нарушают плавное, вежливое течение беседы. „Достаточно одного дурного слова,—говорит Вожела, чтобы вызвать презрение к человеку“ и накануне революции одного дурного слова, подслушаннаго г-жой де-Люксембург достаточно, чтобы приличный человек был зачислен в разряд вульгарных, так как хороший язык все еще считается одной из принадлежностей хороших манер. Вследствие такой безпрестанной чистки, язык уменьшается и становится безцветным: уже Вожела считает, что из употребления изгнано половина слов и фраз Амио. Только у Лафонтэна, этого самобытнаго, стоящаго особняком гения, разыскивающаго древние источники, только у Лабрюера, отважнаго искателя, открывающаго новый источник, только у Вольтера, этого воплощеннаго демона, который в своих анонимных и псевдонимных произведениях дает волю своему грубому циничному вдохновению, встречаются прямыя выражения. Раз в академии, Грессе в какой-то речи осмелился употребить пять или шесть таких выражений: дело как кажется касалось карет и париков; раздался ропот; во время своей долгой отставки, он стал провинциалом и потерял хороший тон. Постепенно дошли до того, что в речах употреблялись только общия выражения. По совету Бюффона их следовало употреблять даже для обозначения особенных вещей. Это, конечно, более подходило к требованиям приличия сглаживающаго и избегающаго грубых и фамильярных оборотов и которому многия идеи показались бы тривиальными, если на них не набросить легкое покрывало. Это более удобно для лениваго внимания, потому что только общия фразы в беседе могут в моменте вызвать ходячия, общия идеи, понятныя каждому человеку, посещающему салон; наоборот, специальные термины потребовали бы усилия памяти или воображения. Если, говоря о дикарях или древних франках я скажу „боевой топор“, меня все поймут с перваго слова, если же я скажу „томагаук“ или „бердыш“ то многие подумают, что я говорю по-тевтонски или ирокезски. Вследствие этого чем более развит язык, тем более предъявляется к нему требований; все слова, называющия собственными именами предметы изгоняются из поэзии; когда встречается такое слово, то его либо избегают, либо изменяют перифразой. Поэт XVIII века имеет в своем распоряжении приблизительно одну треть словаря и поэтический язык в конце концов станет настолько ограниченным, что, когда человек захочет сказать что-либо, он не будет в состоянии выразить этого в стихах.

С другой стороны чем более его расчищают, тем более он проясняется. Принужденный пользоваться избранным словарем, француз высказывает меньше, но за то выражается вернее и красивее. „Учтивость, точность“; два слова родившияся вместе с французской академией, выражают в сокращенном виде реформу, которую навязали народу салоны посредством академии. Вельможи и светския дамы, проводящия в праздности время, занимались тем, что разбирались в оттенках выражений, чтобы составлять изречения и определения. С удивительною тщательностью и безконечно тонким тактом писатели и светские люди взвешивают каждое слово и каждое выражение, чтобы установить его смысл, измерить его силу и значение, определить его употребление, связи и эта работа продолжается с первых академиков,— Вожела, Шаплэна и Конрара, до конца классическаго века, „Синонимами“ Бозе и Жирара, „Заметками“ Дюкло, „Комментарием“ Вольтера, к сочинениям Корнеля, „Лицеем“ Лагарпа, усилием, примером, действиями, авторитетом великих и малых писателей, которые все безукоризнены. Никогда архитекторы, принужденные пользоваться для своих построек камнями с улицы, не были столь хорошо знакомы с каждым из этих камней, с его размерами, формой, сопротивлениями и с тем, куда он должен быть помещен. Но раз это сделано остается только строить с наименьшей затратой труда, с наибольшей прочностью и грамматика изменяется в одно время и в одном смысле со словарем. Она не позволяет словам следовать в изменчивом порядке впечатлений и ощущений; она располагает их в строгом порядке идей. Писатель лишается права поставить во главу предмет или черту наиболее поразительную: рамка готова, места определены заранее. Каждая часть речи имеет свою: нельзя ни выпустить, ни переменить порядка, как это делалось в XVI веке; он должен употреблять все части речи на известных местах, сперва идет подлежащее, с определениями, затем глагол, затем прямое дополнение и, наконец, косвенное дополнение. Таким образом фраза представляет собою постепенное сооружение, в котором ум сперва ставит сущность, затем качества, свойства этого качества, подобно хорошему архитектору закладывающему прежде всего фундамент, затем возводящаго здание и наконец все аксессуары, преследуя во всем экономию и осторожность, стремясь приготовить в каждой части своей постройки поддержку для следующей. Нет такой фразы, которая требовала бы малейшаго напряжения, внимания и в которой на каждом шагу нельзя было бы усмотреть связи между ея отдельными частями. Метод, служащий для распределения простой фразы, служит также для распределения периода, параграфа и целой серии параграфов; он создает стиль, а также и синтаксис. В огромном общем здании имеется особое место для каждаго отдельнаго здания. По мере того, как подвигается вперед речь, каждое такое место должно быть занято не позже, и не раньше своей очереди и ни один паразитный член не может найти себе там места и ни один законный член, не смеет нарушить права своего соседа; и все эти члены, связанные между собою, должны содействовать всеми своими силами достижению главной цели. Наконец-то, впервые появляется сочинение состоящее из естественных и отдельных групп, из полных округленных фраз, из которых ни одна не наносит ущерба другой. Более не разрешается писать как попало руководясь лишь капризом вдохновения, разбрасываться мыслями, прерывать изложения скобками, приводить безконечный ряд цитат и перечислений. Цель дана: нужно доказать какую-нибудь истину, найти какое-нибудь определение, убедить в чем-либо,—для этого необходимо идти вперед и непременно прямой дорогой. Правильность, последовательность, развития, осторожные переходы, постоянное движение вперед,—таков характер этого стиля, в этом заходят так далеко, что вначале даже семейныя письма, романы, шутки, шуточныя пьесы представляют собою отрывки методическаго красноречия. В отеле Рамбулье объяснительный период достигает размеров и прямолинейностей как у Декарта. М-ль Скудери чаще всего употребляет союз так как. К связным разсуждениям питают особую страсть. Салонные посетители говорят фразами, напоминающими академическую диссертацию. Едва образовавшись, новый инструмент уже заявляет о своих качествах. Чувствуется, что он создан чтобы объяснять, доказывать, убеждать, популяризировать. Сто лет спустя Кондильяк будет в праве сказать, что этот стиль сам по себе является систематическим способом разложения, составления, научным методом, аналогичным арифметики и алгебры; во всяком случае он имеет то неоспоримое преимущество, что, исходя из нескольких общеупотребительных терминов, он путем целой серии простых комбинаций быстро и легко ведет читателя к комбинациям высшаго порядка. В этом отношении в 1789 году французский язык становится первым языком. Берлинская академия предлагает премию за объяснение его превосходства; на нем говорит вся Европа; он становится дипломатическим языком; он становится языком международным, как некогда латынь, и повидимому будет отныне более других органом разума.

Но этот язык станет органом известнаго рода разума, разума разсуждающаго, который хочет мыслить без всякой подготовки, с наибольшим удобством, удовлетворяющийся, тем что имеет, не стремящийся к увеличению и возобновлению познаний, который не знает или не хочет обнять всю сущность и полноту реальных вещей. Вследствие своего пуризма, пренебрежения к вульгарным выражениям и живым оборотам речи, вследствие своей мелочной правильности развития предложений, классический стиль не способен описать или изобразить полностью безконечныя и случайныя подробности опыта. Он должен отказаться выражать внешность физических вещей, непосредственное зрение зрителей высшия и низшия крайности страсти, физиономию живого лица, тот единственный ансамбль, внезапных черт согласных и подвижных, составляющий не общий человеческий характер, но лишь характер данной личности, который ни Сэн-Симон ни Бальзак, ни сам Шекспир не в состоянии были бы передать, если бы богатый язык, которым они пользуются и который обогащают еще собственными, смелыми изобретениями не доставлял им разнообразных оттенков для выражения многочисленных подробностей их наблюдения. С этим стилем нельзя перевести ни Библии, пи Гомера, ни Данте, ни Шекспира; прочтите монолог Гамлета у Вольтера и вы увидите, что от него осталась одна абстрактная декламация, приблизительно то же самое что остается от Отелло в его Оросмане. Загляните в Гомера, затем прочтите у Фенелона описание острова Калипсо: скалистый, дикий остров, где гнездятся чайки и другия морския птицы, с длинными крыльями, превращается, при помощи прекрасной французской прозы, в благоустроенный парк, услаждающий взор. В XVIII веке иностранные романисты, принадлежащие к тому же классическому веку, как Фильдинг, Свифт, Дефоэ, Стерн, Ричардсон допускались во Франции смягченными сильно сокращенными; у них находили слишком откровенныя слова, слишком сильныя сцены; им ставились в вину фамильярныя выражения, грубости и странности. Переводчик сокращает, смягчает, а иногда в предисловии извиняется, что кое что оставил. В этом языке для истины отводится небольшое место, очень ограниченное, притом постоянно съуживаемое. Разсматриваемый сам по себе, классический стиль всегда рискует пользоваться в качестве материала лишь скудными несущественными общими местами. Он вытягивает их, переплетает, ткет из них ткань, но из этого логическаго сплетения выходит хрупкая филигранная работа; можно хвалить элегантность произведения, но на практике произведение не имеет никакого серьезнаго значения. По этому характеру стиля можно судить об уме тех, которым он служит органом. Две главныя операции составляют работу человеческаго разума. В присутствии реальных вещей он получает более или менее определенное полное и глубокое впечатление. Затем отходя от этих вещей он разлагает свое впечатление и классифицирует, распределяет с большим или меньшим искусством извлеченныя таким путем идеи. Во второй из этих операций классический язык занимает первое место. Принужденный приспособляться к своим слушателям, т. е. к светским людям, чуждым всякой специальности и чрезвычайно разборчивым, он должен был довести до совершенства искусство заставить себя слушать и слышать, т. е. искусство сочинять и писать. С таким умением и многочисленными предосторожностями он ведет своих читателей по легкой, отлогой лестнице, с ступени на ступеню, не пропуская ни одного поворота, начиная с самой нижней и кончая самой верхней, так что читатели все время могут, идти ровным, спокойным шагом, испытывая как на прогулке уверенность и удовольствие. Нигде нет никаких перерывов или уклонений: обе стороны длинной дороги ограждаются перилами и каждая мысль продолжается в следующей таким нечувствительным образом, что невольно подвигаешься вперед не останавливаясь, не уклоняясь в сторону пока не достигнешь финальной истины, когда уже необходимо сесть. Вся классическая литература носит отпечаток этого таланта; нет такого рода литературы, куда бы он не проник и не ввел качества хорошей речи. Он господствует также в тех отделах, которые принадлежат к литературе лишь на половину, но которые благодаря ему становятся литературными произведениями; он превращает в великолепное произведение искусства сочинения, которыя по своему сюжету должны быть отнесены к научным книгам, деловым актам, историческим документам, философским трактатам, изложениям какой-либо доктрины, полемикам, проповедям, диссертациям и разсуждениям, даже к словарям, начиная с Декарта до Кондильяка, начиная с Боссюэ до Бюффона и Вольтера, от Паскаля до Руссо и Бомарше, словом почти вся проза, даже оффициальныя депеши и дипломатическая переписка, даже переписка дружеская и от г-жи де-Севинье до г-жи дю-Деффан, женским пером написано столько великолепных писем, что их нельзя перечислить. Он господствует и в тех отделах, которые принадлежат к литературе, но которые приняли от него характер ораторских произведений. Он не только предписывает драматическим произведениям точный план, правильное распределение сцен, заранее определенные размеры, урезки и связи, развитие и последовательность как в отрывке речи, но кроме того требует самаго совершеннаго диалога. Нет ни одного действующаго лица, которое не владело бы в совершенстве ораторским искусством; у Корнеля, Расина и самого Мольера, наперсник, варварский король, молодой рыцарь, салонная кокетка, слуга все в совершенстве владеют искусством речи. Никогда еще ни один диалог не походил на ораторский турнир в такой степени. Все разсказы, все характеристики, все деловыя изложения могли бы служить образцами в школах на ряду с образцами древняго ораторскаго искусства. Склонность столь велика, что даже в высший момент страданий человек наедине с собой, без свидетелей находит возможным жаловаться вслух и красноречиво умирать.

II.

Такая чрезмерность указывает на недостаток. Из двух операций составляющих человеческую мысль—классический язык вторую исполняет лучше, чем первую. Действительно, вторая операция препятствует исполнению первой, и обязанность выражаться красиво мешает высказывать все что следовало бы. В классическом языке красота формы превосходит богатство содержания и первоначальное впечатление, являющееся живым источником, теряет в правильных каналах куда оно заключено свою силу глубину и кипучесть. Поэзия в истинном смысле слова, зависящая от мечты. видения не могла бы родиться. Лирическая поэма является каким-то недоноском точно так же, как и эпическая. Ничто не заставляет уноситься в те высокия и далекия сферы, где слово соприкасается с музыкой и живописью. Никогда не слышно здесь невольнаго крика вызваннаго острым ощущением, одинокаго признания переполненной души, которая говорит, чтобы облегчить и излить себя. Если дело идет, как в драматической поэме о создании личности, то классическая форма может создать их только по одному образцу: это все лица, которыя под влиянием воспитания, рождения или подражания всегда говорят красно, как светские люди. Других лиц встретить нельзя, ни у Корнеля и Расина, ни у Мариво и Бомарше. Отпечаток настолько силен, что заметен даже на животных Лафонтэна, на служанках и лакеях Мольера, на персах Мотескье, на вавилонянах, индийцах и микромегасах Вольтера. Еще нужно заметить, что лица эти реальны лишь на половину, в каждом живом характере есть два рода черт: первыя немногочисленныя, которыя принадлежат всему классу, из котораго происходит человек и которыя легко может различить каждый зритель или читатель, вторыя очень многочисленныя принадлежат только ему и различаются еще с большим трудом. Классическое искусство занимается только первыми чертами, сглаживая, подчиняя, пренебрегая другими. Оно не создает реальных людей, ограничиваясь общими характерами, король, королева, юный принц, юная принцесса, наперсник, первосвященник, начальник гвардии, с какой-нибудь страстью, привычкой или общей, наклонностью, любовью, честолюбием, преданностью или коварством, деспотическим или льстивым характером, врожденной добротой или злобою. Что касается обстоятельств времени и места имеющих такое огромное влияние на человека, то они едва указываются. По правде говоря, в трагедии действие можно отнести к любому веку и к любому месту, вследствие чего можно сказать, что оно не происходит нигде и ни в. каком веке. Ставится какой-нибудь дворец или храм, где чтобы сгладить всякий исторический или личный отпечаток, однообразная условность, вносит манеры и костюмы, которые нельзя назвать ни французскими, ни иностранными, ни древними, ни современными. В этом отвлеченном мире все говорят друг другу „вы“, „господин“, сударыня“ и возвышенный стиль набрасывает одинаковый покров на самые противоположные характеры. Когда Корнель и Расин, сквозь выспренность и элегантность своих стихов, показывают нам современныя фигуры, это делается без их ведома; они имели в виду изобразить только человека и если в настоящее время мы узнаем в их действующих лицах кавалеров, дуэлистов, буянов, политиков и героинь фронды, придворных, принцев, епископов, дам и пестунов монархии, это происходит лишь потому, что их кисть, невольно обмакиваемая в их опыт нечаянно роняла краску на идеальный и голый контур, который они только и хотели нарисовать. Ничего, кроме контура, кроме общаго очерка не хотели они набросать, заполнив его цветами своего безукоризненнаго языка.

Даже в комедии преднамеренно рисующей окружающие нравы, даже у столь откровеннаго и столь отважнаго Мольера, образец выполнен не вполне, особенности личности устранены, лицо в некоторые моменты, становится театральной маской и действующее лицо, в особенности, когда оно говорит в стихах перестает иногда жить, превращаясь в рупор для произнесения тирады или разсуждения. Иногда забывают указать какое общественное положение занимает действующее лицо, — дворянин ли он или буржуа, провинциал или парижанин. Лишь в редких случаях можно угадывать, как у Шекспира, его физическую внешность, характер, состояние нервов, его быструю или медленную речь, его порывистые или сдержанные жесты, худобу или толщину. Нередко автор не считает нужным дать ему собственное имя: его называют Кризаль, Оргон, Дамис, Дорант, Валер. Его имя ничего не означает, кроме простого качества; оно может принадлежать отцу, молодому человеку, слуге, ворчуну, волоките и как самая обыкновенная фуфайка, которая приходятся на всякий возраст, безразлично переходя из гардероба, Мольера, в гардероб Реньяра, Лесажа, Детуша и Мариво. Действующим лицам не хватает личной этикетки, подлиннаго и только им принадлежащаго имени, составляющаго первое отличие индивидуальной личности. Все эти подробности, все эти обстоятельства, все эти дополнения человека находятся вне классической рамки. Чтобы втиснуть туда некоторых из них потребовался гений Мольера, полнота его творчества, богатство его наблюдений, крайняя свобода пера. Тем не менее он нередко их пропускал, а в других случаях вводил в небольшом числе, так как избегал придавать общим характерам богатство и сложность, которыя могли бы мешать действию; чем менее сложна тема, тем яснее ея развитие; в этой же литературе первой обязанностью автора является ясное развитие избранной им темы.

Таким образом в классическом уме есть первоначальный недостаток зависящий от его качеств и который сдерживаемый в настоящей мере помогает создать ему самые чистые шедевры, но который повинуясь общему правилу постепенно усиливается и обращается в порок под естественным влиянием времени, упражнения и успеха. Он был узок и сделался еще более узким. В XVIII веке он не может изображать живых предметов, реальной личности, какая существует в природе и в истории, т. е. как неопределенное соединение, как богатое сплетение, как полный организм характеров и противоположных частностей, тесно сплетенных и подчиненных друг другу. Ему недостает способности воспринимать и удерживать их. Он устраняет их насколько возможно, сохраняя в конце концов лишь самую незначительную часть, один выпаренный осадок, одно почти пустое имя, словом то, что называют безсодержательной отвлеченностью. В литературе XVIII века живые образы встречаются лишь в маленьких эскизах, набросанных мимоходом и как бы контрабандным способом Вольтером: барон Тондертентрунк, милорд Уоттэн действующия лица сказок и пять или шесть личностей в романах других писателей: Тюркаре, Жиль-Блаз, Марианна, Манон Леско, племянник Рамо, Фигаро, два или три очерка Кребильона-сына и Колле, произведения куда проникнула простота и которыя можно сравнить с картинами таких художников как Ватто,—Фрагонар, Сэн-Обен, Моро, Ланкрэ, Патер, Бодуэн и которыя принятыя с трудом или случайно в оффициальный салон будут существовать еще и тогда, когда большия серьезныя картины порастут мхом, под влиянием исходящей из них скуки. За то повсюду в других произведениях жизненный сок изсяк и вместо цветущих растений можно встретить лишь цветы из размалеванной бумаги. Что представляют из себя серьезныя поэмы, начиная с „Генриады“ Вольтера до „Моисея“ Руше или „Воображения“ Делилля, как не риторическия произведения украшенныя рифмами? Просмотрите безчисленныя трагедии и комедии, посмертный список которых дают нам Гримм и Колле, проглядите даже хорошия пьесы Вольтера и Кребильона и позднейших модных авторов как Беллуа, Лагарп, Дюси, Мари Шенье, красноречие, искусство, положения, прекрасные стихи все тут есть за исключением людей; действующия лица ничто иное как дрессированные манекены, чаще же всего рупоры при помощи которых автор передает свои декламации. Греки, римляне, средневековые рыцари, турки, арабы, перуанцы, гебры, византийцы, все они ничто иное как механизм для произнесения тирад и публика нисколько не удивляется; у нея нет историческаго чувства; она допускает, что человек повсюду одинаков; она апплодирует „Инкам“ Мармонтеля, „Гонзальву“ и „Повестям“ Флориана, всем крестьянам, ремесленникам, неграм, бразильцам, парсам, малабарцам, выступающим перед нею, для произнесения напыщенных речей. В человеке видят только разсуждающий ум, одинаковый во всякое время и во всяком месте; Бернарден-де-Сэн - Пьер придает его своему Парию, Дидро своим Отаитянам. В принципе принято, что всякий человеческий ум говорит и мыслит как книга. Вследствие этого их история страдает большими недостатками. За исключением Карла XII, современника оживленнаго Вольтером, благодаря разсказам очевидцам, за исключением живых очерков и легких набросков, в которых изображаются англичане, французы, испанцы, итальянцы и немцы, разбросанных там и сям в его сказках, где еще встретите вы людей? У Юма, Гиббона, Робертсона, принадлежащих к французской школе и немедленно принятых во Франции в изследованиях Дюбо и Мабли, о нашем средневековье, в „Людовике XI“ Дюкло, в „Анахарзисе“ Бартелеми, даже в „Опыте о нравах“ и в „Веке Людовика XIV“ Вольтера, даже в „Величии римлян“ и в „Духе законов“Монтескье, мы видим отсутствие живых людей. Эрудиция, критика, здравый смысл почти точное изложение догматов и учреждений, философские взгляды на взаимную связь фактов и на общее течение вещей,—все есть здесь за исключением живых человеческих душ. Читая их, кажется, что климаты, учреждения, цивилизация, которыя все влияют на преобразование человеческаго ума, считаются ими пустою внешностью, случайными оболочками, не проникающими глубоко, а лишь касающимися поверхности. Глубокая разница лежащая между людьми двух веков или двух рас, ускользает от них. Древний грек, христианин первых веков, феодальный человек, араб, магометанин, немец, англичанин эпохи Возрождения, пуританин появляются в их книгах приблизительно так же как в их эстампах и на заглавных страницах, с едва заметной разницею в костюме, но с одинаковою фигурою, с тем же самым лицом сглаженным, обезцвеченным, приноровленным к требованиям приличия. Симпатизирующее воображение, путем котораго писатель перевоплощается в другого и воспроизводит в себе систему привычек и страстей противоположных его собственным,—этот талант отсутствует в XVIII веке. Во второй половине этого века он совершенно изсякает, встречаясь лишь у Дидро, который пользуется им дурно и совершенно случайно. Обратите внимание, за этот период, на Францию и Англию на тот жанр литературы, в котором он чаще всего встречается, а именно на роман, который напоминает собой переносное зеркало могущее с наибольшим успехом отражать в себе все стороны природы и жизни. Когда я читал ряд английских романистов,—Дефоэ, Ричардсона, Фильдинга, Смоллета, Стерна и Гольдсмита, вплоть до мисс Берней и мисс Аустен, я узнал, что такое Англия XVIII века. Я видел священников, деревенских помещиков, фермеров, трактирщиков, моряков, людей всех состояний и положений, от высших до низших; я узнал в подробностях какия были состояния, какую можно было сделать карьеру, что тогда зарабатывали люди и что они проживали, как они путешествовали, что ели и что пили. У меня были в руках самыя подробныя и обстоятельныя биографии, полная картина с тысячью сцен всего общества, огромная масса сведений могущих помочь мне изучить историю этого исчезнувшаго века. Если же теперь я читаю вереницу произведений французских романистов,—Кребильона-сына, Руссо, Мармонтеля, Лакло, Ретифа Бретонскаго, Лувье, м-м де-Сталь, м-м де Жанлис и пр., включая сюда Мерсье вплоть до м-м Коттен, мне не приходится делать отдельных заметок. Я вижу обмен вежливостями, любезностями, шутками, шалостями, разсуждениями в обществе и все. Каждый писатель остерегается разсказать мне о деньгах, дать мне в руки цифры, объяснить брак, процесс, управление землями. Мне ничего неизвестно о положении деревенскаго священника, помещика, монастырскаго приора, управляющаго, интенданта. Все что касается провинции и деревни, буржуазии и мелкой торговли, армии и солдата, духовенства и монастырей, правосудия и полиции, крупной торговли и хозяйстве остается неопределенным или высказывается в ложном свете; чтобы разобраться в этом, мне приходится прибегать к этому удивительному Вольтеру, который, сбросив с себя классическую тогу, распоясался и стал говорить все. О наиболее живучих органах общества, о законах и поступках, которые вызовут революцию, о феодальных правах и сеньориальном суде, о контингенте и внутренней жизни монастырей, о провинциальных таможнях, о корпорациях и цехах, о десятине и подушной подати я почти ничего не могу почерпнуть из литературы. Для нея, повидимому, ничего не существует кроме салонов и писателей, остальное не принимается в разсчет; ниже избраннаго общества, занимающагося болтовней, Франция кажется пустой. Когда наступит революция это разделение сделается еще резче. Просмотрите призывы раздававшиеся в клубах и с трибун, отчеты, мотивировку законов, памфлеты, всю эту массу сочинений, навеянных событиями настоящаго остраго момента; нигде нет никакого представления о человеке в том виде, в каком мы постоянно видим его перед своими глазами, в поле и на улице; он постоянно изображается как несложный автомат с хорошо известным механизмом. Для писателей он всегда был рупором, через который они говорили цветистыя фразы, для политиков он в настоящую минуту ничто иное как инструмент для голосования, который достаточно ткнуть пальцем в нужное место, чтобы заставить его дать подобающий ответ. Фактов не существует; ничего кроме отвлеченностей, целой массы умозаключений о природе, разуме, народе, свободе подобных шарам, пущенным без пользы в пространство. Еслибы мы не знали, что все это привело на практике к ужасным результатам, то можно было бы подумать, что все это игра в логику, школьныя упражнения, академическое пустозвонство, идеологическия комбинации. Действительно, это идеология, последний продукт века, которое породит из классическаго духа заключительную формулу и последнее слово.

III.

Следовать во всех изысканиях с полным доверием, без всякой осторожности методу математиков, извлекать, очерчивать, отделять самыя простыя и самыя общия понятия, комбинировать их и из полученнаго искусственнаго состава выводить при помощи голаго разсуждения все выводы, заключенные в нем: таков естественный метод классическаго духа. Этот метод настолько присущ ему, что встречается нам в равной степени в обоих веках, у Декарта, Мальбранша и сторонников чистых идей точно также как у сторонников ощущения, физической необходимости, первобытнаго инстинкта, у Кандильяка, Руссо, Гельвециуса, а позднее у Кондорсе, Вольнея Сиейеса, Кабаниса и Детютта де-Траси. Пусть называют они себя приверженцами Бэкона и отрицают врожденныя идеи; исходя из другой точки отправления, чем картезианцы, они идут по тому же пути и подобно картезианцам, сделав небольшой заем, оставляют опыт. В этом огромном нравственном и социальном мире, с этого дерева человечества с безчисленными корнями и ветвями они снимают наружную кору, они не могут ни проникнуть, ни схватить глубже; их руки не смогли бы удержать большаго. Они даже не подозревают, что есть еще нечто; у классическаго духа узкий кругозор, ограниченное понимание. Кора для них и есть все дерево, и сняв кору они уносят сухой и мертвый эпидермис, не возвращаясь более к стволу. Благодаря свойству духа и литературному самолюбию, они упускают характерныя подробности, живую действительность, существенное отличие, типичный и полный пример. Почти ничего подобнаго нет ни в „Логике“ и ни в „Трактате ощущений“ Кондильяка, ни в „Идеологии“ Детютта де-Траси, ни в „Физике и Морали“ Кабаниса. Никогда, идя за ними, не станешь на твердую, прочную почву личнаго и чужого наблюдения, всегда висишь в воздухе, в пустой области общих мест. Кондильяк заявляет, что арифметический метод применим к психологии и что элементы нашего мышления могут быть расчленены приемом вроде „Тройного правила“. Сиейес отличается величайшими пренебрежениями в истории и „политика для него—наука, которую он по его мнению закончил сразу, одним усилием мысли подобно Декарту, создавшему также сразу аналитическую геометрию. Детютт де-Траси, задумав комментировать Монтескье находит, что этот великий историк слишком рабски привязан к истории и он переделывает его труд, создавая общество, какое должно быть, вместо того чтобы разсматривать то, что есть в действительности. Никогда еще с таким ничтожным материалом человеческой природы не строились столь правильныя и столь специальныя здания. Кондильяк оживляет статую, затем на основании чистых умозаключений, шаг за шагом изследуя обоняние, вкус, осязание, зрение, слух, проявления ощущения, которыя он предполагает, строит из всех этих частей человеческую душу. Посредством договора Руссо создает политическое общество, правительство и законы всякаго справедливаго общества. В книге, являющейся чем-то вроде философскаго завещания века, Кондорсе заявляет, что этот метод есть „последний шаг философии, тот шаг, который некоторым образом положил вечную грань между человеческим родом и старыми ошибками его детства“. „Применяя его в морали, в политике, в политической экономии удалось пойти в науках моральных почти столь же уверенным шагом, как и в науках естественных. Благодаря этому методу удалось открыть права человека“. Как в математике их вывели из единаго первоначальнаго положения, а это положение, подобное основным истинам математики является фактом ежедневнаго опыта, признаваемаго всеми, самоочевидным. Школа будет существовать в течение революции, империи, почти всей реставрации, вместе с трагедией—своей сестрой, вместе с классическимь духом, который есть их общий отец, первобытная, господствующая власть, столь же опасная как и полезная, столь же разрушительная как и созидающая, столь же способная проповедывать заблуждение как и истину, столь же поражающая суровостью своего кодекса, жестокостью своею или однообразием своих произведений как и продолжительностью своего господства и универсальностью потомства.

ГЛАВА III

Соединение двух элементов.—I. Доктрина, ея стремления и характер.— Появление господства разума в делах человеческих.— До тех пор властвовала традиция.—II. Происхождение, природа и ценность унаследованных предразсудков.—В какой области обычаи, религия и государство законны,.—III. Классический разум не может стать на эту точку зрения.— Сущность традиции в ея прошлом и настоящем неизвестна.—Разум приступает в ея уничтожию—IV. Две стадии этого предприятия.—Первая стадия.—Вольтер, Монтескье, деисты и реформаторы.—Что они разрушают и что уважают.—V. Вторая стадия возвращение к природе. -Дидро, Гольбах и материалисты.—Теория живой материи и самозарождения.—Мораль и инстинкт.- IV. Руссо и спиритуалисты.—Первобытная добродетель человека.—Зло цивилизации.—Несправедливость собственности и общества.— VII. Блудные сыны философской армии.—Кэрон, Сильвэн Марешаль, Мабли, Морелли.—Полное дискредитирование традиций и учреждений, выросших на ней.

I.

Из научных данных, разработанных в указанном духе, родилась доктрина, которая казалась откровением и которая под этим нарицанием посягнула на руководительство делами человечества. Около 1789 года было решено, что жизнь вступила „в область света“, в „пору разума“, что до этого времени род человеческий пребывал в состоянии детства, что в настоящее время он достиг „зрелости“. Наконец-то явилась истина, и впервые она устраивает свое царство на земле. Она должна повелевать всеми, так как по самой своей природе она для всех одинакова. В силу этих двух убеждений философия восемнадцатаго века походила на религиозное вероучение, на пуританизм семнадцатаго столетия, на исламизм седьмого. Тот же порыв веры, надежды и энтузиазма, тот же дух пропаганды и владычества, то же упорство и нетерпимость, то же самоуверенное посягательство на исправление человека и изменение человеческой жизни по типу, заранее выработанному. Новая доктрина будет иметь своих учителей, свои догмы, свой элементарный катехизис, своих фанатиков. Она будет говорить так же властно, как предыдущия вероучения, в качестве полновластнаго владыки, которому диктатура принадлежит по праву рождения, и против которой всякое возмущение есть преступление и безумие. Но она отличается от бывших учений тем, что основою ея является разум, а не Бог.

В самом деле авторитет был новый. До того времени в руководительстве поступками и мнениями людскими разум играл роль подчиненную и незначительную. Побуждение и направление исходили из других моментов; вера и повиновение передавались по наследству; человек был христианином и верноподданным, потому что он родился христианином и верноподданным.

Вокруг нарождающейся философии и разума, выступившаго на грандиозный экзамен, имеются установленные законы, признанное право, господствующая религия; в этом здании все камни пригнаны, и каждый этаж опирается на нижележащий. Но в чем скрепляющий цемент, и где помещается первоначальный фундамент? Все эти обязанности гражданина, которым подчинены? браки, завещания, право на наследство, контракты, право собственности и личности, обязанности странныя и порою противоречивыя, кто их утверждает?

Вначале обычай, неизвестно когда появившийся, различный в разных областях и землях, зависящий от индивидуальных свойств и условий; потом — воля монарха, который приказывает записать, обычай и санкционирует его. Но эта воля; эта власть монарха, это первое общественное право, кто его утверждает? Вначале—восьмивековое держание власти, право наследия, подобное тому, в силу котораго каждый распоряжается своим имуществом и землею, собственность семьи, передаваемая от старшаго к старшему, право, практикуемое начиная с перваго основателя государства до последняго живущаго его потомка и наследника; потом—религия, которая повелевает повиноваться установленным властям. Наконец, кто утверждает эту религию? Вначале—традиция восемнадцати веков, безконечная серия согласных свидетельств предшественников; потом, при возникновении,—существование и учения Христа, и, еще раньше, при творении мира—Божье повеление и слово.

Таким образом существующий общественный и нравственный порядок определяется прошлым, бытность является решающим голосом, и если под всеми этими свидетельствами, упроченными давностью искать в подземных глубинах первооснову, мы натыкаемся на божественную волю. В течение всего семнадцатаго столетия эта теория еще существует в глубине всякой души под формою окрепшей привычки и врожденнаго уважения; теорию эту не подвергают испытанию. С нею обходятся так же, как с живым сердцем человеческаго организма: его не касаются; является неясное чувство, что если коснуться его оно перестанет биться.

Наиболее передовые, с Декартом во главе, „были бы крайне огорчены“, если бы их смешали с теми пустыми мыслителями, которые, вместо того чтобы следовать по широкой искони проложенной дороге, слепо бросаются по прямому направлению „через горы и стремнины“. Когда они подвергают свои взгляды методической проверке, они не только исключают и держат в стороне, как в святилище, „истины веры“, но и догма, которую они считают вне сферы влияния, все-таки остается в их душе, руководить их выводами и делает из их философии приготовление и утверждение христианства [24]).

Словом, в XVII веке источником основных идей служит вера, практика, религиозное и политическое установление. Разум является моментом подчиненным, оратором, сотрудником, котораго религия и самодержавие заставляют на себя работать. Кроме Ла-Фонтэна, который, я думаю, является исключением как в этом, так и в остальном, самые независимые умы Паскаль, Декарт, Боссюэ, Ла-Брюйер черпают в установленном режиме свою первую мысль о природе, человеке, обществе, праве, управлении. Так что разум, поставленный в рамки подобнаго служения, играет роль государственнаго чиновника, чрезвычайнаго проповедника, котораго прелаты посылают циркулировать в область философии и литературы. Он не разрушает, а утверждает; действительно, до Регентства его главное употребление заключается в производстве добрых христиан и верных подданных. Но вот роли меняются: с перваго ранга традиция низводится на второй, а разум вступает в первый. С одной стороны, религия и самодержавие, вследствие своей распущенности и проступков в царствование Людовика XIV и вследствие ослабления и неудовлетворительности при Людовике XV, разрушают камень за камнем основу наследственнаго обожания и сыновняго повиновения, что раньше служило им базой и поддерживало их в области недосягаемаго, вне спора и разследования; вот почему авторитет, традиции незаметно уменьшался и исчезал. С. другой стороны, наука, благодаря грандиозным и многочисленным открытиям, созидает камень за камнем основу доверия и всеобщаго уважения и из состояния предмета празднаго любопытства поднимается до высот власти; таким образом постепенно авторитет разума растет и становится всеобъемлющим. Наступает момент, когда, по низложении первенствующаго авторитета подчиненным, руководящия идеи, которых блюла традиция, падают под натиском разума. Изследование проникает в запретное святилище. Вместо коленопреклонения производится проверка, и религия, государство, закон, обычай, словом, все органы жизни моральной и жизни практической подвергаются анализу с целью, сохранить ли их, возстановить или заменить, смотря по предписанию новой доктрины.

II.

Если бы доктрина была полна, и если бы разум, наученный историей, сделался бы критическим, он легко оценил бы смещенную им соперницу. и тогда, вместо того, чтобы видеть в ней узурпатора, повиннаго к изгнанию, он узнал бы в ней старшую сестру, которая имеет права на свою долю участия. Вековой предразсудок есть подобие разума, но разума темнаго. Он так же, как и разум, имеет свои документы, но он не умеет в них разобраться и вместо чистой монеты предлагает апокрифы. Его архивы погребены в земле; для того, чтобы вывести их на свет Божий, необходимы изыскания, на что он неспособен; архивы эти, однако, существуют, и в настоящее время история их обнаруживает. Когда предразсудок разсматривают внимательнее, находят, что он имеет в своем возникновении, как и наука, долгое нарощение опыта: люди после многократных нащупываний и попыток в конце концов приходят к заключению, что такой способ жизни или мышления был единственно удобный в их положении, самый практичный из всех, самый благодетельный, и режим или догма, которая теперь нам кажется произвольным договором, была вначале доказанным средством общественнаго блага. Он и теперь еще существует; во всяком случае в великих событиях он необходим, и можно с уверенностью сказать, что, если бы в обществе исчезли вдруг руководящие предразсудки, то человек, лишенный драгоценных заветов, переданных ему мудростью веков, быстро впал бы в состояние одичания и стал бы тем, кем он был раньше, я хочу сказать безпокойным, голодным, бродячим и преследуемым волком. Было время, когда этого наследия не существовало; в настоящее время есть еще народности, где оно отсутствует совершенно. Не есть человеческаго мяса, не убивать безполезных и неудобных стариков, не подкидывать, не продавать и не убивать детей, с которыми не знают, что делать, быть единственным мужем единственной жены, чувствовать отвращение к кровосмешению и к непотребствам против природы, быть единственным и признанным владельцем определеннаго куска земли, слушать властные голоса совести, человечности, чести,—все это, раньше неизвестное и медленно создавшееся, составляет культуру души. Раз мы принимаем эти практические заветы на основании доверия, они не менее святы и становятся только более святыми, когда, пройдя через горнило историческаго экзамена, они открываются перед нами, как тайная сила, которая из стада скотов образовала общество людей. В общем, чем более стар и более общепринят обычай, тем более он покоится на глубоких началах, на началах психологии, гигиены, общественнаго попечения. То, как например, в отделении каст, где требуется сохранить в чистоте героическую или мыслящую расу, не допускают смешений, в силу которых низкородная кровь вызвала бы умственную хилость и низменные инстинкты. То, например, в запрещении употребления спиртных напитков или мяса, необходимо приспособиться к климату, который предписывает растительный режим, или к темпераменту расы, для которой крепкие напитки гибельны. То, как в установлении права первородства, необходимо создать и указать заранее военоначальника или государя. Если существуют действительныя причины для узаконения обычая, тем более существуют причины высшаго порядка, освящающия религиозныя верования. Разсмотрите религию не конспективно, не поверхностно, но в корень, с момента ея рождения, руководясь текстами, взяв, например, одну из тех, которая в настоящее время господствует в мире, христианство, браманизм закон Магомета или Будды. В некоторые критические моменты истории некоторые люди, выйдя из рамок ничтожной жизни, узкой и рутинной, охватывали общим взглядом безконечное мироздание; с величаваго чела вечной природы вдруг спадало покрывало; им казалось в их чрезвычайном волнении, что они постигли ея принцип; по крайней мере схватили некоторыя черты его, и в силу удивительнаго стечения черты эти были единственно такими, какими их век, их раса, группа рас, часть человечества в состоянии были понять. Их точка зрения была единственная, на которую могли стать массы, следующия позади их.

Для миллионов людей, для сотен поколений открывался доступ к божественным вещам только по пути, ими проложенному. Они изрекали единое слово, геройское или нежное, полное энтузиазма или тихо ласкающее, единственное, которое желали слышать сердца и умы их современников и потомков, единственное, которое было положено в основу насущных потребностей духа, постоянных стремлений, словом всей умственной и нравственной структуры — там у индуса или монгола, — здесь у семита или европейца, в Европе—у германца, романца или славянина. Это слово не есть голая формула. Столь грандиозное чувство, столь доступное пониманию и проникновенное прорицание, мысль, которой человек обнимает безконечность и глубину вещей, так далеко уходит за обычныя границы своих земных условий, что уподобляется озарению свыше; мысль эта, заключенная в слове, легко переходит в ясновидение, она на пороге к экстазу, она выражается символами, она вызывает божественныя видения. Религия по своей природе есть метафизическая поэма, сопутствуемая верой. Только при таких условиях она действительна и популярна; так как, не принимая в разсчет горсти избранников, чистая идея всегда остается пустым звуком, и истина, чтобы сделаться осязаемой, необходимо должна облечься в плоть. Необходим культ, легенда, церемонии, чтобы говорить с народом, женщинами, детьми, с неразвитыми, со всяким человеком, вращающимся в круге практической жизни, даже необходимо это для самаго духа человека, идеи котораго против воли выражаются в образах. Благодаря такой осязаемой форме она может давить на совесть своею громадною тяжестью, может служить противовесом врожденному эгоизму, задержать безумный порыв грубых страстей, подвигнуть волю до отрицаниями преданности, оторвать человека от самого себя и определить его всецело на служение истине, на служение другому, создать аскетов и мучеников, сестер милосердия и миссионеров. Таким образом во всяком обществе религия есть орган одновременно драгоценный и естественный. С одной стороны, люди нуждаются в ней, чтобы мыслить о безконечном и чтобы хорошо жить, еслибы вдруг она исчезла, в душе людей образовалась бы тягостная пустота, и они причинили бы друг другу более зла. С другой стороны, напрасны были бы старания уничтожить ее; руки, которыя посягнули на нее, коснулись бы только ея оболочки; она дала бы побеги после кровавой операции; корень ея слишком глубок, чтобы его можно было вырвать.

Если, наконец, после религии и обычая мы разсмотрим государство, т. е. вооруженную власть, которая обладает физической силой и в то же время моральным авторитетом, мы найдем столь же благородный источник его происхождения. В Европе по крайней мере от России до Португалии, от Норвегии до Сицилии государственный строй имеет в основе своего происхождения и существа военное установление, где героизм становится защитником права. В хаосе перемешавшихся рас и разрушающихся обществ, появляется человек, который Своим влиянием собирает около себя партию преданных, изгоняет чужеземцев, подавляет разбойников, возстановляет успокоение, реставрирует земледелие, создает отечество и передает, как собственность своим потомкам права наследственнаго судьи и главы. Вследствие подобнаго непрерывнаго полномочия первый общественный пост—вне сферы влияния конкурренции фиксирован в одной семье, вполне выделен в верныя руки; отныне народ владеет живым центром, и всякое право находит покровителя, котораго можно видеть. Если глава государства не выходит из предеделов своих прав, если он удерживается на наклонной плоскости самовластия, если не впадает в эгоизм, он дает стране одно из лучших управлений, не только самое прочное, самое жизнеспособное, могущее сплотить двадцать или тридцать миллионов людей, но еще—одно из самых благородных, ибо преданность долгу облагораживает чиноначалие и повиновение, и верность и честь являются связующим звеном между начальником и его долгом и последовательно—между солдатом и его начальником. Таковы весьма ценныя права предразсудка, переходящаго от поколения к поколению; можно видеть, что он, подобно инстинкту, является незрячей формой разума. и что окончательно его узаконяет, это то, что разум сам, чтобы стать действительным, должен позаимствовать у предразсудка его форму. Доктрина только тогда становится активной, когда слепо принимается на веру. Чтобы вступить на практическую арену, чтобы управлять душами, чтобы превратиться в пружину действия, необходимо, чтобы она пребывала в умах в состоянии решительнаго убеждения, заведенной привычки, установленной склонности, домашней традиции и чтобы с колеблемых высот разсудка она спускалась и внедрялась в неподвижныя глубины воли; только в таком случае она сделается общественной силой. Но в силу такого обстоятельства она перестает быть критической и проницательной; она не терпит противоречий или сомнения, она не допускает ни ограничений, ни оттенков; она не считается или плохо оценивает свои доказательства. Мы верим теперь в безконечный прогресс почти также, как в старину верили в первородное грехопадение; мы еще принимаем готовыя мнения, и Академия наук весьма считается с древними соборными уставами. Постоянно, исключая некоторых специальных ученых, вера и повиновение будут необдуманными, и разум негодовал бы напрасно на то, что предразсудок руководит человеческими делами, потому что он сам, чтобы руководить ими, должен стать предразсудком.

III

К несчастию, в восемнадцатом столетии разум был классическим, и, чтобы понять традицию, ему недоставало способностей, равно как и документов. Прежде всего не знали истории; эрудиция отвергалась, потому что она была скучна и тяжела; на ученыя компиляции, на большия собрания текстов, на медленную работу критики смотрели с презрением. Вольтер осмеивал бенедиктинцев. Чтобы пустить в ход свой Дух законов, Монтескьё изощрял остроумие над законами. Рейналь, чтобы дать известность своей истории торговли в Индии, постарался пришить к ней декламации Дноеро. Наука стала эпиграмматичной или ораторской; техническая или грубая подробность не понравилась бы обществу светских людей; высокий стиль выпускал или искажал выразительныя приключения, которыя дают оригинальный рельеф старинным нравам. Когда же решались их упоминать, то не различали смысла и понятия. Симпатическое воображение отсутствовало; нe умели отрешиться от себя, взглянуть со стороны, представить себе странныя и бурныя состояния человеческаго духа, решительные и плодотворные моменты, во время которых он рождает жизнеспособное существо, религию, которой определено господство, государство, которое должно существовать. Человек воображает только на основании личнаго опыта, и в какой степени личнаго опыта люди подобнаго рода нашли бы материал, чтобы представить муки родов? Каким образом умы в таком роде воспитанные и до такой степени любезно уступчивые могли бы сродниться с чувствами апостола, монаха, основателя-варвара или феодала, видеть их в условиях, их объясняющих и оправдывающих, представить окружающую среду, души, в начале сокрушенныя, обуреваемыя мистической мечтой, потом—грубые и буйные умы, подчиняющиеся инстинкту и образам, мыслящие в полусне, у которых вместо воли были несдерживаемыя побуждения? Резонирующий ум не постигал подобных фигур; чтобы заставить их войти в его прямолинейныя рамки, нужно было их сократить и пересоздать; Макбет Шекспира сделался Макбетом Дюциса, а Магомет Корана—Магометом Вольтера. Отсутствие проникновения в душу явлений дало в результате то, что перестали признавать установления; не подозревали, что истина выясняется только благодаря легенде, что справедливость установляется только силой, что религия должна облечься в жреческое одеяние, что государство должно принять милитарную форму, и что готическое здание, в такой же мере, как и всякое другое, имеет свою архитектуру, свои размеры, свое равновесие, устойчивость, свою полезность и даже свою красоту. По причине отсутствия понимания прошлаго не понимали настоящаго. Не имели вернаго представления ни о крестьянине, ни о рабочем, ни о провинциальном буржуа, ни о мелком землевладельце-дворянине; их видели только издали, полуясныя фигуры, совершенно переделанныя влиянием философской теории и сантиментальнаго тумана. Две или три тысячи светских и книжных людей образовывали крут порядочных людей и не выходили за пределы этого круга. Если случалось им из окна замка или во время путешествия видеть народ, то это происходило на ходу, совершенно также они видели своих почтовых лошадей или стада своих ферм, смотрели, без сомнения, сострадательно, но не догадывались об их смутных думах, их темных инстинктах. Не было представления о духовной структуре этого народа, пока примитивной, о скупости и упорстве его идей, об узости его жизни, рутинной, машинальной, заключающейся в ручном труде, занятой заботой о насущном куске хлеба, заключенной в границы видимаго горизонта; не знали об его привязанности к святыне, к ритуалу, к духовнику, о его глубокой злопамятности, о закоснелом недоверии и доверчивости, основанной на воображении, о его неспособности постигнуть отвлеченное право и общественныя движения, об его стадных метаниях, как у баранов и слепой ярости, как у быка, словом обо всех тех свойствах его характера, которыя революция собиралась явить воочию. Двадцать миллионов людей и даже больше едва перешагнули умственное развитие средних веков, а потому и социальное здание, в котором они могли бы жить, в своих существенных чертах должно было походить на средневековую постройку. Нужно было его оздоровить, вычистить, прорубить в нем окна, уничтожить переборки, но сохранить фундамент, остов и общее расположение, без каковых условий его обитатели, разрушив и втечение десятка лет прожив на открытом воздухе лагерным порядком, были вынуждены снова строить его почти по тому же плану.

В некультурных умах, не достигших способности размышлять, вера обязательно связывается с вещественным символом, повиновение достигается физическим воздействием; нет религии без попа, а государственнаго строя — без жандарма. Единственный писатель,—Монтескье, наиболее осведомленный, самый прозорливый и уравновешенный из всех умов века разбирался в этой действительности, потому что он был одновременно человеком осведомленным, наблюдателем, историком и юрисконсультом. Но он говорил, как оракул, притчами и загадками, прыгал, словно на горячих угольях всякий раз, когда касался вопросов своей страны и своего времени. Поэтому-то он пользовался уважением, но был изолирован, и его известность оставалась без влияния. Классический разум отказывался идти столь дальним путем в тяжелом изучении древняго человека и человека настоящаго. Он находил более кротким и более удобным следовать по своей первоначальной наклонной плоскости, закрывать глаза на действительнаго человека, вращаться в современной сфере скороспелых понятий, извлекать оттуда понятие о человеке вообще и создавать воздушные замки. В силу такого окончательнаго ослепления он перестает видеть давние и живые корни современных учреждений; не видя их, он утверждает, что их нет. Для него наследственный предразсудок становится чистым предразсудком; традиция не имеет основ, и власть ея является узурпацией. Таким-то образом разум объявляет войну своему предшественнику с целью вырвать у него управление умами и вместо царства лжи установить царство правды.

IV.

Этот великий поход был сделан в два приема. Некоторые участники его подчиняясь велениям здраваго смысла или из робости, оставались на полпути. Других страсть или логика довели до конечной цели. В первом сражении неприятель теряет свои аванпосты и пограничныя укрепления. Это армия философов одерживает верх под предводительством Вольтера. Чтобы уничтожить наследственный предразсудок, против него выдвигают новые, царство которых также обширно и авторитет которых не менее общепризнан. Монтескье разсматривает Францию с точки зрения Персиянина, à Вольтер, вернувшись из Англии описывает англичан—неизвестную породу людей. На глазах господствующей религии и господствующей догмы, вскрываются с явной или скрытой иронией религии и догмы различных христианских сект—англиканцев, квакеров, пресвитериан, социнианцев, древних или отдаленных народов: Греков, Римлян, Египтян, Магометан, Островитян, поклонников Брамы, Китайцев, простых идолопоклонников. Перед лицом положительнаго закона и установившейся практики, с явной целью выставляют другия конституция и другие нравы, деспотизм, ограниченную монархию, республику, здесь церковь подчиненную государству, там церковь отделенную от государств, в одной стране касты, в другой многоженство; во всех странах, во всех столетиях разнообразие, противоречие, антагонизм основных нравов, которые каждый у себя, все одинаково освящены традицией и вполне законно образуют общественное право. С этой минуты очарование исчезло. Древния учреждения теряют значение божественных; они превращаются в творения рук человеческих, в плод времени и места, родившияся из целесообразности и на основании договора. Скептицизм проникает через все бреши. По отношению в христианству он немедленно переходит в чистую вражду, в долгую и яростную полемику, так как под именем государственной религии, оно занимает господствующее положение, давит свободную мысль, приказывает сжигать книги, ссылает, сажает в тюрьмы, или преследует авторов, и повсюду является естественным и оффициальным врагом. Кроме того, как религия по имени аскетическая, она не только осуждает веселые и распущенные нравы, к которым новая философия относится терпимо, но также и естественныя наклонности, которыя защищает философия и обещание земного счастья, в блестящем виде выставляемое ею перед глазами всего общества. Так сердце и разум дружно ополчаются против него. С текстами в руках Вольтер преследует его на протяжении всей его истории, начиная с первых библейских разсказов до последних булл, с неумолимой злобой и жаром, как критик, как историк, логик, моралист, он проверяет источники, сравнивает свидетельския показания, как дятел вклевывается во все смешное, во все те слабыя места, где взбунтовавшийся инстинкт ломится через стены своей мистической темницы, во все те сомнительныя места, где позднейшия надстройки изменили архитектору первоначальнаго здания. Но он уважает фундамент здания и в этом отношении величайшие писатели века, следуют его примеру. Под положительными религиями, которыя ложны, лежит естественная религия—истинная. Она подлинный и простой текст, с котораго другия,—извращенный и дополнительный перевод. Снимите все позднейшия противоречивыя добавления; тогда остается оригинал и этот экстракт, на котором совпадают все списки—деизм. То же самое по отношению к гражданским и политическим законам. Во Франции, где столько учреждений пережили свою полезность, где привилегии не оправдываются уже больше службой, где права переродились в злоупотребления, какая это безсвязная архитектура!—Вроде древней готической постройки! Как плохо отстроено это здание для современнаго народа! Какая польза в едином, целом государстве от всех этих феодальных перегородок, разделяющих ордена, цехи, провинции? Архиепископ-сюзерен полпровинции, монашеский орден, владелец двенадцати тысяч крепостных, салонный аббат получаюший хороший доход от монастыря, котораго он никогда не видел, дворянин щедро оплачиваемый для того, чтобы вертеться в прихожих, судья, покупающий право быть судьей, полковник, бросивший училище, чтобы принять в командование свой наследственный полк, парижский негоциант, нанявший на год дом в Франш-Контэ, теряющий только из-за этого поступка права собственности и личныя, какие все это живые парадоксы! и во всей Европе есть подобные им. Самое лучшее, что можно сказать „о просвещенном государстве“, это то что его законы, нравы и практика, составляются наполовину из злоупотреблений, а на половину из терпимых обычаев“. Но под этими положительными законодательствами, которыя все друг другу противоречат и из которых каждое противоречив самому себе, есть естественное право, подстилающее законодательство, применяемое в обычаях, написанное в сердцах. „Покажите мне страну, где считалось честным отнять у меня плоды моего труда, нарушать обещание, лгать с целью принести вред, клеветать, убивать, отравлять, быть неблагодарным к своему благодетелю, бить отца или мать, предлагающих вам пищу“. Во всей вселенной одинаковые взгляды на то, что справедливо и что несправедливо“, и в самом худшем обществе сила всегда становится до известной степени в подчинение праву, точно также, как даже самая худшая религия, выставляя нелепую догму, предполагает существование высшаго творца.—Таким образом религии и общества, разложенныя изследованием оставляют на дне реторты одни остаток истины, другия остаток справедливости, незначительный, но ценный остаток, нечто вроде слитка золота, сохраненнаго преданием, очищеннаго разумом, который освободившись мало-по-малу от примесей, отделанный и универсальный, один должен служить материалом, составляющим религию и все нити общества.

V.

Вот тут то и начинается второй философский поход. Он производится двумя армиями: первая состоит из энциклопедистов; одни из них, как д’Аламбер, другие—наполовину пантеисты, как Дидро и Ламарк, на половину решительные атеисты, как Гольбах, Ла Метри, Гельвеций позже Кондорсе, Лаланд и Вольней. Все, совершенно не сходные и независимые одни от других, согласны в одном,—что традиция—враг. Результат продолжительной войны всегда таков: затягиваясь, она ожесточается; каждая из сторон стремится захватить у противника все, отнять у него всякую возможность к отступлению, вытеснить его из всех его позиций. Никто не хотел допустить, что разум и традиция могут одновременно и в согласии друг с другом защищать одно и то же укрепление: при появлении перваго вторая должна удалиться;—отныне предразсудок противопоставляется предразсудку.

В самом деле патриарх Вольтер не хочет изменить своему Богу мести и возмездия. Простим ему этот остаток суеверий в память его великих заслуг; но разберем, что такое для человека призрак, на который он смотрит глазами ребенка. Наш ум воспринимает его при помощи веры, а вера всегда подозрительна. Она создана невежеством, страхом, воображением, способностями обманчивыми. Вначале она была только фетишем дикаря; тщетно мы ее возвышали и возвеличивали, всегда в ней проглядывает ея происхождение; ея история есть история наследственнаго сновидения, которое, родившись в неразумном и неразвитом мозгу, продолжалось из поколения в поколение и существует еще в культурном и здоровом мозгу.

Вольтер хочет, чтобы эта греза была действительностью, так как иначе он не смог бы объяснить прекраснаго устройства мира и так как часы предполагают существование часовщика.

Но сперва надо было доказать, что мир есть часы и поискать объяснения его устройства,—несовершеннаго, каким оно представляется,— в предположении более простом и более согласном с опытом, т. е. в предположении о вечной материи, в которой движение также вечно. Подвижныя и движущияся частицы, различные виды которых находятся в различных состояниях равновесия, это минералы, вещество неодушевленное мрамор, известь, воздух, вода, уголь. Их я превращаю в почву, и в ней я сею горох, бобы, капусту. Растения питаются почвой, а „я питаюсь растениями“. При каждом моем обеде, во мне, через меня, не живая материя делается живой; „я превращаю ее в мясо, оживляю, делаю чувствительной“. Чувствительность в ней была скрытой, неполной; она заканчивается, делается явной. Организация есть причина, жизнь и ощущение—следствия; мне нет нужды в духовной монаде, чтобы объяснить следствия, так как я владею причиной. „ Посмотрите на это яйцо,— это оно опрокинуло все теологическия школы и все храмы на земле. Что такое яйцо? Нечувствительная масса, пока не введено в него семя. А после того, как семя в него введено? Что оно еще? Нечувствительная масса, инертная жидкость“. Придайте ему теплоты, подержите его в печи, предоставьте его себе самому: вы получите цыпленка, т. е. „чувствительность, жизнь, память, сознание, страсти, мысль“. То, что вы называете душой, есть нервный центр, где кончаются все чувствительныя волокна. Колебания, которыя они ему передают, производят в нем ощущения. Пробужденное или возрожденное ощущение есть воспоминание. Ощущения, воспоминания, представления и образуют все наши идеи. Таким образом, не ум организует материю, а материя, организуясь, производит ум. Итак, поместим ум туда, где он есть: в организованное тело; не будем отрывать его от его подставки, чтобы усадить его на небеса, на воображаемый трон;—ибо этот непрошенный гость, однажды введенный в наш разум, кончает тем, что разстраивает естественную игру наших чувств и, как чудовищный паразит, влечет к себе все наше существо [25]).

Первое благо здороваго человека состоит в том, чтобы освободиться, избавиться от всяких суеверий, всякаго страха перед „невидимой силой“. Только тогда он может установить основы нравственности, разгадать „естественный закон“.

Так как небеса пусты, то нам нет никакой необходимости ждать распоряжений оттуда, сверху. Посмотрим вниз, на землю. Разсмотрим человека самого по себе, каким он представляется глазам натуралиста: т. е. организованным точным, чувствительным животным, со своими нуждами, своими аппетитами и своими инстинктами. Они не только ненарушимы, но еще и законны. Откроем темницу, куда их запирает предразсудок, дадим им простор, вольный воздух, чтобы они развернулись со всей своей силой, и все будет хорошо^26).

По Дидро вечное супружество обман. Это „тирания мужчины, который обладание женщиной превратил во владение“. Стыдливость, как и одежда, изобретение и условность. Счастье и чистые нравы имеются только в тех странах, где законы диктует инстинкт, в Отаити, например, где брак длится один месяц, часто один день, иногда—четверть часа, где сходятся и расходятся по желанию, где из гостеприимства, вечером предлагают гостю свою жену и дочерей, где сын ради приличия женится на матери, где союз полов есть религиозное торжество, которое, отправляется публично. и человек логики, будучи последовательным до конца, кончает пятью или шестью страницами, от которых волосы могут встать дыбом“[27]), признавая сам, что его доктрина „не хороша для проповеди детям и высоким особам“. Тем не менее, у Дидро к этим парадоксам имеются поправки. Когда он рисует современные нравы, он моралист, он не только знает все струны человеческой души, но указывает каждой ея место. Он любит красивые и чистые звуки, он полон энтузиазма для благородной гармонии, в нем столько же чувства, сколько и гения^27). Более того, когда дело идет о разъяснении первоначальных импульсов, он вставляет, рядом с самолюбием, независимое и почетное место, для сострадания, симпатии, доброжелательности, „ благотворительности“, для всех благородных движений сердца, которое отдается, жертвует собой безотчетно и безвозвратно. Но рядом с ним есть и другие авторы, холодные и ограниченные, по математическому методу идеологов^28) конструирующие основы нравственности на манер Гоббса. Им нужно только одну движущую силу, простую и осязаемую, совсем грубую, почти механическую, исключительно физиологическую естественную склонность, которая велит животному избегать страдания и искать удовольствия. „Страдание и удовольствие, —говорит Гельвеций,—суть единственныя пружины нравственнаго мира, а чувство любви к самому себе есть единственное основание, на котором можно установить фундамент утилитарной морали. Какой другой мотив, кроме личной выгоды, мог бы заставить человека решиться на благородные поступки. Для него так же невозможно любить добро для добра, как зло для зла^29).

„Принципы естественнаго закона, [30] говорят ученики, сводятся к единственному основному принципу,—сохранению самого себя“. „Сохранить себя, добыть счастия“—вот инстинкт, право и обязанность.

„О вы [31]), говорит природа, которые, при помощи импульса, даннаго мной, стремитесь к счастью в каждый момент вашего существования, не противьтесь моему самодержавному закону, работайте для своего благополучия, наслаждайтесь без боязни, будьте счастливы. Но, чтобы быть счастливым, способствуйте счастию других; если вы хотите, чтобы они были полезны вам, будьте полезны им, ваша выгода, верно понятая, повелевает вам служит им. Во всю свою жизнь, „с рождения до смерти каждый человек нуждается в других людях. „Живите же для них, чтобы они жили для вас“.

„Будьте добры, так как доброта соединяет все сердца; будьте нежны, потому что нежность привлекает сочувствие; будьте скромны, так как гордость бунтует людей, много о себе мнящих... Будьте гражданами, потому что отечество необходимо для вашей безопасности и вашего благосостояния. Защищайте вашу страну, ибо это она заключает в себе ваше достояние и делает вас счастливыми“. Таким образом, добродетель есть только дальновидный эгоизм, человек не имеет иного повода делать добро, кроме страха сделать зло, и, когда он жертвует собой,

то это для своей выгоды. Можно идти быстро и зайти далеко по этой наклонной плоскости. Коль скоро для каждаго есть единственное правило быть счастливым, каждый хочет стать им в одну минуту, всякий по своему; стадо распущенных аппетитов бросается вперед и сначала опрокидывает все преграды; тем более, что ему всегда доказывали, что все преграды вредны, придуманы хитрыми и злобными пастухами, чтобы лучше доить и стричь стадо.

„Состояние общества есть состояние войны государя против всех и каждаго из членов общества против остальных [32]).

Мы видим по всему лицу земли лишь несправедливых властителей, неспособных, разслабленных роскошью, испорченных лестью, развращенных распущенностью и безнаказанностью, лишенных талантов, морали и добродетели... Человек зол не сам по себе, а потому, что его сделали таким“. „Хотите ли вы [33]) знать краткую историю почти всех наших несчастий? Вот она: жил естественный человек, откуда то привели к нему культурнаго человека, и он поднял в пещере гражданскую войну, которая длится целую жизнь... Если вы разсчитываете стать тираном естественнаго человека, отравите его прежде всего моралью, противной природе, создайте ему путы всякаго рода, затрудняйте его движения тысячью препятствий, свяжите его призраками, которые могут его устрашить... Если вы хотите сделать его счастливым и свободным, не вмешивайтесь в его дела... и будьте всегда убеждены, что не для вас, а для себя самих эти мудрые законодатели сделали вас такими неестественными, какими вы являетесь теперь. В этом я ссылаюсь на все установления, политическия, гражданския и религиозныя; изучите их глубже, и я очень ошибаюсь, если вы не увидите род человеческий, сгибающийся из века в век под ярмом, которое позволила себе положить на него горсточка плутов. Не верьте тому, кто хочет ввести порядок; приказывать, это всегда значит делать себя господином других, принуждая их. Слишком много принуждений! Страсти сильны и если стадо, наконец, захочет есть вволю, его первой заботой будет смять своими деревянными башмаками украшенных митрами и коронами вождей, поставивших его в загородки, чтобы лучше эксплуотировать.

VI.

Возвращение к природе, это, так сказать, упразднение общества: таков боевой клич всего батальона энциклопедистов. Тот же самый клич поднимается с другой стороны, со стороны батальона Руссо и социалистов, который в свою очередь стремится штурмовать установленный порядок. Подкоп, который он ведет под укрепления последняго, кажется более узким, но оттого лишь еще более действительным, а разрушительное орудие, которым он пользуется, есть та же новая идея о человеческой природе. Руссо пришел к ней помощью изучения своего собственнаго сердца: человек странный, возвышенный, носивший, однако, в себе с детства зародыш безумия, к концу жизни совершенно сошедший с ума; ум дивный и плохо уравновешенный, в котором ощущения, эмоции и образы были слишком сильны: в одно и то же время слепой и прозорливый; истинный поэт, но поэт больной, вместо предметов видевший свои мечты, живший как в романе и умерший в кошмаре, созданном им же самим, неспособный обуздывать себя [34]) и владеть собою, принимающий свои решения за поступки, пожелания за решения, а роль, которую он на себя брал, за характер, в наличность котораго у себя он верил; во всём несходный с обычаями света, упорствующий, оскорбляющийся, пачкающийся во всей грязи, встречающейся на его пути, совершающий странные поступки, гадости и преступления и, несмотря на это, сохраняющий до конца нежную и глубокую чувствительность, гуманность, мягкость, дар слёз, способность любить, страсть к справедливости, религиозное чувство, энтузиазм, подобно живым корням, в которых всегда бродит благородный сок, тогда как ствол и ветви слабеют, обезображиваются или вянут от суровости воздуха. Как объяснить такой контраст? Как Руссо объясняет его сам? Критик, психолог увидел бы тут только исключительный случай, следствие необыкновенной и разстроенной структуры ума, подобной Гамлету, Шаттерану, Рене, Вертеру, годной для поэзии, негодной для жизни. Руссо обобщает: будучи занят собой до мании, не видя в мире ничего кроме одного себя, он воображает человека по своему подобию и „описывает его таким, каким считает себя“. Сверх того, самолюбие играет тут большую роль: очень приятно быть типом человека. Статуя, когда ее поднимают, получает от этого гораздо более значения. Возвышаешься сам в своих глазах, когда, исповедуясь, веришь, что исповедуешь весь род людской.

Руссо созывает поколение трубным голосом последняго суда и смело является там перед глазами людей и верховнаго судьи: пусть кто-нибудь скажет, если он смеет: „я поступал лучше чем этот человек“ [35]). Все нечистыя сделки, которыя он заключал, приходили извне. Его пороки и низости надо приписать обстоятельствам: „Если бы я попал в руки лучшаго учителя... я-был бы добрым христианином, хорошим отцом семейства, добрым другом, хорошим работником, хорошим человеком вообще“. Таким образом, во всем виновато общество. А человек, по природе вообще хорош. „Его первыя движения всегда справедливы. Основной принцип всей нравственности, который я обсуждал в моих сочинениях, тот, что человек—существо, по природе доброе, любящее справедливость и порядок... Emile в особенности есть лишь трактат о природной доброте человека, предназначенный к тому, чтоб показать, каким образом порок и ошибка, чуждые его строению, прививаются ему извне и нечувствительно изменяют его. Природа создала человека счастливым и добрым, общество его развращает и делает несчастным [36]). Очистите его мысленно от его искусственных привычек, от его добавочных нужд, от его ложных предразсудков, избирайте системы, прислушивайтесь к внутреннему чувству, позвольте святому инстинкту и сознанию руководить вами и вы обретете первобытнаго Адама, похожаго на статую, которая, упавши в болото, надолго исчезла под корой плесени и тины, но, будучи освобождена из своего грязнаго футляра, сможет снова взойти на пьедестал во всем совершенстве форм и во всей непорочности своей белизны. Вокруг этой центральной идеи строится доктрина спиритуалистов. Столь благородное существо не может быть простой совокупностью органов; в нем есть кое-что еще кроме материи; впечатления, которыя он получает от внешних чувств, вовсе не составляют его всего. „Я не только чувствительное и страдательное существо [37]), но существо деятельное и разумное и, что бы там ни говорила философия, я осмеливаюсь претендовать на честь мыслить^36. Больше того, это мыслительное начало, по крайней мере, в человеке—есть начало высшаго порядка. „Пусть мне покажут другое животное на земле, которое умеет произвести огонь и восхищаться солнцем. Как! я могу наблюдать, познавать существа и их взаимныя отношения, я могу чувствовать, что такое порядок, красота, добродетель; я могу созерцать вселенную, возноситься к деснице, которая ею управляет; я могу любить добро, творить его, и уподоблю себя животным! Человек свободен, он волен в выборе своих поступков, следовательно, он творец своих действий и, значит, есть первопричина, „нематериальная субстанция“, отличная от тела, душа, которую теснит тело и которая может его пережить. Голосом этой безсмертной души, заложенной в тело, является сознание „сознание! божественный инстинкт, безсмертный и небесный голос, уверенный руководитель существа невежественнаго и ограниченнаго, но разумнаго и свободнаго, непогрешимый судья добра и зла, уподобляющий человека Богу, это в тебе превосходство его природы!“—Рядом с самолюбием, при помощи котораго мы подчиняем себе, все есть любовь к порядку, при помощи которой сами мы подчиняемся всему. Рядом с эгоизмом, который заставляет человека стремиться к счастию даже в ущерб другим, есть симпатия, при помощи которой оно ищет счастия для других, даже в ущерб себе. Одно личное наслаждение его не удовлетворяет: ему нужно еще спокойствие совести и откровенность. Вот человек, каким создал и хотел создать его Бог. Нет ни малейшаго недостатка в его строении. Более низменныя части служат тому же, чему и возвышенныя: все необходимо, пропорционально, на своем месте, не только сердце, совесть, разум и способности, которыми мы превосходим скотов, но и наклонности, общия нам с животными, инстинкт самосохранения и самозащиты, потребность физическом движении, половое влечение и прочие примитивные импульсы, такие, какими их констатируют у ребенка, у дикаря, у человека некультурнаго! Ни один из них, взятый сам по себе, не порочен, не пагубен. Ни один не силен через-чур, даже любовь к самому себе. Ни один не разыгрывается не вовремя. Если мы не вмешаемся, не наложим на них стеснений, если мы позволим каждому из их жизненных источников течь по своей наклоннности, если мы не заключим их в темницу своих обычаев, искусственных и грязных, мы никогда не увидим их пенящимися и помутившимися. Мы поражаемся их грязью и опустошительностью; мы забываем, что по своему происхождению они безобидны и чисты. Ошибка в нас, в общественных перегородках, в зараженных и суровых каналах, по которым мы их направляем, обезображиваем, засталяем застаиваться или кипеть. „Это сами ваши правительства причиняют вам те бедствия, исцеления которых вы ждете от них же... Железные скипетры! безумные законы! Вас должны мы упрекать в том, что не имели возможности выполнить наших обязанностей на земле! Снимите эти плотины, создания тирании и рутины; освобожденная природа тотчас же снова пойдет своим настоящим и нормальным ходом и человек, безо всяких усилий, снова увидит себя не только счастливым, но и добродетельным.

С этого пункта начинается атака; и нет другого, где бы она проникала дальше, или где велась бы с такою страстной враждой. До сих пор выставляли господствующия учреждения стеснительными и ненужными, теперь же их обвиняют, кроме того, в том, что они несправедливы и испорчены. Возстали не только разум и аппетиты, возмутились также совесть и гордость, По Вольтеру и Монтескье все, на что я могу надеяться, это— немножко поменьше бедствий. По Дидро и Гольбаху я только на горизонте различаю блистающее Эльдорадо или покойную Цитеру. По Руссо мне рукой достать Эдем, где сразу же я обрету мое благородство, нераздельное от моего счастья. Я имею на него право; природа и провидение призывают меня туда, это-мое наследие. Только самовластное учреждение отстраняет меня от него и создает не только мои пороки, но также и мои несчастия.

С каким же гневом и жаром брошусь я на обветшалую преграду! Можно догадаться, что новая доктрина отличается пылким тоном, угрюмым стилем, мрачным красноречием. Тут дело идет уже не о шутках и забавах. Все сплошь серьезно. Здесь звучит негодование, и мощный голос, возвышаясь, проникает за салоны, достигает страдающей и простой толпы, к которой еще никто не обращался, глухая злоба, которая в первый раз встречает истолкователя и разрушительные инстинкты которой скоро придут в движение в ответ на зов своего глашатая. Rousseau вышел из народа, а не из общества; В салоне он стесняется *) , не умеет говорить, быть любезным. Красивыя слова у него появляются уже после, на лестнице; он молчит с мрачным видом или говорит нелепости и избавляется от неловкости только грубой выходкой или педантической сентенцией. Элегантность его раздражает, роскошь стесняет, вежливость кажется ему ложью, беседа— болтовней, хороший тон—кривлянием, веселость—условностью, ум—выставкой, наука—шарлатанством, философия—жеманством, обычаи,—застоем. Здесь все искусственно, лживо и нездорово, начиная с румян, туалетов и красоты женщин и кончая воздухом аппартаментов, приправами обеда, чувствами и удовольствиями, литературой и музыкой, управлением и религией.

Эта цивилизация, которая апплодирует только кривлянью раздраженных и раболепных обезьян, подражающих друг другу и развращающих друг друга, чтобы дойти утонченностью до недовольста и скуки. Таким образом, человеческая культура дурна сама по себе, и плоды, которыя она порождает, это—злокачественные наросты и яды. На что годны науки,—неуверенныя, безполезныя, оне только пастбище для диспутантов и праздношатающихся.

Кто стал бы проводить жизнь за безплодными созерцаниями, если бы каждый, слушаясь только обязанностей человека и потребностей природы, имел время единственно для отечества, для несчастных и для своих друзей.

На что годны изящныя искусства. Они только публичная лесть господствующим страстям.

„Чем комедия более совершенна и приятна, тем пагубнее ея эффект“, и театр, даже у Мольера,—школа порчи нравов,

*) Confessions. Руссо. „Я не понимаю как можно говорить в обществе. Я торопливо бормочу отдельныя слова безо всякой мысли и очень счастлив, если оне не имеют никакого значения.—Я любил бы общество, как и всякий другой, если бы не был уверен, что я там показываю себя не только в невыгодном свете, но совсем иным человеком, чем на самом деле“, „так как оно побуждает вероломных людей наказывать под видом глупости непорочность честных людей“. Трагедия, которую называют нравственной, растрачивает в лживых излияниях то немногое из добродетели, что у нас еще осталось. „Когда человек начинает восхищаться в баснях прекрасными поступками, чего еще требовать от него? Не расквитался ли он с добродетелью той данью почтения, которую он отдает ей? Чего хотят от него еще более? Чтобы он сам практиковался в ней? Он не обязан играть роли—он не комедиант“.— Науки, изящныя искусства, искусства служащия роскоши, философия, литература, все это хорошо только для изнеживания и развлечения духа; все это служит только толпе блестящих и шумливых насекомых, которыя жужжат на вершине общества и высасывают из народа весь сок. Действительная наука, единственная и необходимая, это наука о наших обязанностях, и одного внутренняго чувства, без всяких тонкостей и изучений, достаточно, чтоб объяснить ее нам. Из искусств терпимы только те, которыя, удовлетворяя нашим насущным потребностям, дают нам хлеб, чтоб питать нас, крышу, чтоб приютить нас одежду, чтоб прикрыть нас, оружие, чтоб защищать нас. Что касается жизни—единственно здоровая та, которую проводят в полях, без изысканности, без шума, в кругу семьи, в занятиях культурой продуктов, которые производит земля, между соседями, в которым относишься, как к равным, и слугами, с которыми обходишься, как с друзьями. Из классов - единственный достойный уважения,—это класс людей трудящихся, преимущественно же работающих руками: ремесленников, земледельцев, единственных истинно-полезных, единственных, которые, приближаясь по условиям своего существования в естественному состоянию сохраняют, под грубой оболочкой жар, доброту и прямоту первобытных инстинктов. Назовите же настоящим именем эту элегантность, эту роскошь, эту учтивость, эту деликатность литературы, это философское безстыдство, которыми предразсудок восхищается, как цветом человеческой жизни. Они только плесень. Равно оцените по действительной стоимости стаю, которая всем этим питается, я хочу сказать— незанятую аристократию, весь так называемый „свет привилегированных, которые командуют и представительствуют, бездельников салонов, которые болтают, наслаждаются и считают себя цветом человечества; они—только паразиты его. Паразиты и плесень, одно притягивает другое, и дерево примется хорошо только тогда, когда мы освободим его от обоих.

Если цивилизация дурна, общество еще хуже, ибо оно может возникнуть, только уничтожив первобытное равенство, и два его основных института: собственность и управление — суть узурпации. „Первый, кто, огородив кусок земли, осмелился сказать:—„это мое“, и нашел людей, достаточно простодушных, чтоб ему поверить, был истинный основатель гражданскаго общества. От скольких преступлений, войн, убийств, от скольких несчастий и ужасов избавил бы род людской тот, который бы крикнул подобным себе, вырывая колья и засыпая ров: „Берегитесь слушать этого обманщика, вы погибли, если забудете, что продукты принадлежат всем, а земля—никому!“.

Первое обращение в собственность было воровством, в котором индивидум украл у общества часть общественных имуществ. Ничто не может служить оправданием его посягательства,—ни его трудолюбие, ни его труды, ни стоимость, которую он прибавил к почве. Он может говорить: „Я построил эту стену, а этот кусок земли заработал своим трудом“. Кто позволил тебе провести межу, можно было бы ответить ему,—и на каком основании претендуешь ты расплачиваться работой, которую никто на тебя не налагал. Разве ты не знаешь, что множество твоих братьев погибает или страдает, нуждаясь в том, что ты имеешь с избытком и что тебе нужно было ясное и единодушное согласие всего рода людского, чтоб сделать тебя собственником всего того, что превышает самое необходимое для поддержания существования.

В этой теории заметен личный оттенок—злоба беднаго ожесточеннаго плебея, который, вступив в свет, нашел все места занятыми и не сумел достать себе ни одного; плебея, который отмечает в своей исповеди день, после котораго он перестал голодать, который, за неимением лучшаго, живет со служанкой и помещает своих пятерых детей в воспитательный дом, который поочередно—лакей, приказчик, богема, учитель, паяц, постоянно настороже и не зная за что ухватиться, чтоб поддержать свою независимость, возмущенный контрастами между обстоятельствами, от которых он претерпевал, и душой, которую он чувствовал в себе, и хранящий в глубине своего сердца старинную горечь „против богатых и счастливых мира сего, как будто они были таковыми на его счет и как будто их ложное счастье было узурпацией его счастья!“ Собственность несправедлива не только по своему происхождению, но еще и потому, что она притягивает на свою сторону власть, и ея вред разростается как язва, благодаря пристрастию закона, „все общественныя преимущества не являются ли уделом сильных и богатых? Не ими ли одними заняты все доходныя должности? И не к их ли услугам вся общественная власть? Если уважаемый человек обкрадывает своих кредиторов или совершает другия мошенничества, не уверен ли он в своей безнаказанности. Палочные удары, которые он расточает, жестокости, которыя он совершает, злодейства и убийства, в которых он виновен, не заминаются ли все эти дела так, что к концу шести месяцев о них никто не спрашивает?—Если же этого человека обворуют, то вся полиция тотчас приходит, в движение, и горе тому кого он подозревает! Проходит ли он по опасному месту, его сопровождает конвой. Если сломается ось его носилок, все летит к нему на помощь. Раздается ли шум за дверью, он говорит слово и все замолкает. Безпокоит ли его толпа, он делает знак и все уступают ему дорогу. Если на встречу ему попадется извозчик, то его челядь готова убить его. И скорее пятьдесят пешеходов будут раздавлены, чем хотя немножко опоздает этот бездельник в экипаже. Все это почтение не стоит ему ни гроша, оно право богатаго, а не цена за богатства. Сколь отличную от всего этого картину представляет бедняк! Чем более ему следует, тем скорее общество ему отказывает. Для него закрыты все двери даже тогда, когда он имеет право заставить их раскрыться, и самой маленькой справедливости он добьется с большим трудом, чем другой милости. Вот когда дело идет о барщине или наборе войск, ему отдают предпочтение. и он несет всегда, кроме своих повинностей, еще и те, которых его богатый сосед, благодаря своему значению, может избегнуть. При каждом несчастий, которое с ним случается, все удаляются от него. Опрокинься его бедная телега,—я его почту счастливым, если проезжая, он избежит оскорблений со стороны распущенной дворни молодого герцога. Одним словом, всякая добровольная помощь избегает его в нужде преимущественно потому, что ему нечем заплатить за нее. Но я сочту его погибшим, если у него, к несчастию, есть честная душа, милая дочь и богатый сосед.

Резюмируем в четырех словах общественный договор двух сословий: „ты нуждаешься во мне потому, что я богат, а ты беден. Условимся же: я позволяю тебе иметь честь служить мне с условием, что за труд отдавать тебе приказания, который я принимаю на себя, ты мне отдашь все то немногое, что у тебя осталось“. Таким представляется нам дух, цель и следствия политическаго общества.

По происхождению своему, общество было несправедливым договором, который, будучи заключен между ловким богатым и обманутым слабым, по Руссо, „прибавил новыя путы слабому и новыя силы богатому и, под именем законной собственности, освятил несправедливое присвоение земли“. В настоящее время это— договор еще более несправедливый. „Благодаря ему, ребенок может приказать старику, идиот предводительствует умными людьми, горсточка людей утопает в излишествах, тогда как голодному большинству не хватает самаго необходимаго“.

Неравенству, по самой его природе, свойственно возрастать, вот почему власть одних увеличивается одновременно с зависимостью других до тех пор, пока наконец, оба состояния не дойдут до своей крайности, когда наследственное и вечное подданство народа, как и наследственный и вечный деспотизм короля начинают казаться божественным правом. Вот настоящее положение вещей и если оно меняется, то - к худшему^38). „Ибо все занятие королей“ или тех, на кого они возлагают свои функции, состоит в том, чтобы распространять свое господство во вне и делать его более абсолютным внутри. Если они ссылаются на другую цель, это только отговорка

Слова „общественное благо, счастье подданных, слава нации”, так неловко употребляемыя в публичных указах, возвещают только вредные порядки и народ стонет уже авансом, когда его господа начинают говорить ему о своих отеческих заботах.—Но дойдя до такого рокового состояния, „правительственный договор расторгается; деспот является господином лишь тогда, когда он наиболее силен, а как только есть возможность его изгнать, ему не стоит и противиться силе“. Ибо право получается только договором, а ни права, ни договора не может быть между рабом и господином.

Чего бы ни касалось нижеследующая беседа: - отношения ли человека к человеку или человека к народу, она всегда одинаково безсмысленна: „Я заключаю с тобой условие: весь убыток тебе, а барыш мне, и соблюдать его я буду, сколько мне угодно, а ты также — сколько мне угодно”. Пусть безумцы подписывают такие договоры; на то они и безумцы; они не в состоянии договориваться и их подпись не годится. Пусть побежденные поверженные на землю и с мечом у груди, принимают эти условия, так как они действовали по принуждению, то их обещание—ничто. Пусть побежденные или безумцы, тысячу лет назад, связали договором все последующия поколения: если можно договариваться за ребенка, то нельзя—за совершеннолетняго, и когда ребенок достигает полнаго возраста, он принадлежит только самому себе. В конце концов вот мы—взрослые и нам нужно только совершить разумный поступок, сбавив цену притязаниям власти, которая величает себя законной. В ней есть сила—больше ничего. Но и „пистолет в руках разбойника—та же сила”. Скажите же по совести, неужели я должен отдать ему свой кошелок? Я подчиняюсь только силе, и возьму назад свой кошелек, как только буду в состоянии отнять у разбойника пистолет.

VII

Остановимся здесь; не стоит труда следовать за блудными сыновьями партии — Naigon’ом и Sylvan Маrechalом, Маbly и Моrelly, фанатиками, которые декретируют атеизм, как обязательную догму. Высший долг за социалистами, которые, чтоб подавить эгоизм, предлагают общность имуществ и основывают республику, в которой каждый человек, который захотел бы возстановить, „отвратительную собственность”, объявляется врагом человечества, третируется с „безумной яростью” и на всю жизнь заключается в темницу.—Достаточно проследить за главным корпусом армии и наиболее крупными осадами. При помощи разнородных машин и противоположных тактов, различныя аттаки достигли одной цели. Под самое основание всех учреждений сделав подкоп. Господствующая философия отняла весь авторитет у обычая, религии, государства. Признано, что традиция не только ложна сама по себе, но что она еще и губительна своими делами, что при помощи ошибки она создает несправедливость, а своей слепотой ведет человека к порабощению. и отныне она приговорена к смерти. „Уничтожим позор“ и его виновников. Она— зло для рода человеческаго, и когда зло будет подавлено, останется только добро. „Придет же тот момент, когда солнце будет сиять только свободным людям на земле, признающим своим господином только разум, где тираны и рабы, попы и их глупыя или лицемерныя орудия будут существовать только в истории и на театральной сцене; где ими будут заниматься лишь для - того, чтоб пожалеть их жертвы и обманутых ими, чтобы поддерживать в себе ужасом перед их насилиями полезную бдительность, для того, чтобы уметь распознать и раздавить под тяжестью разума первые зародыши суеверия и тирании, если бы они осмелились появиться. Царствие Божие наступит и водворит его только разум. Таким образом, мы будем обязаны только его спасительной власти основанием новаго и разрушением стараго строя.

ГЛАВА IV.

Строение будущаго общества.—I. Математический метод.—Общественный договор.—Независимость и равенство договаривающихся.—Все будут равны перед законом и каждый будет иметь свою часть во власти.—II. Первые выводы.—Применение этой теории легко.—Причины уверенности и убеждения, что человек по существу разумен и добр.—III. Неудовлетворительность и непрочность человеческаго разума. — Неудовлетворительность и недостаток разума в человечестве.—Подчиненное положение разума в поведении человека.—Грубыя и опасныя способности.—Природа и польза правительств.—По новой теории.—По новой теории правительство делается невозможным.—IV. Следующие выводы.—По новой теории государство становится деспотом. — Предтечи этой теории. — Административная централизация.—Утопия экономистов.—Ни одно из старых прав непригодно.—Ни одна внегосударственная ассоциация не может быть терпима. -Полное отчуждение индивида обществу.—Права государства на собственность, воспитание и религию.—Государство—Спартанский монастырь.—Полный триумф и последние эксцессы классической мысли.—Каким образом она становится мономанией.—Почему ея творение нежизнеспособно...

I

Разсмотрите же общество, каким оно представлялось в то время нашим кабинетным законодателям и припомните, что оно представлялось в таком же виде законодателям национальнаго собрания. На их взгляд решительный момент наступил [39]). Отныне будут две истории: одна—прошедшаго, другая—будущаго. Прежде история человека, но разумнаго. Наконец должно начаться царство права. Из всего того, что прошлое основало и передало нам, нет ничего законнаго. Кроме того, естественный человек переделан в искусственнаго, духовнаго или светскаго, благороднаго или простого, короля или подданнаго, собственника или пролетария, невежественнаго или ученаго, крестьянина или горожанина, раба или господина,—все виды искусственности, которых не стоит и пересчитывать, так как происхождение их связано с насилием и обманом.

Снимем с человека прибавленныя к нему одежды, возьмем его самого но себе, одинаковаго во всех состояниях, во всех положениях, во всех странах, во все времена, и поищем того вида сообщества, который для него удобнее. Таким образом задача дана, решение последует. Сообразно с привычками классическаго духа и правилами господствующей идеологии, конструируем политику по способу математики [40]).

Выделяют одно простое данное, очень общее, очень понятное, для разсмотрения, очень несложное, которое самый невнимательный и самый невежественный ученик мог бы легко схватить. Отбросьте все различия, которыя отделяют одного человека от других. Оставьте только часть общаго ему с другими. Этот остаток есть человек вообще, другими словами, „чувствительное и разумное животное, которое, как таковое, избегает страдания, ищет наслаждения и, следовательно, стремится к счастью, к устойчивому положению, в котором испытывают более удовольствия, чем страдания“, или еще „это чувствительное животное, способное разсуждать и приобретать нравственныя идеи“[41]).

Каждый может найти это понятие в собственном опыте и сразу проверить его сам. Такова общественная единица. Соединим их несколько: тысячу, сто тысяч, миллион, двадцать шесть миллионов—и вот вам французский народ. Предположите людей двадцати одного года от роду без родителей, без прошлаго, без традиций, без обязательств, без отечества, которые, собравшись в первый раз, начинают сразу договариваться между собой. В этом состоянии, договариваясь все вместе, они все равны; так как, по решению, мы откинули все величины, внешния и ненужныя, которыми они различались между собой. Все свободны; ибо, по решению, мы уничтожили несправедливую зависимость, которую на них наложили грубая сила и наследственные предразсудки.—Но, будучи все равными, они не имеют никакого повода жаловать личныя преимущества скорее одному, чем другому. Таким образом, все будут равны перед законом, ни у одного лица, семейства или класса не будет привиллегий; никто не может провозглашать прав, которыя могут сделаться личными, никто не должен нести повинности, из которых исключен другой; с другой стороны, так как все свободны, каждый входит со своей личной волей в союз воли, который устанавливает новое общество; надо, чтобы в общем решении каждый имел свою часть. Они договариваются только на этом условии.

Он будет почитать законы только потому, что участвовал в их составлении, и повиноваться судьям только потому, что участвовал в их избрании. В сущности, всем законным властям должно приобрести его согласие или его голос, и в самом скромном из граждан высшия общественныя власти обязаны признать своего повелителя. Никто не может ни отчуждать, ни терять своей части во власти. Она неотделима от лица, и когда он передает ее в пользование, он сохраняет на нее право собственности. Свобода, равенство, верховенство народа—вот в чем заключаются первые параграфы общественнаго договора. Они строго выведены из первоначальнаго определения; из них будут выведены не менее строго другия права гражданина: знаменитыя слова конституции, политические или гражданские законы, короче говоря, форма и дух новаго государства,

II.

Отсюда два вывода. Во-первых, общество, построенное таким образом, есть единственно справедливое; ибо, в противоположность всем другим, является не созданием слепо подчиненной традиции, а договором, заключенным между равными, договором, разсмотренным при всестороннем освещении и обдуманном с полной свободой [42]).

Состоя из доказанных теорем, общественный договор обладает авторитетностью геометрии; вот почему он, как и геометрия, одинаково ценен во все времена, во всех странах, для всех народов: он установлен самим правом. Каждый, кто ему препятствует, враг рода человеческаго: правительство, аристократия, церковь, кто бы он ни был—его надо убить. Возмущение против него есть только справедливая самозащита: когда мы освобождаемся из его рук, мы лишь отнимаем то, что несправедливо захвачено им и по закону принадлежит нам.

Во-вторых общественный кодекс, такой, каким его объявляют, должен, раз обнародованный, применяться без затемнений и не допуская сопротивлений, ибо он являет известный род нравственной геометрии, более простой, чем другая, приведенной к простым элементам, основанной на самом ясном и самом простом понятии, и ведущей кратчайшим путем к важным истинам. Чтобы понять и применить эти истины, нет нужды в предварительном изучении и глубоком размышлении: достаточно здраваго разсудка и здраваго смысла. Только предразсудок и личная выгода могут затемнить их очевидность; но для здоровой головы и справедливаго сердца не бывает недостатка в этой очевидности. Разъясните крестьянину или рабочему права человека и он тотчас же станет хорошим политиком. Заставьте передать детям катехизис гражданина, и при выходе из школы они так же хорошо будут знать свои права и обязанности, как четыре правила. После этого надежда расправляет свои мощныя крылья: все препятствия кажутся устраненными. Признается, что теория из самой себя и в силу самой себя порождает практику: достаточно людям декретировать и принять общественный договор, чтобы одним ударом приобресть способность понимать его и охоту исполнять его.

Удивительная уверенность, непонятная на первый взгляд, предполагающая в отношении человека представление, котораго мы уже не имеем. В самом деле, человека считали разумным и добрым по существу! Разумным, это значит способным отдавать предпочтение ясному принципу, следовать за течением отвлеченных разсуждений, понимать и принимать конечное заключение, чтобы из него извлечь самостоятельно, при случае, все разнообразные выводы, которые оно заключает; таков средний человек в глазах писателей того времени: это потому, что они судили о нем по самим себе. Для них человеческий разум,—это их разум, классический разум. Уже сто пятьдесят лет, как он царит в литературе, в философии, в науке, в поведении, в беседах, в силу традиции, привычки, хорошаго вкуса. Ничего другого не терпели, ничего другого не представляли; и если в этот тесный кружок удавалось проникнуть постороннему лицу, то лишь при условии употребления витиеватаго языка, который предписывается резонерствующим разумом всем его гостям: грекам, англичанам, варварам, крестьянам и дикарям, в такой же мере различным, в какой они отличаются от него самого. У Бюффона первый человек, разсказывая о первых часах своей жизни, анализирует свои ошущения, свои эмоции, свои мотивы так тонко, как бы это сделал сам Кондильяк. У Дидро—таитянин Оту, у бернардинца Сэн-Пьера—полудикарь из Индостана и крепостной из Иль-де-Франса, у Руссо—деревенский викарий, садовник, фигляр,—оказываются говорунами и совершенными моралистами. У Мармонтеля, Флориана, во всей маленькой литературе, которая предшествовала или сопутствовала Великой Революции, в театре, трагическом или комическом, действующее лицо, кто бы оно ни было: некультурный крестьянин, татуированный варвар, обнаженный дикарь,—прежде всего обладает способностью изъясняться, разсуждать, следить с пониманием и вниманием за отвлеченным разговором, пускаться самостоятельно или по следам проводника, по прямолинейной дорожке общих понятий. Таким образом наблюдатели восемнадцатаго столетия видели только один разум повсюду; форма духа, настолько всеобъемлющая, не могла не казаться им естественной. Они подобны тем людям, которые, зная один язык и говоря на нем легко, не постигают того, что можно говорить на другом языке или что перед ними могут быть немые или глухие. Тем более, что теория укрепляла их в этом предразсудке. Согласно новейшей идеологии, всякий доступен для всякой истины. Если он не постигает ея, то вина падает исключительно на нас, плохо представивших ее. Он постигнет ее, если мы возьмем на себя труд довести его до нея. Ибо он так же, как и мы, обладает чувствами, а ощущения, воспроизведенныя, комбинированныя, запечатленныя представлениями, достаточны не только для того, чтобы образовать наши идеи, но и наши способности [43]).

Тесная и продолжительная связь прикрепляет к нашим понятиям самыя сложныя науки; от высшей ступеньки до низшей можно поставить лестницу, и если ученик задерживается на ней, то это потому, что мы оставили слишком большой промежуток между двумя ступеньками. Заполним этот промежуток и он поднимется до верхушки. К этой высшей идее о человеческих способностях присоединяется идея не менее возвышенная об его сердце.

Руссо заявил, что оно доброе, и высший свет устремился в эту веру со всеми увлечениями моды и всею сентиментальностью салонов. Существовало убеждение, что человек, в особенности человек из народа, по природе своей чувствителен, что его легко растрогать благодеяниями и вызвать его благодарность, что он делается нежным при малейшем знаке участия, что он способен ко всяким утонченностям.

,,Эстампы“ [44]) представляют в полуразвалившейся избушке двух детей—одного пяти лет, другого—трех лет, стоящих перед дряхлой бабушкой; один из них поддерживает ей голову, а другой подает пить. Отец и мать, которые входят, видят эту трогательную картину, и „эти добрые люди чувствуют себя настолько счастливыми, имея таких детей, что забывают о своей бедности“.—„О, мой отец^45)—восклицает молодой пиренейский пастух,—возьмите эту верную собаку, которая повинуется мне! „Эта иллюзия привлекала даже государственных людей. „Государь,— сказал Тюрго, представляя королю план политическаго воспитания, осмеливаюсь вам заметить, что через десять лет ваш народ будет неузнаваем и что просвещением, добрыми нравами, своим усердием в служении вам и родине, он станет выше всех народов. Дети, которым в настоящее время десять лет, окажутся тогда совершенно приготовленными для государства, любящими свою страну, не из страха, а по совести и разуму преданными власти, услужливыми для своих сограждан, привыкшими признавать и уважать правосудие“. В январе месяце 1789 года Неккер, которому де-Бойе указывал на неминуемую опасность и неотвратимыя посягательства со стороны третьяго сословия, „ответил холодно, подняв глаза к небу, что следует расчитывать на нравственныя качества людей“. — В сущности, когда хотели себе представить основание человеческаго общества, смутно рисовали полупастушескую, полутеатральную сцену, несколько похожую на ту, которую можно видеть на заглавном листе иллюстрированных книг по морали и политике. Люди, полуголые или одетые в шкуры зверей, собрались под большим дубом. Среди них поднимается почтенный старец и говорит „языком природы и разума“; он предлагает им соединиться и объясняет им, к чему их обязывает взаимная связь; он показывает им гармонию общественнаго и личнаго блага, и заканчивает, заставляя их понять красоты добродетели.

Все тотчас же испускают крики радости, обнимаются, теснятся к нему и выбирают его судьей; начинаются танцы под вязами и с этих пор счастие воцаряется на земле. Обращения национальнаго собрания к народу представляют речи в этом стиле. Втечение нескольких лет правительство говорит народу, как пастушку из Гесснера, умоляет крестьян не жечь замков, так как это причиняет страдание их доброму королю. Их убеждают, удивить его своими добродетелями, чтобы он скорее мог получить награду за свои. В разгар Жакерии мудрецы того времени воображали, что они живут в идиллической стране пастушков и пастушек и что звуком флейты они смогут вернуть опять туда горланящую стаю животнаго гнева и разнузданных аппетитов.

III.

Очень печально, засыпая в буколической стране, найти при пробуждении овец, превращенных в волков; а между тем, в случае революции, этого можно ожидать. То, что мы называем в человеке разумом, является не врожденным, первоначальным и стойким дарованием, а позднейшим приобретением и неустойчивым соединением. Достаточно малейших философских познаний, чтобы понять, что он являет состояние неустойчиваго равновесия, которое зависит от не менее неустойчиваго состояния мозга, нервов, крови и желудка. Возьмите голодных женщин и пьяных мужчин, соберите их вместе с тысячу, дайте им воспламениться их собственными криками, ожиданием, взаимным воздействием их возрастающаго возбуждения, — через несколько часов перед вами будет только ватага опасных безумцев; с 1789 года это слишком хорошо будут знать. Теперь обратитесь к психологии: самый несложный мыслительный процесс—восприятие, воспоминание, употребление имени, не больше как игра многосложной механики, общий и конечный результат действия многочисленных систем колесиков, которыя—подобно системам колесиков в часах—тянут и толкают, каждое к себе, каждое, влекомое своей собственной силой, каждое, поддерживаемое в своей работе компенсациями и противодействиями. Если стрелка показывает часы верно, то это—следствие случайнаго сочетания, которое можно назвать удивительным,—чтобы не сказать чудодейственным,—а галлюцинации, бред, мономания, которые живут у наших дверей, всегда готовы вторгнуться к нам. Собственно говоря человек от природы безумен, равно как и тело его немощно... Здоровье нашего духа, как и здоровье наших органов, не что иное, как многократная удача и счастливая случайность.

Но если такова участь грубой ткани, грубых, почти крепких нитей нашего ума, то каковой должна быть непрочность расположенной наверху и на краях вышивки, тончайшей и сложнейшей сети, какой является наш разум в собственном смысле, сети, слагающейся из общих понятий? Образованныя путем медленнаго и тонкаго тканья, при помощи долговременнаго накопления образов, между судорогами гордости, энтузиазма и догматическаго упрямства, сколько шансов за то, чтобы даже в лучшей голове эти представления плохо соответствовали фактам. Достаточно взглянуть на модную идиллию у наших философов и политиков, чтобы судить об этом. Если таковыми были лучшие умы, то что сказать относительно толпы народа, мозгов диких и полудиких? Разум также односторонен в отдельном человеке, как редок он во всем человечестве. Общия понятия и последовательность рождения встречаются только у немногих избранников. Чтобы достигнуть понимания абстрактных основ и навыка к последовательным выводам, необходима прежде всего специальная подготовленность, продолжительное упражнение, долговременная практика и сверх этого, если дело идет о политике, хладнокровие, которое, позволяя размышлению делать завоевания, дает возможность человеку отрешаться на время от самого себя для разсмотрения своих интересов с точки зрения незаинтересованнаго. Если одного из этих условий нет, то отсутствует разум, в особенности политический разум. У крестьянина, поселянина, у человека, с детства занимающагося ручным трудом, не только сама сеть высших представлений несовершенна, но и орудия, с помощью которых она выткана, не сформированы. У привыкшаго к вольному воздуху и упражнению членов, его внимание,—когда он окажется в состоянии неподвижности,—уже к концу четверти часа начинает ослабевать. Общия выражения достигают его сознания не больше, чем гул; мыслительныя комбинации, которые они вызывают, не могут возникнуть. Он засыпает в лучшем случае, если дрожащий голос не будит в нем инстинктов крови, личных вожделений, глухой злобы, сдерживаемых внешней дисциплиной, но всегда готовых вырваться наружу. У недоучки, даже человека, который мнит себя образованным и читает газеты, принципы всегда бывают непрошенными гостями. Они опережают его понятливость. Напрасно он излагает свои вероучения: он не измеряет их значения, он не улавливает их границ, он извращает их применение. Они подобны химическим составам, безобидным в кабинете и в руках химика, но становящимися ужасными под ногами пешехода. Это заметят сейчас же, когда взрывы произойдут, распространяясь по всему лицу земли, когда во имя самодержавия народа каждая коммуна, всякое сборище будет себя мнить нацией и согласно с этим будет действовать; когда разум в руках его новых истолкователей прочно установит мятеж на улицах и жакерию на полях.

Не только разум нисколько не является естественным для человека, но даже на поведение человека и человечества его влияние незначительно. Исключая холодных и ясных голов Фонтенеля, Гиббона и Юма, в которых разум, не встречая соперников, может царствовать, — он далек от того, чтобы играть первую роль: последняя принадлежит другим силам, рождающимся вместе с нами и, по праву перваго захвата, укрепляющимся во владении помещением... Место, остающееся разуму, всегда слишком ограничено; обязанности, которыя он исполняет, часто второстепенны. Открыто или скрыто, он не больше, как удобный подчиненный, домашний, вечно подкупаемый, адвокат, которым владельцы пользуются для ведения своих дел, и если они ему публично уступают первое место, то это только из приличия. Как они ни провозглашают его законным сувереном, они всегда допускают его власть над собою лишь, как скоропреходящую, а под его номинальным управлением они являются фактическими хозяевами дома... Хозяевами человека являются: физический темперамент, телесныя потребности, животный инстинкт, унаследованный предразсудок, воображение, вообще захватывающая страсть, в особенности личный интерес или интерес семьи, касты, партии. Мы бы жестоко ошиблись, если бы представили себе, что есть добрые по природе, великодушные, симпатичные, или, по крайней мере, мягкие, снисходительные в подчинении себя общественным интересам ближних.

Некоторые, наиболее сильные, предоставленные самим себе, производили только опустошения.

Прежде всего, если не вполне верно, что человек, по крови,— отдаленный кузен обезьяны, то, по крайней мере, достоверно, что, по своему строению, он есть животное, очень близкое к обезьяне, вооруженное клыками, хищное и плотоядное млекопитающееся, когда-то людоед, впоследствии охотник и воин.

Отсюда в нем постоянный источник зверства, жестокости, инстинктов насилия и разрушения, к этому нужно прибавить, если он француз, веселье, смех и весьма странную потребность резвиться, дурачиться среди опустошений, которыя он производит; это видно будет по его делам. Затем, с самаго создания его, природа бросила его нагим и лишенным всего необходимаго на безплодную землю, где существование было трудно; где, под страхом смерти, он учился делать запасы и сбережения. Отсюда его постоянная озабоченность и idée fixe приобресть, собрать, завладеть,—алчность и жадность.

Особенно в том классе, который, будучи прикреплен к земле, воздерживался на протяжении шестидесяти поколений, чтобы кормить другие классы, и искривленные пальцы которых безпрестанно тянутся к почве, которую они заставляли приносить плоды,— и это видно будет на деле. Наконец, его более тонкая духовная организация сделала из него, с первых же дней, мечтательное существо, в котором грезы, размножаясь, развиваются сами из себя в чудовищныя химеры, увеличивая, выше всякой меры, его страхи, надежды и желания. Отсюда в нем излишек чувствительности, внезапный наплыв эмоций, заразительная восторженность, поток непреодолимой страсти, эпидемии легковерия и подозрительности, короче говоря, —энтузиазм и паника, особенно. если он француз, то есть возбуждающийся и общительный, легко выходящий из себя и способный воспринимать посторонние импульсы, лишенный того естественнаго балласта, который поддерживают—флегматический темперамент и сосредоточенность мысли его соседей германцев и латинян.

И это все видно будет на деле. Вот некоторыя грубыя силы, которыя управляют человеческой жизнью. В обычное время мы их не замечаем. Так как оне сдерживаются, то и не кажутся нам сомнительными. Мы предполагаем, что оне утихли, ослабели; мы хотим верить, что наложенная на них дисциплина сделалась для них естественной и что, протекая постоянно в плотинах, оне получили привычку постоянно оставаться в своем русле.

В действительности же, как все грубый силы, как река или поток, они остаются там только благодаря принуждению. Это плотина своим противодействием умиротворяет их. Против их разлива и опустошений необходимо выставить силу, равную их силе, усиливающуюся соответственно возрастанию последней, тем более суровую, чем более оне угрожают, деспотическую по необходимости против их деспотизма, во всяком случае принудительную и репрессивную, в начале вождя стада, впоследствии главу армии; во всех этих видах выборнаго или наследственнаго жандарма с неусыпным взором и тяжелой рукой, который, фактически внушает страх, а страхом поддерживает мир. Чтобы направлять и ограничивать его удары, употребляются различные механизмы: предварительныя конституции, разделение властей, кодекс, суды, законныя формы. В конце всех этих колес всегда видна конечная пружина, сильное орудие, я хочу сказать - жандарм, вооруженный против дикаря, разбойника и безумца, котораго каждый из нас скрывает в себе усыпленным или скованным, навсегда живущим в глубине нашего собственнаго сердца.

Напротив, в новой теории именно против жандарма провозглашаются все принципы, приняты все предосторожности, пробуждено всякое недоверие. Во имя верховенства народа, отнимают у правительства всякую власть, всякую прерогативу, всякую инициативу, всякую прочность и всякую силу. Народ есть самодержец и правительство только его приказчик, менее, чем приказчик,—его слуга. Между ними „никакого договора“ неопределеннаго или, по крайней мере, продолжительнаго, „и который нельзя было бы уничтожить по взаимному соглашению или из за вероломства одной из сторон“. „Противно природе политическаго тела, чтобы самодержец связал себя законом, котораго он не смог бы никогда нарушить“.—Вовсе нет священных и ненарушимых хартий, „которыя связывали бы народ в форме конституции, однажды установленной“. „Право изменить последнюю есть гарантия всех других прав“.

„Нет и не может быть ни одного основного закона, обязательнаго для народа, даже в лице общественнаго договора“. Только при помощи узурпации и лжи—князь, собрание, судьи провозглашают себя представителями народа. „Самодержавие не может быть предоставлено по той простой причине, что оно неотчуждаемо. В тот момент, когда народ выделяет представителей, он перестает быть свободным, он перестает существовать... Английский народ считает себя свободным,—он жестоко ошибается. Он является таковым только во время избрания членов парламента, но как только последние избраны, он раб, он—ничто... Депутаты народа не являются и не могут быть его представителями, они только его коммиссары, они не могут сделать ни одного определеннаго заключения. Всякий закон, не ратификованный целым народом,—ничто; это не закон. Недостаточно, чтобы народ, собравшись один раз, установил конституцию государства, давая свою санкцию законодательному корпусу; необходимо, чтобы еще были постоянныя и периодическия собрания, которых никто не может ни отменить, ни отсрочить, так что в назначенный день народ созывается законом, не имея нужды в другом формальном созыве.. В этот момент, как народ соберется таким образом, прекращается всякая юрисдикция правительства, исполнительная власть его отсрочивается“. Общество зачинается вновь, и граждане, возвращенные к своей первобытной независимости, возобновляют, по своей воли, на время, которое они устанавливают, временный договор, который они заключают только на указанный период. „Открытием таких собраний, которыя имеют предметом только поддержание общественнаго договора, всегда бывает два предложения, которых никогда нельзя отменить и которыя проходят отдельно, голосованием: первое—угодно ли суверену сохранить настоящую форму правления; второе—угодно ли народу оставить исполнительную власть тем, на которых она в настоящее время возложена“. Таким образом, „акт, которым народ подчиняется начальникам, есть только возложение поручений на этих лиц, исполняя которую они являются только блюстителями интересов народа - самодержца и которую он может видоизменить, ограничить, отобрать, когда это будет ему угодно. Он сохраняет для себя одного не только законодательную власть, которая принадлежит и может принадлежать только ему, но он также передает и отнимает, по своему произволу, исполнительную власть. Те, которые имеют её, суть его чиновники. „Он может назначить и сместить их, когда ему угодно“. Лицом к лицу с ним, они не имеют ни одного права. „Для них не может быть вопроса о соглашении, они только повинуются“, они не могут ставить ему „условий“; они не могут требовать от него никаких обязательств. Не говорите, что вследствие этого ни один человек сколько-нибудь гордый или просвещенный не захочет занимать наших должностей, или что наши вожди должны быть по своему характеру лакеями.

IV.

Итак, теория имеет две стороны, и тогда как с одной она ведет к вечному крушению правительств, с другой она приводит к неограниченной диктатуре государства. Новый договор отнюдь не историческия соглашения, как декларация прав 1688 г. в Англии, как Федерация 1579 г. в Голландии, заключенная между реальными и живыми людьми, признающими завоеванныя положения, сформировавшияся группы и установленные институты, основанные для того, чтобы признать, точно определить, гарантировать и дополнить историческое право. До общественнаго договора нет истиннаго права; так как истинное право рождается только из общественнаго договора, единственно ценнаго, так как только он заключается между существами, совершенно равными и совершенно свободными, существами абстрактными, вроде математических единиц, существами одной стоимости, играющими одну и ту же роль и соглашения которых не смущает ни одно неравенство, ни одно препятствие.

Вот почему в момент его заключения все остальные соглашения превращаются в ничто. Собственность, семья, церковь, ни одно из старых учреждений не может взывать по праву против новаго государства. Место, на котором мы его созидаем, должно разсматриваться как пустое. Если мы сохраним там часть старых построек, то это только во имя его и в пользу его, чтоб включить их в него и присвоить ему для употребления. Вся площадь земли, находящаяся во владении человека, принадлежит ему. С другой стороны он не является, как в американской доктрине, компанией взаимнаго страхования, обществом, подобным другим, узким по своему предмету, ограниченным в своих функциях, в своих полномочиях и в котором индивидуумы, сохраняя для себя большую часть своих имуществ и своей личности, облагают себя налогами, чтобы держать армию, жандармерию, суды, большия дороги, школы, короче говоря, все наиболее крупныя орудия общественной пользы и безопасности, но сохраняют часть частных и общих, светских или духовных должностей для личной инициативы и для произвольно возникающих ассоциаций, которыя образуются по мере надобности.

Наше государство —не только просто полезная машина, удобный ручной инструмент, которым рабочие пользуются, не отказываясь от самостоятельнаго употребления своих рук или одновременнаго употребления других инструментов. Первородное единое дитя и единственный представитель разума, оно должно ради господства этого последняго, не оставлять ничего вне своего захвата. В этом пункте старый строй приводит к новому и установленная практика уже вперед склоняет умы к принятию нарождающейся теории. Ведь уже с давних пор, при помощи административной централизации, государство всюду протягивает руку. „Знайте,—сказал Лоу Д’Аржансону,—что королевство французское управляется 30 интендантами. У вас нет ни парламента, ни штатов, ни губернаторов, есть тридцать чиновников, приставленных по провинциям, от которых зависит счастье и несчастье этих провинций, процветание их или скудость. В са мом деле, король, глава, отец и всеобщий опекун ведет при помощи доверенных лиц местныя дела и вмешивается своими lettres de cachet или своими милостями в личныя дела. Этими примерами и этим путем возбуждаются воображения в течение полустолетия. Нет ничего удобнее этого орудия для того, чтобы одним ударом производить реформы в обширных размерах. Вот почему, весьма далекие от того, чтобы ограничить центральную власть, экономисты хотели ее даже расширить. Вместо того, чтобы поставить ей новыя преграды, они мечтали разрушить остатки старых, которые ее еще стесняли. „В правительстве,—говорит Кенэ с учениками, система противодействия вредна по самой идее... Умозрения, на основании которых измыслили систему противодавлений—химеричны... пусть государство поймет свои обязанности для того чтобы оно было свободно... Нужно, чтобы государство управлялось на основании принципов высшаго порядка, и когда будет так, нужно, чтобы оно было всемогуще“.

Накануне Великой Революции снова появилась та же самая доктрина, только одно имя было заменено другим. Вместо верховенства короля—общественный договор ставит верховенство народа. Но второе еще более абсолютно, чем первое и в демократическом монастыре, который Руссо строит по образцу Спарты и Рима, личность есть ничто, государство—все.

В самом деле, все статьи общественнаго договора сводятся к одной, именно: «полная передача каждаго со всеми его правами обществу“. Каждый отдает себя всего целиком „таким, каков он действительно есть, со всеми своими силами, часть которых составляют имущества, находящияся в его владении“. Из этого нет никаких изъятий. Ничего из того, чем он был или что он имел ранее, не принадлежит ему более, как собственность. То, чем отныне будет он сам или что будет у него,—только передается ему обществом, всеобщим собственником и абсолютным господином. Нужно, чтобы у государства были все права, а у частных лиц—ни одного; ибо в противном случае между первыми и последними мог бы возникнуть спор, и так как нет никакого высшаго сообщества, могущаго приказывать ему или им^46), то этот спор не кончился бы никогда.

Напротив, благодаря полной передаче каждым самого себя, союз становится столь совершенным, сколько только может быть.

Отказавшись ото всего и от самого себя, индивидуум не имеет возможности чего либо требовать.

Разсмотрим выводы.

Во-первых, я являюсь собственником моих имуществ только относительно и из вторых рук, ибо, при общественном договоре, я их передал^47) „и они сделались частью общественных имуществ“. Если в данный момент я ими пользуюсь, то это только в силу дозволения государства, которое сделало меня хранителем их.

Общество не только принимает имущества частных лиц, но оно очищает их, превращает узурпацию в истинное право, пользование—во владение. До общественнаго договора я был владельцем только в силу факта владения и не только не по праву, но даже против всякаго права, так как моя часть была велика, ибо „каждый человек естественно имеет право на то, что ему необходимо“, а я крал у других людей все, чем владел сверх необходимаго для поддержания существования.

Вот почему государство не только мне не обязано, напротив, я ему обязан, и не мое имущество оно мне возвращает, а свое — жалует, откуда следует, что, производя этот дар, оно может само диктовать условия, определять, по своей воле, употребление, которое я из него сделаю, ограничивать и регулировать мое право, дарить его и завещать.

„По природе своей право собственности только пожизненно; в тот момент, когда собственник умирает, его имущество не принадлежит ему более. Таким образом, предписать ему условия, при которых он может располагать своим имуществом, это значит только по виду изменить его право, в сущности же расширить его“. Во всех случаях, где мое право вытекает из общественнаго договора, оно временно, как и последний, достаточно новаго соглашения, чтобы сузить [48]) или разрушить его. „Глава [49]) государства может захватить имущества всех, как это было сделано в Спарте во времена Ликурга. В нашем светском монастыре, все чем владеет каждый монах, есть временной дар монастыря. Во вторых, этот монастырь является и семинарией. Я не имею права воспитывать своих детей дома и по способу, который кажется мне наилучшим „Если нельзя предоставить разуму [46]) каждаго отдельнаго человека быть единственным судьей его обязанностей, тем менее позволительно допускать влияние просвещения и предразсудков отцов в деле воспитания детей, так как государство еще более заинтересовано в нем, чем родители.—„Если общественная власть, занимая место родителей и принимая на себя эту важную функцию, приобретает права, выполняя их обязанности, они имеют тем менее поводов жаловаться на это, потому что в этом отношении они собственно только меняют имя, так как все вместе, под именем граждан, они имеют ту же власть над своими детьми, какой пользовались отдельно под именем отцов“. Другими словами, вы перестаете быть отцом, но взамен этого, вы делаетесь инспектором школ; одно стоит другого; на что же вы жалуетесь? Это было и в постоянной армии, которая называется Спартой. Там дети, истинныя дети общины, одинаково повиновались всем взрослым людям.

„Таким образом, публичное воспитание, с правилами, предписанными правительством, и в ведении судей, установленных сувереном, есть одно из основных положений народнаго или законнаго правления“.

Это при его помощи заранее формируется гражданин, лишь оно должно придать душам национальный образ. Народы являются тем, чем их сделало правительство: воинами, гражданами, людьми, когда оно того хочет, черною сволочью, когда это ему нравится, и только при помощи воспитания оно их так формирует. Если вы хотите получить понятие о публичном воспитании [50]), прочтите „Республику Платона“ [51]). Хорошия общественныя учреждения это те, которыя лучше всего сумеют изменить человеку отделить от него его абсолютную сущность, дать ему относительную и превратить его „я“ в коллективную единицу таким образом, чтобы каждый человек считал себя уже не отдельным неделимым, а частью целаго и только, как таковой, имел бы способность воспринимать и чувствовать. Ребенок, в первый раз открывая глаза, должен видеть отечество и до самой смерти—только его одно... Следует научить его разсматривать свою личность только по отношению к государственному организму. Так делалось в Спарте и такова была единственная цель „великаго Ликурга“.

„Будучи, в силу конституции, все равны, дети должны воспитываться вместе и по одному и тому же образцу“.—„Закон должен регулировать сущность, порядок и форму их обучения“.— Кроме того, все они должны принимать участие в публичных упражнениях, в конских бегах, в играх, установленных для развития силы и ловкости, „чтобы приучить их к дисциплине, к равенству, к братству, к соревнованию“, чтобы научить их, „жить на глазах у своих сограждан и желать себе публичнаго одобрения“. При помощи этих игр с первой юности они уже демократы, так как коль скоро награда присуждается не верховной властью господ, а одобрением зрителей, то они привыкают признавать главой—законнаго главу, т. е. решение народнаго собрания. Первым интересом государства является всегда созидание воли, в силу которой оно существует, приготовить голоса, которые его поддерживали бы, искоренить в душах страсти, которыя могли бы действовать против него, насадить в них склонности, ему споспешествующия, установить в семье, в этих будущих гражданах чувства и даже предразсудки, которые ему нужны [52][53]).

Если оно держит в своих руках детей, то будет держать и взрослых. В монастыре послушников нужно воспитывать по-монашески, иначе, когда они выростут, монастыря уже не будет.

В конце концов наш светский монастырь имеет свою религию, также светскую. Если я исповедую иную, то «только с его соизволения и с ограничениями. По природе своей он враждебен всем ассоциациям, кроме своей собственной; оне его соперники, оне ему мешают, оне овладевают волей его членов, делая их своими членами, необходимо, в целях создания единой воли, чтобы в государстве не было частных ассоциаций, и чтобы каждый гражданин голосовал только за государство не подчиняясь никакому постороннему влиянию. „Все, что нарушает общественное единство, не стоит ничего“, и для государства было бы лучше, если бы вовсе не было церкви. Не только всякая церковь подозрительна, но если я христианин, то на мою веру всегда будут особенно дурно смотреть“. Согласно новому законодателю, „ничего нет более противнаго общественному духу, чем христианство... Общество истинных христиан уже более не общество людей. Ибо „отечество христиан—не от мира сего“ [52]. Оне не могут иметь усердия для государства и по совести станут под держивать тиранов.

Его закон „проповедует только зависимость и рабство... Оно создано, чтоб быть рабом“, а из раба никогда не сделаешь гражданина. „Христианская республика: каждое из этих двух слов исключает другое“. Значит, если будущая республика мне позволит быть христианином, то лишь при условии, что моя доктрина останется заключенной в моем уме, не проникая до сердца. — Если я католик (а на 26.000.000 французов — 25.000.000 подходят под это условие), то мое положение еще хуже. Ибо общественный договор не допускает нетерпимой религии; та секта, которая проклинает другия — является врагом общества; „кто осмелится сказать, что вне церкви неть спасения“, „тот изгоняется из государства“.—Если, наконец, я вольнодумец, позитивист или скептик, мое положение нисколько не лучше. „Есть гражданская религия, катехизис, символ веры,

установить статьи котораго есть право суверена, преимущественно не только как религиозныя догмы, но и как чувства общественности, без которых невозможно быть добрым гражданином или верноподданным. Эти статьи подразумевают: „существование божества могущественнаго, разумнаго, благодетельнаго, предусмотрительнаго, попечительнаго, будущую жизнь, благополучие справедливых, наказание злых, святость общественнаго договора и законов [54][55]). Не имея возможности обязать каждаго веровать в них, надо изгонять из государства неверующих; их следует изгонять не как нечестивцев, но как антисоциальных, неспособных искренно любить законы справедливости, принести в случае необходимости свою жизнь в жертву своему долгу“. Примите к сведению, что это исповедание веры вовсе не пустая церемония. Новая инквизиция берет на себя надзор за искренностью исповедания. „Если кто-нибудь, признав публично эти самыя догмы, станет вести себя так, как будто не верит в них, он будет наказан смертью; он совершил величайшее из преступлений: он солгал перед законами“.

Я сказал верно,—мы в монастыре.

V.

Все эти параграфы являются необходимыми выводами из общественнаго договора. С момента, когда, войдя в организм, как часть его, я не оставляю себе ничего от себя самого, я уже одним этим отказываюсь от моего имущества, моих детей, моей церкви, моих мнений. Я перестаю быть собственником, отцом, христианином, философом. Во всех этих функциях меня замещает государство. Вместо моей воли отныне есть публичная воля, т. е, в теории, изменчивый произвол большинства, считая по числу членов, в действительности же грубый произвол собрания, партии, индивидуума, который облечен общественной властью. Благодаря этому, пристрастие возрастает безпредельно, не зная ограничений. В первый же год Грегуар говорит с трибуны законодательнаго собрания: „Мы могли бы, если бы захотели, переменить религию, но мы не хотим этого“. Немного позднее этого захотят; это сделают, установят религию Гольбаха, потом Руссо, затем на это осмелятся еще и другие. Во имя разума, единственным представителем и истолкователем котораго является государство, предпримут разрушение и переделку, сообразно разуму, всех обычаев, праздников, эры, календаря, мер весов, имен времен года, месяцев, недель, дней, мест и памятников, фамилий и имен, данных при крещении, вежливости, тона бесед, манеры кланяться, встречаться, говорить и писать, так что француз, как некогда пуританин, переделав свою внутреннюю сущность, будет указывать мельчайшими деталями своих поступков и своей внешностью на господство всемогущаго принципа, который его обновляет, и неумолимой логики, которая им управляет. Это будет последним созданием и полным торжеством классическаго разума. Поселившись в ограниченном мозгу, который не может вместить и двух идей вместе, он делается холодной или яростной мона-манией, жестовой и в уничтожении прошлаго, которое она проклинает, и в водворении царствия Божия, которым она занята; все это во имя воображаемаго договора, анархическаго и деспотическаго в одно и то же время, снимающаго оковы с возстания и узаконяющаго диктатуру. и все это для того, чтобы привести к противоречивому социальному строю, напоминающему то вакханалию бесноватых, то спартанский монастырь, все для того, чтобы подставить вместо человека живого, существующаго и медленно созданнаго историей, выдуманнаго автомата, который разрушает сам себя, как только внешняя и механическая сила, которая его воздвигла, перестает его поддерживать.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. Пропаганда доктрины.

ГЛАВА I.

Успех этой философии во Франции.—Неуспех той же философии в Англии.— I. Причины этого различия.—Искусство писать во Франции.—В эту эпоху оно очень высоко.—Оно служит проводником новых идей.—Книги пишутся для людей высшаго света.— Философы, а следовательно и писатели— люди света.—Вот почему философия опускается до салонов.—II. Благодаря методу, она делается популярной.—III. Благодаря стилю—приятной.—Две особенности,-свойственныя ХVIII веку.—Непристойность и шутка. Искусство и приемы мастеров. — Монтескье, Вальтер, Дидро, Руссо. — „Свадьба Фигаро“.

Подобныя теории часто проходили через человеческое воображение и пройдут еще не раз. Во все времена и во всех странах достаточно заметнаго изменения, произошедшаго в представлении о человеческой природе, чтобы, как отражение, тотчас же не выросли в области политики и религии новыя утопии и изобретения. Но этого недостаточно для распространения новаго учения, в особенности для того, чтобы от умозрений оно перешло к применению к жизни. Родившись в Англии, философия ХVIII-го века не могла развиться в Англии. Горячка разрушения и перестройка там была поверхностной и преходящей. Деизм, атеизм материализм, скептицизм, идеология, теория возвращения в природе, провозглашение даров человека, все дерзости Болинброка, Коллина, Толанда, Тиндаля и Мандевилля, вся отвага Юма, Гартлея-Джемса Милля и Бэнтама, все революционныя доктрины были тепличными растениями, распустившимися там и сям в уединенных кабинетах немногих мыслителей. На вольном воздухе оне цвели, после краткаго периода цветения при слишком сильной конкурренции прежней растительности, которой уже принадлежала почва^56).—Напротив, во Франции, зерно, занесенное из Англии, проростает и размножается с необыкновенной силой. Во времена Регентства оно в цвету [57]). Как вид, соответствующий климату и почве, он завладевает всей площадью земли, захватывает воздух и свет исключительно для себя одного и едва терпит под своей тенью несколько заморышей вражескаго вида, пережитков прежней флоры, как Роллэн образчик эксцентрической флоры, как Сэн-Мартэн. Своими громадными деревьями, своими узкими просеками, безчисленной армией своих отпрысков и мелких растений: Вольтером, Монтескье. Руссо, Дидро, д’Аламбером и Бюффоном, Дюкло, Мабли, Кондильяком, Тюрго, Бомарше, Бернарден де Сен-Пьером, Бартелеми и Тома, толпой своих журналистов, компиляторов и говорунов, отборностью и популярностью философии, науки и литературы, учение это захватило академию, театр, гостиныя и разговоры. Все лучшие умы века—его приверженцы, и между ними некоторые из числа самых лучших, каких когда либо производило человечество. Все это потому, что новое зерно упало на удобную почву, я хочу сказать, в отечество классическаго разума. В этой стране резонерствующаго разума оно не встречает соперников, которые задушили его по ту сторону Ламанша, и тотчас же приобретает не только силу соков, но и орган для распространения, котораго ей не доставало.

I

Этот орган есть „искусство слова, красноречие, примененное к серьезным предметам, талант все сделать ясным [58]). „Великие писатели этого народа,—говорит их великий противник,— излагают предмет лучше, чем писатели всех других наций. „Их книги мало дадут истинным ученым, но „искусством слова“ господствуют над людьми, и масса людей, которых святилище науки оттолкнуло скверным и сухим слогом своих научных сочинений, не могут противостоять обольстительному стилю и методе французов“. Таким образом, классический дух, который создав идею, снабдил ее орудием, так что теории восемнадцатаго века уподобились тем семенам, которыя, будучи снабжены крыльями, сами собой разлетаются по всей земле.

Нет ни одной книги того времени, которая была бы написана не для светских людей, и даже для светских дам. В беседах Фонтенеля о множественности миров центральная фигура— маркиза. Вольтер составляет свою Метафизику и свою „Essai sur les moeurs“ для г-жи де Шатле, а Руссо своего „Эмиля“ для г-жи д’Эпинэ. Кондильяк пишет свой „Трактат об ощущениях“ согласно идеям м-ль Ферран и дает молодым девицам совет, как читать его логику. Бодо посвящает одной даме и объясняет ей свою „Tableau économique“. Самое глубокое из сочинений Дидро есть беседа г-жи Д’Эспинас с Д’Аламбером и Борде! Среди своего „Духа законов“ Монтескье поместил обращение к музам. Почти все сочинения выходят из гостиной, и гостиная всегда имееть в них первенство перед публикой. Эта привычка так сильна, что она существует еще в конце 1789 г Речи, которыя произносились в национальном собрании, суть только отрывки тех смелых речей, которыя репетировались предварительно, по вечерам, перед дамами. Американский посланник^59), практический человек, с важной иронией разсказывает Вашингтону об академических и политических литературных парадах, которые предшествуют политическим и публичным турнирам. „Речи прочитывались предварительно в маленьком обществе молодых людей и дам, в числе которых находилась обыкновенно прекрасная подруга оратора или имеющая сделаться ею; и общество очень вежливо соглашалось его одобрить, тем более, что дама, которая задавала тон маленькому кружку, не находила ничего достойным порицания, что естественно вело автора к тому, чтобы переделать, я не скажу—улучшить свою работу, и нет ничего удивительнаго, если, при таких нравах, профессиональные философы делались светскими людьми. Никогда и нигде не были они ими обыкновенно и в такой степени. „Для человека науки и ума,—говорит один английский путешественник,—здесь главное удовольствие состоит в том, чтобы царить в блестящем кружке светских людей^60).

Тогда как в Англии они исключительно погружены в свои книги, живут среди них и фигурируют в обществе только тогда, когда нужно нести политическую барщину, т. е. журналиста или памфлетиста, служащаго партии. Во Франции, по вечерам, они ужинают в вилле где служат украшением, увеселением гостиных, в которых они говорят. Из домов, задающих обеды, нет ни одного, в котором не было бы своего философа, несколько позднее—своего экономиста, своего ученаго. В корреспонденциях можно проследить за ними от замка к замку, от гостиной к гостиной. Вольтер в Сирэ у г-жи Шатле, потом у ней же в Фернее, где он имел театр и принимал всю Европу; Руссо у г-жи д'Эпинэ и г-жи Люксенбург; аббат Бартелеми у г-жи Шуазель, Мармонтель и г-жи Неккер; энциклопедисты на обильных обедах у Гольбаха, на умных и скромных обедах m-me Жоффрен, в маленьком салоне д’Еспинас; все в—большой гостиной, центральной и оффициальной—я хочу сказать, во французской академии, куда каждый новый избранник вступает, чтоб показать свой стиль и получить от изысканнаго общества патент на мастера в искусстве говорить. Подобная публика налагает на автора обязательство быть писателем более, чем философом. Мыслителю приходится заниматься своими фразами, по крайней мере, столько же, сколько своими идеями, ему совсем не позволяется быть кабинетным ученым. Он не простой эрудист, погруженный в свои фолианты, на немецкий лад, не метафизик, углубленный в свои размышления, имеющий учеников, которые изучают эту науку и людей учительской профессии, которые с трудом соглашаются жертвовать для этого собой. Он не Кант который создает отдельный язык, ждет, чтобы публика у него училась, и выходит из комнаты, где он работает, только в залу, где читает свой курс. Здесь, наоборот, что касается слова,—все эксперты и даже пророки. Математик д’Аламбер публикует маленькие трактаты о красноречии. Натуралист Бюффон произносит речь о слоге. Законовед Монтескьё составляет очерк о вкусе. Психолог Кондильяк пишет том об искусстве писать. В этом состоит их наибольшая слава, философия им обязана своим появлением на свет. Они извлекли ее из кабинета, из ученаго собрания, из школы, чтобы ввести в общество и в беседы.

II.

„Г-жа маршальша,—говорит, один из персонажей Дидро — мне нужно начать о предмете в высоком стиле“.—„В таком высоком, в каком вы хотите, лишь бы я могла вас понять“.— „Если вы меня не поймёте, это будет только моей виной“.— „Это очень вежливо, но надо вам знать, что я никогда ничего не читала, кроме моего молитвенника“.—„Это неважно, и красивая женщина, хорошаго поведения, может философствовать, не замечая этого, находить без усилия определения добра и зла, понимать и обсуждать самыя возвышенныя доктрины морали и религии“. Таково искусство восемнадцатаго столетия, таково искусство писать. Обращаются к людям, которые хорошо знают жизнь и которые очень часто не знают орфографии, которые очень интересуются всем и не приготовлены ни в чему. Дело идет о том, чтобы низвести истину до них. Невозможны для них никакие научные, никакие абстрактные термины, они знают только слова своего обычнаго разговора. и это—не препятствие. Гораздо легче этим языком говорить о философии, чем о величии и о тряпках. Так как в каждом общем вопросе есть несколько главных и простых понятий, от которых зависит остальное,—таковы понятия: о единице, о мере, о массе, о движении—в математике, об органе, о функции, о жизни—в физиологии, об ощущении, о страдании, об удовольствии, о желании—в психологии, о пользе, о договоре, о законе—в политике и морали, о доходе, о продукте, о стоимости, об обмене—в политической экономии, а также в других науках, все эти понятия выведены из повседневнаго опыта, откуда следует, что, аппелируя к обыденному опыту при посредстве нескольких простых примеров, историй, анекдотов, маленьких разсказов, которые могут быть очень приятны, можно образовать эти понятия и точно определить их. Коль скоро это сделано—сделано почти все, так как осталось только вести слушателя шаг за шагом, со ступени на ступень, до последних выводов: „Не будет ли m-me маршальша любезна вспомнить об определении себя?“—„Я вспоминаю, вы называете это определением?—„Да,— но, ведь это из философии. Превосходно, неужели и я тоже говорю из философии?“—„Да, как говорят прозой, не думая об этом“.—Остальное не что иное, как дело разсуждений, т. е. ведения порядка вопросов, успеха в анализе.

Из понятия переделаннаго и очищеннаго таким образом выводят отдаленную истину, затем из этой вторую истину сложенную с первой, и так поочереди до конца без других обязательств, кроме заботы подвигаться вперед шаг за шагом и не опустить ни одного посредствующаго звена. При помощи этого метода все можно объяснить, все сделать понятным, даже женщинам света. В восемнадцатом веке именно от этого метода зависела сущность всех талантов, ткань лучших произведений, вся ясность, популярность, весь авторитет философии. Это он конструирует Логии—Фонтенеля, „Философию невежды“ и „Принципы поступков“—Вольтера, „Письмо к m-me де-Бомон“ и „Савойскаго Викария“—Руссо, „Трактат о человеке“ и „Эпохи природы“—Блежерона, „Разговоры о хлебах“,—Галиани, Разсуждения д’Аламбера о математике, „Язык чисел“ и „Логика“ Кондильяка, несколько позднее „Изложение системы мира“ Лапласа и „Общия беседы“—Бинга и Кювьё. Наконец, Кондильяк возвел его в теорию, которая скоро под именем идеологии возвысилась до догмы и тогда явилась, как резюме целаго метода. По крайней мере она резюмирует способ, которым философы того века завоевали публику, распространяли свое учение и добились им успеха.

III.

Благодаря этому методу, философия стала понятной; но для того, чтобы ее читали, нужно было еще кое что. Я сравниваю восемнадцатый век с обществом людей, сидящих за обедом. Нет недостатка не только в пище, вкусной и удобоваримой; но есть тонкия блюда и лакомства. Дух—обжора, если сервируют для него деликатныя вкусныя блюда по его вкусу, то он будет есть еще более, так как чревоугодие возбуждает аппетит.

Две особых приправы входят в кухню века и, смотря по тому, кто их приготовляет, оне снабжают все яства грубым или тонким привкусом. В эпикурейском обществе, возвращение к которому проповедуется в силу природы и прав инстинкта, сладострастные образы и идеи напрашиваются сами собой. Это коробка с пряностями раздражающими и аппетитными, каждый употребляет ее и злоупотребляет ею; иные опрокидывают ее целиком на свою тарелку. И я говорю не только о секретной литературе и экстраординарных книгах, которыя читала г-жа д’Андло, гувернантка детей короля, и которыя попадают в руки дочерей Людовика XV [61]), или о других книгах еще более необыкновенных [62]), где философския разсуждения как будто интермедии к непристойностям и сальностям, и которыя придворныя дамы держали у себя на туалете под заглавием: „Heures de Paris“. Здесь дело идет о великих людях, о наставниках общественнаго разума. Кроме Бюффона, все прибавляют в свой соус прянности, т. е. непристойности и грубости. Оне встречаются везде, даже в „Духе законов“; их множество обдуманных и соразмеренных в „Персидских письмах“. В своих двух больших романах Дидро разбрасывает их полной горстью, как в день оргий. Во всех сочинениях Вольтера оне хрустят на зубах, как перечныя зерна. Вы найдете их, но не прянными, а острыми и жгучаго вкуса в „Новой Элоизе“, в двадцати местах в „Эмиле“, и сначала до конца в „Исповеди“. Это вкус времени: г. Мальзерб, такой честный и важный, всем сердцем любил „La Pucelle“; самый мрачный из Монтаньяров, Сен-Жюст написал поэму, столько же нескромную, как поэма Вольтера, и самая благородная из жирондистов—г-жа Ролан оставила исповедь, столь же отважную, как „Исповедь“ Руссо^61. С другой стороны, вот вторая коробка, которая содержит старую галльскую соль, я хочу сказать—шутки и насмешки. Она раскрывается в руках философа, который провозглашает верховенство разума, ибо то, что противно разуму,—абсурдно и смешно. Как только ловким жестом сбрасывают внезапно наследственную и торжественную маску, которая прикрывала глупость, мы чувствуем необыкновенную судорогу, которая раздвигает углы рта и жестоко потрясает грудь, давая нам чувство внезапнаго успокоения, неожиданнаго облегчения, вновь приобретеннаго превосходства, удовлетворенной мести, восторжествовавшей справедливости. Но, смотря по способу, каким снята маска, смех может быть легким или шумным, сдержанным или неудержимым, кислым и веселым, горьким и саркастическим, насмешка проходит все степени, начиная с шутливой и кончая негодующей, — нет другой литературной приправы, которая изобиловала бы такими вариантами и смесями и так хорошо комбинировалась бы с предыдущим. Обе оне вместе со времени средних веков были главными ингредиентами, при помощи которых французская кухня составляла свои самыя лучшия лакомства: басни, сказки, острыя слова, шуточки, насмешки, вечное наследие веселой и лукавой расы, которое Лафонтен сохранил посреди высокопарности и серьезности семнадцатаго века и которое снова появилось в восемнадцатом веке на философском празднестве. За столом, так хорошо сервированном, это составляет лучшую приманку для блестящаго общества, главное занятие котораго состоит в удовольствии и забавах. Присоедините к этому также умение поваров, их талант смешивать, распределять и прятать приправу, видоизменять и располагать яства, уверенность их руки, тонкость их языка, опытность их в приготовлении, традиция и практика, которыя вот уже сто лет делают из французской прозы тончайшую духовную пищу. Нет ничего страннаго, если вы найдете, что они способны приготовить из человеческаго слова всякий соус и растворить в нем все приятное.

IV.

В этом отношении четверо из философов не имеют соперников: Монтескье, Вольтер, Дидро и Руссо. Кажется, достаточно только переименовать их. Современная Европа не знает писателей из более крупных, и, однако, следует ближе разсмотреть их таланты, чтобы лучше понять их мощь. По тону и приемам Монтескье занимает первое место. Нет другого писателя, который был бы более него хозяином самого себя, более спокойным снаружи, более уверенным в слове. Никогда его голос не возвышается, он говорит умеренно в самых сильных местах

Ни одного жеста. Восклицания, порывы восторга, все, что кажется противоречащим приличию, возмущает его такт, его осторожность, его гордость. Кажется, будто он всегда говорит перед маленьким кружком избранных, очень утонченных людей, и таким способом, чтобы при каждом случае дать им почувствовать их утонченность. Нет лести более тонкой, и мы невольно благодарны ему за то, что он дает нам довольство собой, а его необходимо иметь, чтобы читать его, ибо он умышленно совращает изложение, опускает отдельныя звенья; для нас заполнить их значит понять то, что подразумевается. Порядок у него строгий, но он скрыт, и его отрывочныя фразы проходят одна за другой, каждая отдельно, как коллекция коробок или ларцев с драгоценностями, то простых и обнаженных с виду, то великолепно украшенных и отчеканенных, но всегда полных. Откройте их, все в них—сокровище: там вложено в тесном пространстве большое количество мыслей, эмоций, изобретений,— и наше наслаждение тем более живо, что все это, захваченное в одну минуту, легко помещается в нашей голове.

„Вот что обыкновенно отличает великую мысль, говорит он сам: это когда говорят вещи, заставляющия нас различать множество других вещей и открывать сразу то, что мы могли бы надеяться открыть только после долгаго изучения“.

Действительно, такова именно его манера; каждая его мысль— резюме. Во главе, состоящей из трех строк, он концентрирует всю сущность деспотизма Часто даже резюме имеет вид загадки и мы получаем двойное наслаждение—понять и разгадать. Всегда он сохраняет эту высшую скромность, это искусство указывать не настаивая. „В моей защите „Духа законов“, говорит он,—мне нравится не то, что я вижу почтенных теологов поверженными на землю, а то, что я там вижу их медленно утопающими“. Он отличается спокойной иронией, вежливым презрением, скрытым сарказмом.

Его персы судят о Франции по-персидски и мы смеемся над их промахами. К несчастью не над ними, а над собою надо смеяться: так как оказывается, что их ошибка — есть истина^63). Иное письмо, весьма серьезное по тону, кажется нам комедией, не имеющей отношения к нам, полное магометанских предразсудков и восточнаго пристрастия: поразмыслите и увидите, что наше пристрастие не меньше относительно тех же самых предметов. Удары необыкновенной силы и ловкости обрушиваются мимоходом против господствующих учреждений, против поддельнаго католицизма, который, в настоящем состоянии, в каком находится Европа, не может существовать пятьсот лет, против испорченной монархии, которая заставляет голодать полезных граждан, чтобы откормить придворных паразитов. Вся новая философия развертывается под его рукой с видом невинности, в пастушеском романе, в наивной молитве, в простодушном письме. Ни в одной из способностей, которыми можно поразить или остановить внимание, нет недостатка в его стиле: ни в грандиозном воображении, ни в глубоком чувстве, ни в живости черт, ни в тонкости нюансов, ни в твердой решимости, ни в грации, ни в неожиданной шутке, ни в разнообразии сценической постановки, но между столькими искусными оборотами, апологиями, сказками, тон остается безупречный. Если автор говорит какой-нибудь парадокс, то с почти английской важностью. Если он излагает нескромныя вещи, то со всей скромностью слова. В самой нескромной шутке, как и в самых неблагопристойных местах он остается человеком хорошаго общества, рожденным и воспитанным в том аристократическом кругу, где царит полная свобода, но где знание жизни превосходно, где всякая мысль позволена, но где всякое слово подавлено, где имеют право все говорить, но при условии никогда не забываться. Подобный круг всегда, тесен и принимает только избранников. Чтобы быть услышанным толпой, нужно говорить иным тоном.

Философия нуждается в писателе, который считает своим главным делом заботу о ея распространении, который не смог бы держать ее только про себя, у котораго она бьет через край, как в переполненном фонтане, который постоянно изливает ее на всех и во всех формах, широкими потоками, тонкими

струйками,—никогда не истощаясь и не замедляясь, через все отверстия и все каналы, в прозе, поэзии, больших и мелких стихотворениях, театре, истории, романе, памфлете, адвокатской речи, трактате, брошюре, словаре, переписке, публично, тайно, проникает на всякую глубину во всякой почве: таким был Вольтер „Я сделал для моего времени более, говорит он, чем Лютер и Кальвин“, но в этом он ошибается.

Однако, в одном он прав, в его уме была частица их духа. Он, как и они, хочет изменить господствующую религию, он мнит себя основателем секты, завербовывает и соединяет прозелитов. Он пишет отлучения, запрещения и постановления, он пускает в обращение общий пароль, дает „братьям“, девизы; его страстность напоминает рвение апостола или пророка. Подобный дух неспособен оставаться в бездействии. Он по природе своей воинствующий и восторженный. Он подчеркивает, бранится, импровизирует, пишет под диктовку своего впечатления, позволяет себе всякия слова, даже самыя непристойныя; его мысли— взрывы; образы —молнии. Невозможно ему противиться: он слишком заразителен. Он является созданным как бы из воздуха и пламени, способным возбуждаться скорее, чем кто-либо из людей,—составленным из атомов эфирных и более вибрирующих, чем у других людей, между которыми нет ни одного с более утонченной духовной структурой или душевным равновесием, более устойчивым и неустойчивым в одно и то же время. Его можно сравнить с теми точными весами, которые реагируют даже на дыхание, и рядом с которыми другие измерительные приборы являются грубыми и неточными. На эти деликатные весы можно класть предметы только очень незначительнаго веса, крошечные образчики, и только при таком условии они могут быть полезны; так делает Вольтер, совершенно непроизвольно, в силу характера своего ума и столько же для самого себя, сколько для своих читателей. Вся философия, теология, изложенная в десяти томах, абстрактная наука, библиотека специальных знаний, громадная эрудиция, опыт и изобретения сводятся в его руках к какому-нибудь стихотворению. Из громадной грязной массы шлака он извлекает зерна золота или меди и предлагает их нам под привлекательной и удобной формой, в виде сравнения, метафоры, эпиграммы, которая делается пословицей. В этом отношении с ним не может сравниться ни один из писателей древних или современных, он не имеет себе равнаго в целом мире, как популяризатор. Не изменяя тона простой беседы и как бы играя, он заключает в коротенькия фразы глубочайшия открытия и величайшия гипотезы человеческаго ума, теории Декарта, Мальбранша, Лейбница, Локка и Ньютона, различныя религии древности и новых времен, все известныя системы физики, физиологии, геологии, морали, естественнаго права, политической экономии — словом все отрасли знания, все вообще понятия, до которых достиг род человеческий в XVIII веке. Его склонность в этом направлении так велика, что она увлекает его даже слишком далеко, он умаляет великое, чтоб в силу этого сделать его понятным. Непозволительно таким образом разменивать на мелкую монету религию, легенду, античную, народную поэзию, безсознательныя творения инстинкта, полувидения первобытных времен; оне не могут служить предметом веселой и живой беседы. Пикантное слово не годится для их выражения; оно является только пародией на них, но какая привлекательность для француза, для людей света, в книге, где все человеческое знание выражено в пикантных словах, и какой читатель может воздержаться от ея прочтения, так как это все-таки действительно человеческое знание, и я не вижу, какой из важнейших идей может не оказаться в распоряжении человека, которому вместо молитвенника служат „Диалоги“ „Словарь“ или „Римляне“. Перечтите их пять или шесть раз и вы только тогда сможете дать мне отчет в том, что в них содержится. Там есть не только взгляд на вселенную и человека, не только общия идеи всякаго рода, но там изобилуют еще разъяснения по положительным наукам и даже технике, мелкие факты разсеяны тысячами, множество деталей и беглых обзоров по астрономии, физике, географии, физиологии, статистике, истории всех народов,—обширный личный опыт человека, который сам перечитывал книги, справлялся с инструментами, посещал разныя страны, и который, благодаря своей удивительной памяти, живости своего всегда возбужденнаго воображения, как бы видит своими умственными очами все, что он говорит, по мере того, как излагает.

Единственный талант, наиболее редкий для классическаго века, наиболее ценный из всех, так как он состоит в способности представлять себе живыя существа не сквозь прозрачный вуаль общих фраз, но такими, какими они являются по своей природе и истории, со всеми, их оттенками, с их особенными рельефами, со всеми их аксессуарами в пространстве и времени. Он мог представить себе крестьянина за плугом, квакера в его конгрегации, немецкаго барона в его замке, голландцев, англичан, шотландцев, итальянцев, французов у них дома, важную даму, интригантку, провинциалов, солдат, девушек, и всех прочих представителей, рода человеческаго, на всех ступенях общественной лестницы, каждаго в сжатом виде и ясно освещеннаго внезапной вспышкой молнии.

Самая выдающаяся черта его слога, это чрезвычайная быстрота, ослепительная и головокружительная цепь постоянно новых идей, образов, событий, пейзажей, разсказов, разговоров, миниатюр, которые следуют друг за другом, как в волшебном фонаре, появляющиеся и почти сейчас уже исчезающие под рукой нетерпеливаго чародея, который в одно мгновение ока совершает кругосветное путешествие, и который, перемешивая одно с другим, историю, басню, истину, фантазию, настоящее и прошедшее время, то вставляет свое творение в рамку шутовства, то представляет его в виде феерии, более великолепной, чем феерии оперы. Забавлять, забавляться и дать душе возможность испытать все, что только можно вообразить, уподобиться раскаленной печи, в которую бросают одно за другим самыя различныя вещества, чтобы производить в ней пламя разных оттенков, с разнообразным треском и запахом, вот его первое стремление; „жизнь, говорит он, это ребенок, котораго надо баюкать, пока он не уснет.

Никогда не было между смертными создания, столь способнаго возбуждать других, более неспособнаго молчать и большого врага скуки, имеющаго большой дар для разговора, более предназначеннаго царить в этот снисходительный век, когда достаточно было сказать тридцать остроумных слов, чтобы человек имел доступ в свет и уверенность быть повсюду принятым. Никогда не было писателя, который в более высокой степени был одарен способностью к разговору, искусством воодушевить и оживить каждое слово, талантом нравиться светским людям. Когда он того хочет, он берет самый надлежащий тон, умеет облекаться, не стесняя себя этим, в приличие, всегда вежливый, крайне учтивый, почтительный без унижения, приветливый без приторности и всегда непринужденный; причем ему достаточно быть в обществе, чтобы совершенно естественно взять умеренный тон, скромныя манеры и привлекательную полуулыбку благовоспитаннаго человека, который вводя читателей в мир своей мысли, принимает их там с почестями. Если вы близки с ним и маленьким интимным кружком, где он развертывается во всю на свободе,—вы не перестанете смеяться.

Внезапно, не подавая вида, что хочет это сделать, он поднимает покров, скрывающий злоупотребление, предразсудок, глупость какого-нибудь из человеческих кумиров. При этом внезапном свете настоящая фигура появляется безобразной, отвратительной или плоской. Мы поражены. Перед нами смех торжествующаго, изворотливаго ума. А вот он представляется уже в другом виде—это смех веселаго темперамента, шутливаго импровизатора, человека, который остается молодым, ребенком или даже гаменом до конца дней своих и „выделывает прыжки на своей могиле“. Он любит каррикатуры, он утрирует черты лица, он выводит на сцену шутов, он водит их во всех видах, как марионеток. Он никогда не устает заставлять танцовать их в новых костюмах. На высоте своей философии, пропагандистской деятельности и полемики он устанавливает под открытым небом свой карманный театр, своих кукол: баккалавра, монаха, инквизитора, Фрерона, короля Давида и множество других, которые проходят перед ним, жестикулируя, в пируэте, в костюмах скоморохов, и когда, таким образом, уменье владеть шуткой присоединяется к потребности в истине, тогда шутка делается всемогущей, так как в ней находят место все присущие и самые глубокие инстинкты человека: злорадное любопытство, стремление унизить другого, отвращение ко всяким стеснениям и, наконец, тот фундамент дурного расположения нашего духа, который закладывают в нас условность, этикет и налагаемое на нас обществом обязательство носить тяжелый плащ скромности и почтения; бывают в жизни моменты, когда и самые мудрые люди сбросили бы его без особаго огорчения наполовину или даже совсем. На каждой странице Вольтер,—то грубым унижением каррикатуриста, то проворным жестом шаловливой обезьяны,—сбрасывает серьезныя и торжественныя драпировки этого плаща и показывает нам человека,—беднаго двурукаго, и в каких положениях![64]) Только один Свифт мог бы отважиться рисовать такия картины. Какия физиологическия непристойности о происхождении и проявлении наших чувств! Какая несоразмерность между нашим разумом столь слабым, и нашими инстинктами, столь сильными! Как глубоко на дне своего гардероба прячут религия и политика свое грязное белье! Смеешься над всем этим, чтоб не заплакать, и под этим смехом скрываются слезы. Он кончает насмешкой, которая покрывает глубокую печаль и скорбную жалость. На этой ступени и при таких объектах смех этот есть только результат привычки и всегда тенденциозен. Он—вдохновенная мания; состояние постояннаго разряда нервной машины, направляемой на все окружающее неудержимо и быстро.

Однако, следует заметить, что дар смеяться является во Франции еще последней пружиной, могущей поддержать человека в стоячем положении. Только благодаря ему сохранялся душевный тон, способность души сопротивляться, ея сила, столь полная в этот век, когда мужчины и даже женщины верили, что у них достаточно выдержки, чтоб умереть героями с улыбкой и остротой на устах. Когда талант писателя встречается с такими склонностями публики, не беда, если он уклоняется с пути; ему можно даже и поскользнуться, так как это происходит с ним на той наклонной плоскости, которая обща ему со всеми людьми. Благодаря этому, он еще более соответствует своей аудитории и его недостатки оказывают ему неменьшия услуги, чем его достоинства. После перваго поколения людей, здоровых духом, является второе с душевным равновесием не слишком устойчивым. Дидро, говорит: Вольтер—это слишком жаркая печь, которая сжигает все, что печет, или скорее, это вулкан во время извержения, вулкан, который втечение сорока лет извергает идеи всех родов и видов, кипящия и перемешанныя межу собою: драгоценные металлы, грубые шлаки, вонючую грязь; безпрерывный поток изливается без определеннаго направления, сообразно с неровностями почвы, но всегда с красным блеском и горьким дымом раскаленной лавы. Не он владеет своими идеями, а оне всецело владеют им. Он подчиняется им.

Чтобы укротить их ярость и помешать их опустошениям, он не владеет тем солидным фундаментом, который составляют здравый практический смысл и социальная осторожность, эта внутренняя опора, которая у Монтескьё и даже Вольтера преграждает путь распущенности. Все бьет у него через край, выливается из переполненнаго кратера без разбора, через первую трещину или расщелину, которая случайно встречается на пути— в виде лекции, письма, беседы, импровизации, выливается не в безчисленных брызгах, как у Вольтера, но широким потоком, который катится слепо по наиболее крутым склонам века Он таким образом не только опускается до дна антирелигиозной и антисоциальной доктрины со всем упорством логики и парадокса, более стремительно и шумливо, чем сам Гольбах, но еще погружается в грязь века, которой является непристойность, и растягивается в ней, как и на большой дороге века, которой является декламация.

В своих больших романах он пространнно излагает грязныя двусмысленности или похотливыя сцены. Непристойность у него совсем не ослаблена злобой и не прикрыта элегантностью. Он вовсе не утончен и не пикантен. Он как Кребильон-сын не умеет рисовать красивых шалунов. Он новичек, выскочка („parvenu“) в настоящем большом свете Вы видите в нем плебея, мощнаго мыслителя, неутомимаго работника и великаго артиста, которому нравы его времени позволили явиться на ужин к модным прожигателям жизни. Он является там первым в беседе, руководит оргией, и, как будто заражаясь, как будто на пари—говорит один более двусмысленностей, более непристойностей, чем все остальные. Точно также в своих драмах, в своем „Essai sur Claude et Néron“, в своем „Commentaire sur Sénéque“ и в своих прибавлениях в „L’histoire philosophique“ Рейналя, тон его становится повышенным. Это— тон сантиментальной риторики, который господствовал тогда в силу классическаго духа и новой моды. Дидро доводит его до крайних пределов, до слезливой или яростной напыщенности, восклицаниями, обращениями, выражением умиления, ярости, негодования, энтузиазма, целым оркестром тирад, в котором пыл его ума находит себе выход и применение. Зато между столькими знаменитыми писателями он единственный артист, творец душ, дух, в котором объекты, события и лица рождаются и организуются сами собою, только своими силами, непроизвольно, без посторонняго вмешательства, как будто они существуют сами собою и для себя, вне комбинации автора. Человек, который написал „Salons“, „Les petits Romans“, les Entretiens, le paradoxe du comédien, особенно „Le Rêve de d’Alambert“ и le Neveu de Rameau, писатель в своем роде единственный в свое время. Как ни веселы и ни блестящи герои Вольтера, они всегда манекены, их движения заимствованы, всегда видится позади их автор, который дергает за веревку. У Дидро эта связь порвана; он вовсе не говорит устами своих персонажей они для него вовсе не рупор и не комическия кривляки, но независимыя и отдельныя существа, которыя распоряжаются своими поступками; они имеют свой собственный облик и свою личную манеру думать и говорить у которых имеется собственный темперамент, свои страсти, свои мысли, свою философию, свой стиль и иногда свою душу, как „le Neveu de Rameau“, душа котораго столь оригинальна, столь сложна, полна, жизненна и безобразна, что она является в естественной истории человека единственным в своем роде монстром и безсмертным документом. Он сказал все о природе, об искусстве, о морали и о жизни в двух небольших научных статьях, которыя состоят из двадцати последовательных лекций, еще до сих пор не утративших своего очарования и сохранивших смысл. Пусть найдут что-либо подобное у кого-нибудь другого, кто мог бы преодолеть такия трудности, написать хоть одно такое произведение! ,,Нет ничего более безумнаго и более глубокаго“.

Вот преимущество тех гениев, которые не имеют власти над собой. У них не достает разсудка, но за то они имеют вдохновение; из двадцати их сочинений грязных, безформенных и нездоровых всегда можно найти одно произведение или, вернее, создание, одушевленное существо, жизненное само по себе, рядом с которым другие, сфабрикованные простыми учеными, являются только наряженными манекенами. Вот почему Дидро такой великий разсказчик, мастер диалогов равный в этом одному Вольтеру, благодаря характеру таланта, совсем противоположнаго таланту Вольтера: верящий во все, что он говорит, в тот момент, когда говорит, забывающий сам себя, восхищающийся собственным разсказом, слушающийся внутренняго голоса, поражающийся его внезапными репликами, влекомый, как неведомым потовом, течением действия, изгибами беседы, которая развивается без его ведома, возвышающийся, благодаря наплыву идей и внезапных скачков мысли до неожиданных образов, самых смешных или самых великолепных; настроенный то на столько лирически, что смог бы заполнить целую строфу стихов Мюссе, то настолько шутовски и нелепо, что ничего подобнаго не видано со времени Раблэ. Но при всем этом, он—всегда искренен, всегда в зависимости от своего сюжета, от своего создания и своей эмоции; и не имеет себе равнаго по естественности в этот век искуственной литературы. Его можно уподобить чудному дереву, которое, будучи пересажено в оранжерею этой эпохи, раздулось, подгнило на половину своего стебля, но 5, 6 ветвей котораго, быстро вытянувшись при полном свете, превзошли все соседние стволы—свежестью своих побегов и силою соков.

Руссо также ремесленник, человек из народа, плохо приспособленный к элегантному и утонченному свету, теряющийся в гостиной, неблагороднаго происхождения, плохо воспитанный, замаранный ранней и опасной опытностью, обладающий неприятной и возбужденной чувственностью, больной душой и телом - терзаемый блестящими и разстроенными способностями, лишенный чувства меры и вносящий пятна своего воображения, темперамента и прошлаго в свою суровую мораль и в свои самыя чистыя идиллии. Сверх того, у него нет, вдохновения и в этом он—совершенная противоположность Дидро. Это он признает и сам, говоря, что его идеи слагаются в его голове с невероятным трудом, что каждый оборот поварачивается, пять или шесть раз в его голове прежде, чем он годится быть изложенным на бумаге, что какое-нибудь письмо на пустячную тему стоит ему целых часов усталости и что он не может усвоить легкаго и приятнаго тона и преуспеть в сочинениях, которыя требуют труда. Зато в этом пылающем очаге, охваченном продолжительными и напряженными размышлениями, слог постоянно выковываемый и перековываемый, приобретает плотность и закал, которых нет ни у кого другого.

Никогда не видано сo времен Ла-Брюйера фразы, столь полной, столь мужественной, в которой гнев, восхищение, негодование и страсть, отраженныя и сконцентрированныя, выступали бы более выпукло и с более строгой определенностью. Он почти равен Ла-Брюйеру в проведении осторожных эффектов, в разсчитанном искусстве развития действия, в краткости острых резюме, в убийственной быстроте неожиданных возражений, в исполнении бравурных открывков, портретов, описаний, параллелей, в которых, как в музыкальном crescendo одна и та же идея, видоизмененная целой серией всегда самых живых выражений, достигает или превосходит в последней ноте всего, что она может дать в энергии или блеске. Наконец, в нем есть то, чего не достает Ла-Брюйеру—его отрывки связаны между собой. Он пишет не только страницы, но и книги. Нет ни одного мыслителя, более сжатаго. Его доказательства вяжутся петля за петлей, в одном, двух, трех томах, как огромная безконечная сеть, в которую попадаешь волей, неволей. Это систематик, который, углубясь в самого себя, с глазами, упрямо пригвожденными к своей мечте или своему принципу, погружается в них с каждым днем все более, разматывает выводы один за другим и постоянно держит в руках целую сеть. Не троньте его. Как пугливый паук отшельник, он все ткет и плетет из глубины своего собственнаго существа, при помощи самых дорогих убеждений своего разума, самых скрытых движений своего сердца. При малейшем сотрясении, он вздрагивает. Защищаясь, он ужасен.

Иностранец, протестант, оригинал, по темпераменту, по воспитанию, по сердцу, по духу и привычкам, одновременно филантроп и мизантроп, обитатель идеальнаго мира, который он создал в противовес реальному, он находится на новой точке зрения. Никто не чувствителен в такой степени к порокам и бедствиям существующаго общества. Никого не трогает так счастье и добродетели будущаго. Вот почему он вполне завладел общественным разумом: при помощи сатиры и при помощи идиллии. Без сомнения, в настоящее время эти завоевания не кажутся крупными. Субстанция, которую они охватывали, исчезла. Мы не составляем аудитории, к которой он обращался. Знаменитыя разсуждения о влиянии образования и о происхождении неравенства кажутся нам школьной риторикой, нам нужно некоторое усилие воли, чтобы прочесть „Nouvelle Héloise“. Автор отталкивает нас продолжительностью своего озлобления и преувеличенностью своего энтузиазма.

У него - всегда крайности—то он угрюм, с нахмуренными бровями, то со слезами на глазах, то с воздетыми к небу руками.

Гипербола, прозопопея и другие литературные инструменты играют у него часто и теденциозно. Мы чувствуем сильное желание видеть в нем то изощреннаго софиста, то старательнаго ритора, то возбужденнаго предсказателя, то есть, всегда актера, который поддерживает известное положение, принимает позы и ищет эффектов. Наконец его слог везде, кроме исповеди, нас утомляет. Он слишком вычурен, постоянно напряжен.

Автор—всегда автор и своими недостатками снабжает своих персонажей. Его Юлия трактует и разсуждает на двадцати страницах подряд о дуэли, о любви, о долге, с логичностью, с талантом и фразами, которые сделали бы честь ученому моралисту. Всюду общия места, общия темы, ряд тягучих сентенций и отвлеченных умствований, т. е. истин более или менее безсодержательных, парадоксов более или менее пустых. Малейший обстоятельный факт, анекдоты, черты нравов, более интересовали бы нас, потому что в настоящее время мы предпочитаем определенное красноречие фактов—вялому красноречию слов. В восемнадцатом веке было иначе и у каждаго писателя такой ораторский слог являлся именно парадным костюмом, обычным нарядом, который необходимо было надевать на себя, чтобы быть допущенным в компанию порядочных людей. То, что нам кажется теперь вычурностью, тогда было только приличием. В классическом веке совершенный период и выдержанное развитие действия относились к приличиям а значит были обязательны. Заметьте сверх того, что эта литературная драпировка, которая скрывает от нас истину в настоящее время, не скрывала ея от людей того времени. Они усматривали под ней настоящую черту, осязаемую подробность, которых мы уже не видим. Все злоупотребления, все пороки, все излишества утонченности и культуры, все эти общественныя и моральныя болезни, которыя Руссо бичевал своим авторитетным словом, были тут у них на глазах, в их сердцах, видимыя и доказываемыя тысячью ежедневных и обычных примеров. Чтобы применять сатиру, им нужно было только смотреть и вспоминать. Их опыт дополнял книгу, и благодаря содействию читателей, автор имел могущество, какого ему не достает теперь. Поставим себя на место читателей, и мы найдем у себя те же впечатления. Его вспышки, сарказмы, дерзости всякаго рода, которые он обращает к сильным мира сего, к светским кавалерам и дамам, его упрямый и резкий тон скандализируют, но не раздражают. Напротив, после стольких комплиментов, изысканностей и маленьких стишков, все это пробуждает пресыщенныя палаты. Это—ощущение сильнаго и крепкаго вина, после долгаго режима миндальнаго молока и засахаренных лимонов. Так его первое разсуждение против искусств и литературы „сразу раздевает до нага“. Но его идилия трогает сердца еще более, чем его сатиры. Если люди слушаются голоса моралиста, который ворчит, то они припадают к ногам волшебника, который их чарует.

Особенно женщины и молодежь преданы тому, кто показывает им землю обетованную. Все накопленное недовольство, утомление настоящим, скука, смутныя огорчения, множество скрытых желаний пробиваются подобно подземным водам, вызываемым одним ударом бурава на полный свет. Этот удар бурава Руссо направил под самое основание, благодаря своему гению и счастливому стечению обстоятельств. В обществе, совершенно искусственном, где люди—салонныя кривляки и где жизнь состоит в грандиозном параде по выдуманному образцу, он проповедует возвращение к природе, независимость, серьезность, страсть, откровенность, жизнь мужественную, активную пылкую, счастливую и свободную, при полном солнце и на вольном воздухе. Какой простор для подавленных способностей, для богатаго и чистаго источника, который всегда течет в глубине человека и которому в нашем прекрасном мире нет выхода.

Придворная дама знала любовь именно такою, какою она была тогда: хорошим тоном, иногда просто препровождением времени, простым волокитством, крайняя учтивость котораго плохо прикрывает безсилие, холодность и иногда бездельничанье, короче говоря похождения, забавы и лица, подобныя тем, которых описал Crébillon сын. Однажды вечером, отправляясь на бал, она находит на своем туалете „Nouvelle Héloise“. Я нисколько не удивлюсь, если она заставит свою прислугу и свои волосы ожидать целые часы, если в четыре часа утра она прикажет отпречь лошадей, если она остаток ночи проведет за чтением книги, если она будет захлебываться слезами,—в первый раз [65]) в жизни она увидела человека, который любит.—Точно также, если вы хотите понять Эмиля, вспомните детей, которых мы описали, маленьких сеньоров, разубранных, раззолоченных, разнаряженных, напудренных добела, украшенных шпагой с бантом, со шляпой под мышкой, делающих реверансы, предлагающих руку, изучающих перед зеркалом изящныя позы, повторяющих заученные комплименты, хорошеньких манекенов, в которых все является работой портного, куафёра, воспитателя и учителя танцев; рядом с ними маленькия mesdames шести лет, еще более искусственныя, стиснутыя в китовый ус, облаченныя в тяжелое платье, полное конскаго волоса и железных полос, отягощенныя куафюрой в ½ аршина вышины, истыя куколки, которых разрумянивают и которыми мать забавляется каждый день четверть часа, чтобы затем на целый день оставить их на попечение горничных. Такая мать прочитывает Эмиля. Ничего удивительнаго, если она тотчас же разденет бедняжку и будет строить планы, как она сама будет кормить своего будущаго ребенка.— Вот благодаря таким-то контрастам, Руссо и был так силен. Он показал зарю людям, которые вставали только в полдень, пейзажи глазам, которые останавливались только на гостиных и дворцах, природный сад человеку, который прогуливался только по подстриженным аллеям и между прямолинейными грядками;—деревню, уединение, семью, народ, простыя и искренния удовольствия горожанам, утомленным сухостью света, излишествами и запутанностью роскоши, однообразной комедией, которую они играют каждый вечер, при сотнях свеч, у себя или у других. Слушатели, таким образом расположенные, не смогут ясно отличить напыщенность от искренности, чувствительность от сентиментальничанья. Они следуют за своим автором, как за вождем, как за пророком до самаго конца в его идеальному миру, столько же ради его преувеличений, сколько и ради его открытий, так же далеко по пути заблуждений, как и по пути истины.

Вот в чем великая мощь литературы этого века. Каждый раз, как только струя таланта, какая бы только она ни была, бьет из земли, это всегда для того, чтобы пропагандировать и двигать вперед новую доктрину; найдутся два или три ручейка, которые текут в противоположном направлении: журнал Фрерона, комедия Палиссо, сатира Жильбера. Философия проникает и бьет через край во всех каналах, открытых и тайных, в нечестивых молитвенниках, в „Théologies portatives“, (Карманная теология)“, в сладострастных романах, которые разносят тайком, в маленьких злых стихотворениях, эпиграммах и песенках, которыя сочиняются ежедневно, в ярмарочных представлениях, в академических речах, в трагедии и опере, с самаго начала до самаго конца века, с „Эдипа“ Вольтера до „Фигаро“ Бомарше. Кажется, что, кроме нея ничего нет на свете; по крайней мере, она повсюду и наводняет все роды литературы; не беда, если она их обезображивает; достаточно того, что они служат ея проводником. В 1768 году в трагедии Манко-Капак, „главную роль“, пишет современник играет дикарь, который излагает в стихах все, что мы прочли частью в „Эмилии“, частью в общественном договоре“ о королях, о свободе, о правах человека, о неравенстве сословий“. Этот добродетельный дикарь спасает сына короля, на котораго первосвященник поднимает кинжал, затем, указывая поочередно на себя и первосвященника, он восклицает: „Вот это—цивилизованный человек, а вот это дикарь“. Эти стихи вызвали апплодисменты, а успех был настолько большой, что пьесу потребовали в Версаль и играли перед королем. Остается сказать те же самыя слова с искусством, блеском, живостью, вдохновением и шумом: тогда получится „Свадьба Фигаро“. Никогда мысль века не показывалась в костюме, который делал бы ее наиболее видимой и в убранстве, придающем ей более очарования. Заглавие пьесы: „Безумный день“ и, действительно, это вечер безумия, ночь, какия бывали тогда в большом свете, французский маскарад в испанских нарядах, с целым рядом костюмов, с меняющимися декорациями, куплетами, балетом, деревней, которая танцует и поет; пестрая вереница лиц: джентльмэнов, слуг, дуэний, судей, секретарей, адвокaтов, учителей музыки, садовников, короче говоря, спектакль для глаз, для ушей, для всех чувств;—противоположность господствующей комедии, где три народных героя, возседая на классических креслах, обмениваются дидактическими умствованиями, в абстрактной гостиной. Более того, это путаница, в которой действие изобилует интригами, которыя перекрещиваются, преломляются, завязываются, со всеобщими переодеваниями, благодарностями, удивлениями, презрениями, прыжками в окно, с хватанием за шиворот и за горло - все это в молниеносном слоге, в котором каждая фраза блестит всеми своими гранями, где все реплики кажутся вырезаны рукою гранильщика, где глаза охотно остановились бы на созерцании многих красот языка если бы ум не увлекался быстротой диалогов и живостью действия. Но вот еще другая приманка, самая сильная приманка для света, который с ума сходит по Парни: это. согласно словам графа д’Артуа, которых я не осмеливаюсь цитировать, обращения к чувствам, призыв чувств, который составляет весь букет пьесы. Созревающий плод, ароматный, висящий на ветке, еще не падает с нея, но, кажется, вот, вот упадет, все руки тянутся, чтобы его сорвать; так и сладострастие, чуть, чуть прикрытое, но оттого еще более возбуждающее замечается во всем, сцена за сценой: в волокитстве графа, в безпокойстве графини, в наивности Фаншетты, в шутках Фигаро, в вольностях Сюзанны, в заключение всего и, чтоб покончить с этим, в скороспелости Шерубина. Добавьте к этому постоянно двойной смысл каждаго слова, автора, спрятаннаго за своими героями, истину, вложенную в уста плутов, злую насмешку, прикрытую наивностью, барина одураченнаго, но избавленнаго от возможности быть смешным своими прекрасными манерами, лакея, возмущеннаго, но спасеннаго от возможности озлобиться, своей веселостью,—прибавьте все это и вы поймете, как мог Бомарше выводить на сцену старый режим перед вождями этого режима, ставить политическую и социальную сатиру, пристегивать к каждому злоупотреблению словечко, которое становится пословицей обрисовывать немногими штрихами всю полемику философов против государственных тюрем, литературной цензуры, продажи должностей, привиллегий рождения, произвола министров, неспособности чиновников, более того, соединить в одном лице все народныя требования; дать главную роль плебею, незаконнорожденному, бедняку и лакею, который, благодаря своей ловкости, мужеству и веселому нраву, держится, выплывает, идет против течения, пробирается вперед на своей маленькой лодке, увертывается от ударов больших кораблей и даже опережает своего хозяина, осыпая своих противников при каждом ударе веселым дождем острых слов. Впрочем, разум, по крайней мере во Франции, самая великая сила. Для обезпечения успеха философии стоило только, чтобы литература начала служить философии. Их союзу публика не окажет никакого сопротивления и госпоже ничего не стоит убедить тех, которые уже соблазнены служанкой.

ГЛАВА II.

Общество во Франции.—I. Аристократия. Обыкновенно она противится нововведениям.—Условия этого сопротивления. Пример Англии.—Во Франции—противоположныя условия.—II Бездеятельность высшаго класса.—Философия кажется упражнением ума.—Более того, она материал для разговора.—Философския беседы в восемнадцатом веке.—Их возвышенность и прелесть.—Привлекательность, которой оне отличались.—III. Второе следствие бездеятельности.—Дух скептицизма, вольнодумства и критики. - Старыя обиды и новыя недовольства установленным порядком.—Симпатии в теориям, которыя на него нападают.—До какой степени их одобряют.—Пропаганда их в высшем классе. Успех неверия в религии.—IV. Его происхождение. Оно вспыхивает в эпоху регентства.—Возростающее раздражение против духовенства.—Материализм в салонах.—Мода на науки. - Окончательное мнение о религии. Скептицизм высшаго класса.— V. Успех оппозиций в политике.—Его происхождение. - Экономисты и сторонники парламентаризма.—Они пролагают пути философам.—Фронда салонов.—Либерализм женщин.—VI. Неопределенныя и смутныя надежды. - Благородство чувств поведения. Мягкость и благия намерения правительства.—Ослепление и оптимизм.

I

Следует ли думать, что публика очень хочет дать себя побеждать и соблазнять. Она только верит, когда расположена верить и в успехе книг ея участие часто больше, чем—самого автора. Когда вы будете говорить людям о религии и политике, почти всегда у них есть готовое мнение; их предразсудки, их интересы, их положение обязывают их уже заранее; они будут слушать вас только тогда, когда вы громко будете говорить им о том, что они думают про себя. Предложите уничтожить огромное социальное здание, чтобы перестроить его наново, по совершенно иному плану: обыкновенно вашими слушателями будут только живущие в лачугах или безприютные, живущие в антресолях или подвалах, ночующие под открытым небом, в пустынном месте, около домов. Что же касается средняго обывателя, жилище котораго тесно, но терпимо, он боится перевозок, он держится за свои привычки. Еще труднее будет иметь дело с людьми высшаго класса, которые занимают все прекрасныя помещения. Чтобы они приняли ваш, проект, нужно, чтобы их ослепление и безкорыстие достигли высшей степени. В Англии они скоро заметили опасность. Как бы философия ни была там скороспела и самобытна, она там не привилась. В 1729 г. Монтескье писал в своих путевых заметках: „В Англии—никакой религии, четверо или пятеро из членов палаты общин посещают мессу или проповеди... Если кто-нибудь заговорит о религии, все начинают смеяться. Во время моего пребывания там, кто то сказал: „Я верю в это, как в член символа веры“ и все стали смеяться. Там имеется один комитет для разсмотрения вопросов веры, но и это считают смешным“. Пятьдесят лет спустя, общественный разум поворотил назад. „Все, у кого была хорошая крыша над головой и хорошая одежда на теле [66]) увидели плоды новых доктрин. Во всяком случае, они чувствуют, что кабинетныя умозрения не должны переходить в проповеди на улице. Нечестие им кажется неделикатностью; они разсматривают религию, как цемент общественнаго, порядка. Это потому, что сами они люди общественные, занятые делом, принимающие участие в управлении, наученные ежедневным и личным опытом. Практичность предохранила их от химер теоретиков; они знают по себе самим, как трудно руководить людьми и сдерживать их. Обращаясь с машиной они знают как она действует, чего она стоит, какова ея цена, и никогда не соблазняются, чтобы отбросить ее, чтобы вместо нея испытать другую, которую считают лучшей, но которая существует еще только на бумаге. Баронету или сквайру, который является судьей в своих владениях, не трудно разглядеть в приходской власти своего необходимаго сотрудника и естественнаго союзника. Герцог или маркиз, который заседает в верхней палате рядом с епископами нуждается в их голосах, чтобы провести билль и в их помощи, чтобы привлечь на свою сторону пятнадцать тысяч сельских священников, которые располагают голосами деревни. Таким образом, рука каждаго касается одного из колес социальной машины, большого или малаго, главнаго или придаточнаго, и это сообщает им серьезность, предусмотрительность и здравый смысл. Когда делают действительное дело, тогда нет желания возноситься в воображаемом мире; благодаря этому, всякий, кто занят работой на твердой земле, относится с отвращением к воздушным прогулкам в пустом пространстве. Чем более человек занят, тем менее он мечтает и для делового человека геометрия общественнаго договора есть только игра чистаго разума.

II.

Во Франции совсем наоборот. „Я туда прибыл в 1774 г. говорит один английский джентльмэн, прямо из дома моего отца, который никогда не возвращался из парламэнта раньше трех часов утра, котораго я целое утро видел исправляющим корректурные листы своих речей для журналов, и который, обняв нас поспешно и с разсеянным видом, бежал на политический обед...

Во Франции я встретил людей самаго высокаго происхождении, наслаждающихся самым широким досугом. Они видались с министрами, но лишь для того, чтобы наговорить им любезностей и получить от них знаки почтения; в конце концов они настолько же чужды политическим делам Франции, как Японии, и еще более чужды своим личным, например, знают своих крестьян только по отчетам управляющих. Если один из них, в звании губернатора, отправлялся в провинцию, то только на показ; в то время, как интендант управлял, он представительствовал с грацией и великолепием, принимал, задавал обеды. Принимать, задавать обеды, любезно занимать гостей —вот все занятия большого вельможи. При том, беседа происходит между ним и ему подобными, и каждый имеет право говорить все в приятной компании. Прибавьте, что социальный механизм вертится сам собой, как солнце, с незапамятных времен, своей собственной силой. Разве может он быть потревожен салонными разговорами? Во всяком случае, не он, сеньор, руководить этим механизмом, он вовсе не ответствен за его действие. Таким образом, ни одной скрытой мысли, ни одной мрачной заботы. Легко, смело идет он по следам своих философов; оторванный от дел, он может предаваться идеям, как например, молодой человек из хорошей фамилии который, выйдя из школы, схватывает один принцип, выводит из него следствия и строит систему, не безпокоясь об ея применении.

Нет ничего приятнее этого умозрительнаго порыва. Дух парит в вышине, как окрыленный. Одним взглядом он обнимает самые широкие горизонты, всю человеческую жизнь, всю мировую экономию, основу мира, религии, общества. Хорошо, но как же беседовать, если воздерживаться от философии? Что это за кружок, куда не допускаются ни высшая политика, ни высшая критика? и какой иной мотив может объединить образованных людей, если не желание поговорить вместе о высоких материях? Уже втечение двух столетий во Франции в разговорах касаются всего:—вот почему в них столько привлекательности. Иностранцы не могут им противиться. У них нет ничего подобнаго. Лорд Честерфильд ставит беседу французов в пример. „Она касается всегда в некоторых пунктах истории, критики или даже философии, что более приличествует разумным существам, чем наши разсуждения о висте и о погоде“.

Руссо, такой ворчун, признает, „что какой-нибудь отдел науки о нравственности не мог бы быть лучше разсмотрен в обществе философов, чем в обществе красивой женщины в Париже“. Конечно, там болтают иногда и глупости, но если какой-нибудь значительный человек сделает важное предположение или станет разбирать серьезный вопрос, внимание сосредоточивается на этом новом предмете; мужчины, женщины, старики, молодежь, все спешат разсмотреть его со всех сторон, и поражаешься здравым смыслом и разумом, которые, как бы по желанию, являются из этих шаловливых голов. По правде говоря, в этом вечном празднестве, которое задает себе блестящее общество, первое место занимала философия. Без философии обыкновенная шутка казалась вялой, она была своего рода высшей опорой, в которой проходят и сталкиваются то в серьезных костюмах, то в комичных нарядах, все великия идеи, которыя могут интересовать мыслящую голову. Трагедия того времени не отличается от философии почти ничем, кроме того, что она имеет всегда торжественный вид и играется только в театре, вторая же принимает все виды и находится повсюду, так как разговор есть повсюду. Не бывает ни одного обеда, ни одного ужина, где бы ей не отводилось место.

Собираются за обедом среди утонченной роскоши, улыбающияся нарядныя женщины и образованные и любезные мужчины — избранное общество, в котором у всех быстрый ум и уверенное обхождение.

Со второго блюда вспыхивает вдохновение, сверкают остроты, кипит и пылает ум. Можно ли удержаться, чтобы за дессертом не изложить в остроумных выражениях важных материй? К кофе появляется вопрос о безсмертии души и существовании Бога. Чтобы мы могли представить себе эту очаровательную и смелую беседу, надо взять корреспонденцию, маленькие трактаты, диалоги Дидро и Вольтера—все, что есть наиболее живого, наиболее тонкаго и наиболее пикантнаго в литературе этого века; и это еще будет только остатками, только мертвым обломком. Вся эта писанная философия говорилась, и говорилась с выражением, с живостью, с неподражаемой естественностью импровизации, с жестами и изменчивым выражением гнева и энтузиазма. Еще и теперь, охладевшая и на бумаге, она увлекает и пленяет; что же было тогда, когда она выходила живая и трепещущая из уст Вольтера или Дидро? В Париже каждый день бывали ужины подобные тому, который описал Вольтер, где, „два философа, три умных дамы, М. Pinto, знаменитый еврей, капеллан реформатской капеллы батавскаго посланника, секретарь князь Голицын, православный, швейцарский капитан-кальвинист, собравшись вокруг одного стола, обменивались втечение четырех часов своими анекдотами, остротами, замечаниями и суждениями относительно всех „предметов искусства, науки и вкуса“. У барона Гольбаха перебывали по очереди самые замечательные и самые образованные иностранцы: Юм, Уилькс, Стерн, Беккарио, Верри, аббат Галиани, Гаррикь, Франклин, Пристлей, лорд Шельберн граф Крейдский, герцог Брауншвейгский, будущий электор Майнцкий. Основу общества барона составляли: Дидро, Руссо, Гельвеций, Дюкло, Рейналь, Сюар, Мармонтель, Буланже, кавалер де Шатлэ, путешественник Бартер доктор Руель, химик. Два раза в неделю в воскресенье и четверг, „не в ущерб другим дням“ у него обедали в два часа, в силу обычая, знаменательный обычай, который оставляет для разговора и веселья всю силу человека и лучшие часы дня. В то время не откладывали бесед на поздние и ночные часы; не были принуждены, как в настоящее время подчинить ее нужде в деньгах, парламенту, бирже,—разговор есть великое дело. „Прибыв в два часа, говорит Морелле, мы там были еще в 7, 8 часов вечера [67]). Именно там можно было услышать беседу, наиболее свободную, наиболее одушевленную и наиболее поучительную из когда - либо бывших. Нет ни одной вольности политической или религиозной, которая не была бы там выдвинута и обсуждена рго и contra.

Часто кто-нибудь один получал слово и спокойно предлагал свою теорию, не будучи прерываем. Другой раз бывали редкия сражения по всей форме, причем остальное общество являлось спокойными зрителями их. Именно там слышал я Ру и Дареэ, излагающими свои теории о земле, Мармонтеля, высказывающаго свои прекрасны принципы, собранные им в Eléments de la littérature, Койналя, говоривщаго нам о ливрах, су и денье, торговле испанцев в Вера-Круце и об Англии и ея колониях, Дидро—импровизирующаго об искусствах, морали, метафизике с этим несравненным пылом, с этим изобилием выражений, потоком образов и логики, с той исключительностью стиля, той мимикой, подобной которой не было ни у кого другого, и слабый образ которой сохранился только в трех, четырех из его сочинений.

Среди них секретарь неаполитанскаго посольства Галиани, красивый гениальный карлик; нечто вроде Платона или Макиавелли с вдохновением и жестами арлекина, неистощимый в разсказах, удивительный шутник, совершенный скептик, „не верящий ничему и ни во что“, даже в новую философию, он не доверяет атеистам салона, отклоняет их дифирамбы каламбурами и с париком в руке, с ногами, скрещенными на кресле, на которое он вскарабкался, доказывает им при помощи комическаго нравоучения, что они „разсуждают или звонят если не как болваны, то, по крайней мере, как колокола [68]) и, во всяком случае, так же скверно, как теологи“. „Это представляло— говорит один из присутствующих—самую пикантную вещь в мире; это стоило лучшаго из спектаклей и лучшаго из развлечений. Найдите же способ, чтобы люди привыкшие проводить жизнь в разговоре, не стали разыскивать людей, хорошо говорящих! Столь же легко было бы предписать их женам, которыя каждый вечер ходят в театр и играют комедию дома, не привлекать к себе известных актеров и певцов: Желиот и Преволь, молодого Молэ, который, будучи болен и нуждаясь в подкрепляющих средствах, получил в один день более двух тысяч бутылок вина от всякаго рода придворных дам“. Клэров, заключенная в тюрьму по приказу епископа, привлекает туда удивительное стечение карет и царит среди самаго блестящаго круга, в лучшем аппартаменте тюрьмы.

Когда пользуются жизнью таким образом, философ со всеми своими идеями становится столь же необходимым для салона, как и люстра со всеми своими свечами. Он—часть новой роскоши. Его вывозят. Самодержцы, среди своего великолепия и на вершине своего успеха, приглашают его к себе, чтобы отведать хоть один раз в своей жизни удовольствие свободной и совершенной беседы.

Когда Вольтер приехал в Пруссию, Фридрих II хотел поцеловать у него руку, ласкал его, как любимую женщину и даже впоследствие, после стольких взаимных уколов, не мог - воздержаться от переписки с ним. Екатерина II пригласила к себе Дидро и, ежедневно, впродолжение двух или трех часов изощряла свой ум в беседах с ним на возвышенный темы. Густав III, будучи во Франции, сблизился с Мармонтелем и принял визит Руссо, как особую честь. Про Вольтера справедливо говорили, что у него на руках „все четыре короля“: Прусский, Шведский, Датский и Русский, не считая других карт,— принцев, принцесс, великих князей и маркграфов. Очевидно, в этом обществе первое место принадлежит писателям; темой для разговоров служат только их поступки и жесты и им не устают оказывать почести. „Здесь,—пишет Юм Робертсону, — я питаюсь одной амброзией, пью один нектар, дышу одним фимиамом и ступаю только по цветам. Каждый человек, котораго я встречаю, и в особенности каждая женщина, сочла бы, что манкирует самой своей священной обязанностью, еслибы не обратилась ко мне с длинной и замысловатой речью в честь меня“. Когда он был представлен в Версали, будущий Людовик XVI, десяти лет, будущий Людовик ХVIII, восьми лет, и будущий Карл X, четырех лет, каждый сказал ему комплимент относительно его книги. Мне нет надобности описывать возвращение Вольтера, его триумф, того, как вся академия иn согроге явилась его встречать, как его экипаж был остановлен толпой, описывать кишащия народом улицы, окна, лестницы, балконы, переполненные поклонниками, опьяненную театральную залу, которая не перестает ему апплодировать, снаружи весь народ, сопровождающий его криками „ура“, такой же нескончаемый наплыв посетителей в его салонах, как и у короля, знатных вельмож, теснившихся к дверям и напрягающих слух, чтоб уловить хоть одно его слово; знатных дам, на цыпочках следящих за малейшим его жестом.

„Чтобы понять то, что я испытывал,—говорит один из присутствовавших, — надо было быть в той атмосфере, где я жил: это атмосфера энтузиазма“.—„Я с ним разговаривал“, этого одного слова было достаточно, чтобы первый встречный сделался „особой“. и в самом деле, он видел дивнаго капельмейстера, который впродолжение 50-ти лет управлял головокружительным балом идей, того, кто, будучи всегда на эстраде, всегда во главе, признанный руководитель всемирной беседы, создавал мотивы, давал тон, отмечал размер, запечатлевал порыв и первый подавал знак ударом смычка.

ІII.

Заметьте крики, которыми его встречали: „Да здравствует автор „Генриады“, защитник Каласа, автор „Девственницы!“. Никто в настоящее время не стал бы превозносить его ни за первое, ни за последнее произведения. Это нам указывает на склонность века; - от писателей требовали не только идей, но идей оппозиционных. Отставить аристократию от дел, это значит сделать ее фрондирующей; человек только тогда охотно принимает закон, когда он способствует проведению его в жизнь. Если вы хотите сблизить его с правительством, сделайте так, чтоб он был к нему причастен. В противном случае, оставаясь зрителем, он будет видеть одне ошибки, он будет чувствовать только трения, он будет расположен только к критике и осмеянию. Действительно, в этом случае, он как бы в театре; в театре же хотят забавляться и прежде всего не быть стесненным. А сколько стеснений представляет собой установленный режим. На первом месте—религия. Для любезных „шалопаев“, которых описывает Вольтер^69), для „тысячи людей, которым нечего делать, кроме как играть и развлекаться“, она является педагогом самым неприятным, постоянно ворчливым, враждебным по отношению в приятным удовольствиям, враждебным к свободному разсуждению; педагогом, сжигающим книги, которыя хочешь прочесть, внушающим догмы, которых не слушаешь больше. Говоря прямо—это „bête noire“, кто бы ни отпустил колкости на ея счет, он встречается с распростертыми объятиями.—Вторая цепь—это мораль полов. Она кажется достаточно тяжелой людям удовольствия, товарищам Ришелье, Лозена и Тилли, героям Кребильона-сына, всему этому галантному и распутному миру, для котораго ненормальность сделалась нормальным явлением. Наши представители белой кости без труда примут теорию, которая узаконит их обычную жизнь. Они будут очень довольны узнав, что брак есть условность и предразсудок. Они рукоплещут Сен-Ламберту, когда тот во время ужина, подняв бокал шампанскаго, провозглашает возврат к природе и к нравам Отаити (d’Otaiti).—Последнее препятствие, правительство, есть самое стеснительное из всех, потому что оно применяет остальныя и давит человека своей тяжестью, присоединенной ко всей тяжести, других цепей. Оно абсолютно, централизовано, действует по произволу, оно отстало, совершает ошибки, имеет столько оборотных сторон: какая масса причин для недовольства! Против него затаенная и глухая злоба тех, которые некогда были могущественными и которых оно лишило власти; против него провинциальные штаты, парламент, знатные вельможи провинций, старинное столбовое дворянство, которое, как Мирабо, охраняют феодальный дух, и, как отец Шатобриана, называют аббата Рейналя „умницей“. Против него недовольство всех тех, которые считают себя обойденными при распределении должностей и милостей, не только провинциальное дворянство, оставшееся за бортом в то время, как придворная знать разделяет королевский стол, но и большая часть придворных, которым остаются одне крохи, тогда как маленький интимный кружок поглощает все значительные и лакомые куски. Против него злое чувство тех, которыми оно управляет; эти, видя, что оно берет на себя роль Провидения, берет на себя руководительство всем, ставят ему в вину все, как дороговизну хлеба, так и неисправность дорог. Против него новейший гуманизм, который в салонах наиболее элегантных, обвиняет его в поддержке ветхих остатков варварской эпохи, обвиняет его за налоги, плохо распределенные, плохо использованные, плохо взимаемые, за кровавые законы, за слепое судопроизводство, за безчеловечныя казни, за преследование протестантов, за „lettres de. cachet“, за государственныя тюрьмы. и я не говорю уж о eго насилиях, скандалах, о его позоре, не говорю о Парижском Договоре, о m-me дю-Барри, о банкротстве. Является отвращение; решительно все никуда не годно. Зрители пьесы говорят между собой не только о том, что пьеса плоха, но что и театр плохо сооружен, неудобен, заглушает звуки, что он слишком тесен, настолько, что для того, чтоб получить удовольствие, его необходимо разрушить и перестроить, начиная с погребов вплоть до чердаков.

В это время подходят новые строители со своими специальными на этот счет разсуждениями, с уже готовыми планами; они доказывают, что все великия общественныя учреждения, религия; мораль, общество, не могут не быть грубо сколоченными и нездоровыми, потому что до сих пор они строились из кусков и обломков, постепенно, по частям и чаще всего варварами, во всяком случае простыми каменьщиками, и всегда на авось, ощупью, без принципов. Они же являются архитекторами, у них есть принципы, принципы разума, природы прав человека, принципы простые и плодотворные, о которых каждый может слышать и из которых достаточно взять выводы, чтоб заменить безформенныя постройки прошлаго великолепным зданием будущаго. Велико, искушение для недовольных, неверующих, эпикурейцев и филантропов. Они охотно принимают крайности, которыя совпадают с их тайными желаниями; по крайней мере, они их принимают в теории и на словах. Великия слова, свобода, справедливость, общественное благо, человеческое достоинство, эти слова так прекрасны и к тому же так неопределенны! Какое сердце может запретить себе любить их и какой ум может предвидеть все их применения? Тем более, что до последняго момента теория не спускается с высот, она остается заключенной в своих отвлеченностях, она напоминает академическую диссертацию, в теории дело постоянно касается человека отвлеченнаго, общественнаго договора, общества воображаемаго и совершеннаго. Найдется ли в Версали придворный, который отказался бы провозгласить равенство в Саленте?—Между двумя этажами человеческаго разума, верхним, в котором создаются чистыя разсуждения, и нижним, где живут практическия верования, сообщение бывает не полным и медленным. Известное число принципов не выходит из верхняго этажа; они здесь находятся на положении достопримечательностей; это механизмы тонкие, замысловатые, которым охотно производят смотры, но которые почти никогда не употребляются в дело. Если иногда владелец переносить их в нижний этаж, он пользуется ими только на половину; установленныя привычки, выгоды или прежние и более сильные инстинкты ограничивают их на практике. Этим не выражается нечестность, он просто человек; каждый из нас исповедывает истины, которыми он не руководится. Однажды вечером, когда неповоротливый адвокат Тарже взял щепотку табаку из табакерки жены маршала де-Бово, последняя, салон которой считался маленьким демократическим клубом, осталась пораженной этой чудовищной фамильярностью. Позже, Мирабо, вернувшись к себе после того, как он вотировал отмену титулов дворянства, схватил своего лакея за ухо и, смеясь, крикнул ему своим звучным голосом: „Ну, а ты, плут, я надеюсь, однако, что для тебя я останусь навсегда господином графом!“—Это показывает, каким образом усваивались новыя теории в аристократической голове. Оне занимали весь верхний этаж и здесь оне ткали с веселым гулом основу безконечных разговоров; их жужжание продолжается втечение всего века; никогда прежде в салонах не наблюдалось такого круговорота общих фраз и красивых слов. Кое-что из них упало в нижний этаж, может быть это была одна пыль я хочу сказать, одне надежды, доверие к будущему, вера в разум, склонность к справедливости, юношеская и благородная готовность, энтузиазм, который быстро проходит, но который иногда может наэлектризовать до самоотрицания и самоотвержения.

IV.

Проследим успехи философии в высшем классе общества. Религия получает первые и самые большие удары. Маленькая кучка скептиков, которая была едва заметна при Людовике XIV, приобретала своих новых рекрутов втихомолку. В 1698 г. Палатина, мать регента, уже пишет, что „теперь нельзя встретить почти ни одного молодого человека, который не хотел бы стать атеистом“ [70]). С регентством „неверие выступает среда белаго дня“. „Я не думаю,—говорит опять Палатина 1722 г., — чтобы нашлось в Париже, как между духовными, так и между мирянами, сто человек, которые имели бы истинную веру, хотя бы только верили в Нашего Господа. Это заставляет трепетать“... Роль духовнаго лица в свете уже тяжела; он является там паяцом, шутом^71). „Как только мы там показываемся, говорит один из них,—нас заставляют вести споры, нас принуждают, например, доказывать пользу молитвы для человека, не верующаго в Бога, необходимость говенья для человека который всю свою жизнь отрицал безсмертие души, — обязанность тяжелая, и насмешники не за нас“.—Вскоре продолжительный скандал из-за исповедных свидетельств и упорство епископов в недопущении обложения налогом церковных имуществ возбуждают общественное мнение против духовенства, а следовательно, и против религии. «Можно опасаться,—говорит Барбье в 1751 г.,—что это кончится серьезным, можно, пожалуй, увидеть, как в этой стране устроют, однажды, революцию, чтобы перейти в протестанство“. „Ненависть против священников,— пишет Д'Аржансон в 1753 г.,—доходит до последней степени. Они едва решались показываться на улицах, чтобы не подвергаться насмешкам... Так как наша нация и наш век отличаются совсем иным просвещением, чем во времена Лютера, то дойдут до такой степени, до которой следует идти; изгонят всех священников, все духовенство, все сокровенное, все таинственное“... „В приятельской компании не решаются больше говорить за духовенство,—они опозорены, на них смотрят, как на чинов инквизиции... Священники заметили уменьшение в этом году более чем на треть числа своих причастников. Іезуитский коллеж стал пустовать, 120 пансионеров были взяты от этих монахов, так запятнанных. Заметили также во время карнавала в Париже, что никогда не было видно на балу столько маскированных, наряженных духовными лицами, епископами, аббатами, монахами, монахинями“. — Антипатия так велика, что самыя посредственныя книги производят фурор, если только оне идут против христианства и осуждены, как таковыя. В 1748 г. одно произведение Туссэна в защиту культа природы—„Нравы“ сделалось сразу таким знаменитым, что не было ни одного человека в известном кругу,—говорит Барбье,—мужчины или женщины, хвастающагося умом, который не хотел бы его видеть. Встречаясь на прогулках, спрашивали друг друга: „Вы читали „Нравы?“. Десять лет спустя, перешагнули через деизм. „Материализм“, — говорит опять Барбье, — „большой вред“... „Почти все образованные и развитые люди,—пишет д’Аржансон,—озлобляются против нашей священной религии. Она расшатана со всех стороне, и что еще больше возбуждает неверующих, так это попытки, которыя делают набожные, чтобы заставить верить. Они пишут книги, которых никто не читает. Больше уже не спорят, смеются надо всем и твердо стоят на почве материализма“. Горас Вальполь, который возвращается во Францию в 1765 г., и здравый смысл котораго предвидит опасность, удивляется такой неосторожности. „Я обедал сегодня,— говорит он,—с десятком ученых. Несмотря на то, что слуги находились там, чтобы нам прислуживать, разговор, даже относительно Ветхаго Завета, был гораздо свободнее, чем я допустил бы это за своим столом в Англии, еслибы это мог слышать хот один лакей“. Везде говорят учительским тоном. „Смех так же вышел из моды, как коньки или бильбоке. Нашим добрым малым некогда веселиться, они слишком заняты; им нужно сначала повергнуть на землю Бога и короля; все и каждый, мужчины и женщины, усердно стараются разрушать. В их глазах я невежда, потому что у меня сохранились еще некоторыя верования“. „Знаете ли Вы, что такое философы и что означает здесь это слово? Сначала оно разумеет почти всех, затем им определяют людей, которые выказывают себя врагами папизма, но которые, большею частью, стремятся к ниспровержению всей религии^4. „Эти ученые, прошу у них прощенья, эти философы—несносны, поверхностны, надменны и фанатичны. Они не перестают проповедывать с самой наглой непринужденностью, и их признанная доктрина-это атеизм... Даже Вольтер не удовлетворял их; одна из их дам—прозелиток сказала мне о нем: „он ханжа, это деистъ“. Это очень сильно, а между тем мы все еще не дошли до конца, потому что до сих пор неверие было больше модой, чем убеждением. Вальполь, хороший наблюдатель, не ошибся здесь. „Из того, что я говорил вам об их религиозных или, скорее, антирелигиозных разсуждениях, не заключайте,—пишет он,—что знатные люди—люди, по крайней мере,—атеисты. К счастью для себя, бедняжки, Они неспособны так далеко довести свои разсуждения, но они поддакивают многим крайностям, потому что это в моде, и потому что не могут противоречить“. Теперь, когда „маленькие учителя устарели и когда все „философы“,—они также философы; надо всегда быть, как все. Но что их прельщает в в новом материализме, так это пикантность парадоксов и свобода удовольствий. Ученики хорошей фамилии устраивают разныя проделки со своим духовным наставником. Они, при помощи научных теорий, изыскивают, как бы оставить его в дураках, и шалости эти нравятся им тем больше, что приправлены неверием. Один из придворных, увидав картину Дуаэна „Св. Женевьева и зачумленные“, призвал на следующий день художника в домик к своей любовницы. „Я хотел бы,—сказал он ему,— чтобы вы нарисовали мою даму на качели, которую раскачивал бы епископ, меня же вы поместите таким образом, чтобы я мог видеть икры этого прелестнаго создания и даже еще больше, если вы хотите придать живость вашей картине“.

Песня Marotte, такая неприличная, „производит фурор“. „Через две недели после того, как я ее написал“, говорит Колле, „я не встречал ни одного человека, у котораго не было бы ея копии, и это водевиль, я хочу сказать, собрание духовных прославило ее. Чем книга непристойнее и антирелигиознее, тем она больше по вкусу; если не могут достать печатнаго экземпляра, ее переписывают. Колле насчитывает, может быть, две тысячи рукописных копий „Девственницы“ Вольтера, которыя втечение одного месяца распространились в Париже.

Сами судьи сжигают только для проформы. „Не думайте, чтобы палач имел разрешение бросать в огонь книги, названия которых были помечены в приговоре суда. Господа были бы очень недовольны, если бы пришлось лишить свои библиотеки этих экземпляров, которые по праву возвращаются им, а регистратор замещает их несколькими ничтожными мелочами, в которых у него нет недостатка. Но по мере того как время идет вперед, неверие, менее острое теперь, становится более твердым. Оно укрепляется в своих источниках. Даже женщины охвачены страстью к наукам. В 1782 г. одно из действующих лиц г-жи Жанлис пишет: Пять лет тому назад я оставил их занимающимися только своими украшениями „устройством своих ужинов; теперь я встречаю их всех учеными и остроумными“.

В кабинете светской дамы можно найти, наряду с алтарем, посвященным благотворительности или дружбе, лексикон естественных наук или физические и химические трактаты.

Женщина не заставляет больше себя изображать на портретах богиней на небесах, но сидящей в лаборатории, среди инструментов и телескопов. Маркиза Нель, графиня Бранка, графиня Пон, маркиза Полиньяк присутствуют у Руеля, когда он производит плавление и улетучивание бриллиантов. В салонах образуются кружки в 20 и 25 человек, чтобы изучать курс физики или прикладной химии, минералогии или ботаники.

На публичных заседаниях. Академии Надписей светския дамы апплодируют диссертациям о быке Алисе, о взаимном отношении языков египетскаго, финикийскаго и греческаго. Наконец в 1786 г. оне заставляют открыть, для них двери французскаго коллажа. Ничто их не отталкивает. Многия владеют ланцетом и даже скальпелем: маркиза Вуаэ присутствует при диссекции, а молодая графиня Куаньи вскрывает трупы своими собственными руками. На этом фундаменте, который является основою господствующей философии, светское неверие находит новую точку опоры. К концу столетия „встречаются молодые люди, которые шесть или семь лет уже открыто щеголяют неверием, думая, что неверие заступает место разума и что быть атеистом все равно, что быть философом“. Есть без сомнения и много деистов, в особенности после Руссо, но я не думаю, чтобы на сто человек из общества можно было бы найти в Париже десять христиан или христианок.

„Вот уже десять лет“, говорит Мерсье в 1783 г., „высший свет не посещает месс. Бывают только по воскресеньям, чтобы не скандализировать лакеев и лакеи знают, что ходят только для них“. Герцог Куаньи в своих владениях близ Амьенса запрещает молиться за него и угрожает своему священнику в случае, если тот позволит себе эту выходку, сбросить его с кафедры. У него заболевает сын; он не позволяет принести причастие; сын этот умирает,—он запрещает отпевать его и приказывает закопать тело в саду. Больной сам, он закрывает свою дверь перед Амьенским епископом, который десять раз приходил, чтобы видеть его, и умирает, как и жил.— Конечно, такой скандал обращает на себя внимание, он случается еще, как исключение. Почти все „с независимостью идей соединяют приличную внешность“. Когда горничная докладывала „Госпожа графиня, пришел священник со св. Дарами, прикажете принять его? Он желал бы иметь честь причастить Вас“, приличие соблюдалось. Этого несноснаго человека принимают, с ним вежливы; если от него отделываются, то под благовидным предлогом, но если к нему почтительны, то исключительно ради приличия „В Сюрате когда умирают должны держать в своей руке коровий хвост“. Никогда общество не отдалялось так от христианства. В их глазах положительная религия есть только народное суеверие, годное для детей и простых, но не для „порядочных людей“ и лиц высокопоставленных. Вы должны поклониться проходящей процессии, но только поклониться.

Последний признак и самый значительный из всех—священники, которые работают среди народа и происходят из него, сохраняют веру народа, прелаты же, которые беседуют и вращаются в свете, должны иметь светские взгляды. Я не говорю здесь только о салонных аббатах, домашних придворных, разносителях новостей, сочинителях мелких стишков, будуарных услужниках, которые служили эхом того общества, в котором находилось, и рупором из салона в салон. Эхо или рупор только повторяют фразу, скептическую или другую, которую им бросают.

Дело касается церковных сановников и на этом пункте сходятся все свидетели. В августе 1767 г. аббат Босснье, старший викарий Кагора, произнося в Луврской капелле панегерик Людовику Святому, „выключил даже крестное знамение. Никаких текстов, никакого цитирования Священнаго Писания, ни одного слова о Боге, ни о святых. Он обрисовал Людовика IX только со стороны политических заслуг, военных и моральных. Он порицал крестовые походы, он показал их нелепость, жестокость, даже несправедливость. Он прямо и без всякой пощады задевал двор Рима.—„Другие избегают произносить с кафедры имя Іисуса Христа и говорят только о христианском законодателе“. Какой-то тонкий наблюдатель определяет следующим образом различие и оттенки поведения священнослужителей: „Простой приходский священник должен немножко верить, иначе его сочли бы за лицемера, но он не должен, однако, быть и твердо убежденным, иначе его сочли бы нетерпимым. Старший викарий, наоборот, может улыбнуться кстати, когда разговор касается религии, епископ при этом засмеется, кардинал уже вставит свое словечко“.—„Несколько времени тому назад“,—разсказывает хроникер, „спросили одного из наиболее уважаемых священников Парижа: „Думаете ли вы, что епископы, всегда выставляющие вперед религию, сами очень религиозны?“ —Добрый пастырь, поколебавшись с минуту, ответил: „Можно найти между ними четырех или пятерых, которые еще верят“. Для тех, которые знают их происхождение, их общество, их привычки и их вкусы, нет в этом ничего невероятнаго. Дон-Коллиньон, представитель Метлашскаго аббатства, носитель высшаго правосудия, прекрасный разсказчик, любезный хозяин, избегает скандала и только в тесном кружке допускает своих двух любовниц к обеду; в остальном также мало набожный, насколько это возможно, и гораздо меньше еще савойскаго викария, он „видел зло только в несправедливости и недостатке милосердия“, смотрел на религию только как на учреждение политическое и как на моральную узду. Я могу упомянуть о многих других, как например, о де-Гримальди, молодом и изящном епископе Монса, который назначает старшими викариями своих молодых и изящных товарищей и в своем загородном доме в Кулане устраивает свидания с хорошенькими женщинами. По нравам сделайте заключение о верованиях. В других случаях нетрудно сделать выводы. У Руанскаго кардинала, у де-Бриенна, архиепископа Сенса, у Талейрана, епископа Отунскаго, у аббата Мори, защитника духовенства, скептицизм очевиден. Ривароль [72]), сам также скептик, заявляет, что при приближении революции „познания духовенства равнялись познаниям философов“. ˗ „Сословие, у котораго меньше всего предразсудков“, говорит Мерсье, - „кто бы поверил этому! —это сословие духовенства“, и архиепископ Нарбонский, объясняя сопротивление высшаго духовенства в 1791 г., приписывает его не вере, но делу чести. „Мы поступали тогда, как истые джентльмэны, потому что о большинстве из нас нельзя сказать, чтобы это делалось из религиозных побуждений“.

V.

От алтаря до трона разстояние небольшое, а между, тем для общественнаго мнения нужно тридцать лет, чтобы преодолеть его. Впродолжение первой половины века еще не сложилось какой-либо партии политической или социальной. Ирония „Персидских писем“ настолько же умеренна, как и деликатна; „Дух законов“— консервативен. Что касается аббата Сен-Пьера,—над его мечтаниями посмеиваются, а академия вычеркивает его из своего списка, когда он осмеливается порицать Людовика XIV. Под конец экономисты с одной стороны, а парламентаристы с другой - подают сигнал. „К 1750 г.“, говорит Вольтер, ,,нация, пресыщенная стихами, трагедиями, комедиями, романами, операми, романтическими историями, моральными разсуждениями, еще более романтическими, спорами о грации и конвульсиях, принимается разсуждать о хлебе“. Откуда происходит дороговизна хлеба? Почему земледелец так беден? Каков состав и предел подати? Не должна ли быть обложена податями вся земля и может ли земля платить сверх того, что производит? Вот вопросы, которые проникают в салоны под покровительством короля, посредством органа Кеснея,—его доктора, „его мыслителя“, основателя системы, которая усиливает могущество князя, чтобы облегчить участь народа и которая увеличивает число обложенных податями, чтобы облегчить подати. В то же время через противоположную дверь являются другие вопросы, не менее новые.

„Есть ли Франция монархия ограниченная и представительная или государство на манер Турции? Живем ли мы под властью абсолютнаго повелителя или нами управляет власть ограниченная и контролируемая?—„Высланные члены парламента... принялись изучать общественное право по его источникам и разсуждают о нем, как в академиях. В умах общества, вследствие их изучений, устанавливается мнение, что нация выше короля, как вселенская церковь—выше папы“.—Изменение поразительное, почти внезапное. „Пятьдесят лет“,—говорит опять Д’Аржансон, „общество нисколько не интересовалось новостями государства, теперь же каждый читает свою „Газету Парижа“, даже в провинциях. О политике разсуждают вкривь и вкось, но ею уже интересуются. Раз только разговор коснулся этой темы, он уже больше не разстается с нею, и салоны открывают свои двери политической философии, следовательно общественному договору, энциклопедии, проповедям Руссо, Мабли, Гольбаха, Рейналя и Дидро. В 1759 г. д’Аржансон, разговорившись, считает себя уже близким к конечному моменту. „На нас дует философский ветер свободнаго и анархическаго государства, это проникает в умы и быть может идея такого государства засела уже в головах настолько, что можно будет осуществить ее при первом удобном случае. Быть может, революция произошла бы с меньшими распрями, чем думают, все решилось бы единогласно“. Не сейчас еще, но семя всходит. Башомон в 1762 г. отмечает целый поток памфлетов, брошюр и политических диссертаций, „страсть к разсуждениям относительно финансов и управления“. В 1765 г. Вальполь констатирует, что атеисты, которые тогда руководили беседами, вооружались против королей, как и против священников. Одно опасное слово гражданин—внесенное Руссо, вошло в обыденную речь и, что особенно поразительно, женщины украшались им, как кокардой. „Вы знаете, какая я гражданка“, пишет одна молодая девушка своему другу. „Как гражданка и как друг, могла ли я получить более приятныя новости, чем известия о моей малютке и о мире?“. Другое слово, не менее значительное,—энергия,—некогда смешное, входит в моду и вставляется при всяком случае. Вместе с речью изменились чувства, и наиболее великосветския женщины переходят к оппозиции.

„В 1771 г.,—говорит насмешник Безанваль после ссылки парламента,—собрания общественныя и увеселительныя обратились в маленькие генеральные штаты, где женщины, превратившись в законодателей, устанавливали предпосылки и с уверенностью излагали положения публичнаго права. Графиня Эгмонт, переписывавшаяся с королем Швеции, посылает ему заметку об основных законах Франции, отзывается с уважением о парламенте—последнем защитнике национальных свобод против посягательств канцлера Мопу. „Г-н канцлер“, говорит она, уже полгода заставляет изучать историю Франции людей, которые могли бы умереть, не узнавши ея“.—„Я не сомневаюсь в том, Ваше Величество“, прибавляет она, „что Вы не злоупотребите той властью, которую опьяненный народ доверил Вам без ограничений. Ваше царствование может стать эпохой возстановления либеральнаго и независимаго правления, но ни в каком случае не источником абсолютной власти“. Много других женщин перваго ранга—Ламарк, де-Буфле, де-Бриенн, де-Месм, де-Люксембург, де-Грои, думают и пишут таким же образом. „Абсолютная власть“, говорит одна из них,—„это смертельная болезнь, которая, поражая незаметно моральныя качества, кончает разрушением государств...“

Поступки государей подвергаются цензуре их собственных подданных, а также и всего мира... Франция погибла, если настоящее правительство будет существовать“.

Когда в царствование Людовика XVI новое правительство выдвигает и снова задерживает слабыя попытки реформ, критика их также остается постоянной. „Ребячество, слабость, постоянная непоследовательность“, пишет другая, „безпрестанно меняют друг друга, чтобы сделать нас еще худшими, чем мы были раньше. Король и граф д’Артуа вернулись из путешествия по нашим провинциям. Они путешествовали, как путешествуют все люди подобнаго рода,—с ужасными тратами и опустошениями на всем своем пути, не извлекая из этого путешествия ничего кроме ожирения. Король растолстел, как бочка; что касается графа д'Артуа—то он не растолстел, только благодаря той жизни, которую ведет“.

Дух гуманности, в то же время и свободы, проникнул в женския сердца. Оне интересуются бедными, низшими, народом.

Г-жа Эмонт советует Густаву III засадить Далекарлию картофелем. Когда появился опубликованный эстамп в пользу Калласов, вся Франция и даже Европа спешили подписаться и императрица России внесла 5.000 ливров— „Земледелие, экономия, реформы, философия“, пишет Вальполь, „составляют хороший тон, даже и при дворе“.—Когда президент Дюпати составил заметку в память трех невинно приговоренных к колесованию,—в обществе только об этом и говорят“. — „Эти разговоры в обществе“, говорит одна дама, переписывавшаяся с Густавом III, — „уже не праздная болтовня, так как посредством именно их и слагается общественное мнение“.

Слова стали делами и все чувствительныя сердца превозносят с восторгом эту заметку, вызванную гуманностью и которая кажется полной таланта, потому, что она полна души^73. Когда Латюд выходит из Бицерты, г-жа де-Люксембург, г-жа де-Буффле и г-жа де-Сталь, изъявляют желание отобедать с г-жей Легро, простой бакалейщицей, которая „три года переворачивала все вверх дном“, чтобы освободить заключеннаго. Только благодаря женщинам, их нежности, их усердию, единодушию их симпатий, де-Лалли добился возстановления чести своего отца. Когда их охватывает страсть, оне задыхаются: г-жа де-Лозен, такая скромная, решилась публично наговорить дерзостей человеку, который дурно отозвался о Неккере.—Вспомните, что в этот век женщины были королевами, устанавливали моду, руководили разговорами, следовательно идеями, а следовательно и мнениями [73]). Когда оне выступают вперед на политической почве, можно быть уверенным, что за ними следуют мужчины: каждая из них влечет за собой весь свой салон.

VI.

Аристократия, пропитанная гуманитарными и радикальными правилами, придворные,—враждебные двору, привилегированные, способствующие уничтожать привилегии, — в таком странном зрелище нужно видеть знамение времени. „Это уж неизбежно,— говорит один из современников,—что все должно измениться и перевернуться“. На самой высокой ступени, на низшей, в собраниях, в общественных местах, среди привилегированных встречаются только сторонники оппозиции или реформаторы. „В 1787 г. почти все, более заметные в сословии перов, высказались в парламенте за сопротивление... Во время обедов, за которыми мы тогда собирались вместе, я слышал, как высказывались почти все те идеи, которыя вскоре должны были обнаружиться с таким блеском. Уже в 1774 г. Воблан, отправляясь в Мец, видел в вагоне одно духовное лицо и одного графа, гусарскаго полковника, которые не переставая говорили о политической экономии. Тогда это было в моде; все были экономистами и беседовали только о философии, о политической экономии, в особенности о гуманности и о возможности помочь доброму народу. Эти два последния слова были у всех на устах“. Прибавьте к этому разговоры о равенстве. Томас, в похвальной речи маршалу Саксонии, говорил: „Я не могу этого скрыть—он королевской крови“, и этой фразой восхищались. Только некоторые главы парламентских или сеньориальных фамилий сохраняют старый дворянский и монархический взгляд; все же молодое поколение примыкает к новому. „Мы же, — говорит один из них,—молодое французское дворянство, без сожаления о прошедшем и без заботы о будущем, мы весело ступаем по цветочному ковру, который скрывает от нас бездну. Со смехом порицая старинныя моды, феодальную гордость наших отцов и их важные этикеты, мы считали стеснительным и смешным все, что отдавало стариной. Тяжесть старинных доктрин нас давила. Смеющаяся философия Вольтера, забавляя, увлекла нас. Не углубляясь в философию более значительных писателей, мы восхищались ею, как выражением мужества и сопротивления деспотизму. Свобода, в чем бы она ни выражалась, нравилась нам своим мужеством, равенство—своим удобством. Люди находят удовольствие спускаться настолько, насколько они надеются вновь подняться, как только захотят этого, и без предусмотрительности мы наслаждались одновременно и преимуществами патрициев, и сладостью плебейской философии. Таким образом, хотя подкапывались под наши привилегии, эти остатки нашего стараго могущества, эта маленькая война нам нравилась. Мы не чувствовали в этом опасности, для нас это было только забавное зрелище. Это было только словесное и письменное состязание, которое, казалось нам, не в состоянии причинить какой-либо ущерб преимуществам существования, которыми мы наслаждались и обладание которыми втечение многих веков заставляло нас верить в непоколебимость его. Внешность здания оставалась нетронутой, и мы не видели, как оно разрушалось внутри. Мы смеялись над серьезными тревогами стараго двора и духовенства, которое громило этот дух нововведения. Мы апплодировали республиканским сценам наших театров (Сегюр: „Я слышал, как весь двор в театральной зале Версальскаго дворца апплодировал с энтузиазмом „Бруту“, трагедии Вольтера, и в особенности этому двустишию: „Я сын Брута и ношу в своем сердце запечатленную свободу и отвращение к королям“.), философским речам наших академий, смелым трудам наших литераторов“. Если неравенство и продолжало еще существовать в распределении назначений и мест, то „равенство начинало царить в обществе! Во многих случаях звание писателя имело преимущество перед званием дворянина. Придворные, рабы моды, ухаживали за Мармонтелем, д’Аламбером, Рейналем. Часто можно было видеть, как в обществе, писатели второго и третьяго порядка встречались и пользовались таким почетом, какой не выпадал на долю провинциальной знати. Учреждения оставались монархическими, но нравы уже становились республиканскими. Мы предпочли бы одно слово похвалы из уст д’Аламбера, Дидро, самой большой милости со стороны князя. Невозможно провести вечер у д’Аламбера, пойти в отель Ларошфуко, к друзьям Тюрго, присутствовать на завтраке у аббата Рейналя, быть допущенным в общество и в семью де-Мальзерба, приблизиться, наконец, к самой прелестной королеве и к самому добродетельному королю, без того, чтобы не подумать, что мы вступаем в своего рода золотой век, о котором предшествовавшие века не давали ни малейшаго представления. Мы были ослеплены призмой новых идей и доктрин, сияли надеждой, пылали жаром от всякой славы, энтузиазмом от всяких талантов, и отдавались пленительным мечтам философии, которая хотела упрочить счастье человеческаго рода. Далекие от предвидения несчастий, насилий, преступлений, низвержения престолов и основных взглядов, мы видели в будущем одни только блага, которыя могли быть обезпечены за гуманностью царством разума. Широкое поле было предоставлено всем литературным трудам реформаторов, всем проектам нововведений, самым либеральным мыслям, самым смелым системам. Каждый думал, что идет по наилучшему пути, не смущаясь перед препятствиями и не боясь их. Мы гордились тем, что были французами, тем более—французами XVIII века. Никогда более ужасному пробуждению не предшествовал более сладкий сон и более увлекательныя мечты“.

Они не остаются при одних своих мечтах, мысленных желаниях, надеждах. Они действуют, они становятся истинно благородными; только бы дело заслуживало уважения,—они уже будут служить ему. При известии об американском возстании маркиз Лафайет, оставя свою молодую беременную жену, не обращая внимания на запрещение двора, докупает фрегат, переправляется через океан и отправляется сражаться рядом с Вашингтоном. „С тех пор, как я узнал о раздорах, сердце мое было завербовано и я только и мечтал, как бы встать под их знамена“. Множество дворян сопровождало его. Они, конечно, увлекаются опасностью. Возможность быть простреленным слишком драгоценна, чтобы не считаться с нею. Но кроме этого дело идет еще об освобождении угнетенных; „как паладины, говорит один из них, мы показали бы себя философами“ [74]), и рыцарский дух встает на защиту свободы. С неменьшим усердием они отдаются другим обязаностям, менее блестящим и менее захватывающим. На провинциальных собраниях самые знатные люди округа—епископы, архиепископы, аббаты, герцоги, графы, маркизы, соединившись с выдающимися по богатству и образованию лицами третьяго сословия, что составляло в общей сложности около тысячи человек, короче говоря—весь цвет общества, весь высший слой населения, созванный королем, устанавливает бюджет, защищает податное сословие от притязаний казны, производит кадастр, уравнивает подати, уничтожает барщину, следит за дорогами, увеличивает число благотворительных заведений, распространяет знания среди земледельцев, предлагает, поддерживает и руководит всеми реформами. Я прочел двадцать томов их протоколов; нельзя встретить лучших граждан, более честных администраторов, более старательных, которые безвозмездно отдали бы столько труда, исключительно ради общественнаго блага. Добрыя намерения очевидны. Никогда аристократия не была так достойна власти, как в тот момент, когда она должна была лишиться ея. Привилегированные, оставившие свою праздность, становились общественными деятелями и, отдавшись своим занятиям, они возвращались к своим обязанностям. В 1778 г., на первом собрании Берри, докладчик— аббат де-Сегиро [75]), осмеливается сказать, что „распределение податей должно быть братским разделением общественных повинностей. В 1780 г. аббаты, приоры и настоятели той же провинции предоставляют из собственных средств 60.000 ливров, и несколько дворян, менее чем за сутки,—17.000 ливров. В 1787 г., на собрании в Алансоне, дворянство и духовенство вносят вскладчину 30 000 ливров, чтобы облегчить этим неимущих плательщиков каждаго прихода [76]). в апреле 1787 г. на собрании нотаблей король говорил о той „готовности, с которой архиепископы и епископы постановили не претендовать ни на какое исключение их в деле несения общественных налогов. В марте 1789 с открытия уездных собраний, духовенство все целиком, дворянство почти полностью, короче все привиллегиро ванное общество добровольно отказывается от своих привиллегий в несении податей. Жертва вотируется единогласно. Они по собственному почину предлагают ее третьему сословию и нужно познакомиться по рукописным протоколам с этим великодушным и симпатичным шагом. „Дворянское сословие округа Тура“, говорит маркиз Лузиньян, „признавая, что его члены прежде всего люди и граждане, а потом уже дворяне, не может вознаградить себя более подходящим к духу справедливости и охватывающаго их патриотизма способом за свое долгое молчание, на которое оно было осуждено злоупотреблениями административной власти, как показывая своим согражданам, что не желает пользоваться впредь ни одной из денежных привилегий, которыя обычай сохранил за ним, и что оно добровольно произносит Торжественный обет нести совершенно равно, и каждый пропорционально своему достатку, общие подати и налоги, которые будут определенны „нацией“.—„Я вам повторяю это“,—сказал граф Бюзансуа третьему сословию Берри, „мы все братья, мы хотим разделить ваше бремя... Мы хотим присягнуть на единение со Штатами и этим показать согласие и гармонию, которыя должны царить в них. Я уполномочен предложить вам присоединиться к нам, чтобы составить общий наказ“.—„Необходимы три качества депутату“,—говорит маркиз Барбансон от имени шаторускаго дворянства: „честность, стойкость, знания. Первыя два находятся одинаково у депутататов всех трех сословий, но знания встретятся чаще в третьем сословии, ум которых упражнялся деятельностью“.—„Новый порядок вещей развертывается перед нашими глазами“,—говорит аббат Легран от имени шаторускаго духовенства, „завеса предразсудков разодрана, разум занял их место. Он завладевает всеми французскими сердцами, подкапывается подо-все, что основывалось только на старинных взглядах, и извлекает свою силу из самого себя“. Привилегированные не только делают первый шаг, но еще делают его без всяких усилий. Они говорят тем же языком, как и лица третьяго сословия, они — последователи одних и тех же философов, они исходят, повидимому, из одних и тех же принципов. Дворянство Клермона в Бовоази приказывает своим депутатам „требовать прежде всего, чтобы была сделана декларация прав, которыя принадлежат всем людям“. Мантское дворянство утверждает, что политические принципы так же абсолютны, как и моральные, потому что те и другие общей базой имеют разум“.

Дворянство Реймса просит, чтобы „король смилостивился и согласился приехать разрушить Бастилию“.

Неоднократно после подобных обещаний и готовности делегаты дворянства и духовенства бывали встречены на собраниях третьяго сословия рукоплесканиями, „слезами“ восторгом, когда видишь все эти излияния, как не поверить в согласие! и как предвидеть, что начнут драться при первом же повороте пути, на который вступили по-братски, рука-об-руку!

Но у них нет этого печальнаго опыта. Они считают, по принципу, что человек, особенно человек из народа, добр. Зачем предполагать, что он может желать зла тем, которые ему желают только добра? Они уверены, со своей стороны, в своем доброжелательстве и своей симпатии. Они не только говорят о своих чувствах,—они их действительно имеют. „В то время“—говорит один современник, участие самое живое наполняло сердца; чего больше всего боялись богатые, так это—прослыть за безчувственных“. Парижский архиепископ, котораго будут преследовать швыряньем камней, дал сто тысяч экю на улучшение госпиталя. Управляющий Бертье, котораго убьют, произвел кадастр

Иль-де-Франса, чтобы уравнять подати, что позволило ему понизить оброк сначала на одну восьмую, потом на одну четверть. Финансист Божон построил госпиталь. Неккер отказывается от жалованья за свою службу и ссужает два миллиона, чтобы возстановить кредит. Герцог Шаро с 1770 г. уничтожает барщину в своих поместьях и основывает госпиталь в своей сеньории. Принц Бофремон, президенты Везеты, Шамолля, Шайлно, целый ряд других лиц в Франш-Контэ, следуя примеру короля, освобождают своих крепостных. Епископ Сенклодский объявляет, несмотря на своего начальника, освобождение своих крепостных. Маркиз Мирабо учреждает в своем имении Лимузен безплатное бюро примирения для улаживания споров и изготовляет ежедневно в Флери девятьсот фунтов экономическаго хлеба в пользу „беднаго народа, который лезет в драку, чтобы получить его“. Барраль, епископ Кастрский, предписывает всем своим священникам проповедывать и пропагандировать культивирование картофеля. Маркиз Герши взбирается с Артуром Юнгом на кучу сена, чтобы научить складывать его хорошенько в стоги. Граф Ластейри вводит во Франции литографию. Большое число вельмож и прелатов фигурируют в агрономических обществах, пишут или переводят полезныя книги, следят за применением знаний, изучают политическую экономию, знакомятся с индустрией, принимают участие, как охотники или инициаторы, во всех общественных преобразованиях. „Никогда“,—говорит Лакретель французы не были более соединены, чтобы противиться всем несчастиям, бремя которых природа накладывает на нас, и которыя тысячею путей проникают в социальныя учреждения“. Можно ли допустить, что столько соединенных добрых намерений закончится разрушением всего.

Все успокоились как правительство, так и высший класс, мечтая о благе, которое они сделали или хотели сделать. Король вспоминает, что он дал гражданския права протестантам, уничтожил предварительный допрос и пытку, отменил барщину, устроил свободное циркулирование зерна, завел провинциальныя собрания, поднял флот, помог американцам, сократил расходы своего двора, назначил на должности Мальзерба, Тюрго и Неккера, дал свободу прессе, считался с общественным мнением^77). Ни одно правительство не проявило себя таким мягким. 14-го июля 1789 г. в Бастилии находилось только семь человек заключенных, из которых один идиот, один задержанный по просьбе своей семьи и четверо обвиненных в подлогах^78).

Ни один государь не был более гуманным, более милосердным, более заботящимся о несчастных. 1784 г. в годину наводнений и эпидемий, он велел раздать на три миллиона пособий. К нему обращались даже в частных случаях. 8-го июня 1785 г. он посылает двести ливров жене одного бретонскаго земледельца, которая имея уже двоих детей, родила еще тройню. Во время жестокой зимы он позволяет бедным ежедневно завладевать его кухнями. Весьма вероятно, он после Тюрго самый любимый народом человек среди современников. Его уполномоченные идут по его стопам. Я читал целое множество писем управляющих, которые стараются быть маленькими Тюрго. „Такой-то строит госпиталь, другой учреждает премии для земледельцев; этот сажает с собой за стол ремесленников, тот предпринимает запашку болота“. Де-ла-Тур в Провансе, сделал столько добра втечение сорока лет, что против его желания третие сословие присуждает ему золотую медаль. Один губернатор устраивает курс экономическаго хлебопечения.—какой опасности могут подвергаться подобные пастыри среди паствы? Когда король созывает генеральные штаты никто не „сомневается, никто не боится за будущее. „Об учреждении новой конституции в государстве говорили как о деле мелком, как об естественном событии“. — „Люди, лучшие и наиболее добродетельные, видели в этом начало новой эры счастья для Франции и всего цивилизованнаго мира. Честолюбивые радовались широкой карьере, которая откроется их надеждам. Но не нашлось бы ни одного индивидуума, самаго мрачнаго, самаго боязливаго, самого большого энтузиаста, который мог бы предвидеть хоть одно из чрезвычайных событий, до которых будут доведены Генеральные Штаты“.

ГЛАВА III.

I. Средний класс.—Старый дух Третьяго Сословия —Общественныя дела касаются только короля.—Границы янсенитской и парламентской оппозиции.— II. Перемены в условиях жизни буржуа. Он обогащается.—Он одолживает Государству.—Опасность, грозящая его ссудам.—Он интересуется общественными делами.—III. Он поднимается по социальной лестнице —Дворянство приближается к нему.—Он приближается к дворянству—Он развивается —Он принадлежит к обществу.—Он стеснен привилегированными.—IV. Философия проникает в таким образом приготовленные умы.—В это время философия Руссо в моде.—Согласование этой философии с новыми потребностями.—Она принята Третьим сословием.—V Действие, которое она на него оказывает,—Возникновение революционных чувств,—Инстинкты равенства.—Потребность в господстве,—Третье сословие решает, что оно составляет нацию—Химеры, невежество, экзальтация.—VI. Заключение.

I.

Втечение долгаго времени новая философия, заключенная в избранном кружке, являлась только роскошью для высшаго общества. Негоцианты, фабриканты и лавочники, адвокаты, прокуроры и врачи, профессора и священники, дельцы, чиновники и прикащики, весь средний класс занимался своим делом. Горизонт каждаго был ограничен его профессией или ремеслом, которым он занимался, корпорацией, в которую он был включен, городом, где родился, или самое большое провинцией, в которой он жил. Благодаря бедности идей и скромности желаний, буржуа ограничивался кругозором своих предков. Его взор почти не осмеливался обращаться за эту ограду, в запрещенную и опасную область государственных вопросов; уж много, если он бросал туда быстрый и тайный взгляд: общественныя дела были делами короля. и так, не было оппозиции за исключением адвокатскаго сословия, приверженца обязаннаго Парламенту и увлеченнаго в его круговорот. В 1718 году, после, судебнаго заседания, когда адвокаты Парижа объявили стачку, пораженный регент с гневом воскликнул: „Как, эти чудаки также вмешиваются!“ Хотя нужно заметить, что большей частью многие из них держались в стороне. „Мой отец и я, писал позже адвокат Барбье, мы не вмешивались в этот скандал, произведенный людьми, критически и безпокойно настроенными“.—И он прибавляет следующее, выразительно сказанное profession de foi: „Я думаю, что нужно исполнять свой долг честно, не вмешиваясь в государственныя дела, над которыми не имеешь ни власти, ни полномочий. — Во всей первой половине восемнадцатаго столетия я вижу в Третьем сословии только один единственный очаг оппоздции, — парламент, и вокруг него, раздувая огонь, витает старый галликанский или янсенитский дух. „Добрый город Париж, писал Барбье в 1733 году, проникнут янсенизмом с головы до ног“, не только магистрат, адвокаты, профессора, весь цвет буржуазии, „но также вся масса Парижа, мужчины, женщины, дети, все были приверженцами этой доктрины, не зная ея сущности, не разбираясь в ея отличительных чертах и толкованиях, из ненависти к Риму и иезуитам. Женщины неженки и вплоть до служанок, все здесь смешались... Партия эта еще увеличилась теми честными людьми королевства, которые ненавидят гонения и несправедливость“.—Поэтому, когда все суды, присоединившись к адвокатам,“ также подали в отставку, и демонстративно продефилировали из палаты „в толпу народа“, публика говорила: „Вот истинные Римляне, отцы отечества; и при проходе двух советников, Писелля и Менги, им апплодируют и бросают им венки“. Безпрестанно разжигаемая ссора между парламентом и двором была одной из тех искр, которая произвела окончательный взрыв, и огонь янсенистов, тлевший под пепломе, нашел себе выход в 1791 г., когда аттаковали церковное здание. — Но в этом старом очаге можно было найти только горячий пепел, зарытыя головни, и по временам можно было услышать потрескивание горящей соломы; сам по себе, самостоятельно он вовсе не был способен произвести пожар. Его устройство сдерживало его пламя и его содержание охлаждало его жар. Янсенист слишком преданный христианин, чтоб не уважать властей, поставленных сверху. Член же парламента, консерватор по положению, пришел бы в ужас от свержения установленнаго порядка. Оба, как тот, так и другой, борятся за традиции и против нововведений; вот почему, они, после того, как защищали прошлое от произвола, будут его защищать от революционнаго насилия и падут один в безсилии, другой—в забвении.

II

Да и воспламенение средняго сословия запаздывает и для того, чтоб оно среди него распространилось необходимо сперва постепенным преобразованием огнеупорный материал превратить в горючий.—Большая перемена произошла в восемнадцатом столетии в условиях жизни третьяго сословия. Буржуа работал, заводил фабрики, торговал, зарабатывал копил и с каждым днем обогащался больше. Можно считать, что это великое расширение предприятий, торговли, спекуляций и состояний, ведет начало от Ло; приостановленное войной это течение с новой силой развивается, пользуясь каждым мирным периодом, после договора в Аахене в 1748 году, после Парижскаго Договора в 1763 году и, особенно начиная с царствования Людовика XVI. Вывоз из Франции, который в 1720 году определялся в 106 миллионов, в 1735 г. в 124, в 1748 г. в 192, достиг 257 миллионов в 1755 г., 309 в 1776 г., 354 в 1788 г. Один Сан-Доминго в 1786 послал в метрополию на 131 миллион своих продуктов и получил взамен на 44 миллиона товаров. 1) Благодаря этому обмену, мы видим в Нанте, Бордо, основываются колоссальныя фирмы „Я считаю Бордо, писал Артур Юнг, более богатым и коммерческим городом, чем какой либо из городов Англии, за исключением Лондона... В это последнее время Франция достигла более быстрых успехов в морской торговле, чем даже Англия“. По мнению одного администратора того времени, налоги на предметы потребления дают с каждым днем все больший доход, потому что, начиная с 1774 года, различные виды индустрии развиваются с каждым днем все больше. 2) и этот прогресс правильно поддерживается. „Можно считать, говорит Неккер в 1781 году, что общая сумма всех пошлин на предметы потребления возрастает на 2 миллиона в год“.—В этом напряжении изобретательности, трудолюбия и гения, Париж занимает центральное место. Еще в большей степени, чем в настоящее время, ему принадлежала монополия в производстве всего того, что является созданием ума и вкуса, книги, картины, эстампы, статуи, драгоценности, украшения, наряды, экипажи, обстановка, предметы редкости и моды, украшения для элегантной и светской жизни; всем этим он снабжал Европу. В 1774 г. обороты его книжной торговли равнялись 45 миллионам, тогда как обороты в той же отрасли Лондона достигали только четверти этой суммы. Благодаря этим барышам создавались большия состояния, еще большее количество средних, и капиталы, таким способом образованные, искали себе употребления.—Правда, самыя благородныя руки королевства протягивались за ними, чтоб их получить, дворяне, принцы крови, целыя провинций, духовное сословие, в первую голову король, который, будучи наиболее нуждающимся из всех, занимал по десяти на сто и постоянно находился в поисках за новыми кредиторами. Уже при Флери долг возрос на 18 миллионов ренты и впродолжение семилетней войны вновь на 34 миллиона. При Людовике XVI Неккер занял капитал в 530 миллионов, Жоли де Флери 300 миллионов, де-Калон 800 миллионов, всего 1630 миллионов впродолжение десяти лет. Процент с долга, который в 1755 г. не превышал суммы в 45 миллионов, в 1776 г. возрос до 106 миллионов и достиг 206 миллионов в 1789 г. Сколько кредиторов указывают эти немногия числа! и заметьте, что почти все эти кредиторы принадлежали третьему сословию, которое было единственным приобретателем и собирателем. Прибавьте к ним тысячи других: на первом месте финансисты, которые ссужают правительство авансами, авансами неизбежными, потому что с незапамятных времен оно запродает свой хлеб на корню, и постоянно текущий год уничтожает все будущие плоды следующих лет: в 1759 году было 80 миллионов, уплаченных за срок и 170 миллионов в 1783 г. На втором месте, масса поставщиков, крупных и незначительных, которые во всех пунктах территории находились в денежных отношениях с государством за свои работы и поставки; это —настоящая армия, возраставшая с каждым днем с тех пор, как правительство, увлеченное централизацией, стало само снабжать себя всеми подрядами, и, побуждаемое общественным мнением, увеличило предприятия, имевшия общеполезный характер: при Людовике XV государство построило шесть тысяч миль железной дороги, при Людовике XVI в 1788 году, чтоб отвратить голод, оно купило на сорок миллионов зерна.

Благодаря этому расширению его деятельности и займу капиталов, оно сделалось всемирным должником; с этих пор общественныя дела не являются уж только делами короля. Его кредиторы безпокоятся за его расходы, потому что это их деньги он расточает; если он будет управлять плохо, они будут разорены. Они-бы не проч знать его бюджет, проверить его расходныя книги. Заимодавец всегда вправе охранять свой вклад. И вот буржуа поднимает голову и начинает разсматривать вблизи громадную машину, игра которой, скрытая от посторонних взоров, до сих пор являлась государственной тайной. Он делается политиком и с этого самаго момента он делается недовольным.—Потому что, нельзя этого отрицать, эти дела, в которых он так сильно заинтересован, ведутся плохо. Член семьи, который вел бы в таком духе свои дела, заслуживал бы быть отданным под опеку. Постоянно в управлении государством издержки превышали доход. По оффициальным отчетам годичный дефицит достигал семидесяти миллионов в 1770 г., восьмидесяти миллионов в 1783 г.; когда попытались его уменьшить, то достигли этого только банкротствами, первое в два миллиарда в конце царствования Людовика XIV, второе почти современное Ло, еще следующее произошло при Терре благодаря уменьшению на треть и на половину ренты, не говоря уж о замалчивании деталей, о сбавках, безконечном оттягивании платежей, о всех актах насилий и подлогов, которые могущественный должник безнаказанно употребляет по отношению к слабому кредитору. „Насчитывают пятьдесят шесть нарушений общественнаго доверия, считая с Генриха IV и от министерства Ломени включительно“ и на горизонте показывается последнее банкротство, более ужасное чем все предыдущия. Многие, Безенваль, Ленге, хладнокровно советовали произвести его, как необходимую и оздоровляющую ампутацию. Не только потому что раньше происходили подобные случаи и в этом отношении правительство руководилось только своим собственным примером, но таково его обычное правило, потому что оно живет только изо дня в день, посредством изворотов и отсрочек, пробивая одну дыру, чтоб наткнуть другую, и спасаясь от несостоятельности единственно вынужденным терпением своих кредиторов. С ним, пишет один современник, они не могли быть ни в чем уверены и им приходилось постоянно ждать. „Помещали ли они свои капиталы в его займы, они никогда не могли разсчитывать на уплату процентов к определенному сроку, строили ли они его корабли, исправляли ли дороги, одевали ли его солдат они не имели гарантий для своих ссуд. Не будучи уверены в платежах, они принуждены были смотреть на контракты, заключаемые с министрами, как на ссуды, выданныя для рискованных авантюр“. За все расплачивались только тогда, когда могли и если могли, даже с домашними служащими, с поставщиками припасов, с личной прислугой. В 1753 г. прислуга Людовика XV уже З года, как ничего не получала. Ночью, на улицах Версаля можно было видеть его конюхов, просящих милостыню, и его „скрывающихся поставщиков; в 1778 г. он был должен виноторговцу 792.630 франков и 3467.980 франков поставщику рыбы и мяса. В 1788 г. нужда была настолько велика, что министр Ломени взял и истратил фонды, собранные по подписке частными людьми для больниц; казна, ко времени его ухода, оказалась пустой, за исключением четырех тысяч франков, из которых половину он положил себе в карман. Вот какое управление!—В виду такого должника, который очевидно делался несостоятельным, все, кто более или менее были вовлечены в его дела, все с тревогой стали совещаться; а их было множество: банкиры, негоцианты, фабриканты, чиновники, заимодавцы всех родов и степеней: на первом месте рантье, которые пожизненно вложили все свое состояние и которым грозила нищета, если правительство не будет уплачивать им по 44 миллиона, которые оно им должно. Промышленники и торговцы, которые доверили ему коммерческую часть и которые боялись повредить себе противодействием; за ними их кредиторы, их служащие, их рабочие, их близкие, короче—наибольшая часть трудящагося и мирнаго класса, который до сего момента повиновался безропотно и не думал вовсе о контроле над установленным режимом. С этих пор он начинает внимательно контролировать его, с недоверием, с гневом, и горе тем, которых он обвинит, потому что он знает, что разоряя государство, разоряют его.

III.

К этому же времени этот класс поднялся по социальной лестнице и через лучших своих представителей он сблизился с людьми наиболее высокопоставленными. Некогда разстояние между Дорантом и Журденом, между дон-Жуаном и Диманшем, де - Сотенвиллем и Жоржем Данденом было огромно. Одежды, жилище, нравы, характер, понятие о чести, идеи, язык, все разнилось. Теперь разстояние почти незаметно-С одной стороны дворянство приблизилось к третьему сословию, с другой—третье сословие к дворянству и равенство по существу предшествовало равенству по праву.—С приближением к 1789 году с трудом можно было различить их на улице. В городе дворяне уж не носят больше шпаги; они оставили вышивки, позументы, и прогуливались в скромном фраке или же ездили в кабриолете, которым сами же правили. „Простота английских обычаев“ и обычаи третьяго сословия показались им более удобными в частной жизни. Их блеск их стеснял, они были утомлены быть постоянно на виду.

Отныне они допускают обращение запросто, чтоб не стеснять себя, и готовы охотно „смешаться со всеми соотечественниками без чванства и помех“. Действительно, признак знаменательный, и старые феодалы имели повод браниться. Маркиз де-Мирабо, узнавши, что его сын собирается быть своим собственным адвокатом, утешается только тем, что другие, и даже более высокопоставленные, поступают еще хуже. „Хотя я с трудом перевариваю мысль, что внук нашего деда проходит курсы, смешиваясь с разношерстной толпой, издали снимая шапку и фигурируя перед перилами суда, состязается в практике с крикунами и мелкими сутягами, но я сказал себе затем, что Людовик XIV был бы не меньше удивлен, еслиб он видел, как жена его внучатаго приемника, одетая крестьянкой и в переднике, без свиты, без пажей, без кого бы то ни было бегает по дворцу и террасам, и просит у перваго встречнаго повесы во фраке дать ей руку, которую тот и предлагает ей до лестницы“. Действительно, уравнение внешности и манер свидетельствовало только об уравнении, происшедшем в умах и сердцах. Если старый декоративный блеск был уничтожен, это значит, что чувства, в нем выражавшияся, исчезли. Это возвещало серьозность, достоинство привычку обуздывать себя и признавать общество, авторитет и приказание. Это было торжество пышное и строгое, которому должен подчиняться главный штаб общества. Теперь торжество померкло, потому что главный штаб разсеялся. Если дворяне одеваются как буржуа, это значит, что они сами превратились в буржуа—я хочу сказать—в праздных людей, отставленных от дел, которые болтают и забавляются. Без сомнения, они забавляются, как люди со вкусом, и разговаривают, как люди хорошаго общества; но трудность не будет велика, уравнять их в этом. С тех пор, как третье сословие обогатилось, многие из разночинцев сделались светскими людьми.

Потомки Самуила Бернара уж не называются Тюркаре, но известны, как Пари-Дювернуа, Сен-Жам, Лаборд, облагороженные, с изысканным чувством и умом, тактичны, литературно и философски образованы, занимаются благотворительностью, устраивают празднества и умеют принимать. У них встречают то же общество, близкое по оттенку, как и у вельмож, те же взгляды, тот же тон. Их сыновья, де-Виллемюр, де-Франкель, д’Эпиней, бросают деньги направо и налево так же изящно, как молодые герцоги, с которыми они ужинают. С деньгами и с умом какой-нибудь выскочка быстро поднимается, и его сын, если не он сам, будет посвященным: несколько лет занятий в академии, учитель танцев, одна из тысячи повинностей, которыя дают право на дворянство и он приобретает тот внешний лоск, который ему не достает. и в то же время всякий, кто только мог соблюдать приличия, кланяться и разговаривать, приобретал лривиллегию быть принятым повсюду. Один англичанин замечает, что самой лестной кому бы-то ни было похвалой было сказать о нем, что „он умеет раскланиваться в совершенстве“.

Жена маршала де-Люксебмург, такая гордая, всегда выбирала себе кавалером Лагарпа; в самом деле: „он так хорошо подает руку“. Плебей не только вступает в салон, если у него есть уменье держаться, он также и господствует в нем, если у него есть талант. Первое место в разговоре и даже в уважении всего общества принадлежит Вольтеру, сыну нотариуса, Дидро, сыну ножевщика, Руссо, сыну часовщика, д’Аламберу, приемышу, воспитанному стекольщиком; и когда, после смерти великих людей, остались только второстепенные писатели, знатнейшия герцогини еще очень довольны иметь за своим столом Шамфора, также приемнаго ребенка, Бомарше, тоже сына часовщика, Лагарпа, вскормленнаго и воспитаннаго из милости, Мармонтеля, сына деревенскаго портного, и массу других, менее известных, одним словом, всех литературных выскочек.

Наконец, дворянство кончает со своими традициями, заимствуя их перо и стремясь к их успеху. „Теперь, — говорит принц Энэн (Hénin), отрешились от старинных и нелепых предразсудков относительно изучения литературы. Что касается меня, то я завтра же написал бы комедию, еслиб был к этому способен, и, еслиб меня немного подзадорили, я бы ее и сыграл“. И фактически „виконт де-Сегюр, сын военнаго министра, играет роль любовника в „Nina“ на сцене театра m-me Гюимар вместе со всеми актерами итальянской комической труппы“. Один из персонажей m-me де-Жанлис возвратившись в Париж после пятилетняго отсутствия, говорит „что он оставил людей, занятых единственно игрой, охотой, своим домашним очагом, и нашел их всех писателями“. Они переходят из салона в салон со своими трагедиями, комедиями, романами, диссертациями и разсуждениями всевозможных родов. Они стараются поставить на сцену свои пьесы, подвергают их предварительной критике актеров, добиваются похвальнаго слова в „Mercure“, читают басни на заседаниях академии. Они, впадая в мелочное тщеславие, ввязываются в ссоры и в мелочи литераторской жизни, того хуже, в мелочи театральной жизни, потому что состоят актерами в сотне общественных театров и играют с настоящими артистами. Прибавьте, если хотите, ко всему этому другие их маленькие таланты любителей: рисование à la gouache, сочинение песен, игру на флейте. После этого смешения классов и перемещения ролей, какое превосходство остается на долю дворянства? Благодаря какой специальной заслуге, какому общепризнанному отличию добьется оно уважения третьяго сословия? За исключением высшаго сорта бонтонности и некоторой утонченности в умении жить, чем иным отличаются они? На какое особенное образование, какой навык в делах, на какой опыт в государственном управлении, какое знание политики, какое влияние на местное население, на какой нравственный авторитет могло оно ссылаться, чтоб оправдать свои притязания на первое место?—На практике, это уж третье сословие исполняет всю работу и поставляет специалистов, управителей, главных слуг министерств, администраторов светских и духовных, действительных работников всех родов и степеней. Вспомните того маркиза, о котором только что была речь, стараго капитана французской гвардии, благороднаго и честнаго человека, признавшагося на выборах 1789 г., что существенныя знания у депутата „встречаются большею частью, принадлежащаго к третьему сословию, ум котораго достиг опытности в делах“. Что касается теории, то разночинец понимает в ней столько же. сколько и дворянин. Но он намеревается изучить ее лучше, потому что, прочитав те же книги и проникшись теми же принципами, он не останавливается подобно последнему на полпути к выводам, но вдумываясь пробивается вперед до глубины доктрины, убежденный, что его логика должна быть непогрешимой, и что он будет владеть тем большими знаниями, чем меньше у него предразсудков. Посмотрите на молодых людей, достигших двадцатилетняго возраста, около 1780 г., родившихся в трудолюбивой семье, привыкших к усиленному труду, способных работать по 12 часов ежедневно, как Варнавы, Карно, Редереры, Мерлэн де-Тионвилль, Робеспьеры! Это— деятельная раса, чувствующая свою силу, которая критикует своих соперников, зная их слабости, которая сравнивает свою трудоспособность и свое образование, с их легкомыслием и неспособностью, и которая в момент, когда в ней бродит юношеское тщеславие, видит себя заранее лишенной высших должностей, обреченной пожизненно на места подчиненных, потому что ей препятствует во всякой карьере высшее сословие, в котором она с трудом видит равных. На артиллерийских испытаниях, где Шерен, генеолог, не принимал разночинцев, а аббат Боссю, математик, не принимал несведующих, оказалось, что дворянам не достает способностей, а способным — дворянства. Дворянин и образованный—эти два понятия кажутся исключающими одно Другое. На сто учеников четыре и пять соединяют эти оба условия. Теперь же, когда общество смешано, подобныя соединения часто и легко встречаются. Адвокат, врач, литератор, всякий человек третьяго сословия, который разговаривает запросто с каким-нибудь герцогом, путешествует в дилижансе рядом с каким-нибудь графом, гусарским полковником, может сделать оценку своего собеседника или соседа, разобрать его идеи, проверить его достоинства, воздать ему уважением по заслугам; и я уверен, он его не очень высоко оценит. С тех пор как дворянство, отрешенное от своих специальных обязанностей, и третье сословие, взявшее на себя главныя обязанности, находится на одном уровне по воспитанию и образованию, неравенство, их разделяющее, сделавшись безполезным, сделалось оскорбительным. Установленное обычаем, оно больше не освящается разсудком, и третье сословие по справедливости приходит в негодование против привилегий, которых ничто теперь не оправдывает: ни способности дворян, ни бездарность буржуа.

IV.

Недоверие и гнев к правительству, подвергающему опасности все богатства, вражда и неприязнь к дворянству, стоящему преградой на всех дорогах, вот какия чувства назревали в среднем сословии, единственно благодаря росту его богатства и развития. Уже заранее можно догадаться, каково будет действие новой философии на почву так подготовленную. Заключенная сперва в аристократических кругах доктрина просачивалась чрез все отверстия, как струящаяся вода и незаметно распространилась по всему нижнему этажу. Уже в 1727 г. Барбье, буржуа стариннаго пошиба, знавший только по названию философию философов, пишет в своем дневнике: „У сотен бедных семейств отнимают их пожизненный доход, который им давал возможность существовать, доход, получаемый с облигаций, по которым должником является король, фонды котораго изсякли; людям, занимавшим высокие посты, где они составляли себе значительныя богатства, выдается по пятидесяти шести тысяч ливров пенсии, и все на счет народа, чтобы дать им возможность отдыхать и ничего не делать“ [79]). Одна за другой идеи реформ проникают в его кабинет стряпчаго; достаточно разговора, чтобы их распространить, а простой здравый разсудок не нуждается в философии, чтоб их принять. „Норма обложения имущества,—говорит он в 1750 г.,—должна быть пропорциональна и распространена равно на всех подданных короля и членов государства соразмерно с имуществом, которым каждый действительно владеет в королевстве; в Англии земли дворянства, духовенства и третьяго сословия одинаково разложены без различий; ничего не может быть более справедливаго“. В следующия затем десять лет волна растет; о правительстве плохо отзываются в кофейнях, на гуляньях, и полиция не осмеливается арестовывать хулителей, „потому что пришлось бы арестовать всех“. Вплоть до конца царствования это нерасположение растет.—„В 1744 году,— говорит книгопродавец Арди,—во время болезни короля в Метце, частныя лица заказали на свой счет 6.000 месс о здравии; в 1757 г., после покушения Дамиена, число заказанных месс не превышало 600; в 1774 г., во время болезни, от которой он умер, число это спустилось до трех“. Полной потерей доверия к правительству, огромным влиянием Руссо, этими двумя одновременными событиями можно отметить поворот Третьяго сословия к философии. В начале царствования Людовика XVI, когда одного путешественника, возвратившагося после нескольких лет отсутствия, спросили, какую перемену он заметил в нации, он ответил: „Ничего другого, кроме того, что речи, раздававшияся раньше в салонах, повторяются теперь на улицах“. А повторяется на улицах - доктрина Руссо, „Речи о неравенстве“, „Общественный договор“, распространенный, упрощенный и повторяемый его последователями на разные лады и в различных формах. Что могло быть более соблазнительным для третьяго сословия! и не только потому теория эта пользуется почетом, что с нею она сталкивается в решительный момент, когда его сознание впервые возстает против господствующих понятий; но более того, она его снабжает оружием против социальнаго неравенства и политическаго произвола, и оружием настолько острым, в каком оно только может нуждаться. Какой учитель может пользоваться большей симпатией у людей, желающих иметь контроль над властями, желающих уничтожить привиллегии, чем гениальный писатель с могучей логикой, пламенный оратор, утвердивший естественное право и уничтоживший право историческое, провозгласивший равенство людей и потребовавший верховной власти народа, на каждой странице объявлявший об узурпации, о пороках, о безполезности и вреде сильных и королей!—И я выпускаю из виду те черты, благодаря которым он приобретал уважение сыновей трудолюбивой и строгой буржуазии, новых людей, которые работают и поднимаются, именно—его серьезное содержание, его резкий и суровый тон, его восхваление простоты нравов, добродетелей домашняго быта, личнаго достоинства, мужественной энергии; это плебей, обращающийся к плебеям.—Нет ничего удивительнаго, если его делают своим вождем и принимают его доктрины с той ревностной верой, которая называется энтузиазмом, и которая всегда сопровождает первую идею, как и первую любовь. Один компетентный судья, современник Малэ-дю-Пан, писал в 1799 году: „В среднем и низшем сословии Руссо имеет в сто раз больше читателей, чем Вольтер. Это исключительно он привил французам доктрину верховной власти народа с ея наиболее крайними выводами. Мне бы трудно было назвать хотя бы одного революционера, который не был бы в восторге от его анархических теорем и который не горел бы желанием воплотить их в жизни. Этот „ Общественный договор“, уничтожающий общество, был Кораном жеманных болтунов 1789 г., якобинцев 1790 г., республиканцев 1791 г. и безумцев наиболее неистовых... Я слыхал Марата в 1788 г., читающим и комментирующим „Общественный договор“ на публичных гуляниях при восторженных апплодисментах слушателей“. В том же году, в огромной толпе, наполнявшей Большую Залу Дворца, Лакретелль слышит, как эту же книгу цитируют с разъяснением ея догм „подячие Базоша“, молодые адвокаты, весь тот ничтожный книжный мир, который кишел публицистами новаго стиля. Из сотен деталей видно, что он для всех служил катехизисом. В 1784 г. сыновья судей, идя брать свой первый урок права к адъюнкт-профессору, М. Сересту, получают „Общественный договор“, который их учитель дает им для руководства. Те, кто находят новую политическую геометрию слишком трудной, изучают в ней только аксиомы, а если и аксиомы затрудняют, в ней выискивают только очевидныя истины, подходящие эквиваленты, мелкую разменную монету в модной литературе, в театре, истории и романах. Догмы равенства и свободы пробивались и проникали ко всем, кто только умел читать, через „Похвальныя речи“ Томаса, чрез пасторали Бернардена де-Сен-Пьера, через компиляции де-Гейналя, через комедии Бомарше, даже через „Le jeune Anacharsis“ и новую страсть к греческой и римской древности. „В эти последние дни,—говорит Метра у кюре д’Оранжена был обед для сорока деревенских священников в пяти лье от Парижа. Во время дессерта, под влиянием вина, они все сознались, что приехали в Париж, чтоб посмотреть „Свадьбу Фигаро“... Казалось, что до сих пор комические авторы всегда старались заставить смеяться высших над низшими; здесь же, наоборот, низшие смеются над высшими“. Отсюда — успех пьесы. Такой-то управляющий замка нашел в библиотеке Рейналя, резкости котораго привели его в такой восторг, что тридцать лет спустя он передавал безошибочно этого автора. Такой-то сержант французской гвардии вышивает по ночам жилеты, чтобы заработать себе на новыя книги.—После галантной живописи будуаров на сцену выступает суровая и патриотическая; „Велизарий“ и „Горации“ Давида указывают на новое направление умов публики и мастерских [80]). Это—дух Руссо, „дух республиканский“; он охватил весь средний класс, артистов чиновников, священников, врачей, прокуроров, адвокатов, писателей, журналистов, а пищей ему служили дурныя страсти в одинаковой мере с возвышенными, честолюбие, зависть, жажда свободы, стремление к общественному благу и сознание права.

V.

Все эти страсти возбуждают одна другую. Ничто не возбуждает так чувства справедливости, как нарушение ея, и ничто, в свою очередь, не вызывает так сожаления о несправедливости, как чувство справедливости. Теперь, когда третие сословие считает себя лишенным принадлежащаго ему места, оно чувствует себя плохо на том месте, которое занимает, и страдает от тысячи мелких оскорблений, которых раньше оно не чувствовало. Чувствуя себя гражданином, человек возмущается, когда к нему относятся, как к подчиненному, и никто не соглашается покоряться тому, кого он считает себе равным. Вот почему, когда за последния двадцать лет старый режим сделался много мягче, его тяжесть чувствуется сильнее, каждый мелкий укол его раздражает, как большое поранение. Можно привести тому десятки примеров. Барнав, ребенком [81]), был как-то в театре в Гренобле. Он находился со своей матерью в ложе которую герцог Тоннер, губернатор провинции, предназначал для одного из своих прислужников. Директор театра, затем начальник стражи, приходят просить г-жу Барнав удалиться; она отказывается; тогда, по распоряжению губернатора, в ложу - входят четверо вооруженных солдат, чтобы вывести ее силой. Уже партер начал принимать участие, и можно было опасаться столкновения, когда г-н Барнав, предупрежденный об оскорблении, увел свою жену и сказал во всеуслышание: „я ухожу по приказанию губернатора“. Публика, вся оскорбленная буржуазия, решила не посещать спектаклей впредь до удовлетворения, и театр действительно пустовал несколько месяцев, пока, наконец, г-жа Барнав не согласилась снова появиться в нем.

Будущий депутат вспомнил в последствии об оскорблении и с этих пор поклялся вывести сословие, к которому принадлежал, из того унизительнаго положения, к которому, казалось, оно было приговорено. Подобное же случилось и с Лакруа, будущим членом конвента [82]). Его толкнул при выходе из театра какой-то аристократ, подававший руку хорошенькой женщине. Лакруа громко запротестовал.—„Кто вы такой?“—Лакруа, тогда еще провинциал, простодушно назвал свое имя, фамилию и звание.—„Ну-с“,—сказал тот,—„все это хорошо для Вас, а я— граф де-Шабань и очень спешу!“ Затем он громко расхохотался и сел в карету, „Ах сударь!“ сказал Лакруа, все еще разгоряченный своим неприятным приключением, „ужасно разстояние, которое гордость и предразсудки кладут между людьми!“— Будьте уверены, что у Марата,—ветеринара при конюшнях графа д’Артуа, у Робеспьера—любимца епископа д’Арра, у Дантона— мелкаго адвоката, „обремененнаго долгами“, у всех других, двадцать раз страдало самолюбие при подобных жe столкновениях. Тем же объясняется и скрытая горечь, которою пропитаны насквозь Воспоминания г-жи Роллан. «Она [83]) не прощала обществу того унизительнаго положения, которое долго в нем занимала“ [84]).

В 1818 г. в маленьком северном городке граф за обедом у мещанскаго подпрефекта, сидя за столом рядом с хозяйкой дома, сказал ей, принимая от нея тарелку супа: „благодарю Вас, душа моя“. Но революция уже снабдила маленькую мещаночку когтями и зубами, и несколько минут спустя, с самой любезной улыбкой, она спросила его: „хотите цыпленка, душа моя?“ Благодаря Руссо, щепетильность, столь естественная в человеке вообще и столь чувствительная во французе, была доведена до крайности. Малейший оттенок, тон речи казался пренебрежительным. Однажды [85]), когда при военном министре говорили об одном из главных офицеров, который достиг этого положения только благодаря своим заслугам, министр сказал, „Это случайный офицер“ [83]). Эта острота повторялась, комментировалась, и принесла много зла. Высокопоставленные люди были настолько снисходительны, что с одинаковой любезностью „принимали у себя всех тех, которые были им представлены“. У герцога Пантьевр благородные обедали с хозяином дома; разночинцы же—у старшаго его приближеннаго и только к кофе появлялись в гостиной. Тут они находили „в силе и почете“ тех, которые удостоились чести обедать с Его Высочеством и которые не отказывались поздороваться с покровительственной снисходительностью с прибывшими; этого было достаточно. Герцог простирал свою учтивость до изысканности. Беньо, несмотря на всю свою сговорчивость ни за что не соглашался побывать там еще раз.—Ненависть поддерживается не только теми короткими поклонами, которые они делают, но и теми глубокими поклонами, которые им должны были отвешивать. Шанфор с озлоблением разсказывает, как d’Alambert, в полный расцвет своей славы, был как то у г-жи Деффан одновременно с президентом Гено и г-м де-Пон-де-Вейль. Вошел доктор Фурнье и здороваясь сказал г-же Деффан „имею честь засвидетельствовать Вам свое глубочайшее почтение“; президенту Гено: „честь имею кланяться“; г-ну де-Пон-де-Вейль „Ваш покорнейший слуга“, а д’Аламберу, „здравствуйте“ [86]). Когда человек возстановлен, все может вызвать его злобу. Третие сословие, наученное Руссо, недовольно дворянством за все его поступки и еще больше за его качества, за его роскошь, за его щегольство, за его развлечения, за его утонченныя и блестящия манеры. Шанфор раздражается любезностями, которыми его осыпали. Сиеж требует у них аббатства, которое ему обещали, но не дали. Каждый кроме общей обиды, страдает еще и от своей личной. Их холодность, как и фамильярность, их внимание, как и невнимание, оскорбляют, и от этих тысячи мелких булавочных уколов, действительных или воображаемых, желчь накопляется все больше и больше.

В 1789 г. ее накопилось столько, что она разливается; „наиболее почетным для французскаго дворянина считалось вести свою родословную от каких-то 30.000 человек, которые в касках, кирасах, нарукавниках, набедренниках, на больших лошадях, закованных в железныя латы, топтали ногами 8 или 10 миллионов нагих людей, предков современной нации. Вот вполне заслуженное право на уважение и любовь потомков! И, чтобы окончательно подорвать уважение к дворянству, оно увеличивает и обновляет свое сословие принятием в свою среду людей, которые нажились, опустошая хижину бедняка, который не платил своих налогов“.—„Почему третие сословие, спрашивает Сиеж, не изгнало в леса Франконии все эти аристократические роды, которые сохраняют еще свою безумную претензию считаться потомками расы завоевателей и наследовать права победителей. Я предполагаю, что, за недостатком полиции, Картуш еще более основательно укрепился на больших дорогах. Получил ли он действительно право на сбор дорожных пошлин? Если бы он имел время продать ту монополию, когда-то довольно распространенную, добросовестному преемнику, разве его право в руках приобретателя сделалось бы более достойным уважения? Всякая привиллегия, в сущности, несправедлива, ненавистна и противоречит общественному договору. Кровь закипает при одной мысли, что в конце XVIII столетия подлые остатки феодальнаго строя могли еще быть санкционированы законом. Каста дворян есть поистине отдельный народ, но народ поддельный, который, не будучи в состоянии, по недостатку полезных членов, существовать сам по себе, присасывается к действительной нации, как те наросты, которые истощают и изсушивают растения, высасывая из них соки“. Они пользуются всем, все существует только для них. „Все отрасли исполнительной власти достались в руки касты, которая поставляет духовных, судей и военных. Некоторое сотоварищество или соглашение ведет к тому, что дворяне начинают свысока смотреть на них, как на всю остальную нацию... Двор, а не монарх царствовал тогда. Двор создает и раздает должности. „А что такое двор, как не глава этой многочисленной аристократии, которая наводняет собою всю Францию, которая, в лице своих представителей, достигает всего и везде захватывает в свои руки всю власть во всех ея отраслях?“ [87]). Покончим с этим общественным преступлением, с этим продолжительным смертоубийством, которое один класс безпрестанно учиняет над другими и еще гордится этим. Не спрашивайте, какое место должны занимать привилегированные в социальном строе:—это было бы все равно, что спрашивать, какое место отвести в теле больного той ужасной болезни, которая пожирает его живьем“. Вывод напрашивается сам собой: вырежем язву или, по крайней мере, убьем заразное начало. Третие сословие, взятое в отдельности, представляет „самостоятельную нацию“, у которой нет недостатка в органах, которая не нуждается ни в чьей помощи, чтобы существовать или руководить собой, и которая выздоровеет, как только сбросит с себя паразитов, впившихся в ея тело. „Что такое третие сословие? Все. Чем же оно было в политической жизни? Ничем. Чего оно добивается? Быть чем-нибудь“.—Не чем-нибудь, но всем. Его политическое честолюбие так же велико, как и социальное, и оно стремится к господству так же сильно, как и к равенству. Если привиллегии нехороши сами по себе, то привиллегии княжеския еще хуже, потому что шире, и человеческое достоинство, оскорбленное преимуществами дворян, гибнет под самовластием короля. Что из того, что он едва пользуется им, что его правление, руководимое общественным мнением, походит на попечительство слабохарактернаго и снисходительнаго отца. Освободившись от действительнаго деспотизма, третие сословие возстает против возможности его и считало бы себя рабом, если бы согласилось быть подданным. Оскорбленная гордость воспрянула, напряглась и, чтобы вернее упрочить свое право, она уничтожает права всех других. Так сладко, так заманчиво для человека, который с давних пор терпел над собою гнет, занять место своих бывших владык, а их поставить на свое, признавать их своими ставленниками, считать себя частью государственной власти, до некоторой степени королем Франции, единственным создателем всех прав и полномочий!—Сообразно с доктринами Руссо, наказы (cahiers) третьяго сословия единодушно признают необходимость ввести во Франции; ея в ней еще нет или, во всяком случае, та, которая есть, никуда не годится.

До сих пор „условия общественнаго договора игнорировались“, теперь, когда их обнаружили, нужно их записать. Совершенно несправедливо говорить, как это делают дворяне по Монтескье, что конституция существует, что ея главнейшия черты не должны быть изменены, что нужно только уничтожить злоупотребления, что генеральные штаты имеют только ограниченную власть, что они не компетентны заменить монархию другим режимом. Иносказательно или определенно, третье сословие отказывается ограничить свои полномочия и не допускает, чтобы ему ставили преграды. Таким образом они единодушно требуют, чтобы депутаты выбирались „не сословиями, а поголовно и сообща“. „В том случае, если депутаты духовенства и дворянства откажутся подавать голоса сообща и поголовно, депутаты третьяго сословия, которые представляют 24 миллиона человек, имея всегда возможность, несмотря на несогласие представителей от 400.000 лиц, объявить себя национальным собранием, заявят королю вместе с теми из духовенства и дворянства, которые захотят примкнуть к ним, о своей готовности помочь государству в случае нужды, и таким образом установленный налог будет распределен без различия между всеми подданными короля“.—„Третье сословие“,—говорят другие наказы; „которое составляет 99 на 100 человек населения, не есть сословие. Отныне, вместе ли с привилегированными или без них, оно будет, называясь прежним именем, признано народом или нацией“.—Не удивляйтесь, что народ, так исковерканный, становится толпой, что начальники не создаются в одну минуту, что трудно отрешиться от своих естественных руководителей; не забывайте, что духовенство и дворянство продолжают еще быть избранниками, что 2/5 земли находятся в их руках, что половина интеллигентных и образованных людей выходят из их рядов, что многое еще зависит от их доброй воли, что эти историческия сословия постоянно доставляли свободным учреждениям их лучших защитников. По принципу Руссо нужно не оценивать людей, но сосчитывать их; для политики только численность имеет значение. Ни происхождение, ни состояние, ни положение, ни способности не дают преимуществ: сильный или слабый, невежда или ученый, генерал, солдат или мошенник, каждая отдельная личность, в социальной армии является только единицей, имеющей право голоса. Где вы видите большинство, там и право. Вот почему третье сословие выставляет свое право, как неоспоримое, и в свою очередь повторяет слова Людовика XIV—государство—это я“.

Раз принцип уже установлен или принят, все пойдет хорошо. „Казалось“, разсказывает один свидетель, что страной будут управлять теперь люди золотого века. Этот народ, свободный, справедливый и мудрый, всегда уравновешенный, всегда удачно выбирающий министров, всегда умеренный в применении своей силы и власти, никогда не мог заблуждаться, ни ошибаться, никогда не допустил бы над собою господства, ни тирании тех лиц, которых он облек бы своим доверием. Только его воля творила бы законы и эти законы вели бы к его счастью“. „Нация возродится“. Эта фраза повторяется везде и письменно и. устно. В Nangis Артур Юнг находит, что она составляет сущность всех политических разговоров.

Капелан полка, приходский священник в беседе с соседями, также не отстает от других; другой вопрос, что он под этим понимает.

Невозможно ничего понять в его объяснениях, разве только о теоретическом производстве правления, сомнительном в исходной своей точке, рискованном в своем развитии и химерическом по своим результатам“. Английской конституции, которую Англия предложила им взять за образец, они не придают большой цены“, они слегка посмеиваются над ней, эта конституция недостаточна полна, главное—она не считается с принципами. — Заметьте, что мы имеем здесь дело с лицом высокопоставленным, с кругом людей просвещенных. В Рионе на выборных собраниях, Малуэ наблюдает „мелких мещан, дельцов, адвокатов, полных невежд в общественных вопросах, ссылающихся на социальный договор, с жаром ораторствующих против тирании и предлагающих каждый свою конституцию. Большинство из них ничего не знают и занимаются мелочами. Более образованные имеют только ученическия понятия о политике. В коллежах университета совершенно не преподают истории. „Имя Генриха IV“, говорит Лавалет, „не было ни разу произнесено перед нами впродолжение моего 8-ми летняго обучения, и в 17 лет я еще не знал в какую эпоху и каким образом Бурбоны утвердились на престоле“. Чтобы докончить свое образование, они приобретали, как Камилл Демулэн кое-какия познания по латыни и вступали в жизнь, пропитанные „республиканскими идеями“, возбужденные воспоминаниями о Риме и Спарте, „проникнутые глубокой ненавистью к монархической власти“. Затем в юридической школе они изучали абстрактное право, или совсем ничего не учили. Парижские курсы пустовали; профессор читал свои лекции перед писцами, которые продавали свои записки. Ученик, который вздумал бы присутствовать и сам составлять лекции, заслужил бы порицание, его обвинили бы в том, что он отбивает заработок у писцов. Следовательно, получить диплом ничего не стоит; в Бурже его можно получить в полгода. Если молодой человек, несмотря на это, все таки, приобретает знание законов, то это приходит гораздо позже и только путем практики. Никаких знаний иностранных законов и учреждений, только некоторыя смутныя и неверныя понятия. Сам Малуэ плохо разбирается в английском парламенте и многие, судя по названию, считают его аналогичным французскому. Что касается механизма свободных учреждений или условий действительной свободы — это уж слишком сложно для их понимания. Двадцать лет спустя Montesquien считался уже устаревшим, за исключением разве только родовитых семей юристов. Что дает изучение древней Франции? „Чего он достиг такими обширными и глубокими изысканиями? Тяжелых догадок и поводов к сомнениям“. Гораздо удобнее начинать с прав человека и отсюда уже делать выводы. Для этого достаточно школьной логики, а школьная риторика доставит готовыя тирады. При таком отсутствии знаний, неопределенныя слова о свободе, равенстве, о суверенитете народа, горячия речи, Руссо и его последователей, все новейшия аксиомы пылают, как зажженные уголья и наполняют атмосферу дурманом и опьяняющими парами. Могучее, но неопределенное слово становится между мыслью и предметами; все понятия перепутываются, и наступает безумие. Никогда еще люди на такой ступени не утрачивали понятий о реальных предметах; никогда они не были в одно и тоже время более слепыми и более мечтательными; никогда полнее их затемненное сознание не скрывало от них действительной опасности и не пугало сильнее опасностью воображаемой. Иностранцы, которые могли хладнокровно наблюдать это зрелище, как Маллэ дю Пан, Артур Юнг и др. пишут, что французы потеряли головы. В этом всеобщем безумии Моррис может указать Вашингтону только на одного здравомыслящаго человека—Мармонтеля, но и Мармонтель говорит тоже, что и Моррис. На предварительных и выборных собраниях он единственный человек, который возстает против безразсудных предложений. Все остальные возбуждены, экзальтированы без всякаго повода, почти дикари. В каждом проявлении стараго режима, во всех отраслях управления, „в полицейских правилах, в указах о финансах, в авторитете власти, которая охраняет порядок и общественное спокойствие, одним словом, всюду они видели тиранию... Дошло до того, что стены и заставы Парижа казались решетками для диких зверей, слишком оскорбительным для гордости людей“. — „Я видел“, говорит один из ораторов, „я видел на ограде Сэн Виктор, на одной из колонн с культурными украшениями... возможно ли поверить?! Я видел огромную голову льва с развертой пастью, извергающаго цепи, которыми он как-бы хочет опутать проходящих. Можно ли представить себе более ужасную эмблему деспотизма и рабства“! Самая речь оратора походила на львиное рыканье. Вся аудитория была взволнована, а я, которому так часто приходилось проходить мимо ограды Сэн-Виктор, я удивлялся, как такое ужасное изображение не бросилось мне в глаза. В тот же самый день я нарочно обратил особенное внимание, и на пилястре в виде украшения я увидел щит, висящий на тоненькой цепочке, которую скульптор прицепил к маленькой мордочке, как это можно видеть на привратных молоточках или у фонтанных кранов“.—Извращенная впечатлительность, сумасшедшия выдумки послужили бы для врача симптомами умственнаго помешательства; — а ведь это только первые месяцы 1789 года! В таких возбужденных и раздраженных умах магическая сила слова создает призраки, одни отвратительные—аристократа и тирана, другие обольстительные — друга народа и неподкупнаго патриота,—фигуры преувеличенныя и выдуманныя воображением, но которыя будут приниматься за реальныя, которыя галлюцинат будет осыпать своими почестями или преследовать своей яростью.

VI.

Так зарождается и распространяется философия XVIIIвека. В бель-этажах, в роскошных позолоченных аппартаментах, идеи являлись только украшением вечеров, забавою в салонах, красивым бенгальским огнем; ими играли, их выбрасывали со смехом в окошко. Собранныя по антресолям и подвалам, разнесенныя по лавкам, магазинам и деловым кабинетам, идеи эти нашли здесь горючий матерьял, груды хвороста, накопившияся здесь с давних пор, и вот загораются большие огни. Похоже даже, что начинается пожар, так как каменныя трубы зловеще, гудят и красный свет брызгает на оконныя стекла. „Нет,— говорили обитатели верхних квартир, „они не станут поджигать домов, они сами, живут в них, как и мы. Это горит солома или, самое большее, выкинуло пламя из трубы, но достаточно одного ведра холодной воды, чтобы потушить его; а впрочем, такие маленькие случаи прочищают каминныя трубы и выжигают накопившуюся сажу“.

Берегитесь — в подвалах домов под просторными и высокими сводами, которые их поддерживают, запрятан порох.

КНИГА ПЯТАЯ. Народ.

ГЛАВА I.

I. Нищета.—При Людовике XIV.—При Людовике XV.—При Людовике XVI.— II. Условия жизни крестьянина втечение последних 30-ти лет стараго порядка.—Насколько необходимо его существование. —Состояние земледелия.— Необработанныя земли. — Низкая культура. — Недостаточная заработная плата.—Отсутствие благосостояния.—III. Вид деревни и крестьян. —IV. Как крестьянин делается собственником. — Жизнь его становится тяжелой.— Увеличение его тягот.—При старам порядке—он „важное животное“.

I

Ровно за 100 лет до 1789 г. ла-Бриер писал: „Можно увидеть каких-то диких животных, самцов и самок, разсыпанных по деревне, черных, багровых и совершенно сожженных солнцем; прикрепленные к земле, они взрывают и пашут ее с непобедимым постоянством. Они повидимому владеют членораздельной речью, а когда они становятся на ноги, то имеют человеческий образ; и в самом деле это — люди. На ночь они забираются в берлоги, где питаются черным хлебом, водой и кореньями. Они избавляют других людей от необходимости сеять, пахать и производить средства к жизни, и таким образом заслуживают тот хлеб, который они сами сеют“. Но втечение следующих 25-ти лет они не имеют хлеба и мрут толпами; я полагаю, что в 1715 году погибло около одной трети, шесть миллионов, от голода и нужды. Таким образом эта картина по отношению первой четверти века, предшествовавшаго революции, далека от того, чтобы быть слишком яркой—она наоборот слишком слаба, и видно, что втечение целаго полувека и даже более, вплоть до смерти Людовика XV, картина эта остается верной, может быть даже скорее вместо того, чтобы ослаблять ее, ее пришлось бы усилить.

В 1725 году,—говорит Сен-Симон, наряду с избытком в Стасбурге и Шантильи, в Нормандии можно было найти только полевую траву. Первый король Европы не может быть назван Великим, раз он есть только король нищих всех сортов и раз его царство превращается в обширную больницу умирающих, у которых отнимают, все с полным спокойствием. По словам Флери, в самыя лучшия времена и в прекраснейших областях во Франции, „крестьянин прячет свое вино, боясь налогов и свой хлеб, боясь податей“, убежденный, что „он погибший человек, если есть возможность сомневаться, что он не умирает с голода“. В 1739 году д’Аржансон пишет в своем дневнике: „Голод довел до возстания в трех провинциях— Руффек, Каен и Шинон. На дорогах убивали женщин, несших хлеб... Ha-днях герцог Орлеанский принес в совет кусок хлеба и, положив его перед столом короля, сказал: „Ваше Величество, вот каким хлебом питаются в настоящее время ваши подданные... В моем Турренском кантоне уже больше года люди питаются травой. Нужда надвигается со всех сторон; в Версале говорят об этом более, чем когда-либо. Епископ Шартрский, на вопрос короля о состоянии его народа, отвечал, что голод и смертность там таковы, что люди едят траву как бараны и мрут как мухи. В 1740 году, Массильон епископ Клермон-Ферана, - писал Флери: „Народ в наших деревнях живет в ужасной нужде, -без кроватей, без обстановки; большая часть даже втечение полугода, не имеют ржаного и овсянаго хлеба, составляющаго их единственную пищу, которую они принуждены вырывать изо рта у себя и у своих детей, чтобы платить налоги. К сожалению им приходится видеть ежегодно, эту грустную картину собственными глазами, во время моих посещений. В этом смысле негры наших колоний несравненно более счастливы, так как за работу они, их жены и дети, сыты и одеты; тогда как наши крестьяне, самые работящие во всем государстве, при самой тяжелой и упорной работе, не могут иметь хлеба для себя и своей семьи и платить налоги“. В 1740 году народ возмутился в Лилле, по поводу того что вышел весь хлеб. „Один интендант мне пишет, что нужда час от часу растет; втечение последних 3-х месяцев, малейшее сомнение в урожае влечет за собой возмущение. В особенно тяжелом положении находится Фландрия; не с чем дожить до новаго урожая, который будет не раньше, как через 2 месяца. Лучшия провинции не в состоянии снабжать остальныя. Во всех городах, каждый гражданин обязан кормить одного или двух бедных, выдавая им по 14 фунтов хлеба в неделю» В одном только маленьком городке Шательро (в 4.000 жителей), в таком положении находилось эту зиму 1.800 бедных. Количество бедняков превышало количество людей, имеющих возможность жить не нищенствуя... а сбор податей производится с безпримерной строгостью; у бедных отбирают одежду, последние четверики пшеницы, щеколды от дверей и т. п. Аббатисса Жуарра сказала мне вчера, что в ея кантоне, в Бри, большинство полей не могли быть засеяны“. Ничего нет удивительнаго, раз голод доходит до Парижа. „Боятся за будущую среду... В Париже нет больше хлеба, кроме испорченной муки, которую привозят и сжигают в печах. В Бельвиле, день и ночь работают на мельницах, перемалывая старую испорченную муку. Народ совсем близок к возстанию; хлеб повышается в цене ежедневно на один су; ни один купец не решается да и не хочет доставить сюда свое зерно. В Галле почти произошло возмущение, так как хлеба там не доставало с 7-ми часов утра. Бедному люду находящемуся на Бисетре сократили содержание и стали выдавать вместо 3/4 фута плохого хлеба, только 1/2 фунта. Все возмутились и прогнали стражу; многие разбежались и теперь наводнят Париж. Тогда туда была вызвана вся стража и все объезды из окрестностей, которые и вступили в бой с несчастными бедняками, действуя ударами ружей, штыков и сабель. Считали, что 40 или 50 человек было убито; возстание, однако, не окончилось вчера утром“.

Через 10 лет бедствие увеличилось. В десяти лье от Парижа, в моей деревне, нужда и продолжающияся жалобы удвоились; что же наконец происходит в наших несчастных провинциях внутри государства?.. Мой священник говорил мне, что восемь семейств, живших до моего отъезда своей работой, в настоящее время добывают себе хлеб нищенством. Работы совершенно не находят. Соответственно с этим сокращается благосостояние богатых. Вместе с тем подати взимаются с более чем военною строгостью. Сборщики и судебные пристава, в сопровождении слесарей, открывают двери, забирают движимость и продают все за четверть стоимости, и убытки превышают подать.—В настоящее время я нахожусь в Туренне, на своих землях. Я не вижу здесь ничего кроме ужасающей нужды; теперь уже не грустное предчувствие нужды, но полное отчаяние обуяло несчастных жителей: они не желают ничего кроме смерти и избегают размножения... Считается, что четвертую часть дней в году они ежедневно ходят на барщину, где должны кормиться; а чем? Я вижу, что бедные люди там гибнут от нужды.

Видны только разрушенныя и развалившияся деревни, и ни одного вновь строющагося дома... Потому что, по словам моих соседей, население уменьшилось более чем на одну треть. Поденщики прилагают все меры, чтобы бежать в маленькие города. Есть множество деревень, которыя весь народ покинул. У меня есть несколько приходов, где подати не уплачены за 3 года; но что все время идет своим чередом, так это принуждение... Сборщики податей и казны ежегодно причиняют убытки половине населения, гоняясь за налогами. Один чиновник явился в деревню, где находится моя дача, и сказал, что в этом приходе должны быть увеличены налоги в этом году, так как он заметил, что крестьяне выглядят жирнее чем раньше, что на порогах он видел перья пулярдок, что значит там хороший стол, что там счастливы и т. д.—Вот то, что приводит в отчаяние крестьянина, вот где причина несчастий государства“.—„В деревне, в которой я теперь живу, я слышу, что браки и деторождения исчезают. В моем приходе, в котором мало дворов, есть тем не менее более 30 молодых людей и девушек, достигших более чем брачнаго возраста; нет ни одной свадьбы и даже, этот вопрос ими не затрогивается. Их к этому побуждают, а они все отвечают одно и тоже, что не стоит плодить таких же несчастных, как они сами. Я сам пробовал выдать замуж нескольких девиц, помогая им, но при этом встретил те же разсуждения, как будто все оне сговорились“.— „Один из моих священников сообщает мне, что он, будучи самым старым в Туренне, видел многое, как напр., страшную дороговизну хлеба, но что он не помнит такой страшной нужды (даже в 1709 г.), как в этом году. Турренские помещики говорили мне, что они желали занять население поденными работами в деревне, но, что население настолько слабо и малочисленно, что не может работать своими руками“. Те, которые могут уйти—уходят. „Одно лицо из Лангедока мне сказало, что множество крестьян покидает эту провинцию и бегут в Пьемонт, Савойю, Испанию, напуганные и измученные преследованием десятиной. Сборщики податей продают и арестуют все, как гусары на войне и даже с большей жадностью и злостью, в целях собственнаго обогащения“. „Я видел интенданта одной из лучших провинций государства, который сказал мне, что там нельзя больше найти фермеров, что отцы предпочитают отправлять своих сыновей жить в городах, что пребывание в деревне делается для жителей с каждым днем невыносимее. Один человек, сведущий в финансах сказал мне, что более двухсот семей покинули в этом году Нормандию, опасаясь сбора податей в их деревнях“.—„Париж кишит нищими; нельзя остановиться перед дверью, чтобы десяток оборванцев тотчас же не окружил вас с воплями. Говорят, что это все жители деревни, которые не будучи в состоянии выдерживать долее творимыя там притеснения, бегут в город, предпочитая нищенство труду“.

Тем не менее население городов, вовсе не счастливее деревенскаго. „Один офицер, часть котораго составляет гарнизон Мезиера, говорил мне, что народ стал несчастлив в этом городе, что как только подавался в гостинницах обед офицерам, народ бросался и расхватывал его“. — „В Руане более 12 тысяч рабочих—нищих, столько же в Туре и т. д. Насчитывают до 20 тысяч рабочих; покинувших государство 3 месяца назад, чтобы отправиться за границу в Испанию, Германию и т. д. В Лионе более 20 тысяч шелкопрядильных рабочих остались без дела; их держат на виду, из боязни, чтобы они не перебрались за границу В Руане и Нормандии „наиболее зажиточные озабочены добыванием себе хлеба для существования, большинство населения не имеет его вовсе, причем оно вынуждено, чтобы не умереть с голоду, изобретать себе пищу, которая приводит в ужас человеческую природу“.—„Даже в Париже, пишет д’Аржансон, как я узнал, в тот день, когда наследник с супругой ехали в Собор Парижской Богоматери через мост де-ла-Турнель, там собралось более 2000 женщин, которыя им кричали: дайте нам хлеба, иначе мы умрем с голода“. Один из священников, прихода Св. Маргариты уверяет, что в Сент Антуанском предместье, в промежуток времени от 20 января по 20 февраля, погибло от нужды более 800 человек, что бедняки умирали на своих чердаках от голода и холода и что священникам не оставалось ничего как только присутствовать при их смерти, причем даже не было средств к спасению. Если бы я стал перечислять сборища, возмущения голодных, ограбления магазинов,—то я бы никогда не кончил: — суть конвульсивныя содрогания надорваннаго существа; оно крепилось сколько могло; наконец инстинкт возмутился. В 1747 году „были значительныя возстания из за хлеба; в Гвиане это происходит на каждой площади“. В 1750 г. шесть-семь тысяч человек собрались в Беарне за рекой, чтобы оказать сопротивление чиновникам; две роты Артуасекаго полка дают залп по возмутившимся и убивают до дюжины их. В 1752 г. бунт продолжался 3 дня в Руане и его окрестностях; в Дофинэ и Оверне крестьяне, собравшись толпами взламывают хлебные амбары и берут рожь по цене, какую хотят; в том же году в Арле, 2000 вооруженных крестьян приходят в городскую думу с требованием хлеба, и их разгоняют солдаты. В одной Нормандии я нахожу бунты в 1725, 1737, 1739, 1752, 1764, 1785, 1766, 1767, 1768 годах и всегда из за хлеба. „Целыя деревни, пишет Парламент, не имея самых необходимых для жизни вещей, были вынуждены перейти на пищу животных... Еще 2 дня и в Руане не будет ни провизии, ни зерна, ни хлеба. Также ужасен последний мятеж; и на этот раз еще чернь, хозяйничая в городе впродолжение 3-х дней, разграбила все общественные житницы и магазины. С тех пор и до конца в 1770 году в Реймсе, в 1775 году в Дижоне, Версали, Сен Жермене, Понтуазе и Париже, в 1782 г. в Пуатье, в 1785 г. в Эксе и Провансе, в 1788 и 1789 годах в Париже и во всей Франции, вы увидите подобные взрывы. Без сомнения при Людовике XVI правительство смягчается, интенданты делаются человечнее, администрация улучшается, налоги делаются менее неравномерными, барщина облегчается, благодаря преобразованиям, одним словом нужда становится меньше. и все таки она еще превышает то, что может перенести человеческая природа.

Просмотрите правительственную переписку последних 30-ти лет предшествовавших революции: сотни признаков откроют вам чрезмерныя страдания, даже когда они не приходят в возмущение. Конечно, для человека из народа, крестьянина, ремесленника, рабочаго, который существует своей работой, жизнь очень непрочна; он имеет минимум средств к жизни, только, чтобы не умереть с голода, а часто даже этого минимума у него нет. Здесь в четырех округах „жители питаются почти исключительно гречихой“, так как втечение пяти лет не было яблок, то для питья они имеют только воду. В виноградных местностях каждый год, виноделы в большом количестве принуждены в глухую пору просить милостыню. В другом месте некоторые рабочие, поденщики и ремесленники, вынужденные продать свои вещи и вообще движимость, умирали от холода; недостаточное и нездоровое питание распространило много болезней и в двух округах насчитывают до 35 тысяч нищих, В одном отдаленном кантоне крестьяне жнут еще зеленую рожь и сушат ее в печах, так как их голод не позволяет им дольше ждать.

Интендант Пуатье пишет, что „как только были открыты благотворительныя мастерския, туда стало ломиться страшное количество бедных, какия бы старания не принимались, чтобы уменьшить цены и предоставить работу только самым нуждающимся“. Интендант Буржа замечает, что многие арендаторы продали свою движимость, что целыя семьи впродолжение двух дней ничего не ели“, что в нескольких приходах, голодающие остаются большую часть дня в постели, чтобы меньше страдать. Интендант Орлеана сообщает, что „в Солонье бедныя вдовы жгут свои деревянныя кровати, а другия свои фруктовыя деревья, чтобы предохранить себя от холода; и кроме того он прибавляет: „Ничто не преувеличено в этой картине, вопль нужды не может быть передан, нужно вблизи видеть нужду деревни, чтобы составить себе об этом представление“. Другие интенданты из Риона, Ла-Рошели, Лиможа, Лиона, Монтабана, Каена, Алансона, Фландрии, Мулена, сообщают подобныя же новости. Можно сказать, что это сплошной погребальный звон, прекращающийся лишь для того, чтобы начаться снова; его слышно со всех сторон, даже когда год не слишком гибельный. В Бургундии возле Шатильона на, Сене „Сеньоральные налоги с десятиной подати, а также издержки на производство, дележ на 3 части всех доходов с земли, не оставляя ничего несчастным земледельцам, которые непременно забросили бы свои поля если бы два швейцарских предпринимателя, фабриканты ситца, не выбрасывали ежегодно 40 тысяч франков, наличными деньгами в этой местности. В Оверне деревни пустели с каждым днем; многия деревни с начала столетия потеряли более 1/3 своих жителей. „Если не поторопиться облегчить нужду разореннаго народа“—сказало в 1787 году провинциальное собрание, то Овернь лишится навсегда своего населения и культуры“.

В Коменже, во время революции, некоторыя общины угрожали запустить свои земли, если им не сбавят налогов. „Всем известно,—говорит собрание Высокой Гмины, что судьба, наиболее обложенных налогами общин настолько ужасна, что неоднократно видели, что собственники запускали свои земли. Кто не помнит, что жители Сен-Сернена до 10 раз запускали свои земли и кроме того угрожали еще вернуться к этому печальному решению, пока правительство не возместит им убытков. Несколько лет назад мы видели, что община в Бунесе была заброшена жителями, помещиком и десятником этой общины“; бегство было бы еще больше если бы закон не запрещал всем оброчным покидать оброчныя земли, или по крайней мере они должны были в тоже время отказаться от всего, чем они в этой общине обладали. В Суассонне, по сведениям провинциальнаго собрания“ нужда достигла ужасающих размеров. В Гаскони „зрелище душу раздирающее“. В окрестностях Туля, земледелец, заплатив подати, десятины и поземельный налог, остается сам с пустыми руками.

Земледелие есть грустное состояние постоянных нехваток, при котором тысячи людей должны с трудом прозябать.

В деревнях Нормандии почти все без исключения жители, фермеры и собственники, едят ячменный хлеб и пьют воду, живут, как самые несчастные из людей, чтобы иметь возможность уплатить налоги, которыми они обременены“. В той же, провинции, в Форже „многие несчастные едят овсяный хлеб, а многие—моченыя отруби, что стоило жизни нескольким детям“. Ясно, что народ живет изо-дня в день; хлеба у него нет, как только плох урожай. Если случится мороз, град или наводнение, то целая провинция не будет знать, что делать, чтобы просуществовать до следующаго года; во многих местностях достаточно даже обыкновенной зимы, чтобы наступило бедствие. Со всех сторон видны руки протягивающияся к королю, который является всеобщим благодетелем. Народ похож на человека, который идет через пруд у котораго вода доходит до рта; при малейшем понижении почвы, при малейшей волне, он теряет равновесие, погружается в воду и захлебывается. Напрасно древнее милосердие и новейшее человеколюбие изощряются, чтобы прийти ему на помощь: вода слишком высока. Нужно, чтобы ея уровень понизился, и чтобы пруд мог вылиться через широкий спуск. До тех пор несчастный сможет дышать только через промежутки времени и каждый момент рискует утонуть.

II.

Между 1757 и 1760 годами праздношатающиеся, имеющие возможность ужинать, начинают смотреть с сожалением и тревогой на рабочих, которые не обедают. Почему эти так бедны и каким образом на столь хорошей почве, какая во Франции, не достает хлеба тем, которые растят зерно? Прежде всего множество земель необработано, что еще хуже, запущено. Согласно лучшим наблюдателям „четвертая часть почвы совершенная новь. Пустоши и места поросшия вереском встречаются там чаще всего. Они образуют большия пустыни в сотни и тысячи десятин“.—„Проезжая по Анжу, Мену, Бретани, Пуату, Лимусену, Марису, Берри, Ниверне, Бурбонне, Овернь, можно увидеть, что половина этих провинций—неизмеримыя, покрытыя вереском равнины, которыя, однако, могли бы смело быть обработаны“. В Туренне, Пуату, Берри это обширныя равнины, до 30 тысяч десятин. В одном кантоне возле Прельи, вереск покрывает 40.000 десятин хорошей земли. Земледельческое общество в Ренне сообщает, что 1/3 часть земель в Бретани находятся в запустении.—Это не безплодие, а упадок. Режим изобретенный Людовиком XIV сделал свое дело, и в продолжение века земля возвращается к дикому состоянию. „Видны только заброшенныя развалины замков; все лучшия поместья, заселенныя прежде свободным дворянством, теперь заселены бедными фермерами пастухами, слабыя работы которых едва доставляют им средства к существованию, а маленький остаток от налогов готов сойти на нет, благодаря разорению собственников и бегству хлебопашцев“. В Конфоленском округе такая земля, которая сдавалась в 1665 году за 2.956 ливров, в 1777 году сдается только за 900 ливров. На границах Марша и Берри, владение на котором в 1660 году могли великолепно жить 2 господских семьи, представляет из себя теперь ничтожную бездоходную ферму; „еще теперь на всех окрестных вересках можно увидеть след, оставленный когда-то шлигом плуга“. Когда-то цветущая Сомонья, превратилась в болото и лес; сто лет назад она производила хлеба в три раза больше; 2/з еямельниц исчезли; нет больше даже признаков ея виноградников; „вереск занял место винограда“. Таким образом, оставленная киркой и плугом, большая часть земли, перестала кормить людей, а остаток, плохо обработанный, едва удовлетворяет их самым необходимым потребностям.

В первый же раз, как не будет урожая, эти последния поля останутся необработанными, так как хлебопашец слишком беден, чтобы покупать семена и часто интендант вынужден их раздавать, без чего к бедствию текущаго года присоединится недостаток будущаго. Таким образом в наше время, всякое бедствие влияет на будущее время так же как и на настоящее; втечение двух лет в 1784 и 1785 годах, засуха погубила скот, благодаря чему многие земледельцы были вынуждены оставить свои поля в запустении. Во вторых, при обработке земли прибегают к средневековым способам. Артур Юнг свидетельствует, что во Франции „земледелие находится еще только в Х-м веке“. Кроме Фландрии и Эльзасской долины поля остаются под паром один год из трех, а часто одно из двух лет. Плохия орудия; полное отсутствие железных плугов; во многих местах еще придерживаются плуга Виргиния. Оси телег и шины колес деревянныя, и часто подножка тележки служит бороной. Мало скота—мало, удобрения; капитал предназначенный для обработки в три раза меньше, чем теперь. Урожаи слабее: „Наши общественныя земли,—говорит один хороший обозреватель, дают приблизительно сам-шесть“. В 1778 году в богатой местности, которая окружает Тулузу, рожь дала только сам-пять; теперь же дает сам-восемь и больше. Артур Юнг вычисляет, что, в его время, английский акр дает 28 четвериков зерна, французский акр—18 четвериков, что общий доход с одинаковой земли втечение одного времени, составляет 36 фунтов стерлингов в Англии и только 25 во Франции. В виду того, что проселочныя дороги отвратительны, и перевозка часто является неосуществимой, ясно, что в отдаленных кантонах, где плохая почва, едва дает сам-три, часто бывает нечего есть. Как прожить до следующаго урожая? Такова постоянная забота перед и во время революции. Из рукописных сообщений я вижу, что деревенские старшины считают количество местнаго продовольствия: столько то четвериков в амбарах, столько-то снопов на гумне, столько-то ртов, которые надо кормить втечение стольких-то дней до августовскаго хлеба; и приходят к заключению, что на 2, 3, 4 месяца не хватает провианта. Такое состояние сообщений и земледелия обрекает страну к периодическим голодам и я осмеливаюсь сказать, что наряду с ветряной оспой, от которой из восьми человек умирает один, есть еще одна местная болезнь, столь же господствующая и смертельная, именно голод.

Не сомневаются, что народ и в особенности крестьянин этим страдает. Коль скоро цена на хлеб повысится, он не может больше его достать, и даже без повышения он достает его с трудом. Пшеничный хлеб стоит, как и теперь, от 3—4 су фунт, но в среднем человек зарабатывает только 19 су в день вместо 40, и таким образом, при той же работе, поденщик может себе купить вместо одного хлеба только половину. Подсчитав все и сравнив плату с ценой на зерно, видно, что годовая работа, исполненная сельскими рабочими могла, в то время, принести ему 959 литров зерна, а теперь 1851 литр; таким образом его благосостояние увеличилось до 93%. Благосостояние хозяина—работника, увеличилось до 70%; виноградаря до 125%. Этого достаточно, чтобы показать какова была в то время их нужда.—И эта нужда постоянное явление во Франции. Благодаря наблюдениям сравнительным и вычислениям Артур Юнг дошел до того, что во Франции „те, которые живут полевыми. работами, а таких большинство, на 76% менее обезпечены чем в Англии, на 76% хуже питаются, и на столько же хуже одеты, хуже обставлены и здоровые и больные“. Точно также в 7/8 государства нет фермеров, а есть арендаторы. Крестьянин слишком беден, чтоб быть земледельцем-предпринимателем; у него совершенно нет земледельческаго капитала.

Собственник желающий поднять в цене свою землю, имеет для ея обработки только несчастных не имеющих ничего кроме рук; он должен на свой счет сделать все затраты на обработку: он должен дать скот, орудия, семена, и даже обезпечить в пище арендатора, до перваго урожая“. «В Ватане, в Берри, например арендаторы почти каждый год занимают хлеб у собственника, дабы иметь—возможность дожить до жатвы». — „Очень редко встречаются такие, которые не должают своим хозяевам, по меньшей мере 100 ливров в год“. Часто хозяин предлагает оставить им весь урожай, с условием, чтобы они не просили у него ничего втечение года; „эти несчастные“ отказались; предоставленные самим себе они не могли бы жить.—В Лимуссене и Ангушуаре их бедность такова: „что они с лежащими на них налогами не могут тратить в год на человека более 25—30 ливров, я не говорю о деньгах, но считая все что они потребляют натурой, собрав урожай. Часто они имеют еще меньше и когда они совершенно не могут существовать, хозяин вынужден им дополнять... Арендатор всегда ограничен тем, что необходимо для того чтобы не умереть с голода“. Что касается мелкаго собственника, поселянина, который сам пашет свою землю, то его положение вовсе не лучше. „Земледелие в том виде, как оно существует у наших крестьян есть настоящая каторга; они тысячами гибнут с детства, а в юношеском возрасте ищут себе места где угодно, только не там, где они должны бы были быть“. В 1783 году во всей Тулузенской равнине они не ели ничего кроме маиса, смешаннаго мелкаго зерна и очень мало хлеба; в течение полугода горные жители живут каштанами; картофель почти совсем неизвестен и согласно Артуру Юнгу из 100 крестьян 99 отказались бы его есть. Согласно донесениям интендантов, главной пищей в Нормандии является овес, в округах, Де-труа—гречиха, в ла-Марше и Лимуссене гречиха с каштанами и репой, в Оверни, гречиха, каштаны, кислое молоко и немного соленой козы; в Босе, смесь ячменя и ржи; в Берри, смесь ячменя и овса. Совершенно нет пшеничнаго хлеба: крестьянин потребляет только муку низшаго сорта, так как он не может платить больше двух су за фунт хлеба. Мяса и скотобоен нет совсем: самое большее он может зарезать одного поросенка в год. Его дом построен из битой глины, покрыт соломой, окна отсутствуют и убитая земля составляет его пол. Даже когда почва доставляет хорошие материалы, камень, сланец и черепицу, окна всетаки лишены стекол. В одном приходе Нормандии в 1789 году „большинство домов построены на четырех вилах“; часто это ничто иное, как риги и хлевы, „где из четырех жердей и грязи выстроена печь“. Вместо одежды—отрепье и часто, зимой полотняное отрепье. В Кверси и других местах нет ни чулок, ни сапог, ни даже деревянных башмаков. „Невозможно, говорит Юнг, для английскаго воображения представить себе тех животных, которыя прислуживали нам в Сульяке в гостиннице „Красной Шапки“; существа—названныя, благодаря вежливости жителей, женщинами, на самом же деле ходячия кучи навоза. Но было бы напрасно искать во Франции служанку гостинницы чисто одетую“. Прочтите некоторыя описания, взятыя на месте и вы увидите, что во Франции взгляд на деревню и крестьянина такой же как и в Ирландии, по крайней мере в общих чертах.

IIІ.

В самых плодородных местностях, например, в Лишанве, избы и лица, все свидетельствует „о бедствии и нужде“.—„Большинство крестьян слабы, изнурены и малы ростом“. Почти все собирают на своих полях хлеб и вино, но вынуждены продавать его, чтобы платить проценты и налоги; они едят только черный хлеб, сделанный из ржи и ячменя и пьют воду, налитую на виноградныя выжимки. „Англичанин, никогда не покидавший своей страны, не может себе представить наружность большинства крестьянок Франции“. Артур Юнг, который говорил с одной из них в Щампаньи говорит, что „даже вблизи ей можно дать от 60—70 лет, настолько она сгорблена, настолько ея лицо морщинисто и загрубело от работы; а она мне сказала, что ей только 28 лет“. Эта женщина, ея муж и хозяйство являются довольно точным образчиком условий жизни мелкаго собственника—земледельца вообще. На все, про все они имеют, уголок земли, одну корову и маленькую, несчастную лошаденку; их семеро детей потребляют все молоко коровы. Они должны одному помещику франшар (42 фунта) пшеницы и трех цыплят, другому 3 франшара овса, цыпленка и 1 су, к чему нужно прибавить подати и другие налоги.

„Да придет нам Бог на помощь,—говорила она, так как подати и налоги нас разоряют“. Что же это будет в местностях где плохая земля?—„Начиная от Орм (около Шательро) до Пуатье, пишет одна дама, есть много земель, которыя не приносят ничего, а от Пуатье до меня (в Лимуссене) есть 25 тысяч десятин земли, которыя представляют собой только мелкий кустарник и морской камыш.

Крестьяне питаются там рожью, от которой не отделяют отрубей и которая, благодаря этому, черна и тяжела, как свинец. В Пуату и здесь пашут только верхний слой земли, маленьким, скверным безконечным плугом... От Пуате до Мантшорильона 9 миль, и уверяю вас я встретила там только четырех человек, и троих от Мантморильона до меня, на разстоянии 4-х миль; и то мы увидели из далека, так как на дороге мы не встретили ни одного. В такой стране это вас не удивит... Заботятся о том, чтобы женить их так же рано как господ“, конечно из опасения воинской повинности. Но страна от этого не более заселена, так как почти все дети умирают. В виду того, что женщины почти не имеют молока, годовалые дети должны есть тот хлеб, о котором я вам говорила; девочка четырех лет обладает животом беременной женщины...

Рожь померзла в этом году на Пасху; пшеницы очень мало; из двенадцати арендных участков моей матери, есть пожалуй только в четырех. Дождя не было с Пасхи: нет сена, ни пастбищ, никаких овощей, ни фруктов; вот положение беднаго крестьянина; в частности нет ни корма, ни домашних животных... У моей матери всегда было несколько полных житниц, но теперь нет ни зерна, так как впродолжение двух лет она кормила всех своих арендаторов и бедных“.—Помещик той же провинции говорит, что крестьянам помогают, им покровительствуют, редко притесняют, но их презирают. Его притесняют если он добр и обходителен, но если он зол, то его раздражают и злят... Его держат в нужде и унижении люди, которые отнюдь не безчеловечны, у которых существует предразсудок главным образом среди дворянства, что он другой породы чем мы... Собственник выжимает все что может, во всяком случае, глядя на него и его волов, как на домашних животных, он запрягает их в телеги и пользуется ими во всякое время для разных поездок, подвод и перевозок. С своей стороны арендатор мечтает о жизни с минимальным количеством работы, и о предоставлении большей части земли, покосы и пастбища, разсуждая, что доход доставляемый ему приплодом скота не стоит ему никакого труда. Небольшая площадь, которую распахивает он, идет под посевы нужных для пропитания низкоценных хлебов вроде гречихи, репы и т. п. Вся утеха его в его лени и медленности, вся надежда на урожай каштанов, а единственное занятие, которому он добровольно предается—это размножение. Будучи не в состоянии нанять работников на ферму—он делает детей. Другие имеют небольшое имущество и главным образом „живут козами, которыя пожирают все“. Но довольно часто, по приказу парламента, стража убивает этих коз. Одна женщина, с двумя грудными детьми „без молока и без дюйма земли“, у которой убили таким образом двух коз, ея единственную поддержку, и другая, у которой убили ея единственную козу и которая нищенствует вместе с сыном, пришли с жалобами в замок; одна получает 12 ливров, другая взята в качестве служанки и с тех пор „эта деревня с веселым видом ломает шапки“.

— В самом деле они не привыкли в благодеяниям; страдать—участь всего этого беднаго народа. „Они считают неизбежной, как дождь или град, необходимость быть притесненными более сильными, богатыми, ловкими, уважаемыми и кто-то придает им, если можно так выразиться, страдальчески-горестный характер“.

В Оверни, стране феодальной, покрытой сплошь церковными и помещичьими владениями, нужда так же велика. В Клермон-Ферраке, „есть улицы, которыя своим цветом, грязью и скверным запахом, могут сравниться только с канавами в навозной куче“. В гостинницах, большинство местечек „теснота, нужда, грязь, мрак“. В Праделле гостинница „одна из худших во Франции“. В Обена, говорит Юнг, „гостинница могла бы быть хлевом для одной из моих свиней“.

Действительно чувства притупляются: первобытный человек доволен если он имеет возможность спать и питаться. Он питается, но какой пищей! Чтобы перенести эту непереваримую пищу здешнему крестьянину нужен более твердый желудок, чем в Лимуссене; в деревне, где 10 лет спустя режут в год до 25 поросят, в то время ели только 2 или трех в год. Разсмотрев дикость нравов, оставшихся со времён Верцингеторикса, увеличенных страданием, нельзя удержаться от некотораго ужаса. Маркиз Мирабо описывает „что на обетном празднике в Мон-Доре, дикари потоками сходят с горы, священник в стихаре и епитрахили, судьи в париках, патрули с саблями на голо охраняют площадь перед тем, чтобы разрешить волынкам начинать играть; танцы прерываются через ¼ часа дракой; криви и свистки детей, немощных и других присутствующих, которые наускивают, как это делает чернь, когда дерутся собаки; ужасные люди или вернее рыжия животныя, в одеждах из толстаго полотна с широкими кожаными поясами покрытыми медными гвоздями, огромнаго роста увеличеннаго высокими деревянными башмаками, еще приподнимаются, чтобы видеть драку, все сильнее стучат ногами, локтями чешут себе бока, с истощенными и покрытыми жирными волосами лицами, с бледнеющей верхней частью лица и раздирающейся в жестокую улыбку нижней частью, и выказывают род дикаго нетерпения.—И эти то люди платят налоги и хотят еще отнять у нас сан. Не знают, кого хотят обирать, кем думают управлять, кого взмахом безпечнаго и подлаго пера думают всегда безнаказанно морить холодом, впредь до катастрофы. Бедный Жан Жак, говорил я себе, кто бы послал тебя и твою систему переписывать твои ноты с этих господ, тот грубо ответил бы на твои сочинения. „Пророческим предостережением удивительным предвидением было то, что зло рождаемое болезнью не скрыло от него зла, заключеннаго в лекарстве. Просвещенный своим феодальным и сельским инстинктом, старый дворянин не судит одним ударом правительство и философов, старый режим и революцию.

IV.

Если человек несчастлив, то он бывает ожесточен; но когда он собственник и вместе с тем несчастлив, то он еще более ожесточен. Он мог вдаться в нищету, но он не предается грабежу; таково было положение крестьянина в 1789 году; потому что впродолжение всего 18-го столетия он приобретал землю. Как же он поступал в подобной нужде? Положение едва вероятное, хотя достоверное; его можно объяснить только характером французскаго крестьянина, его воздержанностью, упорством, строгим отношением к самому себе, его скрытностью, его врожденной страстью к собственности и земле. Он жил в лишениях, сберегая копейку за копейкой. Каждый год несколько белых монет присоединялись к его маленькой кучке денег, спрятанных в наиболее секретном углу его погреба; конечно крестьянин Руссо, который прятал свое вино и хлеб в яму для хранения зерноваго хлеба, имел еще более удивительный тайник: немного денег в шерстяном чулке или в горшке, лучше ускользает от розыска чиновников, чем остальное. В рубище, с босыми ногами, питаясь только черным хлебом, но скрывая в своем сердце маленький клад, на который он возлагал столько надежд, он поджидает случая, и случай не заставляет себя долго ждать. „Несмотря на все свои привиллегии, пишет один дворянин в 1755 году, дворянство разоряется и исчезает с каждым днем, тогда как среднее сословие овладевает богатствами“.

Множество владений переходят таким образом, посредством принудительной или добровольной продажи, в руки капиталистов, литераторов, негоциантов, крупных буржуа. Но что верно, так это то, что прежде чем подвергнуться окончательному отобранию имения, обремененные долгами помещики обращались к частной продаже собственности. Крестьянин, давший взятку управляющему, находится там со своим кладом. „Плохая земля, барин, и она стоит вам больше чем приносит дохода“. Дело идет об уединенном куске, о крае поля или луга, иногда о ферме, фермер которой больше не платит, чаще еще об арендованной земле, где ленивые и нуждающиеся арендаторы каждый год ложатся бременем на хозяина. Этот последний может себе сказать, что проданная частица для него не потеряна, так как на основании права выкупа, в один прекрасный день, он может получить ее обратно, а пока что он получит подать, оброк и пошлины с продажи поместья. Кроме того у него и вокруг него есть много пустого пространства, которое осталось запущенным вследствие упадка культуры и уменьшения населения. Чтобы возстановить их ценность, нужно уступить право собственности; другого средства прикрепить человека к земле нет.—А правительство помогает этому предприятию: не собирая больше ничего с покинутой земли, оно соглашается временно убрать свою слишком тяжелую руку. Указом 1766 года обработанная земля освобождается на 15 лет от сельскохозяйственнаго налога и, вследствие этого, в двадцати восьми провинциях, 400.000 десятин земли разработаны в 3 года.

Вот каким образом помещичье владение постепенно крошится и уменьшается. К концу, во множестве мест кроме замка и прилежащей фермы, которая приносит две или, три тысячи франков в год дохода, помещик не имеет ничего кроме своих феодальных прав; весь остаток земли принадлежит крестьянам. Уже около 1750 года Фарбонне отмечает, что многие дворяне и новопожалованные дворяне „с правами на огромную собственность, доведены до крайней нищеты“, продали земли мелким земледельцам по низкой цене, часто за сумму налогов. Около 1760 года говорят уже четвертая часть земли перешла в руки сельских работников.

В 1772 году по поводу налога в размере одной двадцатой части, чистаго дохода с недвижимостей интендант Касна, сделав список земель в своем округе утверждает, что пожалуй с 150 тысяч, „есть быть может 50 тысяч недвижимостей с которых поступает только по 5 су, и может быть еще столько же, которыя дают не более 20 су.

Современные обозреватели подтверждают эту страсть крестьянина к земельной собственности.

Все сбережения низших классов, когда либо помещенныя в частныя предприятия или в государственныя бумаги, предназначаются во Франции для покупки земли“. „Также количество мелкой земельной собственности все возрастает. Неккер говорит, что ея уже „огромное количество“. Артур Юнг в 1789 году удивляется их громадному множеству и „склоняется к мысли, что оне составляют третью часть государства“. Это равнялось бы уже нашей современной цифре, и одинаковыя цифры получатся также, если взять отношение числа земельных собственников к числу зрителей.

Но приобретая землю мелкий землевладелец принимает на себя заботу о ней. Пока он был простым поденщиком и имел только свои руки, ему налог приходилось платить только на половину: „где ничего нет,—король теряет свои права“. Теперь же он может быть беден и выставлять себя еще более бедным, казна требует с него уплату за всю его собственность. Сборщики, такие же крестьяне, как и он, ревниво относящиеся к праву соседства, отлично знают сколько принесло ему его имение; вот почему у него берут все, что только могут взять. Напрасно он работал с новым ожесточением,—его руки остаются так же пусты и в конце года он убеждается, что его поле ничего не принесло ему самому. Чем более он наживает и производит, тем тяжелее становятся повинности. В 1715 году налог и подушная подать, которую он один или почти один платит, доходила до 66 миллионов; в 1759 г. дошла до 93 миллионов и в 1789 г. до 110 миллионов. В 1757 году налог дошел до 283.156.000 ливров, в 1789 году до 476.294.000 ливров.—Без сомнения, в теории по человеколюбию и добрым чувствам хотят облегчить и имеют к нему сожаление, но на практике, вследствие необходимости и рутины, с ним поступают, согласно наставлению кардинала Ришелье, как с вьючным животным, которому отмеряют овес из боязни, чтобы оно не слишком ожирело и не лягалось, „как мул привычный к труду, портится скорее вследствие продолжительнаго отдыха, чем из-за работы“.

ГЛАВА II.

Главная причина нужды: налог. — I. Прямой налог. — Состояние разных владений в конце царствования Людовика XV,—Предварительные вычеты десятника и казны.—Что остается собственнику.—II Состояние нескольких провинций во время революции.—Налоги, подушная подать, пошлины, двадцатыя части, оброк.—Насколько каждый из этих налогов уменьшает доход.—Громадность общаго вычета.—III. Четыре вида прямых налогов на плательщика—владеющаго только своими руками.— IV. Сборы и конфискаций.—V. Косвенные налоги. Налог на соль.—VI. Причина тяжести налогов.—Исключения и привиллегии.—VII. Городския пошлины.—Тяжесть везде падает на беднейших.

I

Разсмотрим вблизи вымогательства, от которых крестьянин страдает, оне огромны и стоят превыше всего, что мы можем себе представить. Давно уже экономисты составили смету сельскаго хозяйства и доказали цифрами излишек податей, которыми обременен земледелец.—Если хотят, чтобы он продолжал возделывать землю, то ему надо предоставить часть его сборов, часть неотъемлемую, которая составит приблизительно половину его валового дохода, и из которой нельзя ничего израсходовать, не разорив его. На самом деле она представит именно нужное и ни копейки больше: во-первых, проценты с первоначальнаго капитала, затраченнаго им на обработку, скот, движимость, орудия вообще и земледельческия орудия; во-вторых, на ежегодную поддержку того же капитала, который убывает, благодаря течению времени и употреблению; в третьих, предварительныя затраты, которыя он сделал в текущем году на семена, жалованье рабочим, корм для скота и людей; наконец в четвертых, вознаграждение, причитающееся ему за риск и убытки.

Вот привиллегированный долг, который должен быть погашен раньше всех, раньше долга помещику, десятиннику и даже самому королю;—потому что это есть долг земле. Только после уплаты этого долга можно тронуть остаток, который явится действительным барышом, чистым доходом. А в стране, где есть земледелие, король и десятинник берут половину этого чистаго дохода если земля велика, и берут его целиком, если она мала. Большая ферма в Пикардии, приносящая собственнику 3.600 ливров, выплачивает 1.800 ливров королю и 1.311—десятиннику; другая в Суасонне, снятая за 4.500 ливров, платит 2.200 ливров налогу и более 1.000 экю десятины. Средней величины мыза около Невера дает 138 ливров казне, 121 церкви и 114 собственнику. В другой, в Пуату, казна берет 348 ливров, а собственник получает только 238 ливров. Вообще в стране больших ферм, собственник получает 10 ливров с десятины при очень хорошей обработке и только 3—при обыкновенной. В стране маленьких ферм и мыз он получает с десятины 15 су, 8 су и даже 6 су.—Это значит, что весь чистый доход идет на причт и в казну.

Вместе с тем его рабочие ему ничего не стоят. В той мызе в Пуату, которая приносит 8 су с десятины 36 рабочих потребляют каждый ежегодно на 26 франков ржи, на 2 франка овощей, масла и молочных продуктов на 2 франка, на 10 су поросят; в общем на одно лицо в год приходится 16 фунтов мяса и всех расходов на сумму 36 франков. В самом деле они пьют только воду, для освещения и супов они употребляют масло из дикой репы, сливочнаго масла они не пробуют никогда, одежду они делают из шерсти своих овец и из конопли, которую они возделывают; они не покупают ничего и только платят за труд портному которому сами доставляют материал. На другой мызе на границе Марша и Берри, 46 рабочих стоят еще меньше, так как каждый из них потребляет не более как на 25 франков в год. Судите о чудовищной части, которую присуждает себе церковь и государство если при таких минимальных расходах на обработку, собственник к концу года, находит в своем кармане 6 или 8 су с десятины, из которых, если он крестьянин, он должен еще платить оброк помещику, платить в общественную кассу на земское ополчение, покупать свой насущный хлеб, выкупать барщину и многое другое. В конце царствования Людовика XV, в Лимузене,— говорит Тюрго, король для самого себя берет с земли почти столько же, сколько собственник“. Есть такие округа, например, в Тулле, где он высчитывает 56½% из дохода, оставляя хозяину только 43½%; вследствие этого „множество поместий там запущено“.

И не думайте, что со временем бремя становится легче,— или что в других провинциях земледелец лучше обставлен. В этом отношении документы вполне достоверны, и доходят почти до настоящаго времени. Стоит просмотреть протоколы провинциальных собраний 1787 года, чтобы узнать в оффициальных цифрах до чего казна может высасывать соки из трудящихся и вырывать изо рта у них хлеб, который они добывают в поте своего лица.

II.

Здесь говорится только о прямом налоге, податях, аксессуарах, подушной подати, двадцатых частях, денежных налогах и оброке заменившем барщину. В Шампаньи из 100 ливров дохода плательщик податей платит обыкновенно 54 ливра 15 су, а в некоторых приходах 71 ливр 13 су. „Возьмем плательщика податей в Иль-де-Франсе крестьянина— собственника двадцати десятин земли, которыя он сам обрабатывает и которыя оценены в 10 ливров дохода с десятины; его считают также собственником дома, в котором он живет, причем стоимость найма его определена в 40 ливров.“

Такой плательщик платит поземельной подати, личнаго и промысловаго налога 36 ливров 14 су, побочных налогов 17 ливров 17 су, подушной подати 21 ливр 8 су, двадцатых частей 24 ливра 4 су; всего 99 ливров 3 су; к чему следует прибавить еще приблизительно 5 ливров за замену барщины: всего 104 ливра с имения, которое он мог бы снять в аренду за 240 ливров, т. е. более 5/12 всего дохода.

Будет еще хуже если сделать подсчет бедных округов. В Высокой Гвиенне, „все имения обложены налогами, побочными и двадцатыми частями более четверти дохода, за вычетом только расходов по обработке; а дома—в треть дохода, за исключением расходов по ремонту и поддержке; к этому надо прибавить еще подушную подать, отнимающую приблизительно десятую часть дохода, десятину,—отнимающую седьмую часть, сеньоральные сборы, —отнимающие другую седьмую часть, налог, заменяющий барщину, расходы при принудительном взыскании податей, наложении запрещений, секвестровании и принуждении, наконец местныя повинности обыкновенныя и чрезвычайныя. Вычислив это, мы видим, что в общинах средне обложенных податью, собственнику не остается даже третьей части дохода, а что в общинах неудачно расположенных, собственник вынужден влачить существование, обыкновеннаго фермера, едва имеющаго возможность восполнить расходы по обработке“. В Оверни подать доходит до 4 су с ливра чистаго дохода; побочныя и подушныя подати отнимают еще 4 су и 3 денье; двадцатыя части—2 су и 3 денье; сбор на государственныя дороги, добровольные дары, местныя повинности и расходы по сборам берут еще 1 су и 1 денье: всего 11 су и 7 денье с ливра дохода, не считая помещичьих податей и десятины. „Палата с сожалением узнала, что некоторые сборы податей дают 17, 16 су, а наиболее умеренные по 14 су (с ливра). Доказательства исходят от палаты; они записаны в списках и податных палат и в судах округов. Их еще больше в списках приходов, где можно найти безконечное число расчетов по покинутым имениям, которыя сборщики податей взяли на откуп и доход которых часто не достаточен для уплаты налогов“. Подобныя цифры очень красноречивы и я думаю, что их можно свести в одно целое. Если взять вместе Нормандию, Орлеан, Суассон, Шампань, Или-де-Франс, Берри, Пуату, Овернь, Лион, Гасконью и Высокую Гвиенну, словом все главные округа, то можно увидеть, что из 100 франков чистаго дохода, прямой налог отнимал у плательщика 53 франка, т. е. больше половины. Это выходит почти в 5 раз больше, чем теперь.

III.

Но казна, нападая на платящаго собственника, не оставила без внимания плательщика не имеющаго собственности. За отсутствием земли она схватила самого человека. За отсутствием дохода, облагают налогом жалованье. За исключением двадцатых частей, все предыдущие налоги настигают не только того кто владеет, но также и того, кто не владеет. В Тулузене, в Сен-Риерре, Бажурвилле, беднейший поденщик, имеющий только свои руки для добывания средств жизни и зарабатывающий 10 су в день, платит 8, 9, 10 ливров подушной подати. „В Бургони постоянно можно увидеть несчастнаго ремесленника без всякаго имущества, обложеннаго 18—20 ливрами подушной подати и налогов“. В Лимузене деньги приносимыя зимой каменщиками идут „на уплату налогов с их семейств“. Что касается поденщиков и сельских рабочих, то даже привилегированный собственник, который ими пользуется, вынужден брать на свой счет часть уплачиваемых ими налогов; если же он этого не делает, то они прекращают работу не имея, что есть; даже в интересах хозяина нужно, чтобы человек имел свой паек хлеба, как бык свой паек сена. „В Бретани это истинная правда, что 9/10 ремесленников, хотя плохо одетых и питающихся к концу года не имеют ни одного экю, свободнаго от долгов“; подушная подать и остальное берут у них этот последний и единственный экю. Б Париже, продавец золы, торговец битыми бутылками, торговец стараго железа и старых шляп“, лишь только они имеют жилище, должны платить подушную подать по 3 ливра 10 су с головы. Чтобы они не забывали платить, ответственным является квартирохозяин, сдающий им помещение. В случаях опоздания им посылают „синяго человека“, экзекуционнаго сыщика, которому они платят за день пути и который водворяется в их квартире. Мерсье разсказывает об одном рабочем прозванном четвероруким, который имел четырех детей, жил в 6-м этаже и устроил себе печку на манер алькова, чтобы иметь возможность спать со своей семьей. „Один раз я отворяю его дверь, которая имела только одну щеколду; в комнате были только стены и токарный станок. Этот человек выходя из за своей печки наполовину, больной сказал мне: „я думал, что это сыщик за подушной“. Таким образом, каково бы ни было положение плательщика, как бы беден и гол он не был, цепкая рука казны лежит на его спине. Тут нельзя ошибиться: она не скрывается, в назначенный день она является и прямо и жестоко прикладывается к плечам. Мансарда и хижина, также хорошо, как мыза, ферма идом знают сборщика, судебнаго пристава и экзекуционнаго сыщика; ни одна лачуга не избегает этого отвратительнаго отродья. Для них сеют, жнут, работают и лишают себя всего; и если с лишениями накопляемые каждую неделю лиарды превратятся к концу года в золотую монету, то она попадает в их же мешок.

IV.

Нужно изучить систему в действии. Это машина для стрижки грубая и плохо установленная, которая одинаково плоха и по своей цели и по приемам. и что в ней хуже всего, это то, что в ея скрипящей системе колес, плательщики, сами же являются орудьями, которыя, должны сами себя стричь и обирать.

В каждом приходе есть 2, 3, 5, 7 человек, которые под именем сборщиков и отличенные, как избранники обязаны распределять и собирать налоги.

„Нет более тяжкой обязанности“; каждый по протекции или привиллегии старается от нея освободиться. Общества ведут постоянныя тяжбы против непокорных, и чтобы никто не мог отговариваться своим незнанием, они составляют вперед, на 10 и 15 лет, списки будущих сборщиков. Во второстепенных приходах ими бывают все, „мелкие собственники, и каждый из них становится сборщиком почти каждыя шесть лет. Во многих деревнях ими являются ремесленники, поденщики, арендаторы, которые собственно говоря нуждаются во всем своем времени, чтобы зарабатывать себе жизненныя средства. В Оверни, где здоровые мужчины уходят на зиму искать работы, берут женщин: в округе Сент-Флур, есть такия деревни, где все четыре сборщика в юбках.—За все вырученныя им взыскания они отвечают своими имениями, движимостью и лично и вплоть до Тюрго они взаимно ответственны друг за друга; судите о их заботах и риске: в 1785 году в одном Округе Шампани 95 посажены в тюрьму и каждый год до 200 тысяч их на пути к тюрьмам. „Сборщик, говорит Беррийское провинциальное собрание, обыкновенно в течение двух лет проводит половину дня в беготне от двери к двери запоздавших плательщиков“. Эта должность, пишет Тюрго, является причиной отчаяния и часто полнаго разорения тех, кому она поручена; таким образом последовательно ведут к нужде все зажиточныя семейства деревни“. В самом деле нет совершенно сборщиков, которые ходят без принуждения и получают ежегодно, 8 или 10 приказаний“. Иногда их сажают в тюрьму на счет прихода. Иногда с ними и с плательщиками поступают „через гарнизонныя учреждения, наложение запрещений, наложение ареста, задержание движимости, и продажу движимости“. „В одном только округе Виллафранш, говорит провинциальное собрание Высокой Гвиенны, насчитывают 106 разносчиков запрещений и других агентов, которые всегда находятся в пути“.

Это перешло в привычку и приходу выгодно страдать так, ибо он страдал бы больше, если бы поступал иначе. Около Орильяка, говорит маркиз Мирабо, имеется прилежание, труд, бережливость, а кроме этого—ничего кроме нужды и бедности. Население состоит на половину из несостоятельных и из состоятельных, но притворяющихся бедняками из опасения новых налогов. Раз подать наложена, весь народ стонет, жалуется и никто не платит. Как только вышел срок, в тот же час и минуту накладывается запрещение и сборщики, хотя бы и зажиточные, воздерживаются от платежа, хотя в конце концов при экзекуции им придется заплатить больше. Но этот род расходов вошел в обыкновение; они расчитывают, что если они будут более аккуратны, то на будущий год будут сильнее обложены“. В самом деле, получатель, платящий своим сыщикам по франку в день, заставляет им платить два франка и таким образом выигрывает разницу. Вот почему „если известные приходы решают быть аккуратными и платить не дожидаясь запрещения, то сборщик, видя, что у чего отнимается лучшая часть его состояния, приходит в дурное расположение духа и при следующей раскладке, между ним, гг. выборными, помощниками и другими цирульниками этого рода происходит договор, и на этот аккуратный приход налагается двойное бремя, чтобы научить его жить“. Таким образом множество административных пиявок живет на счет крестьянина. „Наконец, говорит один интендант, в Рошорантинском округе сборщикам нечего было взять с продажи движимостей, достигшей 600 ливров, так как все было поглощено расходами. В Шатодунском округе произошло тоже самое с другой продажей, достигшей 900 ливров, и относительно дел такого рода никто не осведомлен, как бы вопиющи оне не были“. В довершение всего сама казна безпощадна. Тот же интендант пишет в 1784 году, год голода: „С ужасом можно было наблюдать, как в деревнях сборщик торговался с отцами семейств, из за цены на движимость, предназначенную крестьянином к продаже, чтобы остановить крик нужды своих детей“. Таким образом, что если бы сборщики не хватали, то их самих схватили бы. Под давлением казначеев, как видно из документов, они требуют, преследуют, надоедают плательщикам. Каждое воскресенье и каждый праздник они стоят у выхода из церкви, предупреждая запоздавших; затем на неделе они ходят из избы в избу, чтобы получить долг.

„Обыкновенно они совершенно не умеют писать и водят с собой писаря“. Из 106, которые ездят по Сент-Флурскому округу, не найдется и 10, которые смогут прочесть оффициальную бумагу и подписать квитанцию; отсюда вытекает множество ошибок и мошенничеств. Кроме писца при них состоят экзекуционные сыщики, люди самых низших слоев, плохие рабочие без работы, которые чувствуют, что их ненавидят и ведут себя соответственно. Сколько бы им не запрещали брать взяток, заставлять жителей себя кормить или ходить с сборщиками по трактирам, „привычка уже приобретена, злоупотребления будут всегда“. Но как бы ни были тяжелы экзекуции их остерегаются избегать. В виду этого, пишет один интендант ожесточение необыкновенное“.

„Ни один частный человек не позовет к себе сборщика, и не будет ему платить, пока не увидит у себя постоя“. Крестьянин похож на своего осла, который нуждается в побоях, чтобы двинуться с места и хотя он в этом случае кажется тупым, он на самом деле хитер. Так как сборщик, будучи ответственным, „склонен естественно увеличить долю аккуратных плательщиков, на счет долей неаккуратных. Вот почему аккуратный плательщик становится в свою очередь неаккуратным и допускает составление актов даже в том случае, когда у него есть деньги в сундуке. Разсчитав все это он пришел в заключению, что хотя ход дела и стоит дорого, но все таки он ему обойдется меньше, чем надбавка подати, поэтому из двух зол он выбирает меньшее.

V.

Против сборщиков он имеет только одно средство: свою бедность, кажущуюся или действительную, невольную или добровольную. „Все плательщики, говорит еще Беррийское провинциальное собрание, стараются не показывать своего имущества; они себе отказывают в обстановке, одежде, в пище и вообще во всем, что находится на виду у других“. „Г. Шуазель-Гуффье хотел на свой счет покрыть крестьянския избы черепицей, чтобы обезопасить их от пожаров, но они поблагодарили его за его доброту, и просили оставить их избы такими, какия оне есть, говоря, что если бы оне были покрыты черепицей вместо соломы, то чиновники увеличили бы налоги“. — „Вообще работают, но только для удовлетворения необходимых потребностей... Боязнь заплатить лишний экю заставляет большинство людей пренебрегать вчетверо большей выгодой“.— „...Благодаря этому, плохой скот, жалкая сбруя и плохое удобрение, даже у тех, которые могли бы иметь лучше“. „Если бы я зарабатывал больше, говорил один крестьянин, то это пошло бы сборщику“. Неимоверный ежегодный грабеж, отнимает у них все, вплоть до желания довольства“. „Большинство из них малодушны, недоверчивы, безчувственны, уничижены“, „мало чем они отличаются от древних рабов“, имея большое сходство с Египетскими феллахами и с земледельцами Индостана. В самом деле, казна, благодаря произволу и громадному количеству долгов делает всякое владение ненадежным, каждое приобретение тщетным, каждое сбережение смешным; на самом деле им принадлежит только то, что они успеют урвать у казны.

.Во всякой стране казна имеет две руки: одна видимая, которая прямо роется в сундуках плательщиков податей, другая скрытая, которая пускает в ход руку посредника, чтобы не навлечь на себя гнев на новое гнусное вымогательство. Здесь нет даже предосторожности этого рода; вторые когти также видны как и первые; судя по их построению и по жалобам я был бы прав думая, что они еще более зловредны. Прежде всего соляные налоги, пошлины и сборы отдаются ежегодно на откуп и продаются откупщикам, которые уже по самому своему ремеслу стараются извлечь как можно больше денег из своей сделки. В отношении плательщика они являются не администраторами, но эксплоататорами; они его купили. Он принадлежит им по условиям их договоров; они заставляют его потеть, не только чтобы получить с них уплаченные авансы и процентами на авансы, но кроме того все доходы, под которые они могут выжать. Этого достаточно, чтобы показать, каким образом взимаются косвенные налоги. — Во-вторых, благодаря соляному налогу и сборов розыск вторгается в каждое хозяйство. В местностях большого соляного налога Иль де-Франсе, Мене, Анжу, Турене, Орлеане Берри, Бурбоне, Бургундии, Шампани, Перше, Нормандии Пикардии, соль стоила 13 су фунт, т. е. в 4 раза больше, а принимая во внимание стоимость денег, в 8 раз больше, чем теперь. Еще лучше, в силу указа 1680 года, каждое лицо старше семи лет обязано покупать по 7 фунтов соли в год; на семейство в 4 человека это составит более 18 франков в год, т. е. 19 дней работы: новый прямой налог, который, как и подать вводит руку казны в карманы плательщиков и заставляет их точно также как и подать, взаимно мучить друг друга. В самом деле некоторые из них назначены властью раскладывать эту обязательную соль и, как и сборщики податей они являются „ответственными за цену на соль“. После них и всегда по примеру системы взимания податей, есть другия ответственныя лица. „После того как первыя подверглись описи лично и имущественно откупщик (фермер) имеет право предъявлять общие иски против главных жителями прихода“. Действия этого механизма были описаны. „В Нормандии,—говорит Русенский парламент, каждый день хватают, продают, описывают несчастных не имеющих хлеба, за то что они не купили соли.

Но если строгости также велики как при взимании податей, то притеснения еще в 10 раз хуже, потому что они входят в дом, ежеминутно и непрерывно. Было запрещено отнимать хоть одну унцию из обязательных 7-ми фунтов, для другого употребления как „горшок и солонка“. Если крестьянин сберегал немного соли на супе, чтобы посолить поросенка и иметь возможность есть зимой немного мяса, то он должен был бояться чиновников! Поросенок конфисковался и налагался штраф в 300 ливров. Нужно было чтобы человек шел в амбар покупать другую соль, делал бы объявление, принес бы бюллетень и выставил бы этот бюллетень на всеобщий осмотр. Тем хуже для него, если он не может заплатить за добавочную соль; ему не остается ничего, как продать свое животное и воздержаться от мяса на Рождество; это наиболее частый случай и я могу сказать, что для арендатора с 25-ю франками в год это случай совершенно обыкновенный.—Запрещено употреблять для горшков и солонок другую соль, как из количества семи фунтов. „Я могу разсказать о двух сестрах,—говорит Летрон, которыя жили в двух милях от одного города, где лавка открывалась только по субботам. Их запас соли вышел. Чтобы прожить три или четыре дня до субботы, оне прокипятили остаток разсола, из котораго извлекли несколько унций соли. В результате посещение и протокол чиновников. Благодаря друзьям и протекции им все обошлось только в 48 ливров“. — Запрещено черпать воду из моря и соленых источников под страхом штрафа в 20—40 ливров. Запрещено гонять скот в болота и другия места, где есть соль, а также поить их морской водой под страхом конфискования и 300 ливров штрафа. — Запрещено набивать солью макрелей, возвращаясь с рыбной ловли, а также прикладывать слащ рыбы. Приказано употреблять не больше ½ фунта соли на боченок. Приказано истреблять каждый год натуральную соль, образующуюся в некоторых кантонах Прованса. Судьям запрещено смягчать или отменять штрафы, назначенные по поводу соли под страхом ответственности и отрешения от должности.—Я выпускаю множество других приказов и запрещений: они исчисляются сотнями Это законодательство падает на плательщика, как стянутая сеть из тысячи петель и чиновник, который ее набрасывает заинтересован в том, чтобы плательщики были неисправны. Сверх того вы видите рыбака, который обязан разбить свой боченок, хозяйку, ищущую объявление о своем окороке, соляного пристава, изследующаго буфет, проверяющаго разсол, пробующаго солонку, и заявляющаго, если соль слишком хороша, что она контрабандная, потому что соль из конторы откупщика, единственно законная, обыкновенно попорчена и смешана с мусором.

Тем временем другие акцизные чиновники, спускаются в погреб. Нет ни более грозных, ни более строго схватывающих все предлоги для наличности преступления.

Если обыватель из милосердия дает бутылку вина изнемогающему бедняку, то это является достаточной причиной для предания его суду и наложения на него неимоверных штрафов... Бедный больной, который упросит своего священника дать ему бутылку вина, должен будет претерпеть суд способный разорить не только несчастнаго, который ее принял, но даже и благодетеля, который ему ее дал. Это не химера“.

В силу особаго закона, чиновники могут каждую минуту сделать список вину даже у виноградаря собственника, указать ему что он может выпить, обложить его на остаток и на излишне выпитое: так как откупщик является компаньоном виноградаря и имеет свою долю в его урожае.—В одном винограднике в Еперисе с четырех бочек вина, собранных в среднем с десятины и стоющих 600 франков, он взимает сначала 30 франков, а когда вино продано, еще 75 франков. Естественно, что „жители прибегают к самым тонким и отлично придуманным хитростям, чтобы уберечь себя от его столь сильных прав“. Но чиновники ловки, подозрительны, осведомлены, и неожиданно вторгаются в подозреваемые дома; их инструкции сводятся к тому, что они должны учащать свои посещения, и иметь достаточно точные списки, „чтобы с одного взгляда видеть состояние погреба каждаго жителя“. Теперь, когда виноградарь заплатил, наступает очередь купца. Этот последний; чтобы послать четыре бочки потребителю, уплачивает откупщику еще 75 франков. Вино отправляется и откупщик предписывает ему определенные пути; если он уклонится, то вино конфискуется и за каждый шаг дороги он должен платить. Судно с вином отправленное из Лангедока, Дофине или Руссильона, поднимающееся по Роне и спускающееся по Луаре, чтобы следовать в Париж по каналу Бриара, платит в дороге, не считая сборов на Роне от 30 — 40 сортов разных сборов, не включая въезда в Париж. „Оно их платит“ в 15 или 16 разных местах и эти увеличенные платежи вынуждают перевозчиков тратить на путешествие на 12 —15 дней больше, чем они бы употребили, если бы все платежи были сосредоточены в одной конторе.

Водяные, пути особенно сильно обложены „от Понтарлиера до Лиана 25 или 30 дорожных пошлин; от Лиана до Эг Морт еще больше, так что то, что стоит в Бургундии 10 су, приходит в Лиан по 15—18 су, а в Эг Морт более чем по 25 су“. Наконец вино приходит к городским заставам, где оно будет выпито. Там оно платит акциз, который в Париже составляет 47 франков с мюйда.—Оно входит и направляется в погреб кабатчика или содержателя гостинницы; там платится еще от 30— 40 франков за право розничной торговли; в Ретеле платят от 50 - 60 франков за бочку, Реймсской меры. Итог — чудовищный. За одну бочку Бордосскаго вина, в Рейне включая разные сборы, а именно: обязательные пятину 8 су на ливр и акциз, превышают сумму в 72 ливра, не считая покупной цены; к этому надо прибавить расходы и сборы, которые рейнский купец уплачивает вперед, и которые он берет потом с покупателя: вывозная из Бордо, фрахт, страхование, шлюзовый сбор, сбор за ввоз в город, сбор за право ввоза в госпитали, сбор за меру, за маклерство, в пользу питейных инспекторов.

Итого по меньшей мере кабатчик должен выплатить 200 ливров за то, чтобы продать только одну бочку вина. „Можно догадаться может ли Рейнский народ пить вино за такую цену и все тяготы падают опять таки на виноградаря, так как если потребители не докупают, то он не может продавать“.

Среди мелких земледельцев он наиболее достоин сожаления; по свидетельству Артура Юнга, виноградарь и бедняк были в то время равносильныя выражения. Часто у него нет урожая, „а всякий шальной урожай может разорить человека, не имеющаго капитала“. В Бургундии, Берри, Суассоне, в Труа Зевеше, в Шампани, я вижу, что согласно всем донесениям у него нет хлеба и он принужден нищенствовать. В Шампани, синдики, Бар-сюр, Аб, пишут, что много раз жители Ферте, во избежание податей выливали свои вина в реку, а провинциальное собрание разъясняет, что „в большей части провинции, малейшее увеличение пошлины, заставит всех земледельцев покинуть землю“. Такова история вина при старом порядке. Начиная от производителя—виноградаря и кончая продавцом—кабатчиком, сколько притесненных людей и сколько вымогательств! Что же касается пошлины на сало, то по приказанию генеральнаго контролера, она приводит ежегодно к 4.000 домашних арестов, 3.400 заключений в тюрьме, 500 приговорам к кнуту, к ссылкам и каторжным работам. Если когда-нибудь были 2 налога хорошо разсчитанные, не только для разорения, но и для раздражения крестьянина, бедняков и народа, то конечно это были эти два.

VI.

Совершенно очевидно, что тяжесть налогов является главной причиной нужды; отсюда идет накопившаяся глубокая ненависть к казне и ея агентам, сборщикам, провиантским чиновникам, сборщикам налогов, акцизным таможенным чиновникам. Но почему налог стал тяжел? В ответе не может быть сомнения, так как многия общины ведут ежегодно тяжбы против таких-то лиц и совершенно открыто пишут об этом в своих прошениях.

Что делает налоги столь тягостными, это, что наиболее сильные и способные их нести нашли способ от них избавиться, а главной причиной нужды является громадное количество изъятий.

Проследим их от налога к налогу. Во первых дворяне и духовенство освобождены не только от личной подати, но, как уже было сказано, они освобождены и от промысловаго налога на владения, которыя они или сами обрабатывают или же при посредстве своих управляющих. В Оверни, в одном Клермонтском округе, насчитывают 50 приходов, где, благодаря такому устройству все земли привиллегированных освобождены от налогов, и таким образом вся тяжесть их падает на обложенных. Еще лучше, привиллегированные могут заявить, что их арендаторы ничто иное, как управляющие: этот случай имеет место в Пуату в нескольких приходах; местные чиновники не решаются приглядываться там слишком близко. Таким образом привиллегированный освобождает от налога себя и свое имущество, считая в том числе, принадлежащия ему фермы. Между тем налог постоянно увеличивается, благодаря росту числа специальных налогов, обслуживающих столько новых предприятий. Стоит пробежать историю этого периодическаго увеличения, чтобы показать человеку третьяго сословия, что он один или почти один платил и платит на постройку мостов, шоссе, каналов и зданий для суда, на уплату долгов, на постройку и поддержку тюрем, на убежища для сумасшедших, на древесные разсадники, почтовыя станции, на школы фехтования и верховой езды, на мостовыя в Париже, на содержание генерал-лейтенантов, наместников и комендантов провинций, на жалованье уездным судьям, сенешалам и вице-судьям, на содержание финансовых контор, на избирательныя конторы, на посланных в провинции коммиссаров, на жалованье ведомству маршала, на конную стражу и не знаю сколько еще других вещей. В государственных землях, где казалось бы налоги должны быть распределены более равномерно, замечается подобное же неравенство. В Бургундии все расходы на маршальскую часть, конские заводы и народныя празднества, все суммы предназначенныя на курсы химии, ботаники, анатомии и акушерства, на поддержание искусств, на освобождение от податей почталионов, на награды начальников и подчиненных управления, на жалованье чиновникам и секретариату министра, на расходы по сборам и даже на нищих почти 1.800.000 ливров израсходованы на общественную службу и все это ложится бременем на третье сословие; два первых сословия не платят за это ни одного су.

Во вторых, что касается подушной подати, которая по роду своему должна была быть распределена на 22 разряда, и должна была лежать на всех, пропорционально доходам, известно, что с самаго начала духовенство освободилось от нея посредством выкупа; что же касается дворянства, то оно так ловко действовало, что его налоги уменьшились настолько, насколько увеличились таковые третьяго сословия. Какой-нибудь граф или маркиз, интендант или рекетмейстер, имеющие 40.000 ливров дохода, которые по тарифу 1695 года, должны были бы платить от 1.700 до 2.500 ливров, платят только 400, а обыватель с 6.000 дохода, который по тому же тарифу должен был платить только 70 ливров, платит 720. Таким образом подушная подать привиллегированных уменьшилась на ¾ или на 5/6 а подать не привиллегированных удесятерилась.

В Иль-де-Франсе с 240 ливров дохода, подушная подать берет с плательщика 21 ливр 8 су, с дворянина 3 ливра, и сам интендант говорит, что он облагает дворян только на 807-ю часть их дохода; Орлеанский интендант облагает их только на 1/120 часть; наоборот плательщик обложен на 1/11 часть. Если к дворянам присовокупить еще других привиллегированных судейских чиновников, служащих в откупу, освобожденные города, то составится группа, которая вместит в себя почти всех зажиточных и богатых людей, доход которых, конечно, в значительной мере превышает доход простых плательщиков. Между тем мы знаем по сметам провинциальных собраний, сколько в каждой провинции берет подушная подать с обеих групп: в Лионе—с плательщиков 898.000 ливров, с привиллегированных—190.000; в Иль-де-Франсе — с оброчных 2.689.000 ливров, с привиллегированных 232.000; в генеральном штате Алансон с оброчных 1.067.000 ливров, с привиллегированных — 122.000; в Шампани с оброчных —1.377.000 ливров, с привиллегированных 199.000; в Высокой Гвиенне —с оброчных 1.268.000 ливров, с привиллегированных 61.000; в генеральном штате Ош, с оброчных 797.000 ливров, с привиллегированных—21.000; в Оверни, с оброчных, 1.753.000 ливров, с привиллегированных—86.000; короче, если подвести итог для 10 провинций, то выйдет

11.636 000 ливров с бедных групп и 1.450.000 ливров—с богатых групп: таким образом эти последния платят в 8 раз меньше, чем должны были бы платить.

В платеже двадцатых частей непропорциональность меньше и кроме того мы не имеем точных цифр; тем не менее можно сказать, что часть привиллегированных приблизительно вдвое меньше, чем она должна бы была быть. „В 1772 году,—говорит де-Каланн, было признано, что двадцатыя части уплачивались непропорционально доходу. Неверныя заявления, вымышленные отчеты, слишком благоприятныя отношения почти ко всем богатым собственникам, привели к неравенству и безконечным неправильностям.

Проверка 4.902 приходов показала, что 2 двадцатыя дохода, исчислявшияся в 54 миллиона, должны были бы подняться до 81 миллиона.

Помещичье владение, которое по доказанному доходу должно было бы платить 2.400 ливров, платит только 1.216. Еще хуже с принцами крови; доказано, что их владения пользуются льготой и платят только 188.000 ливров, вместо 2.400.000. При таком правлении, которое притесняет слабых, чтобы облегчить сильных, чем больше человек в состоянии платить подать, тем меньше он платит.

Такова история четвертаго и последняго прямого налога, т. е. я хочу сказать подати, заместившей барщину. Присоединенная первоначально к двадцатым частям, разложенная затем на всех собственников, по постановлению Совета она вновь присоединяется к налогу и раскладывается затем на наиболее обремененных. Таким образом этот налог есть четвертая часть главнаго налога, прибавленная к нему, и для примера можно привести Шалепань, где на 100 ливров дохода она отбирает у плательщиков 6 ливров 5 су. „Таким образом, говорит провинциальное собрание, дороги, поврежденныя тяжестью деятельной торговли и усиленной ездой богачей, поправляются только на подать бедняков“. По мере того, как цифры проходят у нас перед глазами, невольно представляются воображению две фигуры из басни, лошадь и мул, оказавшиеся товарищами по путешествию: лошадь имеет право скакать на одном месте в свое удовольствие; вот почему ее освобождают от тяжести, чтобы нагрузить другого, так что наконец вьючное животное изнемогает под ношей.

Не только среди всех вообще лиц подлежащих обложению, привиллегированные освобождены от платежа в ущерб плательщикам, но и среди самых плательщиков богатые облегчены в ущерб бедным, и таким образом большая часть этой ноши кончает тем, что ложится бременем на самый бедный и работящий класс, на мелкаго собственника, который обрабатывает свое собственное поле и на простого работника, у котораго нет ничего кроме орудья и рук, и вообще на сельскаго обывателя.

Прежде всего в отношении налогов многие города или пользуются льготами или освобождены. От налогов и аксессуаров. Компьень при 1671 дворе платит только 8.000 франков, тогда как деревня в окрестностях Капли при 148 дворах, платит 4.475 франков. Версаль, Сен-Жермен, Бове, Етамп, Понтуаз, Сен Дени, Компьень, Фонтэнебло, обложенные все вместе на 169.000 ливров подушной подати, платят на ⅔ меньше, чем следует и вносят поэтому 1 франк вместо 3 франков, 10 су с каждаго обывателя; в Версали даже еще меньше, так как на 70.000 жителей приходится подушной подати только 51.600 франков. Вообще, во всех случаях, когда дело идет о сборе подати, горожанину оказывается предпочтение сравнительно с его приниженными деревенскими соседями. Также „сельских обывателей зависящих от города и включенных в списки, притесняют с такой жестокостью, о которой трудно составить себе представление.. Городские долги постоянно сталкивают на них тяжесть, от которой они ищут средства освободиться, и самый богатый городской обыватель платит меньше налогов, чем самый несчастный землепашец“. Вот почему „страх налогов опустошает деревни и сосредотачивает в городах все таланты и капиталы“. Такое же неравенство было и вне городов. Ежегодно выборные и их сборщики, облеченные полной властью, определяли налог прихода и каждаго жителя отдельно. В их невежественных и пристрастных руках несправедливость руководила равномерностью, а частный интерес, местная ненависть, жажда мщения, необходимость пощадить друга, родственника соседа, покровителя, начальника, могущественнаго человека или человека опаснаго. Интендант Мулена, прибыв в свой округ находит, что „ задолжавшие люди ничего не платят и что несчастные слишком обременены“. Дижонский интендант пишет, что „основания раскладки до того произвольны, что дольше нельзя заставлять стонать население провинций“. В Руенском округе „некоторые приходы платят более 4-х су с ливра, а некоторые едва 1 су“.—В течение трех лет, что я живу в деревне, пишет одна дама из той же местности, я замечала, что большинство богатых собственников менее всего обременены; это те которые призваны для развёрстки, а народ всегда обременен“. „Я живу в местности, расположенной в 10 лье от Парижа, писал д’Аржансон, где хотели ввести пропорциональный налог, но все была одна сплошная несправедливость; помещики одержали верх, чтобы облегчить своих арендаторов“.—Кроме этих, которые благодаря покровительству облегчают свои налоги, естьеще такие, которые посредством денег, совсем от них освобождаются. Один интендант, посетив наместничество Бар-на-Сене, замечает, что богатые земледельцы добиваются назначения себе маленьких повинностей от короля и пользуются соединенными с ними привиллегиями, благодаря чему вся тяжесть налогов падает на других“.—„Одной из главных причин наших невероятно обременительных податей,—говорит Овернское провинциальное собрание, является неимоверное количество привиллегированных, которое увеличивается с каждым днем, благодаря торгу и отдачи в аренду должностей, есть такия должности, которыя меньше чем в двадцать лет облагородили 6 семейств“. Если подобныя злоупотребления будут продолжаться, „то кончится тем, что в течение одного века, все оброчные, наиболее способные сносить тяжесть налогов, станут дворянами“. Отметьте тем более, что безконечное число мест и должностей, не сопряженных с пожалованьем дворянства, освобождают исправляющих эти должности от личной подати и сводят подушную к 1/40 части их дохода: во-первых все общественныя, административныя или судебныя должности, затем все должности по сбору соляной пошлины, по вывозу товаров, в коронных имениях, на почте, по сбору податей и акциза. „Мало есть приходов, пишет один интендант, где нет таких должностных лиц, а в некоторых можно найти по 2 и по 3“. Начальник почти освобожден от налогов на все свои имения и имущество и даже на фермы, размером до 100 десятин. Ангулемские нотариусы освобождены от барщины, от сборов, от помещения у себя войск, и ни их сыновья, ни первые клерки не идут в ополчение. Если вблизи разсматривать большую сеть улавливающую плательщика, то на каждом шагу можно открыть петли, через которыя с небольшим старанием и усилием могут проскакивать все рыбы большого или средняго размера; только мелкая рыба остается на дне верши. Хирург, если он в то же время не аптекарь, сорока пятилетний сын, купец, но живущий у своего отца, ускользают от сбора податей. Та же льгота существует для церковных сборщиков Мерси и Етруат Обсерванс. На всем Востоке и Юге частныя, зажиточныя лица покупают себе эти права сборщиков приблизительно зa 1 луидор или 10 экю. и положив в чашу 3 ливра, они пускают ее по какому-нибудь приходу: десять жителей маленькаго города в горах, 5 жителей единственной деревни в Треньяке получили таким способом освобождение от налогов. Поэтому „сбор податей падает опять-таки на бедных всегда безсильных и часто несостоятельных“, и все эти привилегии, которыя разоряют плательщика, вызывают вместе с тем дефицит в казне.

VII.

Еще несколько слов, чтобы закончить картину. В города спасаются и, действительно, сравнительно с деревней города представляют из себя убежище. Но нужда и там преследует бедняков, потому что с одной стороны они обременены долгами, а с другой шайка, которая ими управляет возлагает налоги на неимущих. Угнетенные казной притесняют народ и сваливают на него тяжесть, возлагаемую на них королем. Семь раз за 80 лет он у них отнимал и снова продавал им право назначать своих общественных чиновников и они, чтобы уплатить „эту громадную сумму, удвоили свои сборы. Теперь, хоть они и освобождены, они продолжают платить; ежегодный налог сделался постоянным; никогда казна не выпустит добычи; пососавши раз—она сосет всегда. „Вот почему в Бретани, говорит один интендант, нет ни одного города, где расход не превышал бы доходов“. Они не могут поправить свои мостовыя, они не могут починить дорог, подъезд к ним почти невозможен“. Как им поступать, чтобы поддерживать свое существование, если они вынуждены платить после того, как уже платили? Акциз увеличенный в 1748 году должен был доставить втечение 11 лет условленные 606.000 ливров; но 11 лет прошло, казне уплачено, но она так хорошо продолжала поддерживать свою требовательность, что уже в 1774 году они внесли 2.071.052 ливра и что временный акциз сделался постоянным.— Кроме того акциз этот установлен на самые необходимые в жизни предметы и таким образом ремесленник является более обремененным, чем буржуа. В Париже, как мы уже видели взимают за ввоз одного мюйда вина 47 ливров; вообще денежныя обложения, вдвое больше, чем теперь. „За тюрбо, пойманнаго на берегу Гарфнера и присланнаго по почте, плата за ввоз в 11 раз больше его стоимости; следовательно население столицы вынуждено не есть морскую рыбу“. В окрестностях Парижа, в маленьком приходе Обервиллиер нахожу „громадныя пошлины на сено, солому, зерно, сало, сальныя свечи, яйца, сахар, рыбу, хворост и дрова“. Компиена платит все свои пошлины, облагая напитки и скот. В Туле и Вердуне налоги настолько тяжелы, что там остаются только те, которых удерживают их обязанности или же соглашающиеся остаться там по старой привычке“. В Куломилиере „купцы и народ до такой степени обременены налогами, что они лишены возможности проявлять свою предприимчивость“.—Народная ненависть к акцизным, таможенным и податным везде глубока. Буржуазная олигархия повсюду заботится прежде о себе, чем о своих управляемых. В Невере и Мусине, „все богатые люди находят средство освободиться от сбора податей или временным отправлением разных должностей или доверием, которым они пользуются у выборных, благодаря чему сборщиков Невера этого и предыдущаго годов, можно было принять за настоящих нищих“. В Анжере „независимо от обычных подарков, поглощающих из годового дохода 2.127 ливров, общественныя суммы расходуются и употребляются еще на тайныя траты по произволам городских чиновников“. В Провансе, где общества облагаются свободно и должны казалось бы щадить бедных „большинство городов, особенно Экс, Марсель и Тулон, уплачивают свои налоги, местные и общие, исключительно из droit de piquet. Так называется, налог на всю муку, которая имеется и которая потребляется на их земле“, например из 254.897 ливров, которые расходует Тулон, 233.405, налога на муку. Таким образом весь налог падает на народ, а епископ, маркиз, президент, крупный промышленник, платят меньше за свой обед из тонкой рыбы и винноягодников, чем конопатчик или носильщик за свои, 2 фунта хлеба натертые чесноком! А, хлеб в этой безплодной местности слишком уж дорог! и он кроме того так плох, что морской интендант не употребляет его для своих служащих!— „Сир, говорил с кафедры г. де-ла-Фар, епископ Нанси, 4 го мая 1789 года, сир, народ, которым вы правите дал недвусмысленныя доказательства своего терпения... Это народ— мученик, которому кажется, что жизнь оставлена ему только для того, чтобы заставить его дольше страдать“.

ѴІII.

„Я несчастлив, потому что с меня слишком много берут. С меня берут слишком много потому, что не достаточно берут с привиллегированных. Привиллегированные не только заставляют меня платить вместо них, но еще берут с меня церковныя и феодальныя пошлины. Если с своего дохода в 100 франков я уже отдал 53 и даже больше сборщику податей, нужно еще, чтобы ядал больше 14 франков на государя и больше 44 на десятину, а на 18 или 19 франков, которые мне остаются я должен еще удовлетворить погребную соляную крысу. Я один, бедный человек, должен оплачивать два правительства: одно прежнее, местное, которое теперь не существует, безполезно, неудобно, унизительно и которое обнаруживается только своими стеснениями, несправедливостями и обложениями; другое— новое, центральное, вездесущее, которое возлагая на себя все обязанности имеет громадныя требования и опять таки ложится всей своей огромной тяжестью на мои худыя плечи“. Таковы, в точных словах, смутныя мысли, которыя начинают бродить в народных головах, и их же находят на каждой странице записок Генеральных Штатов.

„Дай Бог, говорит одна деревня в Нормандии, чтобы монарх взял в свои руки защиту несчастнаго обывателя мучимаго и терзаемаго чиновниками, помещиками, правосудием и духовенством“.—„Сир, пишет одна деревня в Шампани, все что нам присылалось от вашего имени, было всегда требование денег. Нас обнадеживали, что это прекратится, но с каждым годом это требование увеличивалось. Мы ропщем не на вас, так как мы вас слишком любим, но на тех, которые у вас служат и которые гораздо лучше соблюдают свои интересы, чем ваши. Мы уверены, что они вас обманывают и мы с горем говорим себе: О если бы наш добрый король это знал!... Мы обременены разнаго рода налогами; до сих пор мы отдавали вам часть нашего хлеба, но если это будет продолжаться, то и у нас его не будет совсем. Если бы вы увидели бедныя избушки, в которых мы живем, несчастную пищу, которую мы принимаем, то вы были бы тронуты; это, лучше чем наши слова, объяснило бы вам, что мы больше не в силах и что нужно нас облегчить... Что нам досаднее всего, так это то, что имеющие больше имущества, платят меньше. Мы платим подати и всю массу налогов, а духовенство и дворяне, имеющие лучшия имения, ничего этого не платят. Почему же это происходит, что богатые платят меньше, а бедные больше? Разве не должен каждый платить соответственно возможности? Сир, мы просим вас, чтобы это было так, так как это будет справедливо...

„Если бы мы смели, то мы предприняли бы посадку виноградников на холмах; но мы до того притеснены податными чиновниками, что мы скорее склонны вырвать те, которые уже посажены; все вино, которое мы вырабатывали бы, было бы для них, а нам остался бы только труд. Весь этот незаконный налог но истине бич, и чтобы избавиться от него мы предпочитаем оставлять земли в запустении... Освободите нас сначала от обирал и соляных приставов; мы страшно страдаем от всех этих выдумок; теперь как раз время сменить их; если только они останутся, то мы никогда не будем счастливы. Мы этого просим у вас, сир, со всеми остальными вашими подданными, которые также устали, как и мы... Мы бы попросили вас еще о многом другом, но вы не можете сделать все сразу.— Налоги и привиллегии, вот, по подлинным народным наказам, два врага, против которых никогда не умолкнут жалобы. „ Мы разорены требованиями налогов... мы обложены свыше наших сил!.. Мы не чувствуем себя в силе переносить это дольше... мы гибнем приведенные в уныние жертвами, которыя от нас требуют... Работа обложена податью, а праздная жизнь от нея освобождена... Самое гибельное злоупотребление причиняет феодальная система, и зло которое она причиняет, намного превышают молнию и град... Невозможно существовать, если будут продолжать отбирать три четверти жатвы в качестве подушной подати, хлебной подати помещику и т. д. Собственник получает четвертую часть, десятник берет себе двадцатую, налог—десятую, если не считать еще опустошений, производимых безконечным множеством дичи, которая пожирает поля в зеленом виде: таким образом несчастному землепашцу не остается ничего кроме работы и горя“. Почему только низший класс платит за дороги, по которым духовенство и дворяне катаются в колясках? Почему только эти несчастные люди принуждены отбывать воинскую повинность? Почему „сборщик выбирает только беззащитных и неимеющих покровительства“? Почему достаточно быть слугою привиллегированнаго, чтобы избежать службы?— Разрушьте эти голубятники, которые, теперь заключают в себе иногда до 5.000 пар голубей. Уничтожьте варварския феодальныя права, под которыми до сих пор более пятисот тысяч людей стонет в Нижней Бретани. — „ В своих войсках, сир, вы имеете более 30 тысяч рабов по меньшей мере“; если кто-нибудь из них будет произведен в офицеры и получив пенсию покинет службу, он должен вернуться жить в хижину, в которой родился; когда он умрет, помещик возьмет его имущество. Не должно быть ни отсутствующих прелатов, ни аббатов пользующихся командировками. „Вовсе не мы должны покрывать существующий дефицит, а епископы и духовныя лица вообще; отнимите у кардиналов две трети их дохода“.—„Пусть феодализм будет уничтожен. Человек, и в особенности крестьянин, безсердечно прикреплен к несчастной земле, где он изнуренный чахнет... Нет ни свободы, ни благоденствия, ни счастья там, где земля является рабом... Нужно уничтожить пошлины с продажи поместья, обиранье чрезмерными податями, оброки тысячу раз уплаченные привиллегированным. Пусть феодализм ограничивается своим железным скипетром, а не присоединяет к нему еще кинжал откупщика“. Здесь и уже впродолжение некотораго времени это говорит уже не сельский обыватель; это уже прокурор и адвокат, прилагающие ему свои метафоры и теории. Но адвокат только и сделал, что перевел на литературный язык чувства сельскаго обывателя.

ГЛАВА ІII.

I. Состояние народных умов.—Неспособность мыслить.—Каким образом идеи переходить в легенды.—II. Политическая неспособность.—Как перетолковываются политическия новеллы и акты правительства.—III. Разрушительныя побуждения. — На что направлена слепая ярость. — Недоверие к властям.—Недоверие переходит в ненависть к ним. — Положение народа в 1789 году.—IѴ. Рекруты—главари мятежа.—Браконьеры.—Контрабандисты и тайное солеварение.—Разбойники.—Нищие и бродяги.—Появление разбойников. Парижский народ.

I

Теперь, чтоб понять их действия, нужно разсмотреть состояние их умственных способностей, их текущия мысли и их манеру мыслить. Но, на самом деле, нужно ли описывать их портрет, и не достаточно ли будет тех подробностей о их состоянии, которыя были отмечены? Их узнают позже, по их собственным действиям, когда в Туренне, они ударом деревяннаго башмака убьют мэра и помощника собственнаго избрания, за то, что эти два несчастные человека, из повиновения национальному собранию, составили список налогов, или когда в Труа, они повлекут и разорвут на улицах почтеннаго судью, который их в это время кормил и составил в их пользу завещание.—Возьмите грубый мозг нашего современнаго крестьянина, и выбросьте из него все идеи, которыя втечение восьмидесяти лет накоплялись в нем при посредстве стольких путей, как начальная школа, учрежденная в каждой деревне, возвращение рекрутов после семилетней службы, страшное размножение книг, журналов, дорог, железных дорог, путешествий и разнаго рода сношений^88).

Попробуйте представить себе тогдашняго крестьянина запертаго и отгороженнаго, начиная с отца и кончая сыном, в своей деревушке, без проселочных дорог, без новостей, без других наставлений кроме воскресной проповеди, поглощеннаго заботой о насущном хлебе и о налогах „с его несчастным и изнуренным видом“, не решающагося поправить своего дома, вечно измученнаго, недоверчиваго, с умом узким и так сказать, заскорузлым от нужды. Его положение почти сходно с положением его быка и осла, а мысли его соответствуют его положению. В течение долгого времени он оставался притупленным; у него нет даже инстинкта; „ машинально и даже не поднимая глаз он ведёт свой наследственный плуг. В 1751 году д’Аржансон писал в своем дневнике: „Теперь их ничто не трогает из придворных новостей; они не имеют понятия о государственных делах... Разстояние между столицей и провинцией увеличивается с каждым днем... Здесь совершенно не знают самых замечательных происшествий, которыя нас в Париже более всего поразили... Жители деревни представляют из себя ничто иное как бедных рабов, вьючных животных, прикрепленных к ярму, которыя идут, потому что их бьют кнутом, которыя ни о чем не заботятся и ничего не предпринимают, раз они едят и спят в свое время“. Они не жалуются „они даже и не думают жаловаться“; их страдания кажутся им чем-то естественным, как например зима или град. Их мысли, как и земледелие имеют еще средневековый характер. В Тулузене, чтобы открыть вора или вылечить человека, или больное животное, прибегают к знахарю, который гадает при посредстве решета. Деревенский житель всем сердцем верует в мертвецов и в ночь всех Святых он ставит прибор для покойников. В Оверни, в начале революции, открылась заразительная лихорадка, и было решено, что причиной ея являлся де-Монлозье, признанный колдуном, и вот 200 человек отправились разрушать его дом. На таком же уровне находится их религия: „Священники их пьют вместе с ними и продают им отпущение грехов. Каждое воскресенье во время проповедей они предлагают купить покровительство какого-нибудь святого: столько-то стоит чин лейтенанта при св. Петре!—А“ если крестьянин жалеет денег, то в честь св. Петра произносится хвалебное слово, чтобы побудить его к покупке“. Для его первобытных мозгов, незнающих идей, но полных образов, нужны на земле идолы как и на небе. „Я нисколько не сомневался,—говорить Ретиф де-ла-Бретон,—что король может законным путем обязать каждаго человека, отдать мне свою жену или дочь, и вся моя деревня (Саси в Бургоне) думала также как и я“. В подобных головах нет места для отвлеченных мыслей, для познания общественнаго строя; они его терпят и больше ничего. „Народная масса, пишет губернатор Моррис в 1789 году, имеет вместо религии только своих священников, вместо закона—начальство и вместо нравственности только личную выгоду; вот создания, ведомыя теперь пьяными священниками по широкой дороге свободы; и первое употребление, которое они из нея делают это возмущения со всех сторон, потому что они голодны“.

Да и как же могло быть иначе? Прежде чем пустить корни в их мозгу, всякая идея должна превратиться в легенду, столь же безсмысленную, как и простую, приноровленную к их опыту, способностям, к их страху и надеждам. Раз попав на такую необработанную и плодоносную почву, идея эта прозябает, преобразовывается, превращается в дикий нарост, в темную листву, в ядовитые плоды. Чем она чудовищнее, тем она живучее, опирается на самую слабую вероятность, и успешно сопротивляется наиболее веским доказательствам. Во времена Людовика XV, когда арестовали бродяг, то по заблуждению или по ошибке захватили нескольких детей, и вот пронесся слух, что король берет кровавыя ванны, чтобы возстановить свои упавшия силы и это. казалось настолько достоверным, что женщины, подстрекаемыя материнским инстинктом, присоединились к мятежу: был схвачен один полицейский унтер-офицер, немилосердно избит, и когда он попросил духовника, то женщина из народа схватила булыжник, и закричав, что ему не следует давать времени, чтобы уйти в рай, разбила ему голову, уверенная, что она поступает справедливо.—Во времена Людовика XVI народу было доказано, что голод вызван искусственно: в 1789 году один офицер, слушая разговоры своих солдат, слышит как они повторяют „с глубоким убеждением, что принцы и придворные приказывают бросать муку в Сену, с целью заставить голодать Париж“. После этого офицер обратился в вахмистру и спросил его, как может он верить подобным глупостям. „Это истинная правда, лейтенант, отвечал тот; в доказательство можно привести то, что мешки с мукой были перевязаны синими веревками“. Этот аргумент казался им неоспоримым; ничто не могло бы заставить их отступиться.—Таким образом в низших слоях общества сплетался скверный и ужасный роман, об условиях голода, о Бастилии, о расходах и удовольствиях двора, где Людовик XVI, королева Мария-Антуанетта, граф д’Артуа, г-жа де-Ламбаль, Полиньяк, откупщики, помещики, важныя дамы, представляются в виде вампиров и ведьм. Я видел несколько вариантов в современных брошюрах, тайных гравюрах, в народных картинках и раскрашенных изображениях, и эти наиболее действительны так как они говорят глазам. Это сильнее истории Манорена или Картуша, и как раз подходит к людям, у которых чтение сосредоточено на похождениях Картуша и Манорена.

II.

Отсюда вы можете судить о их политическом развитии. Все вещи представляются им в неверном свете; это дети, которыя на каждом повороте дороги, в дереве или кусте видят ужасное привидение. Когда Артур Юнг посетил источники в окрестностях Клермона, то его арестовали, и хотели посадить в тюрьму женщину, которая служила ему проводником; многие были того мнения, что „он был послан королевой, чтобы минировать город и его взорвать, а всех жителей, которые убегут отправить на каторгу“. Через 6 дней после этого, по ту сторону Пюи, несмотря на его паспорт, городская стража пришла к нему в 11 часов вечера с целью арестовать его в постели; ему объявляют, „что он конечно принадлежит к заговору, составленному королевой, графом д’Артуа и графом д’Антраг, крупным собственником той страны; что они послали его как землемера, чтобы измерить поля, с целью удвоить налог“.—Здесь мы на месте схватываем невольную и грозную работу народнаго воображения: по одному признаку, по одному слову оно строит свои воздушные замки или фантастическия тюрьмы, и мечты кажутся ему столь же основательными, как и действительность. У них нет внутренняго инструмента, который разделял бы и распознавал бы вещи; они думают оптом; действительность и мечта, кажутся им вместе и соединенными в одно целое. Во время выбора депутатов в Провансе пронесся слух, что „лучший из королей желает, чтобы все было одинаково, чтобы не было более ни епископов, ни помещиков, ни десятины, ни сеньоральных прав, чтобы не было более ни титулов, ни различий, ни прав охоты и рыбной ловли; ...что народ будет освобожден от всяких налогов, что только 2 первых сословия будут нести все государственныя тяготы“. Вместе с тем 40 или 50 мятежей вспыхивают почти в тот же день. „Несколько обществ отказывает платить своим казначеям что-нибудь сверх королевских налогов“. Другия делают еще лучше: „Когда в Бриньоле расхищали кассу сборщика пошлин на кожи, то делали это с криком „Да здравствует король!“— „Крестьяне все время говорят, что грабежи и разрушения, которые они учиняют, соответствуют желанию короля“.—Немного позднее, в Оверни, крестьяне, сжигающие замки, выказывают „большое отвращение“, к подобному плохому обращению „с такими хорошими господами“; но они ссылаются на то, что „приказ непреклонен и они имеют уведомление, что Его Величество так хочет“.—В Лионе когда городские кабатчики и окрестные крестьяне проходили мимо таможни, они были глубоко убеждены, что король приостановил на 3 дня входныя пошлины.—Насколько велико их воображение, настолько они близоруки. „Хлеба, долой земельную подать и налоги“, вот единственный крик, крик нужды причем увеличившаяся нужда бросается вперед, как взбесившееся животное. Долой скупщиков! Магазины разбиты, конвой хлеба арестован, рынки разграблены, булочники повешены, хлеб оценен так низко, что он или совсем не привозится или его прячут. Долой акциз! и вот таможенныя заставы сломаны, чиновники убиты, у городов нет денег на самые необходимые расходы. В огонь все списки налогов, счетныя книги, думские архивы, помещичьи архивы, монастырские пергаменты, все подлыя бумаги, которыя создают повсюду должников и угнетенных! и сама деревня не знает больше, как разверстать свои пастбища и луга.—Против скверных бумаг, против публичных агентов, против людей близко или даже из далека касающихся хлеба, остервенение слепо и глухо. Раз зверь выпущен, то он сокрушает все на своем пути, раня самого себя, и с упорным рычанием бросается на препятствие, которое надо преодолеть.

ІII.

Все это происходит от того, что у них нет руководителей и благодаря отсутствию организации большинство из них представляет собою стадо. Против всех своих естественных начальников, против сановников, богачей, людей служащих облеченных властью, вражда у них закоренелая и неизлечимая. Они свободно могут желать им добра и даже делать им его, но те отказываются верить в их человеколюбие и в их безкорыстие. Народная масса слишком угнетена; она предубеждена против всех мер, исходящим от них, даже самых полезных и либеральных. „При одном упоминании о новом собрании, говорит одна провинциальная коммиссия в 1787 году, мы слышали как один бедный землепашец воскликнул: о Боже! Еще новыя взятки!“ Все начальники им подозрительны, а от подозрения до вражды недалеко. В 1788 году Мерсье говорит, что „уже несколько лет, неповиновение в народе очень заметно, и в особенности среди ремесленников... Когда то, когда я входил в печатню служащие снимали шапки. Теперь они довольствуются тем, что смотрят на вас и насмехаются: только вы переступили порог, как вы уже слышите, что они говорят о вас более вольным тоном, чем если бы вы были их товарищем“.—В окрестностях Парижа то же положение среди крестьян и г-жа Виже-Лебрен, отправляясь в Романвиль к маршалу де-Сегюр, делает следующую заметку; „Они не только не снимают более перед вами шапок, но еще смотрят на вас с нахальством; некоторые даже угрожали нам своими толстыми палками“. В концерте, который она давала после этого в марте или апреле месяце, гости ея собирались изумленные. „Утром во время прогулки на Лоншан, собравшаяся около заставы де Л’етуаль чернь, самым ужаснейшим образом оскорбляла всех лиц, проезжавших в колясках; негодяи вскакивали на подножки и кричали: в будущем году вы будете стоять на запятках ваших экипажей, а мы в них будем сидеть“. В конце 1788 года ручей сделался бурным потоком, а поток превратился в водопад.

Один интендант пишет, что в его провинции правительство должно выбирать, и выбирать в смысле народном, отречься от привилегированных классов, уничтожить старые порядки, дать третьему сословию двойной голос. Духовенство и дворянство ненавидят, главенство их представляется ярмом. „В прошлом июле месяце, старые штаты были бы приняты с восторгом, их созвание встретило бы очень мало препятствий. Втечение пяти месяцев умы прояснились, взаимныя выгоды были разсмотрены, и составились союзы. Вас оставляли в неведении, что во всех слоях третьяго сословия брожение достигло апогея, и что достаточно искры, чтобы разгорелся пожар... Если решение короля будет в пользу двух первых сословий, то вспыхнет возстание во всех частях провинций, и 600.000 человек вооружатся и настанут все ужасы Жакерии“. Но дело сделано и предстоят его результаты. Когда возмутившияся массы смещают своих естественных руководителей, то нужно, чтобы оне взяли или переносили других. Это то же, если бы армия, вступая в кампанию перебила бы своих офицеров; новые чины устроены для самых дерзких, самых сильных, самых угнетенных, для тех, которые больше всего терпели от прежняго образа правления, и теперь с криками „вперед“ идут во главе и составляют главныя шайки. В 1789 году толпы готовы, так как под народом, который страдает есть другой народ, страдающий еще больше, возмущение котораго постоянно, и который будучи притесненным, преследуемым и темным, ждет только случая, чтобы выйти из потемок и порвав свои цепи выйти на свет.

IV.

Люди без сознания, ослушники всех видов, дичь правосудия или полиции, побирухи, нищие, паршивые, шелудовые, истощенные и суровые, они являются порождением злоупотреблений, режима и на каждой социальной ране они размножаются, как черви.— Четыреста же охраненных наместничеств и безопасность неисчислимой дичи, объедающей урожаи на глазах у собственников, к браконьерству понуждают тысячи людей тем более опасных, что они не боятся суровых законов и вооружены. Уже в 1752 году, можно увидеть около Парижа „сборища по пятьдесят и шестьдесят человек в полном вооружении, ведущих себя, как на предписанной фуражировке, с пехотой в центре и кавалерией на крыльях... Они селятся в лесах, где устроили себе обнесенную окопами и укрепленную ограду, а за жизненные припасы они платят сколько следует“. В 1777 году около Сан в Бургундии генерал-прокурор Террай, охотясь с двумя офицерами на своих землях, встретил 7 браконьеров, которые стреляли по дичи на их глазах и после этого стали стрелять в них самих: в результате Террай ранен и у одного из офицеров пробито платье. Является объезд, но браконьеры держатся крепко и отбрасывают его. Тогда вызывают драгун из Прованса,— браконьеры убивают одного драгуна и двух лошадей, и тогда их рубят саблями; четыре из них остаются на месте, а семеро схвачены.—По запискам Генеральных Штатов видно, что каждый год, в каждом большом лесу можно найти убитых людей, смерть которым была причинена иногда ружьями браконьеров, иногда, и притом более часто, ружьями сторожей. Это внутренняя война; таким образом всякая обширная область укрывает своих бунтовщиков, у которых есть порох и пули, которыми они умеют пользоваться.

Других рекрутов мятежа поставляют контрабандисты и тайные солевары. Всякий непомерный налог ведет к мошенничествам, и создает войну в народе между уклоняющимися от налога и его защитниками. Отсюда можно судить о количестве преступников сообразно с количеством надзирателей: 1.200 лье внутренних таможен охраняются 50.000 людей, из которых 23.000 солдат без формы.

„В местностях сильно обложенных налогом и в провинциях пяти больших откупов, на четыре лье в ширину и в длину от линии укреплений“ обработка земли заброшена; все состоят или таможенными чиновниками или контрабандистами. Чем больше налог, тем больше становится премия предложенная нарушителям закона, и по всей границе Бретани с Нормандией, Меношь и Анжу четыре су на фунт, прибавленные к соляной пошлине увеличивают, сверх всякаго ожидания, без того громадное количество тайных солеваров.

„Многочисленныя шайки людей вооруженных ножами или длинными железными палками, а иногда пистолетами и ружьями, пытаются силой открыть себе проход. Множество женщин и детей самаго маленькаго возраста переходят через цепь разбойников, а с другой стороны стаи приведенных в страну собак выпущенных на свободу, после того, как оне некоторое время были заперты без всякой пищи, нагружены солью, которую оне, побуждаемыя голодом быстро доставляют своим хозяевам“. К этому доходному ремеслу бродяги, отчаявшиеся, голодающие, сбегаются издалека целыми стаями. „Вся Бретонская граница заселена переселенцами большей частью изгнанных с родины, которые после года жительства приобретают все бретонския привилегии : единственное их занятие заключается в делании куч соли, которую они перепродают тайным солеварам“. При свете молнии по ночам можно было бы увидеть, длинную вереницу тревожных преследуемых кочевников, целое население самцов и самок диких бродяг, привыкших к побоям, закаленных непогодой, оборванных „почти всех пораженных упорной чесоткой“, и я вижу много подобных в окрестностях Морл, Лориан и других портов, а также на границах между другими провинциями и на границах королевства. Между 1783 и 1787 годами, в Кверси, две соединенныя шайки от 60—80 контрабандистов провозят около 40.000 фунтов табаку, убивают двух таможенных чиновников и защищают с оружием в руках свои склады в горах; для того чтобы их обуздать нужно солдат, которых военный комендант не дает. В 1789 году большая шайка контрабандистов постоянно работает на границе Мена и Анжу, военный комендант пишет, что „их глава умный и грозный разбойник, что он имеет уже 54 человека, и что скоро он будет иметь отряд, опасный, благодаря отчаянию и нищете“; было бы пожалуй кстати подкупить некоторых из его людей и заставить предать его, раз его не могут взять. Таково положение вещей в стране, где разбой сделался всенародным явлением. В самом деле, здесь как в Калабрии народ стоит за разбойников и против жандармов. Вспоминают дела Мандрена в 1754 году, как он с шайкой в 150 человек, приносит тюки контрабанды и только грабит чиновников, вспоминают его 4 похода, продолжавшиеся 7 месяцев через Франш-Конте, Лион, Бурбонне, Овернь и Бургундию, 25 городов, в которые он безпрепятственно входит, освобождает арестантов и продает свои товары; чтобы его победить пришлось разбить лагерь перед Валенсией и послать 2.000 человек; его взяли, только благодаря измене, и еще до сих пор некоторыя семейства той страны гордятся его родством, говоря, что он был освободитель. —Нет более тяжелаго признака, как когда народ предпочитает врагов закона его защитникам, общество разлагается и в него внедряются черви. Прибавим в этому еще настоящих разбойников, убийц и воров. „В 1782 превотальный суд в Монтаржи разбирал дело Гюлена и его 200 сообщников, которые впродолжение 10 лет посредством организованных предприятий опустошали часть государства“ —Мерсие насчитывает во Франции „более чем 10 тысячную армию разбойников и бродяг“, против которых постоянно действует объезд в 3.756 человек. „Каждый день жалуются, говорит провинциальное собрание Высокой Гвиены, что в деревнях нет совсем полиции“. Отсутствующий помещик ни за чем не наблюдает; судьи и чиновники ни в каком случае не предпримут чего-нибудь даром, против несостоятельнаго преступника и таким образом „земли его превращаются в убежище всех разбойников страны“. Всякое злоупотребление порождает опасность, распущенность точно также, как и страшная строгость, ослабленная феодализмом, как слишком напряженная монархия. Все учреждения существуют кажется для того, чтобы увеличивать и сносить зачинщиков безпорядка, и чтобы воспитать, вне общественных рамок, исполнителей, которые прийдут разбивать строй.

Но их общия действия еще более опасны; потому что, чем больше работников они разоряют—тем больше будет нищих, которые не желают работать, опасных лентяев, которые просьбами и вымогательством добывают себе хлеб у крестьян, которые и для самих себя имеют его недостаточно. „Бродяги, говорит Летрон, являются для деревни самым ужасным бичем; это шайки врагов, которые разсеявшись по местности живут в волю и собирают настоящия подати... Они постоянно бродят по деревням, изследуют входы в дома, разузнают о лицах в них живущих и о состоянии хозяина. - Беда тому, о ком известно, что он имеет немного денег!.. Сколько разбоев на больших дорогах и краж со взломом! Сколько убитых путешественников и разбитых домов и взломанных дверей! Сколько убийств священников, землепашцев, вдов, которых они мучили, чтобы узнать, где деньги и потом их убивали!“

За 25 лет до революции, нередкость было, что 15—20 человек „вламывалось на ферму, чтобы там расположиться спать, запугать фермера, и требовать от него все, что им нравилось“.— В 1764 году правительство приняло против них меры, которыя свидетельствовали об излишке зла: „Бродягами и лицами без свидетельств признаются те, которые втечение шести месяцев, не займутся ни профессий ни ремеслом, и которые, не имея ни имущества, ни состояния для существования, не смогут быть признаны и засвидетельствованы, лицами достойными доверия, как люди хорошей жизни и нравственности“.

Приказ Его Величества был не только о том, чтобы арестоват бродяг находящихся в деревне, но также всех нищих, которые не имея профессии могут быть разсматриваемы, как подозреваемые в бродяжничестве“. Для здоровых 3 года каторжных работ: в случае рецидива—9 лет; в случае вторичнаго рецидива безсрочныя галеры. Дети моложе 16 лет поступают в убежища „Нищий, который будет задержан патрулем, говорит циркуляр, не должен быть выпущен иначе, как при самой твердой уверенности, что он больше нищенствовать не будет; это можно постановить только в том случае, если лицо облеченное доверием и свободное отвечало бы за нищаго и вызвалось бы дать ему занятие или кормить его, и указало бы средства, которыми оно может помешать ему нищенствовать

После выполнения всех этих условий нужно еще сверх того специальное разрешение интенданта. Говорят, что в силу этого закона, сразу было арестовано до 50.000 нищих, а в виду того, что госпиталей и обыкновенных тюрем было недостаточно для их содержания, нужно было построить смирительные дома. Вплоть до падения стараго порядка, это дело продолжалось с промежутками: в 1768 году в Лангедоке было задержано еще 433 нищих втечение 6-ти месяцев, а, в 1787 году—205 в 4 месяца.

Около того же времени 300 содержались в Безансонской тюрьме, 500 в тюрьме Ренне, 650 в тюрьме Сен-Дени. Их содержание стоило королю до 1 миллиона в год, и Боже мой, как они содержались! Вода, солома, хлеб, 2 унции соленаго сала—всего на 5 су в день; а так как провизия за последния 20 лет вздорожала на 1/3 стоимости, то тюремщик заведывавший кормлением или должен был заставлять их поститься, или разориться сам. Что же касается до способа наложения тюрем, то полиция является турками по отношению к простонародью; она ударяет по куче и удары ея метлы больше сыпают, чем чистят. По приказу 1778 года, пишет один интендант, „солдаты объездов, должны арестовать не только нищих и бродяг, которых они встречают, но также тех, на которых им указывают, как на таковых и как на лиц подозрительных. Житель, самаго безукоризненнаго поведения и не могущий быть заподозренным в бродяжничестве, не может быть уверен, что не будет посажен в тюрьму, так как его свобода находится во власти солдата, объезда, постоянно боящагося быть обманутым, или подкупленнаго деньгами. В Реннской тюрьме я видел нескольких мужей, арестованных исключительно по указанию их жен, и столько же жен, — по указанию их мужей; несколько детей от перваго брака, по просьбе их мачех; много служанок беременных от хозяев, которым оне служили, и заключенных по их указанию и девочек в таком же положении заключенных по указанию их обольстителей; детей—по указанию отцов и отцов по указанию детей: все без малейшаго намека на бродяжничество и нищенство... Нет ни одного превотальнаго приговора, который вернул бы свободу заключенным, несмотря на безчисленное количество несправедливо арестованных“.

Предположим, что такой человечный интендант, как этот выпустил бы их; и вот они на мостовой, нищие по вине закона, который преследует нищенство, и который прибавляет в несчастным им преследуемым, несчастных, которых он делает, еще более ожесточенных, испорченных душой и телом. „Почти всегда случается, что арестанты, задержанные за 25 или 30 лье от тюрьмы, заключаются в нее только через 3 или 4 месяца после ареста, а иногда еще через более продолжительный срок. В ожидании же их переводят из бригады в бригаду, в тюрьмы находящияся по дороге, где они проживают пока не соберется достаточно большое количество их, чтобы составить поезд. Мужчины и женщины заключены в одной и той же тюрьме, и выходит всегда так, что те из них, которыя не были беременны во время ареста, делаются такими по прибытии в тюрьму. Тюрьмы обыкновенно вредны для здоровья; часто большая часть заключенных выходят из них больными; некоторые, находясь в соприкосновении с разбойниками, выходят сами разбойниками. — Зараза моральная и зараза физическая: нарыв увеличивается таким образом, благодаря лекарству, и места обузданий становятся разсадниками разврата“.

И несмотря на все свои строгости, закон не достигает своего предмета. „Наши города, говорит Бретонский парламент, до такой степени населены нищими, что кажется, что все проекты составленные для истребления нищенства, только увеличили его.“— „Большия дороги, пишет интендант, наводнены опасными негодяями, людьми без свидетельств и настоящими нищими, которых объезды не арестуют или по небрежности, или потому что их вмешательство не вызвано к этому частными просьбами“. Что бы с ним делали, если бы арестовали? Их слишком много, не знали бы куда их сажать. и кроме того, как помешать нищим просить милостыню? Конечно, явление это плачевное, но оно неизбежно. На известной ступени, нужда это медленная гангрена, при которой больная часть пожирает здоровую, и человек, который едва существует, живьем пожирается человеком, которому совсем нечем существовать. „Крестьянин разорен, он гибнет жертвой давления множества бедных, которые опустошают деревни и укрываются в городах.

Отсюда — опасныя для общественнаго спокойствия толпы; отсюда—эта толпа мошенников и негодяев; отсюда—это множество людей сделавшихся ворами и убийцами, единственно из за того, что у них нет хлеба. Но это еще только легкий набросок безпорядков, которые я видел собственными глазами“. „Чрезвычайная сама по себе, нужда в деревнях увеличивается еще безпорядками, которые она влечет за собой; нечего искать в другом месте ужасный источник нищенства и всех его пороков“.

К чему облегчительныя средства или сильныя операции против болезни, находящейся в крови и входящей в самый состав социальнаго тела? Какая полиция может быть действительна в приходе, где^1/4 или 1/3 жителей питаются только тем, что выпрашивают переходя от двери к двери? В Аржанте и Бретани „из 2.300 жителей, не занимающихся торговлей или промышленностью, больше половины только-только достаточны, а более 500 человек, доведены до нищенства“. В Деникине, в Артуа „из 130 домов—60 пользуются столом для бедных“. В Нормандии, согласно объяснениям священников „из 900 прихожан Сен-Мано, 3/4 могут жить остальные несчастны“.—„Из 1.500 жителей Сен-Патрис 400 просят милостыню; из 500 жителей Сен-Лоран, 3/4 просят милостыню“. В Марбеф, говорят записки, „из 500 человек, населяющих наш приход—100 должны нищенствовать и кроме того ежедневно приходят из соседних приходов от 30 до 40 бедных“. В Вулбанне, в Лангедоке, каждый день у монастыря „бывает общая милостыня, при раздаче которой присутствуют от 300—400 бедных независимо от той, которую раздают старикам и бедным и которая является наиболее изобильной“. В Лионе в 1787 году „30.000 рабочих ожидают продовольствия от общественной благотворительности;“ в Ренне, в 1788 году после наводнения „две трети жителей были повержены в нужду;“ в Париже из 650.000 жителей, народная перепись 1791 года насчитывала 118.784 неимущих.—Достаточно мороза или града, как в 1788 году, чтобы не было урожая, чтобы хлеб был по 4 су за фунт, и чтобы в благотворительных мастерских рабочие зарабатывали только 12 су в день; верите ли вы, что эти люди безропотно покорятся голодной смерти? Около Руана, зимой 1788 года, леса разграблены среди бела дня, Баньерский лес срублен весь целиком, срубленныя деревья публично продавались грабителями. Голодающие и грабители идут все вместе и нужда делается соучастницей преступлений. Их преследуют по следам из провинции в провинцию: четыре месяца спустя, в окрестностях Еташпа, 15 разбойников перед ночью нападают на три фермы и фермеры, под угрозой пожара, вынуждены дать, один 300 франков, другой 150, вероятно все деньги, которыя были у них в сундуках.—„Воры, каторжники, негодяи всех сортов“, вот кто будет составлять авангард во время возстания, „и побуждать крестьянина к жестокостям“. После разграбления дома Ревельон в Париже, можно заметить, что „среди 40 задержанных бунтовщиков не найдется почти ни одного, который не подвергался бы раньше наказанию кнутом или клеймению“.

Во всяком возмущении подонки всплывают на поверхность. Их раньше никогда не видели; как лесные барсуки или крысы сточных труб, они оставались в своих логовищах или норах. Они выходят из них толпами и какия фигуры появляются внезапно в Париже! Не запомнят, чтобы подобных встречали раньше среди бела дня... Откуда они? Кто вызвал их из их мрачных убежищ? Иностранцы всех стран, вооруженные большими палками, оборванные... одни почти голые, другие странно одетые“, в несообразные лоскуты, „ужаснаго вида“, вот товар или статисты возстаний, которых можно купить по 6 франков за голову, за которыми пойдет народ.

„В Париже,—говорит Мерсье, они вялы, бледны, малы ростом, невзрачны, обижены и кажутся отделенными от других сословий государства. Богатые и важные имеющие экипажи, имеют варварское право давить и изувечивать их на улице... Для пешеходов нет совершенно никаких удобств, нет даже тротуаров. Сотни жертв умирают ежегодно под колесами колясок“.—„Один несчастный ребенок,—говорит Артур Юнг, был раздавлен на наших глазах, а сам я несколько раз был с головы до ног облит водой из канавы. Если бы наши молодые дворяне проехались бы с такой же скоростью в Лондоне по улице без тротуара, как их парижские братья, они бы скоро увидели себя побитыми самым наилучшим образом и брошенными в канаву“. Мерсье безпокоится по поводу столь огромнаго количества черни.

„В Париже есть может быть 200.000 лиц, которыя не имеют полной собственности на 50 экю; несмотря на это город существует“. Порядок поддерживается только силой и страхом, благодаря караульным солдатам, которых большинство называет „тихоходы“. Это насмешливое прозвище приводит в ярость этот род войска, которое в таком случае увеличивает удары прикладом и наносит раны без разбора всему, что попадается ему навстречу. Мелкий народ всегда готов объявить им войну, так как они его никогда не щадили. В самом деле „небольшой отряд караульных, разсеивает часто без труда толпу в 500—600 человек, которые кроме того кажутся сильно возбужденными, но которые исчезают в мгновение ока, как только солдаты произведут несколько ударов прикладами и наденут наручники на двух-трех бунтовщиков“. Однако если бы парижский народ был предоставлен своему первому порыву, если бы он не чувствовал за своей спиной пешую и вонную стражу, коммиссара и полицейскаго унтер-офицера, то безпорядкам не было бы границ. Чернь, освобожденная от узды, которая ее сдерживает, пустилась бы на насилия тем более жестокия, что она сама не знала бы, где ей остановиться... Пока будет Гонесский хлеб волнение не будет всеобщим; нужно чтобы рынок был в этом заинтересован, иначе женщины будут молчать... Но если Гонесскаго хлеба не будет на двух базарах подряд, возстание сделалось бы всеобщим и невозможно представить себе, на что решится это множество изнеможенных, желающих освободить себя и своих детей от голода“. В 1789 году хлеба нет больше ни в Гонессе ни во всей Франции.

ГЛАВА IV

I.—Вооруженная сила разсеивается.—Как набрана армия.—Как содержится солдат.—II — Организованность общества исчезает.—Нет сборнаго центра.—Инертность провинции.—Влияние Парижа—III.—Направление течения.—Человек из народа, ведомый адвокатом.—Власть остается лишь за теорией и грубой силой.—Самоубийство стараго порядка.

I.

Где же средство против всеобщаго возмущения?

Наклонности 150 тысяч людей, которые поддерживают порядок, те же, что и у 26 миллионов людей ему подчиняющихся; а злоупотребления, недобросовестность и все причины разрушающия нацию, разрушают и армию. Из 90 миллионов, которые тратятся казной на войско, 46 идут на содержание офицеров, и лишь 44 на солдат; между тем известно, что офицерский чин доступен, согласно новому ордонансу, лишь дворянам, благородство происхождения которых не подвергается сомнению. Нигде это неравенство, возмущающее общественное мнение, не проявляется так резко: с одной стороны в распоряжении меньшинства—и власть, и почести, и деньги, и досуг, и хороший стол и развлечения, с другой стороны на долю большинства оставалось подчинение, унижение, утомление вербовка хитростью или насилием, никакой надежды на движение по службе, шесть су в сутки, отвратительная пища, узкая постель на двоих и наконец побои, практикующиеся уже несколько лет. С одной стороны знатное дворянство,—с другой—люди самаго низкаго происхождения.

Можно подумать, что здесь нарочно, для увеличения возбуждения, поставили две противоположности, одна против другой. „Ничтожность солдатскаго жалованья“,—говорит один экономист,—„его одежда, сон, пища, полнейшая подчиненность делали службу слишком жестокой, чтобы на нее можно было брать людей не из подонков общества“. и в самом деле их набирают в самых низких слоях населения. Не только все дворяне освобождены от жеребьевки, но и все принадлежащие к управлению ферм и путей сообщений, „все лесничие, смотрители охоты, служащие и прислуга на жалованьи у духовенства, обществ, храмов, дворянства и знати“, и даже состоятельные горожане, сыновья зажиточных крестьян и вообще все те, кто имеет средства или какого-нибудь покровителя. Для войска, следовательно, остаются лишь самые бедные, и идут они на службу далеко неохотно. Наоборот служба им так отвратительна, что они часто скрываются в леса, где их нужно искать с оружием в руках. В каком-нибудь округе, который через три года в один день выставит от 50 до 100 волонтеров, мальчик обрубает себе большой палец, чтобы не попасть в жеребьевку. —К этим подонкам общества присоединяют еще отбросы из тюрем и смирительных домов. После того как из них выпустят всех, которые могут указать свое местожительство или найти поручителя, остаются лишь последние бродяги, „все совершенно неизвестные и опасные люди; среди них выбирают тех, которые кажутся наименее дурными, и стараются завербовать их в армию“. Наконец последний источник— это полунасильная-полудобровольная вербовка, доставляющая в армию подонки больших городов,—авантюристов, прогнанных подмастерий, бродяг без крова. Вербовщик, получающий плату за каждаго рекрута и каждый дюйм сверх указаннаго пятифутоваго роста, устраивается в кабачке, угощает и ораторствует:— „Друзья мои, обыкновенно в полку получают на первое—суп, займ жаркое и салат,—больше ничего, я вас не обманываю; пирог и вино являются уже исключением“. Он заставляет пить, платит за вино, в случае надобности уступает свою любовницу: „после нескольких дней разгула молодой кутила принужден себя продать, не имея чем расплатиться—и вот рабочий, преобразившись в солдата идет под палкой делать упражнения. и вот охрана общества поручена солдатам, набранным из среды, всегда покушавшейся на это общество -разоренным крестьянам, задержанным бродягам, людям свихнувшимся с пути, задолжавшим, отчаявшимся—несчастным легко соблазняющимися с горячей головой, которые смотря по обстоятельствам становятся то бунтовщиками, то солдатами.

Котораго из двух лучше участь? Солдат получает не больше хлеба чем задержанный, и получает худший. Хлеб для арестованнаго бродяги делается из просеянной муки, для солдата же, который его сторожит, хлеб печется из неочищенной муки.—В таких обстоятельствах нужно, чтобы солдат не разсуждал—но между тем сами офицеры вызывают его на размышление. Офицеры тоже стали политиками и заговорщиками. За несколько лет до революции в армии „уже говорили, разсуждали, жаловались; новыя идеи бродили в умах; целая переписка установилась между двумя полками“.

Из Парижа получались новости в рукописях; оне были разрешены военным министром и стоили кажется двенадцать луидоров в год. Скоро оне приняли философский тон, разсуждали, говорили о министрах, о желательных переменах, и благодаря этому только скорее распространялись“. Очевидно, что сержанты подобные Гошу, преподаватели фехтования, как Ожеро, не раз читали эти сообщения, забытыя на столе, и растолковывали их в солдатских помещениях. Недовольство коренилось уже давно, и уже в конце прошлаго царствования раздавались удручающие возгласы. На одном празднике, устроенном одним из принцев крови, гренадеры прислуживали у стола, накрытаго под громадной палаткой. Запах, который они распространяли, неприятно поразил нежное обоняние принца. „От этих бравых людей,—сказал он слишком громко,—ужасно пахнет носками“. Тогда один из гренадеров резко ответил,—„это потому, что их у нас нет“,—после чего настало глубокое молчание.

Впродолжение следующих двадцати лет раздражение тлеет и распространяется: солдаты Рошамбо помнят, как они сражались бок о бок со свободной американской милицией. В 1788 году маршал де-Во, перед возстанием в Дофинэ пишет министру: „Расчитывать на войско невозможно“ через четыре месяца после открытия Генеральных Штатов, шестнадцать тысяч дезертиров, бродя кругом Парижа, руководили возставшими, которых они должны были усмирять.

II.

Раз эта плотина уничтожена—никто не может удержать наводнения, распространяющагося по всей Франции, как по гладкой равнине. У других народов, при таких обстоятельствах встречались препятствия: там имелись возвышенныя места, места прибежища, несколько старых укреплений, за которыми некоторые, во всеобщей панике, могли укрыться. Здесь же первый напор сносит все без остатка, и в этих 26 миллионах разбросанных людей—каждый совершенно одинок. Уже давно правительство Ришелье и Людовика XIV подточило незаметной работой естественно сложившейся группы людей, которыя и разсыпались при первом же толчке. Исключая Вандеи я не знаю ни одного места, ни одного сословия, где бы многие люди, веря в нескольких других, сплотились бы вокруг последних в минуту опасности. Нет больше патриотизма ни в провинции, ни в городах. Низшее духовенство неприязненно относится к прелатам, провинциальное дворянство—к придворной знати, городское население—к муниципальной олигархии, корпорация к корпорации, приход к приходу, сосед к соседу. Все разрознены друг от друга привилегиями , завистью и уверенностью каждаго, что он является жертвой обмана другого. Портной подмастерье раздражен на хозяина, который не позволяет ему пойти днем в гости; мальчики из парикмахерской злятся на парикмахера, потому что он не позволяет им работать вне заведения; деревенский прядильщик воюет с городским, за то что последний отбиваем у него ремесло; деревенские виноделы— с горожанами, которые хотят пространство на семь миль кругом города очистить от виноградников; одно село возбуждено против другого, так как понижение налогов в одном, вызвало их увеличение в другом; крестьянин, обложенный большей податью—против обложеннаго меньшей; часть прихода против сборщика податей, который, сочувствуя другой части, несправедливо отягощает первую. „Нация,— грустно говорил Тюрго, это общество, состоящее из различных сословий, плохо между собой соединенных, и из народа, отдельные члены котораго имеют между собой очень мало связи и где следовательно, каждый занят своим личным интересом. Нигде не заметно интереса общественнаго. Города, села имеют друг с другом не более сношений, чем и округа, к которым они причислены. Они не могут даже сговориться между собой о ведении нужных для них общественных работ“. Уже впродолжение 150 лет власть разъединяла все, чтобы повелевать. Она отдалила одного человека от другого, мешала им прийти к соглашению, и достигла того, что они даже друг друга не знают. Одно сословие в неведении относительно другого; каждый составляет себе химерическое предоставление, о другом, и придает ему окраску, сообразно своему воображению:—один выдумывает идиллию—другой мелодраму. Одни воображают себе крестьян в виде сентиментальных поступков—другие убеждены, что все благородные тираны. Благодаря этому взаимному незнанию и вековой разрозненности, французы потеряли привычку, искусство и способность действовать совместно. Одни неспособны более к добровольному соглашению и коллективной работе. В минуту опасности никто не имеет расчитывать на своего соседа, на своего равнаго. Никто не знает, куда обратиться, чтобы найти себе руководителя. „Невозможно найти ни одного человека, который бы мог поручиться ответить за самый маленький округ; даже больше не найти человека, который бы мог поручиться за другого“. Безпорядок полный и непоправимый. Осуществилась утопия теоретиков, возвратилась первобытная эпоха. Есть только какие-то подставные люди. Каждый человек впадает в первобытную слабость и его жизнь и имущество находятся в руках первой съумевшей организоваться шайки. У него осталась только баранья привычка быть ведомым, ждать толчка и смотрел в сторону приказывающаго центра, в сторону Парижа, из котораго постоянно приходили распоряженья. Артур Юнг был поражен этим машинальным жестом. Повсюду замечал он полнейшее невежество и полнейшую покорность. Новости об Альзасе он, иностранец, привозит первый в Бургундию: возстание было ужасно; чернь разгромила ратушу в Страсбурге и никто ни слова не знает об этом в Дижоне. „Хотя, пишет он, уже девять дней прошло после события; и я сомневаюсь, были ли бы они более осведомлены через девятнадцать дней“. Никаких газет в кафе, никакого справочнаго места, ни решительности, ни местнаго движения. Провинция подчиняется событиям в столице; „люди не смеют двигаться, не смеют даже составить себе мнения, прежде чем его не высказал Париж“. Вот к чему приводит централизация монархической власти. У обществ она отняла их крепость, у индивида его жизненность. Остается лишь человеческая пыль, которая клубится и с непреодолимой силой разрушит все, под слепыми порывами ветра.

III.

Мы уже знаем в какую сторону он дует. Чтобы убедиться в этом совершенно достаточно посмотреть как составлялись наказы третьяго сословия. Крестьянин был под руководством законника, мелкаго деревенскаго прокурора, завистливаго адвоката-теоретика. Первый настаивает, чтобы в наказах пространно изложены были его местныя и личныя жалобы, его протесты против налогов и податей, его просьба об освобождении его собак от живодерни; его желание, иметь ружье для защиты от волков. Второй же, поправляющий и внушающий, ссылается при этом на права человека и на циркуляр Сиейса. „Уже два месяца, пишет один из южных комендантов, как мелкие юристы, адвокаты, которыми кишат все города и села, с целью быть выбранными в Генеральные Штаты, пристраиваются к людям третьяго сословия, под предлогом поддержать их и просветить их невежество. Они постарались их убедить, что они будут хозяевами Генеральных Штатов, и что упорядоченье дел королевства будет находиться в их руках; что третье сословие, выбирая депутатов из приказных людей, будет иметь право и силу первенствовать, уничтожить наследственность дворянства, его права и привилегии; что каждый гражданин может сделаться при таких условиях, дворянином, если он это заслужил; что если они будут выбраны народом, то они заставят Генеральные Штаты дать ему все, что он ни пожелает, так как священники, люди средняго происхождения, согласились отделиться от высшаго духовенства и присоединиться к ним, а дворянство, соединившись с высшим духовенством составят лишь один голос против двух третьяго сословия. Если бы третье сословие выбирало горожан, то они без сомненья присоединились бы к двум высшим сословиям. Но уездные и сенешальския собрания были переполнены приказным людом, заглушавшим мнения других и старавшихся держать все в своих руках; каждый из них интриговал и нырял, чтобы быть выбранным. В Тюренне, пишет интендант, мнение большинства голосовавших было или вынуждено или выпрошено. Доверенные в момент баллотировки всовывали в руки выборщиков уже написанные билеты и устраивали так, что последние по приезде в гостинницы находили там программы и мнения, способныя вскружить голову всякому и гарантирующия успех судейскаго сословия.—„В Лектурском сенешальстве многие приходы и общины не получили уведомлений о высылке их требований и депутатов в сенешальское собрание. Если же некоторые и были предупреждены, то прокуроры, адвокаты и нотариусы соседних мелких городов, составляли наказы, не спрашивая мнения всей общины. По одному наказу написанному вчерне они составляли одинаковыя копии, которыя и продавались по дорогой цене советам деревенских приходов. Тревожный признак, который с первых же шагов указывает путь, по которому пойдет революция. Человек из народа—всецело под влиянием адвоката, военный же дает себя вести человеку фразеру.

С перваго же года можно увидеть результат их сообщничества. Во Франш-Конте крестьяне маршала Шэла, по совету некоего Руже. „решают ничего ему больше не платить и самостоятельно делят между собой доходы от рубки леса. Он уверяет, что все провинциальныя общины, решили поступать также, и его советы так распространены в деревне, что многия общины убеждены, что оне ничего больше не должны, ни королю, ни господам.

Де Марнезиа, депутат Национальнаго Собрания, приехал сюда провести несколько дней у себя для укрепления здоровья; с ним обошлись самым грубым возмутительным образом, а некоторые хотели отвезти его в Париж под конвоем. Когда он уехал, на его замок было произведено нападение, двери были разбиты и садовая стена разрушена. Между тем никто из дворян не делал столько добра своим крестьянам, как маркиз Марнезиа. Насилия во всех видах увеличиваются, Ко мне постоянно приходят жалобы на злоупотребление национальной милиции ея оружием,—и я ничем не могу это прекратить“. Маршальство, боясь, на основании одной речи, произнесенной в Национальном Собрании, быть распущенным, не хочет наживать себе врагов. „Уездные суды так же робки. Я отсылаю им без конца массу дел, и ни один преступник не наказан... „Ни один народ не пользуется такой безпредельной свободой, опасной для честных граждан. Чувствовать себя всегда в опасности быть зарезанным негодяями, постоянно смешивающими понятия свободы и распущенности—противно всем человеческим законам“.—Другими словами страсти ищут своего оправдания в теории, а теории, чтобы применяться ко времени, прибегают в страстям. Например герцог Ларошфуко имел около Лианкура невозделанныя земли; „как только началась революция, бедняки города объявили, что невозделанныя земли принадлежат им, так как они составляют часть нации, которой эти земли принадлежат“ тотчас же „без соблюдения всяких формальностей“, они входят во владение, разделяют земли, ставят изгороди и распахивают.

„Это указывает,- говорит Артур Юнг, на общий дух. Еще шаг вперед, и последствия для собственности в этом королевстве будут не маленькия“. Еще в предъидущем году, мародеры, рубя и продавая чужой лес говорили, „что народ имеет право брать все, что ему нужно“.—Им проповедовали, что они властелины, они и действуют как властелины. Принимая во внимание состояние их умов, их поведение совершенно естественно. Несколько миллионов дикарей направляются по этому пути несколькими тысячами болтунов, а политика в кафэ толкуется и направляется сборищем с улицы. С одной стороны радикальное учение служит грубой силе. С другой стороны грубая сила в распоряжении радикальнаго учения. и лишь эти две власти остаются на обломках разрушенной Франции.

ГЛАВА V.

Заключение.

Две эти власти суть преемники и убийцы стараго порядка и если проследить, как последний их зародил, высидел, выкормил, поставил на ноги и возбудил, нельзя не заметить, что его история—история продолжительнаго, медленнаго самоубийства его можно уподобить человеку, который, взобравшись на самый верх громадной лестницы, подпилил ее у себя под ногами.—В таких случаях одних добрых намерений не достаточно. Быть либеральным, даже щедрым и намечать полу-реформы, не поведет ни к чему. Наоборот, с помощью своих, как дурных, так и хороших качеств, как добродетелей так и пороков, привилегированные одинаково работали себе на несчастье; их заслуги также способствовали их падению, как и их ошибки. Заслуженно получавшие прежде вознаграждение за свои услуги, руководители общества, сохранили свои титулы, но перестали исполнять свои обязанности. Как в местном, так и в центральном управлении их место стало синекурой, а их привилегиями стали злоупотреблять. Во главе их король, устроивший Францию, отдаваясь ей, как своему личному делу, кончил тем, что стал пользоваться ей как своей собственностью. Общественныя деньги становятся его карманными деньгами, а государство в 26 миллионов людей управляется страстями, тщеславием, личными слабостями, интригами любовницы, капризами супруги, и с таким произволом, небрежностью, неуменьем, отсутствием последовательности и расточительностью, которыя недопустимы даже в частном хозяйстве. Король и привилегированные имеют лишь в одном превосходство—в уменьи жить, хорошем вкусе и тоне, способности принимать и представлять, дар грациозно разговаривать, остроумии и веселости, и уменье обращать жизнь в сказочный и блестящий праздник—как будто мир ни что иное, как салон для утонченных лентяев, в котором достаточно лишь быть остроумным и любезным; между тем мир—это цирк, в котором нужно быть сильным, чтобы побеждать,—лаборатория, в которой нужно работать, чтобы быть полезным. Благодаря этой привычке и совершенствованию склонности к утонченному разговору, они придали французскому духу классическую форму, которая в соединении с приобретениями науки произвела философию XVIII века, пренебрежение к традиции, претензии переделать все человеческия установления с помощью одного лишь разума, применение математических методов в политике и нравственности, новый катехизис прав человека, и все анархистския и деспотическия учения „Общественнаго договора“. Лишь только на свет появилась новая химера, они тотчас принимают ее у себя в гостиных для препровождения времени. Они играют с чудовищем еще маленьким, невинным, разукрашенным, как барашек в пастушеских эклогах. Им в голову не приходит, что оно может превратиться в громаднаго, ужаснаго зверя Они его кормят, ласкают, а потом выпускают его из своих дворцов на улицу.—И здесь оно попадает к буржуазии, возстановленной против правительства, которое угрожает ея благосостоянию, задетой в своем самолюбии неравенством и привилегиями других; революционная теория быстро разрастается, внезапно приобретает особенную резкость и через несколько лет становится безспорной властительницей общественнаго мнения. В этот момент по ея призыву появляется другой колосс, чудовище с миллионами голов, дикое и ослепленное животное, весь придавленный и пришедший в отчаяние народ, вдруг

сорвавшийся с цепи и бросившийся на разоряющее его правительство, на привилегии, заставляющия его голодать. В деревнях оставленных своими хозяевами не останется никакой власти; в провинциях, механически связанных централизацией, не останется ни одной независимой кучки людей; в этом обществе, разсыпавшемся от деспотизма, не сможет сформироваться центра инициативы и противодействия; и в этом высшем классе, безоружном даже в силу своей человечности, не найдется ни одного человека, свободнаго от заблуждений и способнаго действовать; и никакие воля и разум, направленные к благу, не смогут защищаться от двух врагов всякой свободы и всякаго порядка, от влияния демократических мечтаний, которыя смущают лучшие умы, от напора грубой черни, которая извращает лучшие законы. В момент открытия Генеральных Штатов, направление мысли и событий не только определилось, но стало очевидно. Каждое поколение, само того не ведая, несет в себе и свою будущность и свою историю. Современному поколению задолго до конца, можно было бы предсказать его судьбу, и если бы мы могли также предвидеть подробности, как и общую картину, то можно было бы поверить выдумке Лагарпа, которую он придумал в конце Директории, приводя в порядок свои воспоминания.

II

„Мне кажется,—говорит он,—что это было вчера; между тем это было в начале 1788 года. Мы обедали у одного из наших коллег по академии, знатнаго и умнаго человека. Общество было большое и смешанное: придворные, юристы, писатели, академики.—Как всегда, обед был великолепен. За десертом под влиянием вин Мальвазии и Констанса, к веселости хорошей компании прибавилась еще известная свобода, выходившая иногда чуть-чуть из границ. В высшем обществе тогда позволялось все, лишь бы это возбуждало смех. Шамфор нам прочел свои нечестивыя и неприличныя сказки и важныя дамы прослушали их, не закрывая лица веером. После этого посыпались шутки относительно религии: один произносил тираду из „lа Pucelle“, другой декламировал известные философские стихи Дидро... Раздались аплодисменты... Разговор стал более серьезным. Восхищались переворотом, произведенным Вольтером и все согласились, что это главным образом и сделало его славным. „Он дал тон своему веку и заставил читать свои книги и в гостиной, и в прихожей“. Один из присутствующих, задыхаясь от смеха, разсказал, что ему сказал один парикмахер, пудривший его голову: „Видите ли, сударь, я простой ремесленник, но ценю религию не больше любого другого“. Затем решили, что революция должна скоро кончиться, и что фанатизм и суеверие должны уступить место философии; принялись высчитывать срок возможнаго наступления эпохи царства разума и соображать кто из присутствующих ее дождется.—Самые старые жаловались, что им это не удастся; молодые радовались этой возможности и все приветствовали Академию, которая подготовила великое дело и была центром и двигателем свободной мысли.

Лишь один из присутствующих не принимал участия в веселом разговоре. Это был Газотт, любезный и оригинальный человек, к сожалению пристрастившийся к мечтаниям иллюминатов. Наконец, он попросил слова: „Господа,—говорит он самым серьезным тоном, — будьте довольны; вы увидите все этот большой переворот, котораго вы так желаете. Вы знаете, что я обладаю немного даром пророчества, и я повторяю, вы это все увидите... и знаете ли, что произойдет от этого переворота, что произойдет со всеми вами здесь присутствующими“...? „Что-ж,—с дерзкой усмешкой произнес Кондорсе,—и философу лестно встретиться с пророком“. — „Вы, господин Кондорсе, испустите дух на полу темницы, вы умрете от яда, принятаго вами, чтобы избавиться от палача, яда, который вы в те счастливыя времена, будете постоянно носить с собой“. Сначала все были поражены удивлением, затем раздался всеобщий хохот. „В чем же здесь связь с философией и царством разума?— „В том, что я вам именно и говорю: вы кончите так именно во имя философии, гуманизма и свободы и во время царства разума; и это будет настоящее царство разума, потому что целые храмы будут ему посвящены, и даже других храмов, кроме храмов разума, в то время не будет... Вы, господин Шамфор, вскроете себе жилы двадцатью двумя ударами бритвы, но умрете лишь несколько месяцев спустя. Вы, господин Вик д’Азир вы не сами вскроете себе жилы, но заставите их себе вскрыть шесть раз в продолжение одного дня, во время припадка подагры, чтобы вернее достигнуть результатов, и умрете ночью. Вы, господин Николаи, погибнете на эшафоте; вы господин Бальи— на эшафоте; вы, господин Малерб—на эшафоте; вы господин Руше—тоже на эшафоте“. „Значит мы попадем под власть татар или турок?—„Вовсе нет; я вам уже сказал, что вы будете управляться одной философией и одним лишь разумом. Те, которые с вами так поступят будут тоже все философами, каждую минуту у них на устах будут те же фразы, которыя вы произносили теперь, они будут повторять все ваши учения, цитировать, как и вы стихи Дидро и „Рuсеllе“. — „Когда же все, это произойдет?” — „Шести лет не пройдет, как все что я вам сказал исполнится“.—„Вот так чудеса,— сказал Лагарп,—а я что же, останусь непричем“? „С вами тоже случится чудо, такое же необыкновенное; вы сделаетесь верующим“.—„Теперь я успокоен,—заметил Шамфор, если мы должны умереть, когда Лагарп сделается христианином, то мы— безсмертны“.—„В таком случае,—заговорила герцогиня де-Грамон,—мы, женщины очень счастливы, потому что революция нас не коснется. Ведь принято, что мы и весь наш пол неприкосновенны“...—„На этот раз, милостивая государыня, и ваш пол вас не защитит; с вами обойдутся также как и с мужчинами, не делая никакой разницы... Вы, герцогиня, со многими другими дамами будете отвезены на эшафот в телеге и с руками, связанными за спиной“.—,,Ну, я надеюсь, что в таком случае у меня будет карета, задрапированная черным сукном“. „Нет, сударыня, еще более знатныя дамы, чем вы, будут ехать, как вы, в тележке и с завязанными руками“.—,,Еще более знатныя дамы!...—что? принцессы крови“? Еще более знатныя дамы“. — Начали находить, что шутка пошла слишком далеко. Герцогиня де-Грамон, чтобы разсеять впечатление, не настаивала на последнем ответе и сказала лишь самым легкомысленным тоном: „Вы увидите, что он мне не оставит даже исповедника.—,,Да, герцогиня, его у вас не будет, ни у вас, ни у других; последний приговоренный, которому будет разрешено исповедаться, будет...“ он вдруг остановился: „—Ну кто будет тот счастливый смертный, имеющий эту прерогативу“?— „Это последняя, которая у него останется—и это будет король Франции“.

1

Polyptique d’Irminon, Герара. По статистическим данным. Герара крестьяне Палэзо, во времена Карла Великаго, пользовались тем же достатком, как и теперь.

2

С VI по X век Болландистами собраво двадцать пять тысяч житий святых.

3

* Например, Тертуль, отпрыск Плантагенетов, Роллов герцог нормандский, Гюк, аббат Сен-Мартенский.

4

Мемуары м-м Кампан.

5

*[4]) В 1785 году англичанин приехавший во Францию, хвалился политической свободой своей страны; в ответ на это французы упрекали англичан, что они казнили Карла I и говорили, что всегда хранили к своему королю ничем ненарушимую привязанность, верность и уважение, которое не могло быть поколеблено никакими строгостями и жестокостями с его стороны.

6

*) Лонс де-Лавернь. «Les Assemblées provinciales».

7

Неккер. «De l’administration des finances». Налог приносил 91 миллион, двадцатая 76.500.000, подушная 41.500.000.

8

*) „Жизнь моего отца,“ соч. Ретифа Бретонскаго.

9

Маркиз де-Феррьер, Мемуары, том II, 57: „все они имели сто тысяч, некоторые же двести, триста и даже восемьсот тысяч“.

10

Traité de la population (1755).

11

Я слышал эту подробность от стариков, видевших Версаль до 1789 года.

12

Отсутствующие помещики.

13

De l’état religieux, par les abbés Bonnefot et Bernard. (1784).

14

Мемуары. I., 221. Он быть представлен во двору 23-го февраля 1787 г.

15

* Выражение графа д’Артуа, употребленное им, когда он представлял жене должностных лиц своего дворца.

16

„Кораблем“ называлось блюдо художественной работы, ставившееся в центре стола и содержавшее между ароматными подушками салфетки, предназначенныя для короля.

17

Карточная азартная игра. (Примечание переводчика).

18

* Сэн-Симон. ХII.

19

**) Герцог Леви, 321.

***) М-mе Жанлис. Воспоминания Фелиции.

20

* Жорж Занд, I, 58—60. Разсказ ея бабки, вышедшей в тридцать лет замуж за человека шестидесяти двух лет.

21

* Неизданная корреспонденция г-жи дю-Деффан.

22

М-м Жанлис.

23

Г-жа Жанлис: Le sdangers du monde.

24

Это ясно у Декарта с первых шагов. (Теория духа, идея о Боге, доказательство его существования и т. д.).

25

Если бы предложили какому нибудь человеконенавистнику причинить бедствие роду людскому, то он не мог бы изобресть ничего хуже веры в непостижимое существо, с которым люди никогда не могли бы сноситься и которое было бы для них важнее собственной жизни. Diderot: Entretien d’nn philosophe avec la Maréchale etc.

26

Catéchisme universel par Saint Lambert et la loi naturelle pas Ving.

27

****) Его чудныя сказки: беседы отца с детьми и племянник Рамо.

28

Volney, ibid. „Естественный закон... заключается целиком в фактах, демонстрирование которых безпрестанно может повторяться нашим чувствам и может составить столь же ясную, сколь и точную, как геометрия и математика.

29

**) «Helocfuis» de l’Esprit.

30

**[29]) Volney ib. us IIІ. S. Lambertu. Первый диалог.

31

*[30]) Baron Holbach, Système de la nature.

32

*) Baron Holbach, „Système de la nature“ I. Зуг.

33

Diderot. Supplément du voyage de Bougainville.

34

Это собственныя слова Руссо (Rousseau juge de Jean Jacques, третий разговор. 193). „Откуда же художник и певец природы, теперь так обезображенной и оклеветанной, может достать свою модель, как не из своего собственнаго сердца?“.

35

**) Rousseau. Confessions. Книга I и конец V. Первое письмо в Ма-lesherbes... „я знаю все свои недостатки и живо чувствую все свои пороки. Но при всем этом я умру с убеждением, что никто из всех людей, которых я знал в своей жизни, не поступал лучше меня“; и к m-me В. 16-го марта 1770г... „Вы подарили меня уважением за мои писания. Вы одарили бы меня еще больше за мою жизнь, если бы знали ее и еще более за мое сердце, если бы оно было открыто вашим глазам. Никогда не было лучшаго, более нежнаго и более справедливаго сердца. Все мои несчастия постигли меня только из моих добродетелей“. К г. де-la-Four. „Кто не восторгается мной, недостоин меня“.

36

Lettre à m-me de Beaumont. 24. Rousseu juge de Jean-Jacques. Третий разговор. 193.

37

Emile. Profession de foi.

38

Discours sur l’inégalité. 1783. Contrat social, I, глава IV.

39

Ваrere. Point du jour, № 1, 15-го июня 1789 г. „Вы призваны начать, историю^39.

40

Saint Lambert. Cathéchisme universel, первый разговор.

41

Condorcet. „Математические методы, примененные к новым объектам, открыли первые пути политическим и нравственным наукам“.

42

Руссо еще восхищался Монтескьё, собирая свои материалы, но с тех пор теория развилась и всякое историческое право было отброшено. „Тогда,—говорит Condorcet (девятая эпоха),—считалось обязательным отказаться от этой ложной и коварной политики, которая, забывая, что все люди имеют права равныя по самой их природе, хотели измерить величину последних, ставя их в зависимость от величины территории, от температуры климата, от национальнаго характера, от богатства народа, от степени совершенства торговли и промышленности, разделить неравномерно те же самыя права между различными классами людей, согласно их рождению, богатству, профессии и создать, таким образом, противоположные интересы, противоположныя силы, чтобы затем установить между ними равновесие, которое сделали необходимым единственно эти установления и которое в них совсем не может устранить опасных влияний.

43

* Кондильяк. Логика.

44

** Histoire de France par Estampes, 1789 (Au Cabinet des Estampes).

45

M-me de Genlis. Souvenir de Felicie, 371—391

46

Rousseau. Contrat social. 1. 6.

47

*[46]) Sbid 1. 9. Государство, по отношению к своим членам, является господином всех имуществ, в силу общественнаго договора... Владельцы разсматриваются как хранители общественных имуществ.

48

Roussea Dscours ur Гесопоши politiqu.

49

Roussau. Emile. Книга V, 175.

****[46]) Rousseau. Doscours sur 1‘ссопотие politique 302.

50

Rousseau. Sur le gouyememet de Pologne, 277, 283, 287.

51

Rousseau. Emile. Книга I.

52

* Morelly. Code de la nature. „В пять лет все дети отбираются от семьи и воспитываются совершенно одинаково на счет государства“.

53

** Rousseau. Contrat social. II. 3. IV 8.

54

Mercier. Lan 2.240. 1 гл. 61 и 18. С 1770 г. намечается программа

55

религии и культа, подобных религии и культу теофилактронов, и одна из ея глав озаглавлена: „вовсе не так далеко, как думают“.

56

Кто из родившихся в последния сорок лет читал речи Коллина, Толанда, Тиндаля и всего того поколения, которое называло себя вольнодумцами? (Burke, Reflexions on the French révolution, 1790).

57

Edipe de Voltaire, написан 1718, a его письма об англичанах1728 г. Lettres persannes Монтескье, опубликованныя 1726 г., содержать в зародыше все важнейшия идеи века.

58

Joseph de Maistre. Неизданныя сочинения/ 8.11.

59

Переписка губернатора Morris (по-английски) 11. 83 (24 Января 1790 г.).

60

А comparative view cum d. Джона Андрью (1785 г.). Arthur Joung 123. „Я от всей души пожалел бы человека, который разсчитывал бы быть хорошо принятым в блестящих кругах Лондона, не имея других достоинств, кроме звания члена королевскаго общества. Не так было бы в Париже с членом Академии Наук. Он уверен везде в превосходном приеме“.

61

[61]) Le portier des chartreux.

62

Thérèse Philosophe. Имеется целая литература такого сорта.

63

Письмо 24 (о Людовике XIV).

64

Dictionaire philpsophique, статья Ignorance, Les oreilles du comte de Chesterfield, L’homme aux quarante écus.

65

*) Описание восходящаго солнца в Эмиле, Элизиума (природнаго сада) в Новой Элоизе,—посмотрите особенно в Эмиле, (конец IV книги) удовольствия Руссо, если бы он был богат.

**) Посмотрите уже у Мариво: (La double inconstance) сатира на двор, на придворных, на весь испорченный большой свет, противополагаемый маленьким людям,—которые сохранили первобытную доброту—поселянам и поселянкам.

***) Bachaumont. I. 24.

66

*) Морлэ, мемуары I. В. 9. (о сочинениях и разсуждениях Дидро, Гольбаха и атеистов). „Все казалось тогда невинным в этой философии, которая жила под сенью умозрений и в самых смелых вещах искала только мирнаго духовнаго упражнения“.

67

Morellet. Mémoires 1. 733.

68

Непереводимая игра слов одинаково произносимых: raisonner— разсуждать и résonner — звучать и непереводимый каламбур в слове cruche - кувшин и болван (qu’ils raisonnent ou resonnent, si non comme des cruches, du moins comme des cloches).

69

*) Например, отец Мармонта, дворянин, удостоенный на 28-м году ордена Св. Людовика, бросает службу, потому что все повышения предоставлены придворным. Удалившись в свое имение, он сделался либералом и обучает своего сына разбираться в Отчетах Пеккера. (Мармон)

70

Обертэн. Общественный дух в XVIII веке.

71

**) Монтескье „Персидския письма“.

***) Обертэн. 281, 282, 285, 289.

72

Ривароль, „Мемуары“.

73

Коллэ. Дневник, III, 437 (1770): „Женщины до такой степени забрали верх у французов, до такой степени поработили их, что они думают и чувствуют как оне.

74

Сегюр, I, 87.

75

Леони де-Лавернь, там же, 26, 55, 183. Податное бюро провинциальнаго собрания Тура протестует против податных привиллегий.

76

В уезде Мулэн, 39 человек, большею частью дворяне, прибавляют своих 18.950 ливров к 60.000, назначенным королем на дороги и благотворительныя учреждения.

77

„Большинство иностранцев затрудняются составить себе представление об авторитете, которым пользуется теперь во Франции общественное мнение, они с трудом понимают, что за невидимая сила, которая господствует вплоть до королевскаго двора. Между тем таково это в действительности“. (Неккер (1785), цит. Токвилем).

78

Гранье де-Кассаньяк, II, 236.—В начале царствования Людовика XVI, Мальзерб посетил, по обычаю, дома, где содержались государственные преступники. „Он сказал мне лично, что он велел выпустить только двоих“.

79

Барбье, II, 16; III, 255. „Король обкрадывается всеми этими вельможами, которые окружают его, особенно во всех поездках по его различным замкам, очень многочисленным.

80

„Велизарий“ появился в 1780 г., „Клятва Горациев“—в 1783 г.

81

Сент-Бев, Беседы на понедельник, II, 24(Изследование о Барнаве).

82

Тилли, Воспоминания, I, 243.

83

Слова Фонтана, который знал ее и восхищался ею. (Сент-Бев, Новые понедельники, ѴШ,221).

84

Воспоминания г-жи Роллан (possim.) 14-ти-летней девочкой, представленная г-же Буазморель, она была оскорблена, когда услышала, как ея бабушку называют „mademoiselle“.—„Немного спустя я не могла не признаться себе, что стою выше М-lle д’Аннаш, которая, несмотря на свои 60 лет и свое высокое происхождение, не умела составить самого простого письма, которое было бы возможно прочесть“. В тоть же период ей пришлось провести неделю у одной дамы при дворе жены дофина, после чего она сказала своей матери: „еще несколько дней, и я возненавидела бы всех этих людей до такой степени, что не могла бы найти ссбе места от ненависти“.—„Да чтож такое они тебе сделали?“— „Чувствовать несправедливость и ежеминутно видеть перед глазами нелепость“.—Приглашенная в обеду в замов Фонтенэ, она с матерью должна была обедать в буфетной и т. п.

85

**[83]) Воблан, I, 153.

**[84]) Непереводимая игра слов: fortune—случайность, officier de fortune—офицер из рядовых. Прим. перев.

86

Шанфор, 16-—„Кто бы поверил этому? Не налоги, не тайные приказы об арестах, не все другия злоупотребления властью, также не притеснения управляющих и не разорительная медленность судебных разбирательств, вооружили нацию, но предразсудки дворянства, которые больше всего вызывали ненависть. Это вполне подтверждается тем, что низшее население городов и крестьянство по деревням было поднято против дворянства буржуазиею, писателями, финансистами, всеми теми, наконец, которые завидовали дворянству „.

87

„Дворянство,—говорили дворяне,—есть посредник между королем и народом.—Да, как охотничья собака есть посредник между охотником и зайцами“. (Шанфор).

88

Герцог де-Монтоже. В Тулузене из 50 приходов, 10 имеют школы. — В Гасконии, — говорить ошское провинциальное собрание (24) „большинство деревень не имеют школьных учителей, ни священнических домов“.—В 1778 году Парижская почта приходила в Тулузу только 3 раза в неделю“. Тулузская—в Альби, Родез и т. д. 2 раза в неделю, в Бомонт, Сен-Жирон и т. д. 1 раз. „В деревне,—говорит автор,— живешь так сказать в уединении, в изгнании“. В 1789 году Парижская почта приходит в Безансон только 3 раза в неделю.

Content

Тэн И. Происхождение совеременной Франции

ПРЕДИСЛОВИЕ.

КНИГА ПЕРВАЯ Строение общества.

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА IIІ.

ГЛАВА IV

КНИГА ВТОРАЯ. Нравы и характеры.

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

КНИГА ТРЕТЬЯ. Дух и доктрина.

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III

ГЛАВА IV.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. Пропаганда доктрины.

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

КНИГА ПЯТАЯ. Народ.

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА ІII.

ГЛАВА IV

1