Семен Данилюк

Милицейская сага

Год 2001. Возвращение

В один из сумрачных февральских вечеров 2001 года на вокзале областного центра, меж двумя российскими столицами, притормозил скорый поезд. Выпустив на завьюженный перрон единственного пассажира — скверно одетого крепкого мужчину с поношенной спортивной сумкой через плечо.

— Ваши документы! — из глубины зала ожидания вынырнул патрульный милиционер, определивший в сошедшем своего потенциального клиента.

И — не ошибся. В качестве удостоверения личности в руки его перекочевала справка об освобождении из мест лишения свободы.

— Так! Мороз Виталий Николаевич! Отбывал за… Серьезные статьи, — молоденький, явно из свежих дембелей милиционер с прищуром оглядел озирающегося мужчину. — И куда следуем?

— Домой.

— Все так говорят. Чем думаешь заняться?

— А вот это не твоя печаль, служивый…Ого, да нас встречают! — мужчина без усилия отстранил прилипчивого милиционера и подошел к ближайшему столбу, на котором среди налепленных объявлений о съеме комнат, приворотах и продаже щенков была приклеена предвыборная листовка. — «Голосуя за действующего губернатора, вы голосуете за правопорядок!» — процитировал он, недобро веселея. — Никак приятеля обнаружил? — подковырнул милиционер, отчего-то робея.

— Надо же. А еще говорят, нет судьбы, — мужчина озадаченно огладил шершавый подбородок.

— Кому судьба, кому заботы, — патрульный продолжал вертеть справку. Придраться было не к чему, но и отпускать нагловатого зэка как-то не лежала душа.

Тут он обнаружил старшего наряда, который перед тем задержался в Зале ожидания, а теперь стоял чуть в стороне, приглядываясь в происходящему.

— Видал, какой борзой? — при виде подмоги милиционер приободрился. — Едва освободился и уже гонор показывает.

Сержант отобрал у него справку, мимолетом скользнул глазом по фамилии, как бы удостоверяясь в очевидном, вернул владельцу, коротко козырнул:

— С возвращением.

— Да ты чего? — загорячился обескураженный напарник. — Могли бы поучить.

— Закройся, салага! — глядя вслед удаляющейся фигуре, сержант недоверчиво покачал головой. — Скажи пожалуйста, сам Мороз! Выжил-таки. М-да! Кому-то теперь мало не покажется.

Спустя минуту Виталий Мороз вышел через тоннель на привокзальную площадь и, глубоко вдохнув в себя гниловатый воздух, прикрыл глаза. Свершилось!

Он брел по улицам, жадно озираясь. Так бывает, когда после большого перерыва мы встречаем старого знакомого, только раздобревшего, в новом костюме. И приглядываемся, оценивая происшедшие перемены.

Проезжавшие мимо машины то и дело со скрежетом подбрасывало на ухабах — средств на ремонт асфальта в городской казне традиционно не хватало. Причину этого Мороз определил быстро — с переброшенных через улицы растяжек, с многометровых щитов прохожим свойски улыбался губернатор области Кравец — кандидат на переизбрание. Похоже, все недоразворованные финансовые ресурсы были брошены на битву за власть.

Зато среди унылых пятиэтажек то там, то тут проросли свежие броские особнячки с медными табличками у дубовых дверей, — городское строительство развивалось в основном силами частного бизнеса.

Мороз свернул на улочку, ведущую к горсаду. Прежде она содрогалась от громыхания трамваев. Ныне лишь в самом центре стоял одинокий трамвайчик-бистро с лихой надписью по борту «Эх, прокачу!». Рельсы, по которым раньше возил он пассажиров, с обеих сторон были закатаны в асфальт.

Слышались гортанные выкрики. У центрального ювелирного магазина сновали неистребимые цыганки, напористо наседая на редких прохожих.

Мороз незаметно «проверился» через плечо и свернул в городской сад. Смеркалось. Возле заснеженной карусели ещё копалась в снегу малышня. Но все больше попадалось девичьих парочек, торопившихся к областному Дому офицеров. На зиму Дом офицеров заменял дощатую танцверанду горсада.

Девчонки, среди которых было полно малолеток, обозначавших груди с помощью жестких маминых бюстгальтеров, скользили мимо, наивно бесстрашные в своих мини — юбочках под распахнутыми шубками и — удручающе безразличные.

Да и откуда им было знать о Виталии Морозе? Разве что из устных легенд. Не узнавали его и в мужских компаниях, многие из которых — это уж традиция — находились на подпитии. Мало — не узнавали. Но, похоже, не собирались и признавать. Во всяком случае двое шедших ему грудь в грудь нетвердых в ногах парней нехорошо меж собой перемигнулись.

— А закурить почему нет? — упустив по пьяному делу первую часть традиционного перед избиением ритуала, вопросил один из них. В то время как второй шагнул чуть в сторону, видимо, понимая это как обходной маневр.

— Брысь, — не снижая шага и не переставая грустно улыбаться, Мороз раздвинул их плечом и, обескураженных, оставил сзади.

А ведь было время — стоило ему ступить на территорию горсада, как впереди разносился подрагивающий шепоток: «Мороз идет!». И какие же бои разыгрывались! Особенно когда схлестывался он с братьями Будяками. Два сбитых, как бочата, брата-штангиста, царившие в Затверечье, пытались подмять под себя и центр города. Мешал — и очень — Мороз, считавший горсад своей вотчиной. Сходились на танцах, и импульсивный Виталий бросался первым. Прыгал, уворачивался, если успевал, бил. Когда же чувствовал, что дыхание иссякает и вот-вот «достанут» его самого, после чего безжалостно забьют, спасался, презрев гордость, от коротконогих братьев бегством. Потом отлавливал их по одному и колошматил нещадно. На следующих танцах все возобновлялось. Неизвестно, чем бы это кончилось. Может, и ножом в спину: о братьях ходило все больше нехороших слухов. Но однажды, презрев негласный уговор, Будяки привели с собой еще двоих. Они все точно рассчитали — Мороз не изменил себе и не спрятался. Отчаянный, делавший на спор стойку на коньке крыши многоэтажного дома, он бы бросился и на десятерых. И все-таки четверо «качков» для семнадцатилетнего парня оказалось большим перебором. Он это понял после первого же пропущенного удара, угодив во вражеское кольцо. Танцплощадка затихла, в ожидании падения кумира. И тут один из нападавших внезапно неловко поскользнулся, а на его месте оказался высокий коротковолосый человек, года на три старше Виталия и покруче его в плечах.

— Не дело это, мужики, четверо на одного, — укорил он. — Лучше бы разойтись по — тихому.

Но разойтись не дал Мороз. Воспользовавшись замешательством, он положил «крюком» ближайшего к себе. За Будяков вступились еще трое затверецких. И драка вспыхнула заново. Мороз привычно петлял, «вытягивал» на себя, доставал ногами. Пришедший на помощь, где остановился, там и встал. Он даже не уклонялся от ударов. Просто блокировал их предплечьями и — бил навстречу. Второго удара, как правило, не требовалось. Через две минуты все было кончено.

— Чего полез? Я бы и сам справился, — буркнул Виталий.

— Само собой. Просто я в самоволке. Времени в обрез. Не хотелось, чтоб танцы задерживали. Кстати, Валентин.

— Ну, Валентин и Валентин. Целоваться из-за этого, что ли? — неблагодарный Мороз подметил, что девочки, обычно ловившие его взгляд, все как одна разглядывали незнакомца.

Через неделю на тренировке сборной области по боксу им представили нового тяжеловеса — заканчивающего срочную службу Валентина Добрякова. Обманчиво расслабляющая фамилия не соответствовала цельному и упрямому норову ее обладателя, что очень скоро почувствовали окружающие. Потому первоначально напрашивавшееся прозвище «Добрый» как-то само собой исчезло из обихода и изменилось на более увесистое — «Добрыня».

И — город пал! Стоило Морозу и Добрыне появиться в центре, будяковцев просто сметало с тротуаров. А они шли по брусчатой мостовой единственной пешеходной улицы, как разогнавшие гвардейцев мушкетеры — по Лувру.

Виталий сам поразился, поняв, о чем он думает. Столько прожито за эти годы, стольких похоронил, столько раз сам чудом уходил из-под косы. И вот теперь, едва выживший, оббитый жизнью, вернулся в сонный свой городок и смешно обижается, что не сохранилась память о прежней, бесшабашной шпане.

Мороз вышел на центральную городскую площадь, окольцованную пятью старыми, козаковской еще постройки домами. От площади, будто лучи от звезды, разбегались пять улиц, одна из которых вела к набережной Волги.

Теперь этой улицы больше не было видно. В её устье, будто клык среди ровненьких отбеленных зубов, оказалось втиснута махина из тонированного стекла и бетона, на крыше которой неоном сияло торжествующее — «Губернский банк».

«Ну вот и с госпожой Паниной повидался, — пробормотал сквозь зубы помрачневший Мороз. — Похоже, вся кодла пребывает в полном порядке».

Стемнело. Переулками пробрался он к длиннющему дому из красного кирпича, посреди которого беззубо щерилась темная арка. За ней открывался заросший дикой акацией двор. Его двор! Прежде буйный, в дребезжащих гитарных аккордах, а ныне — тихонький, испуганно затаившийся. Проскочив под аркой, Мороз проскользнул к полуразрушенной беседке, от которой хорошо просматривался вход в его подъезд. И не только его.

В далекие семидесятые здесь, на пятом этаже, как раз над квартирой Морозов, жил знаменитейший по городу Андрюшка Тальвинский по кличке Поляк, кумир пятнадцатилетних пижонов. К восьми вечера специально собирались они у седьмого подъезда, чтоб не пропустить торжественный выход. Поляк, втиснув себя в узкие брючки и нацепив накрахмаленный, с взбитым жабо, рубашляк, гордо вскидывая острый подбородок с эспаньолкой, направлялся к кафе “Ландыш” — место сходок городской богемы. В руках его, одетых, несмотря на жару, в лайковые перчатки, неизменно находилась расписная трость с набалдашником, — всеобщий предмет зависти.

— Какой мужик, просто отпад, — прицокивала Маринка Найденова. — Я б его трахнула.

— Ну, и чего теряешься? — подначивал низенький светловолосый Коля Лисицкий, плотоядно оглядывая не по годам зрелую Маринкину фигуру.

— Да предлагала. Так он меня мокрощелкой обозвал. Главное — не пробовал ведь. Только других дезинформирует, — Маринка расстроенно качала рыжей своей копной волос.

Болтавшийся поблизости десятилетний Виташка тяжко вздыхал.

В детстве маленького Виташу впервые повели на елку. И там он пережил огромное потрясение — Снегурочка. Красивая, в блестках, в высоких сапожках и с длиннющей косой. Она подошла к конфузящемуся, обхватившему мамину ногу Виталику и улыбнулась. И вдруг он сам оторвался от мамы, протянул к ней руку и, покорно перебирая кривоватыми ножками, пошел следом. Кругом было много детей, искавших внимания Снегурочки. И она переходила от одного к другому. Но то и дело находила глазами Виталика и улыбалась особенно — ему одному.

После этого он часто бывал на елках, и всякий раз искал ту Снегурочку. Но — не находил. А другие были разными. Очень даже хорошими. Но они не были его Снегурочкой. Еще долго она снилась ему. В каждом сне она была другой, но он безошибочно узнавал ее. В десять лет, увидев во дворе переехавшую рыжеволосую девчонку-старшеклассницу, сразу признал. Как раз по этой капризной складке у губ. И хоть понимал, что та, прежняя снегурочка, теперь много старше, но в бойкую Маринку, не признаваясь никому, влюбился тихо и безнадежно.

А через некоторое время Поляк, видевшийся им зрелым, пожившим мужчиной, закончил юридический факультет университета, сбрил флибустьерскую бородку и, ко всеобщему изумлению, поступил на работу в милицию.

Спустя еще пять лет, в восемьдесят четвертом, по окончании Таллинской специальной школы милиции, ряды городского ОБХСС пополнил Николай Лисицкий.

И в том же году Мороз едва не угодил за решетку. Собственно, драка на сей раз возникла не по его инициативе. Наоборот, к нему самому пристали несколько крепко подвыпивших мужиков. И вина Мороза заключалась главным образом в том, что в больнице оказался не он, а двое из нападавших. Но уж очень хотелось городскому уголовному розыску посадить опостылевшую шпану. Просто — зудело.

На счастье Виталия, бывший Поляк, а ныне следователь Андрей Иванович Тальвинский, еще жил в их доме. И мать бросилась за помощью на верхний этаж.

Дело Тальвинский прекратил, а Мороз с этого времени стал дневать и ночевать в его кабинете. Старший следователь УВД Тальвинский специализировался на самой сложной категории уголовных дел— так называемых «хозяйственных», а потому работал в тесном контакте с городским ОБХСС [1] и его легендарным основателем — полковником Алексеем Владимировичем Котовцевым. Идея полковника Котовцева была проста до чрезвычайности. Прежде служба ОБХСС дробилась по районам, опутанная по рукам и ногам хлопотливой опекой районных властей. Создав городской отдел и сосредоточив в нем лучших оперативников, Котовцев получил возможность маневрировать такими силами и проводить такие операции, какие затюканному руководству областного БХСС не снились даже в цветных снах. Которые, как говорят, приходят после длительных мрачных запоев.

В устоявшуюся жизнь города Котовцев со своей летучей бригадой внёс несомненную смуту и даже, как не раз информировали обком КПСС, — дезорганизацию. С его возникновением было утрачено главное условие стабильности управленческого аппарата — чувство личной неприкосновенности.

И самое неприятное — невозможно стало предвидеть направление удара. Сегодня совершался массированный набег на “блатные” магазины, после чего на опустелых прилавках зацветал внезапный и короткий коммунизм. А уже назавтра оказывались опечатанными склады рыбокомбината, и через какое-то время его директор — орденоносец, растерянно озираясь, усаживался на скамью подсудимых перед смущённым председателем облсуда.

По непроверенным слухам, материально ответственные лица зачасти ли в церковь. И даже за двойными, из морёного дуба дверями имя Котовцева произносилось вполголоса и Боже упаси, чтоб к ночи.

Под стать руководителю подобрались и подчиненные. Всех живущих на планете эти безапелляционные в суждениях «сыскари» рассекали на две части — «вор — не вор». И всякий отнесенный к категории воров безжалостно исключался из списка имеющих право на сострадание. Исключение не делалось и для первых лиц области, которых здесь запросто и без затей причисляли к ворам. Не случайно несколько позже секретарь обкома по идеологии Кравец назовет горотдел БХСС клоакой вольномыслия. К людям этим, совершенно не похожим на затюканных, пугливых мужиков из его двора, Мороз проникся восхищением. В свою очередь и они охотно использовали дерзкого парнишку во всяческих оперативных каверзах. Дважды ему повезло съездить на обыски вместе с самим Котовцевым. И каждый раз, стараясь держаться поближе, Мороз мечтал, чтобы на Котовцева напали с оружием, и он, Виталий, заслонил его собой. Впрочем, Мороза и без того признали за своего, и даже постовые внизу перестали требовать пропуск.

Правда, резко испортились отношения с Добрыней, не одобрявшим тяги приятеля к «мусорам».

— Ну что, покружим, милицейская «шестерка»? — подначивал он в спортзале, натягивая перчатки.

Повторять приглашение не требовалось — Мороз тут же бросался на ринг.

В конце концов тренеру пришлось запретить эти бои: в результате одного из кровопролитных спаррингов перед чемпионатом спортивного общества «Буревестник» сборная области лишилась сразу двух лучших боксеров — тяжа и полутяжа.

Через короткое время Мороза призвали в армию, где он попал в спортроту и очень скоро выполнил мастерский норматив. Спустя два месяца пришло письмо от младшей сестренки, в котором та сообщала, что Добрыню посадили за грабеж. А в самом конце письма, пересказывая городские новости, приписала, что месяц назад кто-то убил милицейского полковника по фамилии Котовцев. И «теперь уголовный розыск роет носом землю, метут всех подряд, так что на улицу вечером лучше не выходить, даже на танцы. Но — пока никого так и не нашли».

Ближе к концу службы Мороз подал рапорт с просьбой направить его для учебы в Высшую школу милиции.

… Не терявший бдительности Мороз заметил тени неподалеку и, вглядевшись повнимательней, определил доподлинно — подъезд уже «пасли». Он задумчиво обошел дом снаружи — на кухне горел свет. Но попасть туда по голой, лишенной балконов стене старого дома было затруднительно. Прежде, правда, Виталик, часто терявший ключи, вскарабкивался в квартиру по водосточной трубе. Теперь этот путь не годился: и вес другой, да и проржавелая труба обветшала. Самое разумное было бы быстренько исчезнуть. Тем паче засада вполне могла быть внутри квартиры. Но уехать, даже не повидавшись с женой, — об этом не хотелось и думать. Мороз прикинул, улыбнулся в темноте собственной выдумке и, развернувшись, затрусил в сторону троллейбусного парка.

Спустя сорок минут прибиравшейся на кухонке молоденькой женщине почудился прерывистый стук в окно. Понимая, что этого не может быть, она продолжала, пританцовывая, переставлять посуду: птицы не выстукивают морзянку, а те, кто этим искусством овладели, не умеют летать, — как-никак внизу метров десять пустоты. Но при повторном дробном стуке она все-таки оторвалась от работы, распахнула шторы и — обомлела: в проеме окна четко, по пояс, вырисовывалась фигура Виталия Мороза, который, даже не придерживаясь за подоконник, парил в воздухе, небрежно помахивая букетом цветов.

— О господи! — она начала медленно оседать по стене, впадая в предобморочное состояние.

Мороз, явно переусердствовавший в своем пристрастии к розыгрышам, вытянув руки, угрем ввинтился в открытую форточку.

«Стакан» технички, в котором его подняли наверх, начал медленно опускаться.

— Ну, прости подлеца! — захлопотал Виталий. — Хотел, знаешь, сюрприз…

— Сюрприз! Тогда это все-таки ты, — на всякий случай она ткнула в него пальцем.

Убедившись, что перед ней существо из плоти, обхватила руками и принялась целовать. Что-то сообразив, отстранилась, подбежала к подоконнику, глянула вниз, — никаких «лесов» и прочих приспособлений за последние часы не появилось.

— Вас что, в колонии, летать научили? — она помахала изящными кистями рук и с разбегу запрыгнула на него.

— Марюська! — кружа по кухонке, бормотал счастливый Мороз. — Но, пожалуйста, тише. За дверью могут подслушивать.

— Пошел к черту со своей конспирацией! — она потерлась носиком, провела пальцем по шраму над его губой, по вдавленной переносице. — А какой был роскошный греческий профиль!

— Увы! В топ-модели больше не гожусь. — Главное — вернулся!

— Пока нет.

— Нет?! Боже, Виташа, ты так и не оставил эту затею?

— Но теперь совсем недолго, — Мороз спустил ее на пол, покаянно склонил шею. — Дней пять-семь, не больше. Как только закончу, вернусь. После пяти лет пять дней, согласись, — это не срок.

— Тебя убьют, Виталий. Тебя просто у-бьют! И я не знаю, будет ли мне жалко. Ответь мне только: «Для чего все это?».

Мороз безысходно вздохнул:

— Ты, главное, не волнуйся. К утру выберусь через окно и — исчезну.

— Опять по воздуху?

— На антресолях валялся шпагат.

— Допустим. И что же конкретно ты собираешься делать?

— Хочу встретиться с Андреем, — пробормотал он, понимая, что за этим последует.

— Да ты!.. — она поперхнулась возмущением. — Виташечка, родной! Окстись! Он думать о тебе давно забыл. Он же первым тебя и сдаст! — Не перегибай. Это ведь он пробил, чтоб меня отпустили по двум третям. Да и тебя в покое только благодаря ему оставили.

— Конечно. Когда убедились, что я понятия не имею, куда ты эти документы заныкал. Мороз, город накануне выборов. И никому, кроме меня, ты живым не нужен. Неужели не понимаешь, что на тебя наверняка объявлена охота? Послушай меня хоть раз в жизни: раз так уперся, давай немедленно извлечем этот треклятый компромат, завтра же отвезем его в Москву и передадим в какую-нибудь газету или на телевидение. И — кончится этот кошмар. Что опять лыбишься?

— Думаю о нас, — что дальше. Ведь ты, хоть довелось со мной хлебнуть, всё ещё девочка. Чтоб любить тебя, нужно иметь деньги.

— Да ты!..

— Нужно много денег. А я даже не знаю, смогу ли достойно зарабатывать.

— Зато я знаю. У меня два языка, свободно — компьютер. И ты хочешь сказать, что мы не выживем?

— Да я вообще не хочу, чтоб ты выживала!

— И распрекрасно. Чего комплексуешь? Трудней, чем те годы, что ждала, мне уже не будет. Понимаешь ли, отморозок?

— Марюся! — Виталик утопил ее лицо в ладонях. — Ты только знай. Я для тебя — всё готов. Вообще — всё! Понимаешь?

— Вот и отлично! — она захлопала в ладоши. — Тогда поехали в редакцию. Да?!

— Да!.. Но после встречи с Андреем. — Предупреждая новый гневный выплеск, осторожно положил палец на задрожавшие губки. — Я должен дать ему шанс!

Боясь пошевелиться, чтобы не разбудить задремавшую юную жену, Виталий лежал в темноте. И потихоньку блуждающая улыбка выветрилась с его лица, уступив место привычной настороженности. Из головы не выходил отчаянный вскрик истомившейся, уставшей бояться женщины: «Для чего все?!» И ответ, казавшийся все эти годы очевидным, почему-то ускользал.

Год 1989. Четыре августовских дня

Из журнала учета происшествий: «14 мая 1989 года при внезапной инвентаризации магазина № 114 Горпромторга в пос. Знаменское (заведующая Лавейкина Л.Н., 1934 г.р.) выявлено наличие дефицитных товаров на сумму свыше двадцати тысяч рублей, по учету не оприходованных и в сеть горпромторга для реализации не поступавших. В том числе изделия из кожи и джинсовой ткани. По данному факту возбуждено уголовное дело. Источник поступления «излишков» устанавливается».

День первый. Среда

1.

Прокурор Юрий Иванович Берестаев с накапливающимся раздражением перелистывал уголовное дело. Время от времени рука его с дотлевающей сигаретой меланхолически оглаживала узенький, свежеподстриженный газончик волос на затылке. Порой что-то привлекало его особое внимание, и тогда той же рукой принимался он теребить лацкан форменного кителя, словно пытаясь выдрать из петлицы одну из двух звёзд, соответствующих его званию, — советник юстиции.

Андрей Тальвинский сидел напротив и с показным равнодушием смотрел в затушёванное летним дождём окно. В туманном отдалении заползал, погромыхивая, под мост маневровый паровозик, — районную прокуратуру, как водится, задвинули в пригород, в двухэтажное зданьице, которое она делила с райзагсом и специализированным магазинчиком по продаже гробов. Андрей предвидел реакцию прокурора, а когда тот, единожды прочитав дело, вновь открыл его с первой страницы, в догадке своей утвердился.

— Да, щучка с наглецой! — затягиваясь, оценил Берестаев. — А характеристика-то. Ишь ты — «высокоморальна, обладает чувством повышенной ответственности». И чего ещё, не разберу? «Душа коллектива»! — он аж поперхнулся. «Душа» его поразила особенно. — Ты погляди, что делают: у бабы три крупные недостачи за четыре года, дважды дело возбуждали, а она, оказывается, — «пользуется высоким авторитетом за бескорыстие и честность». С такой характеристикой не на скамью подсудимых, а прямо в Верховный Совет этим … спикером. Ты вот чего, вызови образину — кадровика, что характеристику состряпал, допроси по всей форме и — составь представление в исполком такое позубастей. Чтоб мёдом им, сволочам, не казалось. Считай, устное указание.

Он захлопнул аккуратно сшитый томик и, перегнувшись через стол, плюхнул его перед следователем.

— Сказать по правде, не ждал. Когда тебе дело это загубленное передали? Десять дней? Успеть выйти на хищение — это уровень. Просто приятно работать. Жаль даже, что на повышение уходишь. Хотя понимаю: расти-то надо.

Тальвинский тактично промолчал. Второй срок дохаживал Берестаев районным прокурором. Специалистом был он редкостным, а если б унять диковатую, сумеречную его натуру, так просто превосходным. Но в районе у него, увы, не заладилось. Сразу после утверждения на бюро райкома КПСС он, как водится, пригласил первого секретаря и председателя райисполкома отметить назначение. А после обильного возлияния уговорил продолжить у него дома. На этом, роковом решении карьера Юрия Ивановича и оборвалась — на длинный требовательный звонок из входной двери выглянула закутанная в затёртый домашний халат желчная женщина в бигуди.

— Опять нажрался, скотина, — с ходу залепила она. И без паузы, неприязненно оглядев изменившихся в лице гостей, констатировала. — Да ещё и пьянь какую-то очередную приволок.

С тех пор кандидатура Берестаева дважды выдвигалась на серьёзное повышение, да что там — заместителем облпрокурора. И дважды «рубилась» где-то в недрах партийного аппарата, добавляя прокурору сумеречности. Сейчас, в связи с обширным инфарктом первого зама, вопрос встал в третий раз и, похоже, — по возрасту — последний.

— И как ты эту бестоварку ухитрился зацепить? — Берестаев принялся поигрывать увесистой сувенирной авторучкой в форме серпа и молота — подарком из поднадзорной колонии.

Потянувшийся к отдельно лежащей тоненькой папочке Тальвинский встревожился — в оживлении прокурора сквозанула досада.

— Начал шерстить инвентаризационные ведомости и нашел нестыковку на девятьсот рублей. Только к «левому» товару это, увы, отношения не имеет.

— Сам понимаю. Хорошо бы, конечно, бухгалтерскую экспертизу назначить, — мечтательно прикинул Берестаев. — Да чего уж теперь: срок по делу на излёте, а идти в область за продлением, как понимаю, нам не с чем.

Тальвинский тоскливо вздохнул.

— Звонили мне из областной прокуратуры. Предлагают прекратить дело, — заигравшийся Берестаев принялся разбирать авторучку. — Может, и впрямь пойдем навстречу коллегам? Сумма хищения в общем-то плёвая. Чего там? Девятьсот рублей. С работы её уволили. По партийной линии, меня в райкоме заверили, — строгач с занесением будет. Серьёзные люди звонят, — он испытующе скосился на следователя. — Знаешь ведь, кто у неё, сволочи, в подсобке пасся. Да и тебе перед назначением — лишнюю мороку с плеч. Что мыслишь?

— Проще найти, кто не пасся, — в сейфе у Тальвинского покоилась изъятая при обыске записная книжка — едва ли не дубликат справочника горкома партии. — Мы-то с вами знаем цену этой «души коллектива».

Следователь точно использовал настроение тугого на нажим прокурора — Берестаев с ненавистью скосился на телефон.

Андрей вытащил из портфеля и развернул рулон бумаги, испещренный стрелочками, крестиками, виньетками, подвластными только ему самому, да разве что еще двум-трем особо опытным дешифровальщикам Генштаба. Пристукнул ладонью сверху:

— Вот они, все Лавейкинские связи. До донышка, можно сказать, шахта пробурена. Так?

— Так, — прокурор со сдержанным восхищением всматривался в диковинную схему.

— А вот и не так, — Тальвинский отпустил руки, и рулон скатался в центре стола. — Почему за два месяца не вышли на источник излишков?

— Чего спрашиваешь? Хреново искали.

— Не там искали! Зациклились, что пересортица внутри самого горпромторга затеялась. Мол, сами воруют, сами и химичат. А вот это что?

Из того же объемистого портфеля он вытащил и бросил об стол пыльный полиэтиленовый мешок.

— Ну, джинсы.

— Самострок. И, между прочим, «варенка». Самый сейчас писк. Что скажете? Или в горпромторге еще и подшивают? А кожу вы где-нибудь такую видели?.. Ее в кустарной мастерской не сляпаешь. Явно фабричная штучка. Любая из них в лёт уходит! И такого добра накрыли аж на двадцать тысяч. Почитай, две расстрельных статьи [2]. В этой истории, Юрий Иванович, Лавейкина, дама приятная во всех отношениях, даже не руководство горпромторга прикрывает, а кого-то куда покруче. Потому считаю — дело необходимо направить в суд.

— М-да. Жаль, поздновато дельце это тебе передали. Загубили на корню, пинкертоны, мать их!

В этих «пинкертоны» были все. И районные ОБЭХЭЭСники, при случайной проверке малюсенького поселкового магазинчика натолкнувшиеся на огромные, на двадцать тысяч рублей, излишки и так и не установившие их причину. И начальник следствия Чекин, передавший сложное «хозяйственное» дело пустейшему из следователей — Хане. И лоботряс Ханя, за полтора месяца не удосужившийся открыть папку с уголовным делом. Где-то сбоку «прилепился» и сам Берестаев, по нерадивости и некомпетентности исполнителей оказавшийся в каком-то мерзком, двусмысленном положении.

— Значит, полагаешь, под суд её надо, воровку? — Берестаев навис над перекидным календарём. — Ага! Сегодня у меня выездная сессия, завтра — я в колонии, в пятницу с утра уезжаю в район по «Урожаю», там они меня не достанут. Потом выходные. Это я на дачу смоюсь, — горячечно листая календарь, бормотал прокурор. — В общем, так, Тальвинский. Можешь не спать, не есть, ночевать в кабинете, но не позже чем в понедельник дело должно быть у меня на столе с обвинительным заключением. Всё, действуй!

Следователь заулыбался, почему-то обрадованный перспективе не спать и не есть несколько суток, но прощаться не спешил.

— Чего-то неясно? — теперь уж Берестаев, давно косившийся на сиротливо лежащую тоненькую папочку, заподозрил неладное.

— Вот, — Андрей положил-таки перед ним четыре отпечатанных через копирку листа бумаги.

Берестаевская лысина вспыхнула перезрелой малиной:

— Ты что, следопут паршивый, о себе возомнил? Над прокурором глумить?! Я тебе, мудрозвон, о чём тут битый час толкую?!

— У меня хороший слух, Юрий Иванович, — нахмурился следователь.

— Да пошёл ты! Арест ему подавай. Кого арестовывать собрался, опричник? Мать двух детей за девятьсот рублей в тюрьму?!

— Положим, детишкам за двадцать пять. А Лавейкина воровка.

— Эк удивил. Деформировался ты, Тальвинский: хватай да сажай. Не пацан, чай. Без пяти минут руководитель райотдела милиции. Пора мыслить по-государственному. Знаешь хоть, что по стране и так сажать некуда? Да и кто теперь разберёт? Сегодня матёрый расхититель, а завтра, глядишь, предприниматель, творец новой экономики, — он тряхнул головой, отгоняя одолевающие мрачные мысли, и принялся сгребать разбежавшиеся детали от авторучки. — А такое слово как гуманность, и вовсе, поди, забыл чего означает?

— Полагаю, что и раньше: милосердие к раскаявшимся. Только Лавейкина-то здесь причем? Все вокруг знают, что она прожжённая воровка, и все уверены, что ей опять с рук сойдёт. Ведь трижды! уголовные дела в отношении неё прекращали. А я хочу, чтоб люди увидели: не все можно «отмазать». Месяц до суда, но — чтоб на нарах! А то, что суд ей потом какое-нибудь условное наказание придумает, так это понятно — те же телефоны.

Под испытующим взглядом прокурора он сбился.

— Ты чего меня тут, как девку, уговариваешь? О людях какую-то демагогию развел, — Берестаев прищурился. — Выкладывай начистоту, чего в эту деревенскую бабу клещом вцепился? Андрей решился:

— Хочу ее в камере, «по низу» подработать [3]. В восемьдесят четвертом, когда Котовцева убили, мы как раз горпромторг «крутили». И Лавейкина была доверенным лицом у Слободяна, нынешнего директора. И сейчас концы излишков наверняка туда идут. Цепочка-то, похоже, все та же. Зацепим — может, и на убийство Котовцева выйдем.

— Опять за свое?! — Берестаев уронил на себя пепел, даже не заметив этого.

Не хуже Тальвинского помнил он ту историю. Когда в очередном, глубоком рейде по тылам противника котовцы выскочили на святая святых — оптовую базу горпромторга, паника проникла даже в ряды партийного аппарата. Шептались, что концы ведут аж к секретарю обкома Кравцу. Со дня на день ждали арестов.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не внезапная, глупейшая, надо сказать, смерть самого Котовцева — в случайной ночной драке, в которую встрял он, будучи на крепком подпитии. На розыски убийцы поднялся весь городской оперативный аппарат — Котовцев был популярен. Но преступника так и не обнаружили. Да к тому же важнейших, «убойных» доказательств, подтверждавших хищения на оптовой базе, при вскрытии сейфа покойного не оказалось. Как не было. А потому вскорости обезглавленная «летучая» бригада была разгромлена прямой наводкой тяжёлой артиллерии — по инициативе обкома партии горотдел БХСС за грубые нарушения социалистической законности и за нецелесообразностью был расформирован. Одиннадцать “возрастников” оформлены на пенсию. Ещё сорок профессионалов раскидали по другим службам.

— Эк тебя заносит! И что за норов ослиный? — прокурор пристально вгляделся в насупившегося следователя. — Алексей Владимирович, земля ему пухом, пять лет как в могиле! По тому делу все было по десятку раз копано-перекопано. И отдела давно нет, и людей, почитай, не осталось. А ты все взбрыкиваешь. Иль занять себя нечем? В районе два свежих нераскрытых убийства, серийные кражи опять захлестнули. Каждый штык на счету. А ты счеты сводить затеял. Словом, так, Тальвинский, серьезных аргументов в пользу ареста я не услышал. Потому — до суда будет твоя Лавейкина гулять на свободе. А там уж… Законность у нас одна для всех. Суд её и отмерит.

Берестаев примирительно хохотнул, давая понять, что аудиенция окончена.

— Законность одна, связи разные, — буркнул несговорчивый посетитель. — Потому на всех и не хватает.

— Интэррэсно у тебя получается: все вроде как конъюнктурщики, один ты за державу радеешь.

— Дайте санкцию, нас двое будет.

Берестаев поджал губы, рывком придвинул разбросанные по столу листы и в верхнем углу первого экземпляра наискось, взрезая пером бумагу, начертал: «В санкции на арест отказываю за нецелесообразностью. Избрать в качестве меры пресечения подписку о невыезде». И далее — озлобленная тугая пружина прокурорской подписи.

Швырнул через стол:

— Выполнять!

— Стало быть, на девятьсот рублей направляем в суд, а двадцать тысяч свалившихся с неба излишков «хороним»?

— Выделяем в ОБХСС для дополнительной проверки. Подсунули халтуру, пусть сами и расхлёбывают. Котовцы хреновы! Ещё вопросы?

— Вопросов больше не имею. Решение, достойное всяческого восхищения, — Тальвинский поднялся. — Разрешите идти?

— Слушай, ты! Тебя за что из следственного управления турнули?

— За волокиту при расследовании многоэпизодного хищения, — привычно отрапортовал Андрей.

— Врёшь, не за это. За склочность твою. Нет, не выйдет из тебя руководителя. Посторонний ты нашему правоохранительному делу человек.

— Честь имею, — Тальвинский открыл дверь.

— Одного не пойму, действительно шизанутый или цену себе набиваешь?

Дверь аккуратно закрылась. Оставшись один, Берестаев сгрёб развинченные детали «эксклюзивной» авторучки и швырнул всё это богатство в корзину для мусора.

На лестничной площадке среди кладбищенских венков и пахнущих стружкой гробов — свежее поступление в магазин ритуальных услуг, — курили три женщины с маленькими звёздочками в петлицах. Открывая дверь, Тальвинский по обрывку фразы и по сделавшимся смущёнными лицам уловил, что обсуждается злободневная проблема на предмет «сорваться» по магазинам.

— Ну что, Андрюш, накрутил Юру? — догадалась заместитель районного прокурора.

— Без жертв победы не бывает, — неловко отшутился Тальвинский.

— Как? Опять?! — в отчаянии она закрутила головой. — Да что ж это делается, бабоньки? Вы там с ним чего-то делите, а жертвами-то мы оказываемся.

Будто в подтверждение этих слов в приёмной раздался рык, и вслед за тем на лестницу выскочила расстроенная секретарша.

— Зовёт. Говорит, совещаться со своими дурами буду, — она осуждающе посмотрела на Андрея. — Ой, девочки, злющий!

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — хмыкнула зампрокурора. — Спасибо вам, товарищ Тальвинский, что не забываете. Вы уж почаще, а то без вас как-то пресно.

Расстроенный Андрей расшаркался. Надо было торопиться в отдел. На три часа назначено заседание аттестационной комиссии УВД.

2.

— Товарищ…! — вошедший в кабинет Мороз растерянно обвел взглядом трех увлечённых разговором мужчин в штатском и, повернувшись к более старшему, решительно закончил: — Выпускник Омской высшей школы лейтенант милиции Мороз прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Почему собственно ко мне? — начальник следственного отделения Красногвардейского райотдела милиции Чекин разглядывал рослого молодого парня в вытертом джемпере без ворота, окольцевавшем сильную шею. — Я операми не командую.

— Вообще-то направлен в угрозыск. Но там вакансия только через неделю откроется. Так что получил приказ руководства — быть пока в вашем распоряжении. Сказано, что у вас запарка с уголовными делами.

— Точно — запарка, — хмуро подтвердил Чекин. — Наше обычное состояние.

Взрыв хохота сотряс кабинет.

Следователь Ханя, тот просто сложился перочинным ножом. А сидящий напротив Чугунов не мог даже смеяться. Сняв круглые очки, он навалился на стол, и лишь сутулая спина его мелко подрагивала.

— Это у них от переработки, — хмуро пояснил Чекин опешившему новичку.

С демонстративной неприязнью оглядел подчиненных:

— Отставить ржачку! Давайте еще раз, как он позвонил и что сказал.

— Ну как как? — со скрытым кокетством человека, оказавшегося в центре внимания, повторил Чугунов. — П-полчаса назад. Спросили Т-т… Андрюху в общем. Говорю, что нет на месте. Может, чего п-передать? А п-пусть, говорит, п-подмоется. Это, говорит, муж п-полюбовницы егонной Валентины Катковой. Он, говорит, жену мою третий год д-дрючит. Теперь я п-приеду к вашему начальству, чтоб его самого п… Я, было, ему — чего, мол, горячиться, д-давай встретимся, п-п… А он, п-подлец, трубку бросил.

— Понятно. И чего гогочете?

— Так прикольно, — удивился Ханя.

— Балбесы вы все-таки. У друга беда. Назначение может сорваться, а вам всё смешочки.

Месяц назад измученный болезнями начальник райотдела подал рапорт на увольнение. И на свое место рекомендовал майора милиции Тальвинского. — В самом деле, п-плохие шутки, — Чугунов посерьёзнел. — Где гарантия, что сами мы не рогоносцы?

— Насчёт всех не знаю, а вот некоторым рога к строевому смотру подравнять бы не мешало, — в голосе Хани, как всегда, когда обращался он к невзрачному Чугунову, пробурилась презрительность.

И тот, только что ухохатывавшийся, на глазах скис: относительно супруги своей иллюзий он не питал и догадывался, что значительной частью ветвистых украшений обязан был неустанным трудам любвеобильного Хани.

Высокий, гибкий, будто хлыст, Вадим Ханя был по-мужски породист. Породу эту ощущали в нём все: друзья, сослуживцы, случайные знакомые, встречные прохожие. Даже потерпевшие женского пола ещё прежде, чем осознавали, что перед ними следователь, принимались интуитивно прихорашиваться. Отзывчивый Вадик не обманывал ни надежд, ни опасений, и неустанно, с щедростью подлинного таланта осеменял родной город.

— Валюхе не дозвонились? — уточнил Чекин.

— П-пробовал. На вскрытии она — неоп-познанный труп, — доложил Чугунов. — Г-главное, и вызвать-то п-просил всего на минутку. Так нет — судмедэксперт Каткова подойти, видите ли, не может. Срочно там. А куда п-покойнику торопиться? Ему уж и Ханя не страшен.

— Может, и Андрюхиной жене стуканули, — сообразил Ханя.

— Что жене? Пустое. Та давно догадывается. Лишь бы к руководству не пробился, — быстро прикинул Чекин. — Иначе места Андрею не видать.

— А то и из ментовки турнут, — согласился Ханя. — Наши старые импотенты на это быстры. На что другое реакции нет, а насчёт аморалки, откуда что берётся.

Пожилой полковник в самом деле слыл примерным семьянином, и причину такой очевидной неполноценности Вадим совершенно искренне связывал с проблемой эрекции.

— Во сколько у Тальвинского аттестация? — уточнил Чекин.

— Как будто в три.

— Тогда слушай диспозицию. Ханя, Чугунов, будете дежурить у входа в отдел. Задача ясна?

— Перехватить рогоносца.

— Умереть, но не п-п…

— Правильно понимаете задачу. Деньги есть? — Чекин снисходительно оглядел скисших следователей, отомкнул маленький сейфик. — Вот вам из кассы взаимопомощи десятка. Святые деньги.

— Так ведь и дело святое. Друга из беды идём выручать, — успокоил его совесть Ханя.

Чекин хмыкнул, ткнул через окно на крыльцо райотдела:

— Граница!

От привычной его скользящей иронии спокойнее стало остальным.

— Тальвинский — это Андрей Иванович? — Мороз едва дождался, когда следователи выйдут из кабинета.

— Да. Знаком?

— Так точно. Когда-то во внештатниках при нём ходил.

— Тогда к нему и приставлю. Вот уж кому помощь нужна. А кроме того, — Чекин выхватил из сваленных на столе папок самую увесистую, протянул новобранцу. — Такая фамилия — Воронков — что-нибудь говорит?

— Как будто нет.

— Нет?! — Чекин удивился. — Ты что, не местный?

— Только вчера вернулся.

— Тогда понятно. Ничего — скоро от зубов будет отскакивать. Начинающий миллионер из новых русских. Пройди пока в ленкомнату, изучи материалы. Закончишь — заходи с предложениями. Вопросы есть?

— Никак нет.

— Тогда у меня есть, — Чекин многозначительно окинул взглядом морозовский джемперок, натянутый на голое тело. — Костюм бы тебе не помещал. Или хотя бы рубаха цивильная.

— А чего? Нормальный джемперок, — огорчился Виталий. — И муха еще не сидела.

Ни костюма, ни рубахи у недавнего курсанта пока еще не было. И денег на них — тоже.

3.

Следователь Красногвардейского РОВД Андрей Иванович Тальвинский не был красив в строгом значении этого слова: и уши слегка оттопырены, и голова, если приглядеться, маловата, не по росту. Да и полные губы слегка влажноваты, отчего папиросина в углу рта выглядит приклеенной. Но в любой компании при появлении Тальвинского центр всеобщего притяжения неизбежно смещался.

«Медом ты, что ли, намазан?» — беззлобно ворчал Ханя, любовно глядя на друга.

Медом не медом, но было в Андрее это Богом отпущенное обаяние, перед которым отступал даже неотразимый Ханя.

Вот и сейчас, когда широким, размашистым своим шагом подходил он к райотделу, встречные завороженно оборачивались, пытаясь угадать причину глубокой задумчивости этого резко выделяющегося среди толпы человека.

Меж тем размышлял Андрей об извивах фортуны.

По странной прихоти судьбы именно сегодня исполнилось ровно десять лет, как начинающему следователю Тальвинскому были вручены лейтенантские погоны. Тогда ему здорово повезло — выпускника юрфака взяли сразу в следственный аппарат области. И — не прогадали. Новичок оказался талантлив. Его умение вгрызаться в уголовное дело поражало. Он настолько вживался в него, что, случалось, «просчитывал» даже те эпизоды, о которых забывал сам преступник. Он «вычислял» их как астроном новую, невидимую с земли звезду. Да и сам он быстро стал «звездой» и балуемой начальством областной достопримечательностью.

Он упивался своей работой и абсолютно не интересовался тем, чем жили другие, — продвижением по службе. От первого же, очень заманчивого предложения перейти с повышением на работу, не связанную с расследованием, Тальвинский отказался с таким небрежным равнодушием, что опешившие кадровики от него отступились и лишь потряхивали при встречах многомудрыми головами.

По установившемуся мнению, был он дерзок, резок в суждениях. К тому же без царя в голове: позволял себе игнорировать не только просьбы начальника следственного управления, но и прямые указания генерала. Другого за одно это вышибли бы, что называется, без выходного пособия. Тальвинскому до поры сходило с рук. Но вечно так продолжаться не могло. Многие со злорадством предвкушали момент, когда, наконец, неуправляемый «следопут» перейдет границу дозволенного.

И — дождались.

Ни с кем так не работалось следователю по особо важным делам Тальвинскому как с начальником горОБХСС Котовцевым и его «летучей» братией. Удивительное чувство единения установилось меж ними. Андрей мог проснуться от внезапно пришедшей во сне догадки. Среди ночи звонил Котовцеву. И тот, едва дождавшись утра, поднимал свои части на проверку новой версии.

Они, вроде взрослые люди, между прочим, члены КПСС со всеми вытекающими последствиями, жили в каком-то странном, заведомо несбыточном нетерпении очистить властные структуры от удушающей коррупции.

Всё обрушилось со смертью Котовцева. Всех разметали. И только Тальвинский, в производстве которого находилось то самое злополучное уголовное дело по горпромторгу, упрямо пытался довести то, что начали они с Котовцевым: уличить в хищениях его руководителей — Слободяна и Панину. Начальник следственного управления Сутырин потребовал прекратить дело как неперспективное, — со смертью Котовцева исчезли улики, что тот собирался передать для приобщения к уголовному делу. Тальвинский по своему обыкновению заартачился. Не помогла даже ссылка на указание из обкома. В тот же день от разгневанного генерала в кадры поступила команда: капитана Тальвинского из органов внутренних дел уволить.

Спас недавнего любимца все тот же Cутырин. Договорившись с Чекиным, он тихонько спрятал Тальвинского в Красногвардейском райотделе — подальше от генеральских глаз.

Внезапное стремительное падение потрясло Андрея. Не столько потерей должности, сколько уязвившей утратой гордого чувства незаменимости.

Здесь, в районе, он оказался в ошеломляющем потоке каждодневно возникающих отовсюду уголовных дел — близнецов. Их требовалось, как на конвейере, быстренько «упаковать» кой-какими доказательствами, отсечь все сомнительные, недоказанные эпизоды и незамедлительно переправить в следующий цех — народный суд, где его так же быстро «обшлепают», наряду с другими. И это не было чьей-то злой волей, а лишь результатом естественного отбора, — у каждого следователя находилось в производстве по двадцать — тридцать дел одновременно. На смену едва сбитой волне накатывался вал новых преступлений, отчасти рожденных паскудным бытом, отчасти — «придуманных» системой.

А потому первенство здесь принадлежало не пытливым исследователям, вытачивающим штучные образцы, а сноровистым мастеровым, вроде Хани. И Андрей предвидел, что может теперь произойти с ним самим: либо надорвется, как призовой рысак, впряженный в водовозку, либо свыкнется и вольется в общий строй не знающих колебаний следователей — мутантов.

Единственным выходом виделось теперь то, о чем прежде и не помышлял, — продвижение по службе. Только оно могло вернуть ощущение независимости и собственной значимости. Но — вот уж два года освобождавшиеся должности, самой природой для него предназначенные, перехватывали другие, более вёрткие. Предложение уходящего на пенсию начальника райотдела занять его место оказалось для Андрей неожиданным. Но и долгожданным.

Единственное, что саднило душу Андрея, был — Чекин!

Аркадий Александрович Чекин, легенда следствия. Худощавый, лысая головка огурцом, и маленькие чёрные, неизменно насмешливые глаза на подвижном лице.

Справа от него всегда лежал куцый, помятый и вечно заляпанный закуской лист бумаги с перечнем находящихся в производстве уголовных дел. Дел таких в подразделении редко бывало меньше двух сотен. И, тем не менее, листик поражал своей лаконичностью — номер возбуждённого дела, фамилия следователя и по соседству — фамилия обвиняемого. В разграфке этой не было ни краткой фабулы, ни даты предъявления обвинения и ареста, — ничего, что хоть немного могло освежить память. Все эти данные Чекин накрепко держал в голове и никогда, к чести его, не ошибался. Больше того: раз в десять дней он пролистывал дела, и этого хватало, чтоб каждое прочно оседало в его памяти. Поэтому всякий раз, когда приходил к нему за советом следователь, Чекин, не дожидаясь пространных объяснений, задавал два-три коротких вопроса и, не отрываясь от своей громоздкой, будто раскорячившийся краб, пишущей машинки, надиктовывал план дальнейших действий. А если у кого-то из подчинённых заканчивались сроки сразу по нескольким делам, он забирал часть их и быстренько набивал обвинительное заключение. Иногда доходило до хохмы: уголовное дело лежало в сейфе следователя, а вошедший Чекин клал перед ним обвинительное заключение страниц на десять.

— Держи. Только номера листов подставь.

К Чекину шли все, так что поток посетителей в его кабинете не иссякал. Он никому не отказывал. Быстро вникал и коротко, в энергичной своей манере, выносил вердикт. Ошибался редко.

А квалифицируя преступление, не ошибался никогда. Здесь он просто не имел себе равных, вызывая ревность областного аппарата. В самых трудных случаях из отдалённых районов области звонили не в контрольно-методический отдел. Искали Чекина и потом, в спорах с местной прокуратурой или судом, гордо ссылались на его мнение как на экспертное заключение. Даже самолюбивый Берестаев то и дело набирал номер чекинского телефона:

— Слушай, тут бэхээсники материал классный надыбали. Татары, понимаешь, по области работали. От зарплаты отказывались, а на эти деньги набирали в колхозе зерна и — на север, на перепродажу. Десятки тысяч! Ты представляешь, в каких масштабах орудуют, спекулянты! Но теперь прижмём к ногтю! Мало не покажется. На всю область грому будет.

— Из этого рая не выйдет ничего, — невозмутимо отвечал Чекин, продолжавший, по своему обыкновению, стучать на машинке. — Деньги они в руках держали? Нет. Стало быть, и скупки нет.

— Да ты вникни, бюрократ! — гремел Берестаев. — Они ж, по существу, скупали. Какая разница — взяли деньги и назад отдали или просто расписались в ведомости? Это ж политическое дело.

— Деньги не держали — скупки нет. Нет скупки — нет состава преступления.

— Скотина! Спекулянтам пособничаешь! Так я тебе докажу! — Берестаев швырял трубку.

Через полгода, намучившись с материалом и искостерив подставивших его обэхээсников, Берестаев по-своему признавал правоту Чекина:

— Ну, ты и гнус.

Талантливость Чекина была столь несомненна, что всякий пообщавшийся с ним задавался одним и тем же вопросом: почему этот сорокалетний человек до сих пор прозябает в районном следствии?

Причины назывались разные — и бесконечные фингалы и царапины, которыми густо украшала сластолюбивого Аркадия Александровича ревнивая супруга; и не скрываемая привычка к компанейским возлияниям, и панибратское обращение его со всеми окружающими, несовместимое с привычным обликом советского руководителя.

Но глубже всех определил причину, не делясь своим открытием с остальными, Андрей Тальвинский. Талант Чекина был сколь ярок, столь и несчастен. По натуре своей рождён он был именно руководителем следствия. Все другие милицейские службы знал, но не любил. А вход в «головку» областного следственного аппарата, где безраздельно царил полковник Сутырин, Чекину был «заказан». И Андрей Сутырина понимал — кому комфортно иметь в замах несомненно более талантливого человека?

Но вот чего не знал Андрей Тальвинский, так это того, что место своё старый начальник готовил как раз для Чекина. И всего неделю назад сделал последнюю попытку уломать его.

— Ну что ты со мной, Володька, в ромашку играешь — «люблю — не люблю»? А такое слово «надо» знаешь? Станешь номенклатурой. Побудешь годик в начальниках райотдела. А там, глядишь, и в областное следствие рокирнут вместо Сутырина. Иначе, помяни моё слово, сопьешься.

Он пригляделся к отмалчивающемуся Чекину и безысходно, не скрывая раздражения, отпустил:

— Так и катись по наклонной, самородок тупой!

Но то, что именно Чекин, не любивший хвалить в лицо, проталкивал во всех инстанциях Тальвинского, Андрей знал доподлинно.

Незаметно для себя подошёл он к райотделу, где увидел странное зрелище — метрах в двадцати от входа Ханя и Чугунов азартно теснили кого-то, скрытого за их фигурами.

«Уже гоношат», — проворчал Андрей, с удивлением обнаружив в себе новое ощущение: некое начальственное неудовольствие при виде разгильдяев — подчинённых.

Проскользнув мимо, Тальвинский поспешил к Чекину.

4.

Кабинетик начальника районного следствия, возле вечно протекающего туалета, как обычно, не пустовал. На этот раз напротив Чекина, скрытого за грудой разложенных на столе дел и материалов, на кончике стула нервно ерзал пожилой участковый с аппетитной фамилией Галушкин.

В прежней, доперестроечной жизни Павел Федосович Галушкин слыл за отдельского диссидента. Участковым Федосыч был очень хорошим. К тому же, в отличие от других стариков, грамотным: с грехом пополам, а закончил заочно юридический институт.

Но — не любило, признаться, Пал Федосыча начальство. Не было, пожалуй, директривы или указания, по поводу которых не прошёлся бы публично старый бурчун. Да и на партийных собраниях невоздержанный Галушкин «попил кровушку» не у одного состава президиума. Сформировав вокруг себя весёлую, проказливую оппозицию из небитой молодёжи, он проталкивал сомнительные, не согласованные в верхах резолюции. Долго ломало руководство голову, как бы обуздать въедливого старика.

Проблему с неожиданной элегантностью решил начальник отдела: полгода назад, на очередном отчётно-выборном собрании, к общему потрясению, предложил избрать Галушкина секретарём партбюро. И жизнь подтвердила, что истинная мудрость есть умение провидеть. Уже спустя месяц после избрания, отстаивая свежую установку райкома, Галушкин так ловко и кстати ввернул длиннющую цитату из последнего Пленума ЦК КПСС, что посрамил даже нового замполита Муслина.

Далее произошло вовсе непредвиденное: через короткое время Галушкин обернулся внезапной головной болью для всего отдела.

Неизвестно доподлинно, как именно инструктировали его в райкоме, но только в умудренном, битом жизнью мужике внезапно пробудили давно, казалось, потухший вулкан. Пятидесятитрехлетний ветеран воспылал лютой ненавистью к «субъектам хозяйственных преступлений». И для начала восстановил против себя родное село, поизымав все имевшиеся там самогонные аппараты. Так что односельчанам пришлось платить за то же самое в соседних деревнях.

Не удовольствовавшись этим, Галушкин отправился в отдел БХСС и попросил дать ему на исполнение какое-нибудь заявление о посягательствах на социалистическую собственность на вверенном ему участке. И получил, чего желал, — заволокиченную, «палёную» анонимку о хищениях в кооперативе по изготовлению памятников, что организовал на территории района некто Воронков. Воронков этот, несмотря на телячий двадцатитрехлетний возраст, слыл городской знаменитостью. В 1986 году, сразу после армии, едва был принят закон «Об индивидуальной трудовой деятельности», он, как позже сформулировал Гулашкин, ступил на стезю стяжательства. Деятельность его оказалась сколь разнообразной, столь и удачливой. Казалось, он хватался за все, и все приносило ему успех. К 1989 году молодой парень владел сыроварней, пекарнями, двумя кооперативными кафе, пошивочным ателье и даже прикупил оборудование для изготовления силикатного кирпича. Последним хитом оказалось создание мастерской по изготовлению памятников — как раз на галушкинском участке. Воронков привлек к делу нескольких скульпторов, которые и наладили производство гранитных памятников с портретами. Так что скоро халтурщики из государственной ритуальной мастерской, специализирующиеся на мраморной крошке, лишились самых денежных заказов. Именно там, кстати, очевидно, и рождена была пресловутая анонимка. Суть анонимки сводилась к двум пунктам: во-первых, часть памятников оплачивается помимо кассы; во-вторых, для каменотесных работ используется без оформления труд бомжей.

Энергия, с которой взялся за изучение материалов Галушкин, окружающих сначала веселила, потом начала пугать. В поисках «левых» гранитных плит Галушкин облазил шестнадцать кладбищ по области, опросил с пристрастием не менее двухсот владельцев «подозрительных» памятников, из которых лишь трое неохотно подтвердили, что передали сумму большую, чем указанная в квитанции, и еще трое показали, что памятники им изготовили за пределами мастерской. Добившись этого успеха, Галушкин потребовал от Чекина немедленно арестовать злостного расхитителя. Чекин озадаченно хмыкнул. Галушкин, подёргав пористый свой, мигом налившийся обидой нос, строго произнёс:

— Нас в райкоме недавно ориентировали — все силы на борьбу с кровососами, присосавшимися к перестройке. Они дискредитируют инициативу партии и под прикрытием кооперации эксплуатируют наёмный труд. Наша партийная обязанность — Воронкова этого колупнуть — в назидание прочему антисоветскому элементу.

Боясь обидеть старика, Чекин сдержал улыбку.

И напрасно. Потому что на другой же день Галушкин направился к руководству с рапортом. На общую беду начальника в отделе не оказалось, а был лишь замполит Муслин, который как раз корпел над англо-русским словарем, готовясь к заграничной турпоездке.

— Как на духу! Как коммунист коммунисту! Веришь ли еще в победу марксизма-ленинизма?! Иль, может, тоже перерожденец? — с порога страстно произнес Галушкин, выкладывая приготовленные материалы.

— Ай лаф ю, — пролепетал сметенный напором Муслин и, зардевшись, подписал оба постановления: о возбуждении уголовного дела и о задержании подозреваемого на срок до трёх суток.

И вот теперь, спустя двое суток, Галушкин требовал от начальника следствия получить у прокурора санкцию на арест задержанного им Воронкова. [4].

— Ты на чём дело в суд собираешься отправлять? — не в первый раз вопросил Чекин, скосившись на вошедшего Тальвинского. — На каких доказательствах? На показаниях трёх человек? Да они у тебя ещё на следствии вслед за остальными откажутся. Ведь на самом деле для них для всех Воронков этот — благодетель.

— Да! Мелки людишки! — печально согласился Галушкин. — Всё норовят собственную шкурную выгоду выше общественной справедливости установить. Тут ещё просто непаханное поле для наших идеологических органов. А кровососа этого необходимо изолировать. Дабы другим неповадно было на чужом горе деньги лепить.

— А ритуальные мастерские на чем?

— Так то государство! Чего ж равнять-то? — Галушкин с особым вниманием присмотрелся к начальнику следствия.

Чекин безнадежно вздохнул:

— Ну, допустим. Скажи, Воронков лично у кого-нибудь деньги брал? — Прям! Держи карман. Станет он мараться, мистер Твистер. Унего для этого холуи есть.

— Тебя спрашивают, — включился в беседу Тальвинский. — Кто из них показал, что передавал Воронкову «левые» деньги?

— Покажут они, как же! Одна сволочь.

— Тогда за что сажать-то?! По какой статье?

— А вам не все равно, какую цифирьку подставить? Тут главное, общество очистить, — Галушкин углядел, как Чекин и Тальвинский тонко переглянулись, и насупился. — А хотя б за частнопредпринимательскую деятельность. Ее-то из новых умников никто пока не отменил. Я специально проверил. Главное — чтоб на ржавый гвоздь его! Я вон всю жизнь честно прослужил. И чего нажил? А эта сопля едва за двадцать и — погляди каков выискался! Взрослые мужики на него пашут. Кофей ему с поклонцем подают! А он им эдак тычет. Коттедж, сволота, в три этажа отгрохал. Сарай на улице мореной доской обшил. А сортир! Сортир вонючий кафелем, поди ты, обложил, — взгляд старого милиционера сделался диким. — И не как-нибудь, а в цветочек. А на постаменте, стало быть, как на троне, компакт итальянский водрузил. О, как изгаляется, гад!

Галушкин в полном расстройстве принялся нещадно корчевать ногтями узенькую полоску волос, и без того быстро редеющую под натиском двух загорелых залысин.

— Да, щелей меж гнилых досок у него наверняка нет, — съехидничал Тальвинский. Вот уж какой год Галушкин не мог закончить с домашним ремонтом. Едва ставил заплату в одном месте, как прорывалось что-то по соседству.

— Потому и щели, что честный человек! — нервно вскричал участковый. — Еще не хватало: меня с расхитителем на одну доску.

— Стало быть, так, — констатировал Чекин. — Дело это мы у тебя, Федосыч, забираем. Воронкова немедленно выпустим.

— Да это что ж такое ты говоришь, Аркадий? Ты ж коммунист! — Галушкин поперхнулся негодованием.

— А ты заглохни, Павка Корчагин! — Чекин потерял терпение. — Скажи спасибо, если еще договоримся с этим Воронковым, чтоб без скандала. А то, гляди, вышибут тебя из органов за незаконное задержание.

— Ежели вовсе перерожденцы, так за правое дело готов пострадать!

— Словом … Ты все понял?

— Чего ж не понять-то? Дожили. Державу великую на наших глазах разворовывают, а мы вместо чтоб грудью, значит, единым фронтом…, — безнадежно махнув рукой, Галушкин удалился.

Чекин подвинул папку Тальвинскому.

— Возьми. Шеф просил выручить. На весь отдел пятно. Тут он нам, кстати, парнишку на неделю дал в помощь. Отправишь его в ИВС [5] к Воронкову этому. Проинструктируй, как складнее передопросить. А сам вынеси постановление об освобождении за нецелесообразностью. Втихаря прекратим куда-нибудь на товарищей и зароем в архивы. С Берестаевым договорюсь, Прокурор у нас хоть и баламут, а подставлять район под незаконное задержание не захочет. Хотя сегодня, после твоего визита, к нему лучше не приближаться.

— Стало быть, знаешь? — Андрей виновато потупился.

— А то! За тобой же след повсюду как за раненым кабаном, — Чекин был заядлым охотником. Правда, выехав из дома, не всякий раз доезжал до леса. — Только что Берестаев звонил, — привет передал: два дела со злости завернул на доследование.

— Александрыч, ты на меня зла не держишь? — Тальвинский, выбиравший момент для разговора, решился. — Ну, что вроде как в обход тебя иду на повышение. Я ведь понимаю, у тебя и прав больше, да и по жизни лучше кандидатуры нет… Ты только скажи, и я без звука…

— Даже в голове не держи, — невозмутимо пресёк разговор Чекин и, явно опасаясь новых излияний, демонстративно опустил руки на клавиши.

Андрей с нежным выражением глянул на начальника следствия и отошёл к окну. Там вновь увидел непутёвых Ханю и Чугунова, отступивших уже к самому крыльцу. Оба, размахивая руками, что-то быстро, не умолкая, говорили мужчине, который, судя по нервным движениям, упрямо стремился пройти в отдел. Но стоило ему сделать шаг в сторону, как кто-то из двоих вновь оказывался на пути.

— Вот разыгрались, мормудоны, — снисходительно пробасил Тальвинский.

— А, это, — Чекин равнодушно скосился в окно. — Это они от мужа твоей Вальки отбиваются. К руководству рвётся.

Андрей почувствовал, как по низу живота его растекается неприятный, унижающий холодок. С какой-то безысходностью привалился он к оконной раме, наблюдая, как в двадцати метрах решается его судьба. Андрей догадывался о скрытой неприязни к нему начальника райотдела и ничуть не сомневался, что если муж Валентины сейчас к нему пробьется, на назначении будет поставлен жирный крест.

— Трубку возьми, — вернул его к действительности голос Чекина. — Это тебя.

— Слушаю.

— Андрюша! Алло, Андрюшенька!

— Слушаю, слушаю, Валюх!

— Господи, как же это? Я только сейчас узнала. Он что, действительно пошёл к вам?

— Он уже у нас.

— Боже мой, но это ужасно! — голос Валентины сбился в судорожные всхлипы. — Он же на тебя столько грязи выльет. Это ж всё, о чём ты мечтал, рухнет!

Скосившись на Чекина, Андрей прикрыл трубку.

— Обойдётся. Лучше скажи, как твои украшения.

— Мои? Лечу по твоему совету бодягой… Подожди, где он сейчас?

— На крыльце.

— На крыльце?.. А что он там делает?

— С Ханей плюются.

В самом деле Ханя перед тем сказал что-то резкое и плюнул на асфальт, зло растерев плевок. И Он тоже плюнул, согласно кивнув головой. Понимающе скривился Чугунов и вновь принялся что-то говорить, на этот раз не нервно, а обстоятельно.

— Я тебе перезвоню, — Андрей вернул трубку Чекину, не отрываясь от происходящего на улице. Там как будто установилось взаимопонимание. Все трое закурили. Потом Он кинул окурок, махнул рукой и пошёл прочь, сопровождаемый приобнявшим его за плечо Чугуновым. Ханя же, крутнувшись лисом в курятнике, влетел в райотдел и через несколько секунд оказался в кабинете Чекина.

— О! Андрюха! Сквозанул-таки! А мы всё дёргались, как бы не появился. Словом, докладываю — операция «Рогоносец» проведена с присущим мне блеском. Противник разбит по всем позициям.

Он бесцеремонно открыл нижний ящик Чекинского стола, извлёк оттуда залежалый плавленый сырок и с жадностью хронического обжоры запустил целиком в рот. — Усовестили мы мужика, и под тяжестью улик он признал, что из-за собственной шлюхи ломать жизнь другим не стоит. Сейчас мы в него пару стаканов вольём. Закрепим, чтоб уж наверняка не вернулся… В общем, кто спросит, я на следственном эксперименте. Всем богатырское пока!

Провожая его взглядом, Андрей неприязненно представил, что говорилось и что будет сейчас говориться о нежной, беззаветно преданной ему Валюхе.

— Ничего, перемелется, — догадался, как всегда чуткий, Чекин. — Надо тебе с Лавейкиной поскорей заканчивать. Гнилое это дело.

Он прервался, заметив тихонько раскрывающуюся дверь.

…И вдруг — дуновение ветра, ощущение стремительного движения, и, прежде чем ошеломленный Чекин успел закончить фразу, на плечи стоящего перед ним Тальвинского обрушилось гибкое и сильное тело.

Обхваченный сзади Андрей сделал резкое движение, чтобы освободиться. Но, вопреки ожиданию, усилие его не привело и к малейшим результатам: будто он оказался опутан мотком стальной проволоки.

К такому уверенный в своей силе Тальвинский не привык, и оттого принялся пыхтеть, наливаясь злобой.

Напавший состояние его распознал и быстро распустил захват. А когда не на шутку разъярённый Тальвинский развернулся, уже стоял, вытянувшись во фрунт.

— Товарищ майор! Разрешите доложить! Лейтенант милиции Мороз прибыл в ваше распоряжение!

По мере того как ладный парень докладывал, весело поблёскивая глазами, гнев Тальвинского уступил место сначала недоумению, а потом радости.

— Виталик! — Андрей обхватил его за бицепсы, с силой, будто бы от избытка чувств, вжав в них длинные свои пальцы. С таким же успехом можно было пальпировать кору крепкого дерева. — Ты погляди, каким стал! А с виду сухощавый. Канаты у тебя там, что ли, вшиты?.. Знакомься, Александрыч. Мой крестник. В свое время едва по хулиганке не посадил. А теперь гляди каков — соратник. Сколько прошло?

— Больше пяти лет! Уже двадцать три исполнилось!

— Уже! — Чекин хмыкнул. — Так что, лейтенант, материалы, что я тебе дал, изучил?

— Так точно. — Стало быть, фамилия Воронков тебе теперь знакома. Скоро познакомишься лично. Придется съездить в ИВС. Андрей Иванович попозже разъяснит, что нужно сделать. Ну, и раз вы такие крестники, на неделю прикрепляю тебя к нему. Вопросы есть?

— Никак нет… Какие будут указания? — Мороз молодцевато повернулся к Тальвинскому.

— Подожди у меня.

— Хорош! Прямо гусар на плацу. Такие женщинам нравятся, — оценил Чекин, едва Мороз, чётко повернувшись, вышел. — Впрочем, в этом вы с ним схожи. Ступай-ка и ты. А то как бы там Лавейкина отдел не затопила. Рыдает перед твоим кабинетом.

— Тренируется! Ох, и не лежит душа концы по такому делу рубить. Умом все понимаю: и не ко времени, и сверху давят. Но как вспомню, что кто-то из этих сволочей организовал убийство Котовцева… — Это всего лишь предположение.

— Но это МОЕ предположение! Веришь: хоть какая-то зацепка — порвал бы к чертовой матери!

— Зацепка, говоришь? — Чекин вгляделся в Тальвинского. Он любил Андрея. Но, в отличие от других, ценивших того прежде всего как веселого, снисходительного приятеля, которому хотелось подражать, Чекин выделял иное его, несмотря на десять лет милицейской службы, не утраченное качество — совестливость. И теперь колебался, стоит ли продолжать: уж больно много неприятностей принесла эта черта бывшему «важняку».

Но и Андрей не первый день был знаком с Чекиным.

— Что-то появилось? — догадался он. — Не томи, выкладывай. Чекин прищелкнул пальцами, — де-сам напросился:

— Мне только что Галушкин поведал: оказывается, еще полгода назад в Знаменском была выездная торговля. Ну, он как участковый проверял накладные. Так вот с одного микрофургона нацмен торговал по документам, выписанным на Лавейкинский магазин. А с соседнего лотка продавала сама Лавейкина. И они общались. Вот он и решил, что вместе торгуют.

— Так, может, действительно?

— Наверняка. Но, как припомнил бдительный наш Галушкин, Лавейкина торговала обычным ширпотребом. А вот нацмен этот, — Чекин выдержал паузу, — один к одному с «левым» товаром, что через три месяца после того в лавейкинском магазине опечатали.

— И это все? — Тальвинский огорчился. — Я тебе и без того всю их схему расскажу. Дефицит систематически скидывался Лавейкиной. Она распродавала его на «развалах» под прикрытием магазина. Потом накладные рвались, а деньги делились. Во всем этом до сих пор неизвестен только один пустячок, вот такусенький, — откуда товар этот поступал. Могу, конечно, у самой Людмилы Николаевны поинтересоваться. Де, не желаете ли дать на себя новые показания. Но — там, сам знаешь, одна песня: «Делов не знаю».

— Чем богаты. Только нацмена этого Галушкин, по его словам, раза три потом встречал. Крутится близ Центрального рынка. Его Тариэл зовут.

— Тариэл! Всего лишь имя, — поняв, что существенной информации у Чекина нет, Андрей почувствовал невольное облегчение: в глубине души проблем перед самым назначением ему не хотелось. И тут же застыдился этого. — Но, с другой стороны, — грузинское имя в русском городе — почти фамилия. Шанс, конечно, тухлый. Но — попробуем?

Вгляделся в ухмыляющегося Чекина. И только тут окончательно понял, куда его загоняют:

— Погоди! Центральный рынок, говоришь! Да это опять к котовцам на поклон!

Чекин сочувственно смолчал.

После разгрома «летучей бригады» из всех оперативников, служивших под началом Котовцева, в службе ОБХСС были оставлены всего трое: бывший заместитель Котовцева майор Марешко, капитан Рябоконь и старший лейтенант Лисицкий. Они обосновались в тихом флигельке, в полутора километрах от Красногвардейского райотдела. И их-то, желчных, необразумившихся, выделявшихся на фоне сурового шинельного сукна эдакой канареечной заплатой, и называли по-прежнему котовцами.

Говорят, на очередное предложение кадровиков покончить с гнездом дерзости и смуты многомудрый, переживший многое и многих начальник УВД пренебрежительно отмахнулся:

— Зачем убивать ядовитых змей в серпентарии? Раз уж под колпаком.

Генерал любил выражаться аллегорически.

— Не пойду. Как хочешь, Александрыч, к Лисицкому с просьбой не пойду, — набычился Андрей.

Чекин сдержал улыбку. Причина столь резкого демарша была ему хорошо известна. Как, впрочем, и многим. О странных отношениях, сложившихся между следователем Тальвинским и оперуполномоченным ОБХСС Лисицким, рассказывали с хохотом, будто свежий анекдот.

Дело в том, что Лисицкий неожиданно для всего города «подвинулся» на национальном вопросе. После польских событий, начитавшись изъятой самиздатовской литературы, старший лейтенант милиции Лисицкий торжественно объявил себя поляком. И с тех пор при всяком удобном, а чаще неудобном случае плакался о тяжкой доле несчастного своего народа, распятого пактом тридцать девятого года между фашизмом и сталинизмом. Заинтересовавшемуся инспектору политуправления Лисицкий попросту и без затей объявил: «В этом затхлом городишке всего два порядочных человека: я да Тальвинский. И оба, кстати, поляки».

Произошло это как раз накануне дня, когда в очередной раз решался вопрос о повышении Тальвинского в должности. И хотя примчавшийся в инспекцию по личному составу Тальвинский безусловно оправдался, что никакой он не поляк, а самый что ни на есть заматерелый русский и даже представил какие-то дополнительные метрики на бабку, назначение на всякий случай «прокатили». Озверевший Андрей прямо из «предбанника» дозвонился к котовцам и пригрозил при случае набить морду. На что Лисицкий, известный своей вспыльчивостью, лишь кротко вздохнул: «Ну, что делают сволочи? Нас, поляков, всего ничего, и то норовят лбами столкнуть. Вот он, великодержавный шовинизм в действии. А приезжай-ка, дед, в самом деле. Я тебя манифестом «Солидарности» побалую. Недавно отксерокопировали».

Тальвинский бессильно швырнул трубку.

Когда же при случайной встрече в людном коридоре УВД Лисицкий выбросил вверх сжатую в кулак руку и громогласно поприветствовал его: «Аще польска не сгинела!», — Андрей сдался. Отведя неугомонного опера в сторону, признался, что он действительно поляк. Но поскольку для номенклатуры — это непозволительная роскошь, то поляк он тайный. Куцым объяснением Лисицкий неожиданно удовольствовался и с тех пор при встречах ограничивался многозначительным подмигиванием. Встреч с ним предусмотрительный Андрей старался, понятное дело, избегать.

Чекин, хорошо знавший и Лисицкого, и родителей его, тамбовских обывателей, как-то полюбопытствовал:

— Коля, и на хрена тебе вся эта галиматья?

— Знаешь, дед, так скушно иногда. Просто невмоготу. Вот еще пытаюсь предков на иудейские корни расколоть, — доверительно сообщил он. — Оченно я сионизму привержен.

Этот-то человек и курировал по линии ОБХСС Центральный колхозный рынок, вокруг которого роились представители братских закавказских республик.

— Не пойду, — решительно повторил Тальвинский. — Да мне под нож легче.

— Можно, конечно, и не ходить.

— Слушай, а если Виталика пошлем?! Парень очень толковый. Проинструктирую! Прямо сейчас и направлю.

— Мы ж его в ИВС планировали, Воронкова освобождать. — Завтра в ИВС. Ничего с выпендрюжником этим не сделается. Помаринуется лишние сутки, глядишь, поумнеет. А по Лавейкиной срок подпирает. Тут — если повезет, выйдем на новые эпизоды. Нет — отрублю концы и — в суд, с глаз долой. Но хоть совесть очистим. Так как, Александрыч?

— Ну, Виталика так Виталика, — согласился Чекин. — Тем более шансов-то за пару дней найти этого Тариэла, расколоть, обставить доказательствами, чтоб дело продлить, и впрямь с гулькин фиг.

Благодарный Андрей поднялся.

— Ты, кстати, на аттестации, держись без бойкости, — остановил его голос Чекина. — Клыками не клацай. — Так нет их боле. Повыдрали.

— Ну, зубами не скрипи.

— И зубы поистерлись.

— Тогда, стало быть, и впрямь созрел до начальника. — сыронизировал в своей манере Чекин.

Но когда Тальвинский вышел, с чувством постучал по дереву.

5.

… Лавейкина сидела всё в той же скорбной позе, в какой оставил её, уезжая в прокуратуру, Тальвинский. Она издалека заслышала приближение следователя, — веселый бас Тальвинского бежал впереди него, словно породистый пес, упреждающий появление хозяина. Заслышала. Но даже головы не подняла. И склонённая покачивающаяся спина, и обвисшие руки, и давно не налаживаемая химзавивка с колючей проседью, — всё говорило о безмерности унижения и отчаяния и готовности нести тяжкий крест до недалекого уже конца.

Но увидел Андрей и другое: она напряжённо ждала, кем-то настроенная на безусловное прекращение уголовного дела, готовая торжествовать, но и страшащаяся непредсказуемого нрава следователя.

— Заходите, — он открыл дверь, приветливо кивнул сидящему за свободным столом Морозу и этим же жестом предложил ему вникать в происходящее.

Шаркая отёчными ногами, втиснутыми в бесформенные боты, Лавейкина тяжело остановилась посреди кабинета.

— Слушайте, вам не надоел этот маскарад? — Андрей рассматривал полинялую её красную кофточку, перекрещённую на спине слёжанным, в скатанных ошмётьях пуха платком. — Что вы сюда, как на помойку, ходите? Помнится, в магазине на вас тряпки куда поприличней были.

— И детям зареку, — невнятно, слизывая потекшие обильно слёзы, забормотала Лавейкина. — Будь оно все проклято. И тряпки эти, правда ваша. И чтоб ещё когда в торговлю…

— О, заблажила, — он достал из шкафа и положил перед Лавейкиной типографский бланк. Заметил, как напряглась она, пытаясь сквозь слёзы разглядеть содержание.

— Стало быть, так, почтенная. В связи с отказом в санкции на ваш арест в качестве меры пресечения избирается подписка о невыезде. Вплоть до приговора суда не имеете права изменять место жительства. В противном случае мера пресечения будет ужесточена.

— Воля ваша, — выдохнула Лавейкина. Спавшая с лица при словах «приговор суда», она вдруг вскинула опухшее лицо к потолку. — Господи! Почему допустил? Почему не отрубил руку мою берущую!

— Не из библии, часом? — поинтересовался следователь. Крепкая фигура его производила впечатление свежести и озорной решительности, проблёскивающей из-под грозного вида.

— Почему помутил мой взалкавший разум? Всё бы отдала, в рубище поползла, только б без позора!

— Прямой намёк на взятку! — Андрей басисто расхохотался, безжалостно глядя в кроткие, страдающие глаза обвиняемой.

— Не любите вы меня, Андрей Иванович. А потому и в невиновность мою не верите.

— Да я скорее в невинность вашу поверю! Ровно полторы недели назад в этом самом кабинете вздевали вы руки, уверяя, что за свою жизнь копейки государственной не усвистали. Теперь, после того как я обнаружил бестоварку, безусловно доказавшую факт хищения девятисот рублей, мы вынуждены выслушивать новую сагу. И это при том, что в магазинчике вашем с общими остатками в восемь тысяч рублёв в советской валюте обнаружено аж на двадцать тысяч дефицитных излишков! Так что в подсобке повернуться негде. Должно, кто сверху подбросил! Через дымоход.

— Злы люди! Верите, ни сном, ни духом!

— Как не верить! — Тальвинский налился свежей яростью. — Да такую как вы за девятьсот рублей сажать, все равно что серийного убийцу за неуплату алиментов!

— Господи! Страсти какие рассказываете.

— Свечку вам, Лавейкина, стоит поставить — повезло. Поздно вы мне попались.

— Смеётесь над старушкой, Андрей Иванович. А ведь едва жива. Ноги вот отказывают. Закупорка вен. А тут ещё на нервной почве сердце. Не жиличка я, видать, на этом свете. Врачи на операцию уговаривают, а я им: раз следователь не велит, раз моему следователю надо, так хоть на костылях, а приползу по вызову. Он у меня такой редкий человек: зря не прикажет.

Подхалимаж Лавейкиной был столь кондовым, что Тальвинский всякий раз исподволь выискивал в её глазах чёртиков. И иногда казалось, — замечал.

— Стало быть, вы подтверждаете, что, кроме вменённой вам суммы в девятьсот рублей, иных хищений не совершали? — сухо уточнил он. — Или появилось дополнительное заявление?

— Не. Не совершала, — осторожная Лавейкина заново наполнилась тревогой.

— В таком случае до послезавтра. Будем направлять дело в суд.

— Ну, уж и ладно. И разом. Все равно позор, — она медленно попятилась, слегка двигая задом, словно нащупывая таким образом дверь. А, нащупав, выдавилась в коридор, откуда ещё какое-то время доносилось тихое её стенание.

— Видал, какова? Бабушка, божий одуванчик, — обратился Тальвинский к Морозу. — Много за ней грешков, ежели на скамью подсудимых на карачках ползти готова, лишь бы побыстрей. Только неправильно это — пробавляться щурятами, когда кругом акулы резвятся. Согласен, крестник?

— Безусловно. С тем и прибыл.

— Тогда споемся. Запомни: главное для нас с тобой в этом деле не хищение на девятьсот рублей — чепуховая по нынешним временам цифра, и даже не таинственные излишки на двадцать тысяч. Это всё наживка… Ты ведь покойного Алексея Владимировича Котовцева должен помнить?

— Еще бы! — Виталий встрепенулся.

— Так вот, акула эта, которую Лавейкина дряблой грудью прикрывает, наверняка не кто иной, как директор Горпромторга Слободян. Когда-то мы на него еще с покойным Алексеем Владимировичем охотились. Теперь Котовцев мёртвый. Доказательства, что собирали, после его смерти, как корова языком. Убийца не найден. Но выгодна его смерть была троим, которые ныне на рынке заправляют. И — все трое в полном порядке. Один из них — Слободян. Понимаешь, к чему я? — Всё, что могу! — выдохнул Мороз. Тальвинский удовлетворённо кивнул. — На самом деле, шансов почти никаких, — нехотя признал он. — Но, говорят, новичкам в первый раз везет. Я сейчас с начальником райотдела еду в УВД на аттестацию. А тебе предстоит некий необычный визит. Так что слушай внимательно…

6.

Виталий Мороз зашёл за трёхэтажное здание Центрального городского универмага, ловко протиснулся между приставленной к забору лестницей и гниющим под открытым небом огромным рулоном бумаги, — в подвале, под универмагом, размещалась переплётная мастерская.

За рулоном обнаружилась маленькая, ведущая во внутренний дворик калитка.

— М-да. Здорово замаскировались обэхээсники, — пробормотал Виталий. — Ещё пару пулемётов у входа — и ни один расхититель не прорвётся.

Пулемётов, правда, не оказалось, но и они не привели бы Мороза в то изумление, в коем застыл он, попав в тихий, засиженный лопухами дворик, в углу которого доживало свой век одноэтажное, облупившееся, с зарешёченными окнами здание. В самом центре его, над пронзительно-поносного цвета дверью ритмично поскрипывал на цепи огненно — красный фонарь с надписью по ободу “ОБХСС”, — свежая дизайнерская находка обитателей особнячка.

За входной дверью обнаружился короткий предбанник, обрубленный тремя внутренними дверьми. Прямо — “Фотолаборатория”, с карандашной припиской “Пыточная”; справа — клеёнчатая дверь с длинным полуистёршимся перечнем фамилий; левая дверь привлекала лаконичностью и нестандартностью оформления — “Старший оперуполномоченный Рябоконь. Менее уполномоченный, но еще более страшный опер Лисицкий”. Чуть ниже красовалось выведенное вязью напористое объявление: “Вниманию жуликов, тунеядцев и кровососов общества! Приём покаявшихся с 9 до 18 часов. Прочая нечисть — согласно повесткам. Хорошенькие расхитительницы обслуживаются вне очереди и вне графика”.

Эту самую дверь Мороз и толкнул. Далее открылся отсек, состоящий из двух комнат. В ближней, проходной, среди сиротливо пылящихся столов приквартированный к ОБХСС местный участковый колотил одним пальцем по разбитой пищущей машинке. При виде вошедшего он запустил палец в зубы и быстро им задвигал, что, очевидно, соответствовало крайнему напряжению мысли. Из состояния творческой задумчивости его не вывел даже взрыв хохота, обрушившийся в дальней комнатёнке и тотчас расколовшийся на несколько голосов. Мороз шагнул на звук, прислонился к косяку.

Первым вошедшего заметил сидящий напротив двери сухощавый, с обострённым колючим лицом мужчина. За спиной его прямо к стене гвоздями — соткой был приколочен круглый дорожный знак “Въезд запрещён”. Чуть ниже висела пояснительная надпись: ”Для несогласных с концепцией великого футбольного тренера товарища Лобановского вход через сортир”. Журнальное фото самого Лобановского было пришпилено здесь же, рядом с фотографией изможденного пожилого человека, в котором Мороз, едва глянув, узнал Котовцева.

Старший оперуполномоченный Рябоконь был страстным, бескомпромиссным футбольным болельщиком. По слухам, бывалые клиенты в поисках редкой доброй минуты старались подгадать свои визиты под победный график киевского “Динамо”.

Рябоконь не улыбнулся — казалось, что соответствующие лицевые мускулы на аскетичном его лице попросту отсутствуют, но всё возможное от увиденного удовольствие изобразил:

— Коля, твою мать! К нам человек от Тальвинского.

Мороз повернул голову вправо, где, как он и ожидал, восседал тот самый страшный оперуполномоченный Николай Лисицкий. Именно восседал. Он забросил на стол скрещённые ноги в микропорах — низкорослый Николай с юношества предпочитал толстые подошвы — и, покручиваясь во вращающемся кресле, подтачивал пилкой холёные ногти.

К слову сказать, хотя время было крепко к пятнадцати часам, столы в кабинете сохраняли девственную чистоту.

Лисицкий, узнавший в вошедшем прежнего своего внештатника, радостно осклабился, отчего загорелое лицо его с аккуратным пшеничным арийским пробором сделалось неотразимо привлекательным, и, сбросив ноги со стола, вскочил:

— Всем родам войск, смирнаа! Зиг коллегам!

При этом вытянулся в наигранном раже, давая возможность остальным оценить ловкую на нём импортную “тройку”.

— Так ты, стало быть, теперь подсобляешь моему «земеле» Тальвинскому? — сообразил он. — Говорят, его вот-вот нашим боссом назначат.

— А что ж ему, век в следопутах сидеть? — вступился Рябоконь. — Это мы, старые ищейки, на другое не годны. Или сдохнешь здесь, иль сопьёшься, иль какой-нибудь Муслин соберёт компру, да и вышибет за чрезмерное рвенье. Слыхали, чего опять этот замполит отмочил? Говорят, в Ленкомнате политзанятия с агентурой проводить собрался. О, курвы какие лезут! Не милиция, а помойка стала. Кого ни попадя родная советская власть пихает. Но таких духариков не припомню!

Надо сказать, что фамилию Муслина в оперативных и следственных кабинетах Красногвардейского райотдела милиции “полоскали” с особым, мстительным наслаждением. Полгода назад заместитель заведующего отделом горкома партии Валерий Никанорович Муслин погорел “на личных связях” и был направлен на усиление в милицию, как раз на вакантную должность заместителя по политической работе Красногвардейского РОВД. В отличие от прежнего замполита, бывшего председателя районного Комитета народного контроля, который за десять лет службы так и не удосужился заглянуть в Уголовный кодекс, зато слыл тихим, бесконфликтным человеком, новый зам оказался службистом рьяным и, на беду, безудержно инициативным.

Собственно, недобрые опасения овладели отделом накануне его появления: когда стало известно, что, отдыхая в Прибалтике, замполит на собственные деньги приобрел полное собрание сочинений Маркса и Энгельса.

И опасения, увы, стали сбываться.

Работу свою Муслин начал нетрадиционно — со шмона в столах сотрудников. А ещё через два дня под утро отдел был поднят по тревоге. Злые, небритые, с полузакрытыми глазами, в ожидании известия о дерзком побеге, взбирались сотрудники по крутой отдельской лестнице и утыкались в живот торжествующего, с иголочки замполита с секундомером в руке. “ Три минуты опоздания! А если бы за это время началась бомбёжка? На Западе опять оружием бряцают. Будем тренироваться”. Тренировались до изнеможения, по два — три раза в неделю. Самым страшным ругательством в эти дни стало слово “курвиметр” — какая-то неведомая никому загогулина, которую надлежало найти и засунуть в “тревожный» чемоданчик. Поскольку показатели раскрываемости резко упали, вмешался замначальника УВД по оперативной работе, и тренировки, несмотря на сопротивление Муслина, были прекращены. Но и замнач УВД отступился, когда на отдел обрушилась новая инициатива беспокойного Муслина и ужасом предчувствия сковала весь городской гарнизон. А именно: в преддверии праздника Великого Октября задумал замполит сколотить милицейскую “коробку” и в торжественном марше пройти во главе её перед гостевой трибуной на площади Ильича. Дело серьёзное, политическое. И вот уж третью неделю, с трёх до пяти, потея от духоты и злости, молотили каблуками городской асфальт следователи, гаишники, опера из ОБХСС и уголовного розыска. Неявки, объясняемые работой по раскрытию преступления, приравнивались к идеологическому саботажу.

Страдающий плоскостопием следователь Чугунов, отчаявшись, сделал официальный запрос в областной психоневрологический диспансер. Долго в полном отупении вертел он поступивший через секретариат ответ: «Сообщаем, что гр-н Муслин Валерий Никанорович на учёте в диспансере не состоит”.

— Представляешь, не состоит, — пожаловался Чугунов подвернувшемуся Рябоконю. — Кого ж там тогда вообще держат?

— Сам ты козёл, — с привычной безапелляционностью отбрил Рябоконь. — Да этот малый хитрожопей нас всех вместе взятых. Давай на “пузырь” побьёмся, что через неделю после парада он будет сидеть в политуправлении, а мы с тобой, как всегда, в дерьме.

— Ну, с последним-то чего спорить, — уклонился от пари прижимистый Чугунов.

Сам Рябоконь, а за ним и Лисицкий от занятий на плацу увиливали, объясняя причину коротко и неоригинально: “Ухо болит”. Но всё явственней и настойчивей становился нажим Муслина, и всё больше вырисовывалась перед последними фрондёрами дилемма: либо натянуть сапоги и встать в общий злорадствующий строй, либо…

При одной мысли об этом “либо” Рябоконь заходился.

— Несчастная всё-таки наша ментовка. За семьдесят лет — ни одного министра с юридическим образованием! Один Федорчук, курва, чего стоил — последние профессионалы при нем сгинули, — Рябоконь ностальгически глянул на висящую фотографию, — в маленьком подразделеньице громогласно поддерживался культ погибшего Котовцева.

— Скоро останутся одни Муслины, — подвел он итог спича. Неодобрительно присмотрелся к скупому на эмоции новичку. — Да вот еще желторотики.

— Звонил нам Андрюха, — перебил впавшего в желчь приятеля Лисицкий. — Так что немножко в курсе проблемы. Тем паче сами эти излишки на свою голову и вывернули. Уж кому-кому помочь, а Тальвинскому-то…

— Да! — согласился Рябоконь. — С ним еще сам Котовцев работать любил. Этот, если на след встанет, не сбивался. За то и пострадал вместе с нами. Но не пофартило вам на этот раз, ребята.

— Мы уж меж собой вопрос этот обхрюкали, — растекся в обаянии Лисицкий, и Мороз понял причину щедрой его улыбчивости. Своей обходительностью он как бы компенсировал угрюмую недоброжелательность нелюдимого соседа. — Есть такой Тариэл среди нацменов. И даже в авторитете. Тариэла этого прихватить заманчиво! Богатая бы информация пошла, — Лисицкий разве что не облизнулся. — Только не на чем. Подходов у нас к нему нет. Крутится при властях. Теперь вот кооператив организовал… Как это? — Лисицкий припоминающе пощелкал пальцами, заглянул в ящик стола. — Да вот! По доставке на дом обедов ветеранам войны и инвалидам.

— О, дает, курва! — Рябоконь коротко, от души снецензурничал.

— Ну, ветераны его, понятное дело, заждались. На самом деле под крышей кооператива цветочками приторговывают.

— И цветы эти с юга возят, — уточнил Рябоконь. — А наших садоводов, что свое выращенное торговать пытаются, через купленный исполком шугают. А где исполкома не хватит, так по сусалам учат, — не лезь-де русс Иван в чужой бизнес. Их же тут, сволочей, целая колония. Талдычат: маленькие республики, маленькие республики! А мы вот с Колей прикинули: да если их по остальной России хоть полстолько, как здесь, кто ж там-то остался? Во где демографическая загадка!

— Главное, даже на такой туфте, как цветы, не зацепишь, — Лисицкий сцыкнул. — Они ж, хитрованы, сами не высовываются; через наших бабок торгуют. К тому же вот уж два месяца как Тариэл вовсе с горизонта соскочил.

— Хотя в принципе всё можно найти, ежели умеючи, — Рябоконь прикрыл один глаз и стал похож на подбитого ворона. — Сколько у Андрюхи сроков?

— Нет сроков. В понедельник дело должно быть или на продлении, или в суде, — буркнул безнадежно Мороз.

— Хо! — даже Лисицкий поперхнулся.

— Нет сроков, нет разговора. Я не шаман, чтоб за полчаса любую черную задницу из-под земли выдернуть, — сгрубил Рябоконь. — И вообще передай ему, чтоб не дергался. Подметил, как на лице Мороза заходили желваки. Понимающе усмехнулся. — Не пацан ведь вроде тебя. Получил раз по сусалам, ну, и умойся. Слава Богу, опять в гору пошел. Так и — дуй, пока фарватер чистый.

— Тогда лучше вообще ничего не делать, — съязвил Мороз, откровенно вызывая желчного Рябоконя на ссору.

— Лучше, — неожиданно миролюбиво согласился тот. — Но нельзя. Положено шевелиться. «Палки» строгать [6].

Тут он кого-то увидел и нехорошо оживился:

— А кстати!

В предбанник вошел и под недобрым взглядом Рябоконя смущенно затоптался сдобный мужчина лет пятидесяти. Он собирался что-то сказать, но сбился, вопрошающе глянув на незнакомца.

— Новенький опер угро — Мороз, — коротко представил Лисицкий. — Может, помнишь, когда-то у нас пацаном крутился.

Лицо вошедшего осветилось стеснительной радостью.

— Очень, очень приятно. Растет, стало быть, смена. Исполняющий обязанности начальника ОБХСС Красногвардейского РОВД Марешко.

Мороз с трудом сдержал разочарование и, кажется, не вполне удачно. В самом деле, трудно было угадать в этом благообразном человеке знаменитого в прошлом опера, о котором им рассказывали еще в школе милиции на семинаре по оперативному мастерству. И даже Тальвинский, на что не любитель цветастых комплиментов, инструктируя сегодня Мороза, назвал Марешко саблезубым тигром сыска. Если и был это тот самый тигр, то изрядно потрепанный и — судя по тусклому взгляду — с искрошившимися клыками.

Марешко робко взглянул на Рябоконя, зловещее молчание которого, казалось, заполнило кабинет.

— Из прокуратуры звонили. Материальчик у вас заволокичен, — искательно произнёс Марешко.

— Сами заволокитили, сами и разволокитим, — мрачно обрубил Рябоконь и — демонстративно харкнул на пол. — А скажи-ка мне, начальник хренов, давно ли воровством промышляешь?

Мороз опешил. Даже Лисицкий встрепенулся. Но Марешко, с самого начала понявший, о чём пойдёт речь, лишь кротко вздохнул:

— И всё-то ты, Серёженька, сердцем принимаешь. А мы ведь товарищи.

— Чего?! — поразился Рябоконь, поворачиваясь правой стороной лица, которую, захватив кусок брови, пересёк тонкий, жилистый шрам. И когда Рябоконь оживлялся и быстро говорил, правая щека двигалась не в такт с левой, а чуть опережая. Смотреть на это было жутковато. — Он, курва, чего удумал? Материалы чужие тибрить. С каких это пор ты строительство стал курировать?!

— Так беспокоить тебя не хотелось, Серёженька, — расстроился Марешко. — Материальчик-то мелкий, пустяковенький. Прорабчик досок для дачи вывез. Тут же и попался, тут же и признался. И сумма какая-то смешная — чуть ли не сорок пять рублей.

— Пятьдесят три! Пятьдесят три рубля, паскуда! — совершенно не владея собой, загремел Рябоконь. — Ты мою “палку” себе на учёт поставил [7].

— Ладно, Серёга! Прости старому лису, — попытался разрядить обстановку Лисицкий. — Год до пенсии мужику.

Марешко благодарно закивал, будто ему сейчас сказали нечто приятное, просто-таки умасливающее душу.

— У меня у самого последняя десятка пошла! Вон демобильские зарубки делать начал, — непримиримый Рябоконь ткнул в косяк, истыканный ножом. — А только подлянки никому не кидаю.

— Ну, уж и подлянки, — осторожно обиделся Марешко. — Хочешь, ставь себе эту “палку” на учёт. Подумаешь, находка.

— Так чего, отдаёшь?

— А то из-за всякой ерунды ссоримся, ссоримся.

— Значит, не отдаст, — мрачно констатировал Рябоконь. — Этот паучило чего под себя подгрёб, так уж не выпустит. А ведь человеком при Котовцеве был: “головку” вагонзавода обложил и затравил в одиночку, — не стесняясь присутствия Марешко, припомнил Рябоконь. — Равнялись мы на тебя, скотина!

Марешко зябко, едва заметно скосившись в сторону выхода, поёжился.

— И в лапу не брал! А теперь рад бы, да не дают, поди, — не за что! Вот только и осталось последнее — “палки” у корешков тибрить.

Он замолчал: под прозрачной кожицей на лице Марешко — словно подсветка включилась — расцвели и зашевелили отростками обширные кусты капилляров. Тяжёлое молчание наполнило комнату.

— Воды? — догадался Мороз.

Марешко жестом отказался.

— Всем нам… досталось, — тихо произнёс он.

— Да, я чего зашел-то, ребята, — сделав над собой усилие, Марешко слабо улыбнулся. — Агент мне только что позвонил: в горсаду нацмены-цветочники появились. Тариэла видели.

— Сильна твоя фортуна, парень! — Лисицкий вскочил.

— Если еще зацепим, — Рябоконь, сомневаясь, покрутил тоненькую папочку. — Будем документировать или ну его?..

Метнул папку в сейф.

— Я прихвачу понятых и зайду от набережной! — выбегая, азартно крикнул Лисицкий.

— Может, и мне с вами?.. — засомневался Марешко, но, наткнувшись пасмурный взгляд Рябоконя, передумал. — А впрочем, работы много.

Когда он повернулся, у Мороза подкатило к горлу: над лоснящимся, усыпанном перхотью воротником старого пиджака на дряблой шее задрожали от сотрясения слежанные ошметья седых волос. Мороз уже слышал, что полгода назад у вдовца Марешко от лейкемии умерла единственная дочь.

7.

Рябоконь шел быстро, напором своим раздвигая встречных. Они прошли пивной бар, за которым открылась узорчатая решетка городского сада, — и вдоль нее фанерные, уставленные цветами ряды. Шла оживленная торговля. Но южан за прилавками не было. Правда, чуть в стороне, облокотившись о табачный киоск, углубился в газету «Правда» грузин лет сорока, в кремовом, прекрасного покроя костюме.

К нему-то, не задерживаясь, и направился прямиком Рябоконь.

— Ба, Сергей Васильевич, — с теплым акцентом поприветствовал тот, неспешно складывая газету. — Давно не видал.

— Давно, — Рябоконь, помедлив, пожал протянутую руку, не переставая зыркать по рядам цветочниц. — Давно, Тариэл.

Сердце у Мороза екнуло.

— Опять чего ищете? — посочувствовал Тариэл. — Работка же у вас. Ни сна ни отдыха измученной душе. Так у классика?

— Так, так, — насупился Рябоконь. С классиками он был не в ладах. — В Знаменское чего таскался?

— Какой-такой Знаменское? — удивился Тариэл. Чересчур быстро удивился.

— Со шмотками. Вместе с прошмандовкой этой, ну… — Рябоконь припоминающе пощелкал пальцами.

Тариэл со снисходительной вежливостью ждал.

— Да сам знаешь. Лавейкина, во! Кожей, замшей торговали, — совсем уж безнадежно попытался освежить его память Рябоконь.

— Ко-ожа, за-амша, — мечтательно поцокал языком Тариэл. — Какое торговать, Сергей Васильевич? Подскажи, если узнаешь, где купить могу.

— Не помнишь, стало быть. Бывает. Цветочками без разрешения по-прежнему приторговываешь?

— Сергей Васильевич, дорогой! Да я уж и думать забыл. Злопамятный вы человек.

— Профессия такая, — Рябоконь продолжал вглядываться в торговые ряды. — Так кто на тебя сегодня торгует?

— Обижаешь, дорогой. Честное слово, обидно, — разгорячился Тариэл. Разгорячился, впрочем, в меру. Так, чтоб не рассердить оперативника.

— А ну, цыц! И за мной, — взгляд Рябоконя обострился, он шагнул к цветочному ряду.

Следом под бдительным присмотром Мороза со вздохом двинулся и Тариэл.

Резко отодвинув одну из палаток, Рябоконь оказался внутри рядов. Растолкав перепуганных торговок, пробился к затихшей в углу пьяноватой старухе. Ни слова не говоря и никак не представляясь, выволок из-под прилавка огромную, на молниях спортивную сумку, в которую свободно можно было упаковать и саму старуху, заглянул внутрь. Перевернув, встряхнул. На прилавок высыпалось несколько чахлых гвоздичек.

— А ничего и нетути, — резонно продребезжала торговка. — Да уж и было-то два цветочка. Так ить своим п о том растила.

Она икнула и, отчего-то повеселев, тихо запела. Ни сада, ни огорода старуха отродясь не имела.

Рябоконь швырнул сумку об асфальт и мрачно уставился на поющую. Рубец его на правой щеке заметно побелел.

— Ты что орешь, шкура? — прошипел он. Песнь оборвалась. — Имеешь умысел на нарушение общественного порядка?

— Да ить и не ору я вовсе, а как по правде хочу, — струсившая торговка быстренько вернулась к прозе.

— Кто цветы дал? — не сводил страшного, злого взгляда Рябоконь.

Старушка боязливо «стрельнула» в сторону Тариэла.

— Никто не давал. Свое, — еле слышно, но упрямо повторила она.

Рябоконь прикинул, что можно выжать из той паскудной ситуации, в какой оказался. Повел головой, подавляя загулявший по рядам ропот:

— Что? Игрища веселые с органами затеяли? А ну, вы, оба два, сюда!

Патрульные сержанты, которые при виде обэхээсника попытались незаметно улизнуть, вынуждены были вернуться.

— Куда смотрите, раззявы? Пьяные торгуют. Ее, курву, в вытрезвитель надо, а она в рядах буянит.

— Сергей Васильич, да ить сто грамм всего, — задохнулась торговка.

— И с памятью чего-то на почве хронического алкоголизма. А нам советский торговец трезвым нужен. Лечить будем, — пообещал Рябоконь, подозрительно оглядывая остальных. Остальные, впрочем, давно уж энергично спрыскивали свои букеты и глядели на власть предельно честно и лояльно.

— Тащите ее в отдел и оформляйте протокол по пьянке, — принял решение Рябоконь.

— Чего?! Что ж это, бабы?! — взвизгнула старуха, ухватив за рукав ближайщую к ней полнолицую, с неестественно поблескивающими глазами хохлушку. — И не вступитесь?!

— Да отчепись ты, зараза! — поспешно оторвала ее от себя та, не забывая искательно улыбаться Рябоконю. — Все на халяву хочешь. Вот и наварила!

— Катись, катись, пока остальных не трогают, — поддержали из дальних рядов.

— Ах, во как?! — поразилась старуха. — Так-то вы, козлищи? Да вас самих пошмонать если… Може, рассказать?

Голос ее прервался, маленькое тельце, выдернутое, будто брюква из грядки, крепкой рукой патрульного сержанта, метнулось к асфальту. И оббилось бы об него, если б не было подхвачено его напарником. Стремительно козырнув, милиционеры шустро поволокли старуху-штрейкбрехера в сторону: у патрульного наряда к цветочным рядам был особый, «неуставной» интерес.

— Горячий вы, Сергей Васильевич, — с легким сарказмом упрекнул Тариэл. — А в вашей работе голова должна быть холодная. Так ваш зачинатель товарищ Дзержинский учил.

— Да пошел ты, — огрызнулся оплошавший Рябоконь. Но вдруг взбодрился, будто застоявшийся «на номере» охотник, уже отчаявшийся подстрелить дичь и вдруг увидевший ее перед собой. Изменился в лице и Тариэл.

Прямо на них, помахивая небрежно такой же объемистой спортивной сумкой и приплясывая, двигался молоденький южанин. Был он в хорошем настроении, увлечен какими-то своими, очень приятными мыслями и оттого поджидавших его увидел лишь метров за пятнадцать. В полной растерянности застыл он на месте.

— Иди сюда, поросенок! — подозвал Рябоконь.

Тот потоптался в нерешительности, беспомощно глянул на гневного — роли переменились — Тариэла, что-то прикинул, резко повернулся, готовясь рвануть в сторону, и… остановился. Сзади, в сопровождении двух парней, к нему спешил невесть откуда взявшийся Лисицкий.

— Старина Хассия! — метров с десяти прокричал он, радостно улыбаясь попавшему в ловушку подносчику товара. — Чертовски рад тебя видеть! Что ж ты стоишь? Что ж не торопишься обнять своего старого друга Лисицкого?

Подойдя к тому, кого назвал Хассией, Николай восторженно потряс его за плечи.

— Уж и не чаял встретиться. А сумка у нас какая! Ну, какая. Все хлопочешь. Ни разу чтоб налегке. И что на сей раз?

— Да так, по дому, — Хассия бессмысленно попытался спрятать сумку за спину, но тут подошел Рябоконь и без всяких церемоний ее отобрал.

— Здорово, хрен. Приехал на заработки к дядьке Тариэлу?

— Да ну бросьте вы. Люди или нет? — сбивчиво заговорил Хассия. — Всего и взял-то самолет окупить. Денег надо.

— Смотри-ка, бедный, — изумился Рябоконь, с особым наслаждением погружая руки в сноп гвоздик, которыми огромная сумка была набита доверху. Внутри, не сдержавшись, сжал он со всей силы пальцы, мстительно сминая и корежа подвернувшиеся стебли. — Чего ж нам с Лисицким тогда говорить? Шагом марш в отдел!

— Зачем в отдел? Не надо в отдел, — включился мрачный Тариэл, чутко отреагировав на слова Рябоконя о их с Лисицким бедности. — Ну, что в самом деле? Ничего, в самом деле. Ведь разве теперь восьмидесятый? Для людей делаем. Есть разрешение, нет разрешения! Ну, штраф заплачу. С квитанцией, без квитанции — как скажешь. А?

— Заплатишь, говоришь? — задумался Лисицкий, быстро переглянувшись с Рябоконем.

— Заплачу, без разговора! — захлопотал Тариэл, тянясь к выпуклому карману. — Прямо здесь, как скажешь!

— Да ты никак спятил, — Лисицкий сделал страшное лицо. — Совсем, видать, ополоумел. В отделе разберемся. Пойдем, дорогой. Я ж тебя в наших угрюмых северных краях лет сто не видел.

Обхватив Тариэла за объемистую талию, нежно повлек вперед.

— Чайку выпьем, о политике похрюкаем, — бормотал он, тая от удовольствияи. — Отделяться, может, надумали, — в голосе Рябоконя блеснула надежда.

— Шутит Серега, — успокоил обидчивого южанина Лисицкий. — Куда ж вы без нас? Некому будет продавать, так с голоду опухнете.

Мимоходом потрепал за щеку подвернувшегося Хассию.

— Мальчишку бы отпустили, слушай, — вяло попросил Тариэл. — Чего с него? Студент. Случайно он.

— Случайно? — задумался Лисицкий.

— Кто случайно? Этот хорек?! — приготовился зайтись в праведном гневе Рябоконь.

— Это бывает, — особенным голосом произнес Лисицкий.

— Бывает?!

— Бывает, бывает. Просто — подвернулся человек. Помог по-родственному. Без корыстного умысла.

Под настойчивым взглядом Лисицкого в голове у Рябоконя что-то провернулось.

— Тогда как скажешь! Ладно, хрен с тобой, катись!

Бросив на полдороге опешившего от крутых зигзагов судьбы Хассия, шумная кавалькада направилась к райотделу милиции.

Двинулся следом и подзабытый, впавший в тихое бешенство Мороз.

Все происшедшее было столь откровенно, что он едва сдерживал зубовный скрежет. А когда Тариэл попросил отпустить племянника — это челнока-то! Источника поставки! — и Лисицкий на просьбу эту незамедлительно откликнулся и отпустил — без опроса, без документирования! — надо быть законченным дураком, чтоб не понять причину невиданного этого гуманизма: взяточнику лишние свидетели ни к чему.

Особенно злили его теперь красивые слова об уважении к Тальвинскому, обернувшиеся готовностью быстренько сдать того же Андрея ради возможности взять в лапу. Котовцы хреновы!

Процессия зашла в обэхээсный дворик, где Лисицкий, прихватив нервничающего Тариэла, скрылся в фотолаборатории, а Рябоконь с Морозом в сопровождении двух внештатников-понятых ввалились в дальний кабинет.

Швырнув в угол сумку, Мороз демонстративно отошел к окну.

— Чего невеселый? — подметил Рябоконь. — На тебя работаем!

— Вижу! Аж запарились.

— О, да ты телок!

— Но не лох! И, промежду прочим, не для того в ментовку шел, чтоб старух-цветочниц гонять да «черноту» ощипывать. Иль думаешь не знаю, как положено документировать?

— Ах, знаешь?! И чего ты знаешь?

— Знаю, что попался этот Тариэл на незаконной торговле цветами, а после того как пацана вы за здорово живешь отпустили…

— Да чхать он хотел на эти цветы! — вскипел Рябоконь. — И на нас с тобой с ними вместе! Он тебе, салаге, правильно дал понять, только у тебя уши зашиты: теперь не восьмидесятый и за торговлю травой этой без разрешения никого не посадишь.

Рябоконь в сердцах двинул ногой по сумке.

— Вот и решили, похоже, с паршивой овцы хоть шерсти… да? Огрызнулся Мороз. — Только меня не за этим к вам послали!

— А для чего ты сюда вообще приперся? — Рябоконь, обнаружив на подошве прилипшую грязь, принялся старательно очищать ее о бок изъятой новенькой сумки. — Чтоб цветочников штрафовать или чтоб ключевую информацию надыбать?

— Ключевую! — он воздел длинный узловатый палец. — То есть важнейшую. За которую, случись чего, и башку оторвать могут. И ты, умник, полагаешь, что человек, пользующийся у этих «случись чего» доверием, тебе эту информацию за цветочки выложит? Шоб, не дай Бог, не штрафанули?

Вспомнил о внештатниках.

— Вы еще мне! Что услышите, чтоб ни гу-гу!..Ты вообще кто есть? — вернулся он к Морозу.

— Вообще-то я опер угрозыска.

— Вот и занимался бы, чему учили. С убийцами да ворами попроще — меньше грязи прилипнет.

Подняв ногу, он с удовлетворением оглядел очищенную подошву.

— А насчет крохобора Лисицкого! Так он в отличие от тебя, салабона, работу сейчас делает. Деликатную… А ну все цыц!

Он сделал «стойку». Через стену донесся приглушенный хриплый крик Лисицкого и вслед за тем грохот падающей аппаратуры.

— За мной! — Рябоконь первым бросился к лаборатории.

Когда он, а за ним остальные, подбежали к двери, она распахнулась от сильного удара изнутри. И при свете тусклой лампочки все увидели, что в дальнем углу среди развалившихся коробок лежит придавленный свалившимся фотоувеличителем Тариэл и, подрагивая распустившимися от ужаса разбитыми губами, затравленно смотрит на сбежавшихся людей. Возле пятнистого от химикатов стола, на котором валялось несколько смятых пятидесятирублевок, взъерошенным грачонком нахохлился Лисицкий.

— Мразь! Я ж предупреждал, что пасть порву! — перекошенным ртом прохрипел он, обращаясь почему-то к прибежавшим внештатникам.

— Так, все ясно! — громогласно сориентировался Рябоконь. — Прошу понятых поближе. Перед вами в углу лежит статья сто семьдесят четвертая УК Российской Федерации — попытка дачи взятки должностному лицу.

— Какая ука? Чего говоришь?

— Уголовный кодекс, — безжалостно отрезал Рябоконь. — От трех до восьми лет.

— Зачем пугаешь? Какой ука? — пытаясь подняться, бормотал Тариэл. — Забыл деньги в сигаретах. Петрович говорит: дай сигарету. Даю пачку. Бери, не жалко. Почем помнил, что там мелочь?

— Забыл?! — Лисицкий яростно подался вперед, и Тариэл, совсем было выкарабкавшийся из угла, кулем шлепнулся на насиженное место. — Ты не про деньги забыл, ты про советскую власть забыл. Авторитет органов подорвать пытался. Пресечем коррупцию! Серега, в камере места есть?

— Если и нет, любого выкину, но для этой мрази освобожу, — решительно пообещал, выбегая, Рябоконь.

Тариэл больше не пытался подняться. Всего час назад был он при деньгах, независим, с новой подружкой собирался «сгонять» в Сочи (школьница, правда, но больно бойка). А теперь возникло из ниоткуда и колотило в мозгу липкое, в проржавелых металлических прутьях слово — «камера». В глазах его застыл безнадежный ужас.

Стремительно ворвался Рябоконь.

— Все в порядке, — успокоил он вытаращившегося Тариэла. — С посадочными местами в изоляторе теперь трудно. Но для тебя «выбил». А ну подымайся, скот, не на Ривьере!

Тариэл тяжело поднялся и грузно возвысился над низкорослым Лисицким. Вид его после лежки был более не безукоризнен. Он провел языком по распухшей губе и, ощутив вкус крови, обрел утерянный дар речи.

— Николай Петрович! Сергей Васильевич! Поговорить хочу. Очень!

— Отговорила роща золотая, — Лисицкий пренебрежительно ткнул в лежащие деньги.

— Ну, извини, дорогой. Что хошь сделаю.

— Нет тебе прощения! — неожиданным фальцетом вскрикнул суровый Рябоконь. — Ты на неподкупность друга моего посягнул. Товарища по работе. В клетку гнуса общества!

Внештатники, забалдевшие от предвкушения того, как будут они сегодня рассказывать о происшествии в общаге, подхватили Тариэла под локти. Но тут как-то по особенному задумался Лисицкий.

— А что, Серега? Может, и впрямь поговорим? Попробуем спасти человека для общества. Может, просто оступился.

— Оступился, оступился, — гортанно запричитал Тариэл, крутясь меж оперативниками. — Давай поговорим! Зачем камера? Не убийца какой. Сергей Васильевич, любимый ты мой, ну давай присядем! Очень прошу!

Он осторожно потянул хмурого Рябоконя к свободному стулу, беспрестанно оглаживая за рукав.

— Отходчив ты больно, Николай Петрович, — недовольно пробурчал Рябоконь.

— Да что ты меня, как бабу в постель, тянешь! — раздраженно вырвал он руку. — Ладно уж, послушаем, может, и впрямь раскаялся. Хотя лично я очень сомневаюсь.

— А ты пока, — обратился он к Морозу, — возьми деньги, составь протокол, объяснения от понятых, — тебя ж, наверное, учили… Да, кстати, — он ткнул в утирающего кровь Тариэла. — Упал, потому что поскользнулся. Ну, да сами видели.

— А вам, деды, заранее спасибо, — Лисицкий, жестом предложив Рябоконю располагаться, увлек влюбленно глядящих на него студентов юрфака, а с ними и Мороза в дальнюю комнату. — Закончите и — свободны. Только отберите по букету побольше. Такие орлы, да с такими цветами — сегодня все крошки в общаге ваши будут.

— А может, подождем, Петрович? И с нами? Мы там для тебя свежий экземплярчик припасли.

— Не, не! — сконфузился Лисицкий. — Это по вашей части, по молодой. А наше дело стариковское — работать, работать и работать. Обеспечивать вам светлое будущее.

И без паузы, показывая, что сказанное — не более чем шутка, удрученно вздохнул:

— Хотя изредка и отдыхаем. Так что в другой раз подгребу. Да вот хоть с Виталием. Ну, хоп!

Заговорщицки подмигнув всем разом и оставив за собой шлейф обаяния, маленький опер захлопнул дверь лаборатории жестом капитана подводной лодки, задраивающего люк перед нелегким погружением.

Виталий же, спохватившись, глянул на часы и предвкушающе улыбнулся — он уже придумал спич, который произнесет по поводу утверждения Тальвинского начальником райотдела.

8.

Хмурый Андрей Тальвинский вышел из здания УВД и остановился на крыльце, колеблясь, возвращаться ли в райотдел. Или — гори оно огнем — перейти площадь и накатить демонстративно сто пядьдесят в популярной среди ментов рюмочной — прямо под окулярами управленческих окон. За очередное несостоявшееся назначение!

От пережитого на аттестационной комиссии унижения и, главное, от краха надежд, которыми жил последний месяц, его то и дело потряхивало. А может, и вовсе пора написать рапорт на увольнение, да и закончить с этой незадавшейся милицеской эпопеей?

— Погодите! Вы Тальвинский? — остановил его выскочивший следом незнакомый капитан с повязкой дежурного по УВД. — Хорошо, что догнал! Начальник следственного управления Сутырин передал, чтоб вы срочно к нему поднялись.

— Какая уж теперь срочность? — буркнул, неохотно возвращаясь, Андрей. По правде, после случившегося никого из прежних своих руководителей видеть ему сейчас не хотелось.

— Разрешите?

Не услышав ответа, Тальвинский прошел по ковру и остановился посреди объемистого, обшитого мореной доской куба.

Сидевший за столом человек в штатском читал лежащий перед ним текст, увлеченно прочищая ухо остро отточенным карандашом.

— Ну, так в чем дело? — в голосе хозяина кабинета звучало легкое раздражение отрываемого от дела человека .

— Товарищ полковник, майор милиции Тальвинский прибыл по вашему приказанию.

— Прибыл — припрыгал, — забормотал, чиркая по полям, сидящий. — По моему, как я слышу, при — ка — занию.

Он с разлету поставил подпись и оторвался от бумаги.

— Ба, Тальвинский. А чего выстаиваешь? Не в очереди. Проходи, садись. Не чужой пока.

Его округлое, с широкими порами и оттого как бы промасленное лицо излучало доброжелательное любопытство.

— Как дела?

Андрей хмыкнул: за двадцать минут перед тем они виделись на аттестационной комиссии.

— Не жалеешь, что ушел тогда от меня?.. А, ну да, — Сутырин словно припомнил. — Сам, брат, виноват. Так говорю или нет?

Начальник следственного управления области испытующе осмотрел угрюмого подчиненного. Что-то прикинул.

— Вижу, ничего ты так и не понял. Я думал, тебя хоть район пообтешет, приблизит, к слову сказать, к реалиям наших будней. Последняя фраза явно поразила его самого, потому что, подхватив карандаш, он принялся вписывать что-то в текст.

— К докладу готовлюсь. Такое, брат, занудство. А куда денешься? Первые люди будут. Надо, знаешь, показаться… Что ты на мне все разглядываешь? Блох, что ли, ищешь?

— Перхоть, — предплечья полковника Сутырина были густо обсыпаны жирным белым конфетти.

— Нахал ты, братец, — Сутырин легонько побил себя по плечам. — И появилась-то недавно. Пробую вот себарином.

— Говорят, банфи помогает. Венгерское.

— Поищу… Стало быть, все обиду вынашиваешь? А напрасно, между прочим. По справедливости получил. Самостиец! Повторись — и еще бы добавил!

— Не сомневаюсь. Товарищ полковник, у меня там срочная работа по уголовному делу.

— Подождет твоя работа, — Сутырин жестом приказал оставаться на месте. — А ведь не любишь ты начальство, Тальвинский.

— Товарищ полковник, сроки поджимают.

— Отставить! — Сутырин с неожиданной резкостью отпихнул из-под себя кресло. — Нельзя было то дело по горпромторгу в суд посылать. Политически нельзя. Нецелесообразно.

— В уголовно-процессуальном кодексе такого термина нет.

— Там много чего нет. Да, наконец, я тебя попросил. Твой начальник. Да что я? Генерал попросить не погнушался. И чем ты ответил?

— Черной неблагодарностью.

— Э-э! А знаешь, кто ты есть? — Сутырин будто только что сделал важное и чрезвычайно приятное для собеседника открытие и теперь приглашал оценить его прелесть . — Ты, брат, альфонс!

— Это в порядке служебной аттестации или могу ответить?

— Ну, точно! — Сутырин даже головой покачал: и как это такая очевидная мысль раньше не приходила? — И ведь что обидно? Сам же таким и взрастил. Ты сколько лет в управе просидел?

— Восемь.

— Во! И все подо мной. Я ж, как квочка, охранял вашу гребаную процессуальную независимость. Думаешь, на меня никогда не давили? Ого-го! — он постучал кулаками по столу. Вообще руки, да и все тело этого увесистого, с животиком человека непрерывно совершали такие быстрые финты, что только по ним и можно было угадать в нем бывшего дриблера баскетбольной сборной города. — Это для вас я фигура. А там!.. Об какие только ковры меня мордой не возили! А до вас разве докатывалось? Вот скажи, был случай, чтоб я кому-то диктовал?

— Не было.

Все, что говорил Сутырин, было правдой. Он мог бы сказать и куда больше. Например, когда против одного из следователей прокуратура возбудила уголовное дело о взяточничестве, Сутырин, несмотря на начичие косвенных доказательств, единственный из руководства не поверил и не отступился. Напротив, рискуя окончательно поломать и без того натянутые отношения с облпрокурором, бросился в Москву по старым связям и добился-таки своего: дело приняла к производству прокуратура республики, и через три недели все обвинения порушились, как костяшки домино. Кажется, после этого случая получил Сутырин лестную кличку «батяня».

— А было, чтоб?..

— Не было, — Андрей не сдержал улыбку.

— Вот ты и получаешься гад после этого, — Сутырин уличающе, словно доказал трудную теорему, с чувством прихлопнул плексиглаз, отчего карандашница в левом углу подпрыгнула, и он, даже не скосившись, привычно поймал ее в воздухе. — И чего своим упрямством добился? Дело и без тебя закончили, как надо. А где ты сам теперь? Что-то мне тебя не разглядеть. Ау, бывший важняк Тальвинский, где вы? — он заглянул под стол. Злорадно рассмеялся. — То-то. И генерал твою фамилию на дух не переносит. И аттестацию какой раз прокатывают. А сделал бы как просили: и сам был бы на месте, и для дела польза. А говоришь, нет целесообразности… Да успеешь!

Через его голову Тальвинский поглядывал на циферблат настенных часов с кукушкой — эксравагантная прихоть хозяина кабинета.

— Догадываешься, почему в аттестации отказали? — Что ж тут хитрого? Холуи — народ чуткий. Помнят, что из управы в свое время меня меня по личному указанию генерала выкинули. Это у меня, как вы знаете, не в первый раз. Так что начинаю даже получать мазохистское удовольствие.

Демонстративная разухабистость его Сутырину не понравилась.

— Ты, Андрей, по уровню управленческому давно свою должность перерос. А вот что касается человеческих, так сказать, хитросплетений, тут работать над собой и работать. После твоего ухода мне удалось убедить членов ком иссии, чтоб вопрос повторно вынести. И полагаю, назначение твоё через неделю состояться все-таки может. Если созрел.

— Перезрел. Как раз прикидываю: может, пошло оно всё, а, Игорь Викторович? Ну, что, в самом деле, будто напрашиваюсь. Следователь я не из последних. Да и на гражданке, если что, не пропаду, — в адвокатуру и сейчас зовут. Хоть деньги в кармане появятся.

— Можно и так, если кишка тонка. Мы вообще-то на эту должность Аркашку протаскивали. Да он в твою пользу отказался. В Андрее, говорит, стержень есть. Или ошибся Чекин?

От неожиданности Тальвинский смутился.

— Только вот дни эти, оставшиеся до повторной аттестации, надо бы, как говорится, без сучка и задоринки. Там у тебя, кстати, Лавейкина застряла.

Тальвинский, не скрываясь, неприязненно скривился.

— Во-во! Потому и кончай её поживей.

— Думаете, из-за этого прокатили?!

— Пока нет. Вообще-то думать ты, Андрей, должен. Постоянно думать и — соотносить. Тогда, может, что и позначительней угадаешь. Ты теперь — без двух минут номенклатура. А это, знаешь, особый стандарт. Дружки-то, поди, в отделе наизготовку стоят. И стаканы сполоснули.

— Наверняка.

— Вот это и есть самое трудное. Работать с теми, с кем ещё вчера вровень был.

— От выпивок можно отказаться.

— Отказаться — полдела. Тут и впрямь недолго недругов из прежних друзей нажить. Наука — так себя поставить, чтоб не предлагали, — Сутырин почесал мочку уха. — Говорите уж все сразу, — заметил его колебание Тальвинский.

— Ладно, хоть и неприятно, но скажу главное. Для руководителя умение разобраться с собственными бабами — это тоже, знаешь, показатель компетенции.

— Так вы что ж, полагаете?…

— Тут и полагать нечего. В кадры поступил сигнал о твоей связи с судмедэкспертом Катковой.

— Кроме меня, никого это не касается!

— А ты не горячись. Подружек, их у кого нет? — Сутырин нетерпеливо скосился на часы, и блестящие его глазки-бусинки на мгновение зажглись предвкушающим, похотливым огнем. — Только вот все должно быть тип-топ. Без лишних всплесков. С сигналом этим я договорился, чтоб пока попридержали. Но вопрос стоит так: либо отказываешься от Катковой, либо… даже я тебе помочь не смогу. А сказал, потому что мне тоже в районах свои люди нужны и лучше тебя кандидатуры не вижу. Так что, если ты меня правильно понял, повторная аттестация станет твоим, будем говорить, бенефисом.

Полковник Сутырин числил себя в завзятых театралах.

То, что слух о его любовной связи с Валюхой, «запустил» по управе длинноязыкий Ханя, Андрей почти не сомневался. А потому, едва добравшись до райотдела, яростный, кинулся к нему. Распахнул дверь. И — обомлел.

В затенённом углу, с занесенным ножом над кем-то невидимым застыл Ханя. Андрей рванулся вперед. Но, сделав шаг, разглядел общую картину. Хмыкнул, успокоенный. На столе, на промасленных клочках газеты, возлежали исходящие соком три бревна палтуса, — подношение от обвиняемого, в отношении которого Ханя накануне прекратил дорожное дело. Надо сказать, что милицейские следователи, при всей внешней грубоватости, были тонкими лингвистами. Неприличным, например, считалось слово «взятка». Его произносили сквозь зубы и только, если кто-то попадался на получении денег. Материальные же подношения, будь то тот же балык или какая-никакая мануфактура, общественным мнением не порицались и, напротив, именовались деликатно и возвышенно — «отблагодарение». При звуке шагов Ханя взметнул голову и, прежде чем Андрей успел хоть что-то сказать, воткнул нож в рыбий бок, и бросился к нему.

— Андрюха, что?!

Такое проступило в нем неподдельное участие, что обида схлынула с Андрея. — В целом нормально, — буркнул он.

Не дав договорить, Ханя обхватил друга, принялся вертеть, стучать радостно по плечам. Потом вытащил в коридор и поволок в сторону чекинского кабинета. Откликаясь на пронзительный Ханин голос, выскочил Чугунов и, побросав на столе дела, увязался за ними. Кабинеты распахивались один за другим. Так что к Чекину ввалилась буйная ватага, нависшая над печатающим шефом.

— Новое начальство п-привели, — доложился Чугунов.

Чекин продолжать невозмутимо печатать. Потом высоко поднял левую руку и резко бросил её на клавишу.

— Точка. Чего столпились?

— Так отметить бы. Валюха Каткова звонила, — искательно напомнил Чугунов. — П-приглашают.

— Ну, Александрыч? Вино, бабы, — искуситель Ханя нагнулся к шефу. — Нонка пренепременно будет.

О слабости Чекина знало всё отделение.

Освободив каретку, Чекин вложил новую закладку.

— Александрыч, такой день! — всё ещё надеялся Вадим.

— День точно особый, — согласился Чекин. — Конец месяца. Так что все по боевым расчетам! Тальвинский, задержись.

Дождался, когда разочарованные следователи вытеснятся в коридор. Коротко бросил:

— Знаю.

— Сутырин напрямую сказал, что из-за Валюхи, — пожаловался Андрей. — Дал понять, чтоб выбирал.

— И что выбрал?

— Не во мне дело. Думаю, сколько можно ей жизнь портить… Что-то сказать хочешь? — подметил он. — Скажу одно: такие, как Валентина, один раз в жизни выпадают. Да и то не каждому, — Чекин сдержал вздох. Сам он время, проведенное с женой, зачитывал себе один к трем. — И если и впрямь так, что под горло подкатило, — женись. Ни одна карьера не стоит настоящей женщины. А твоя нынешняя семейная жизнь все равно что есть, что нет.

— Да ты!.. — Андрей поперхнулся. — Это ж сына бросить? Чтоб Котька без отца рос?! — Тебе жить, — Чекин, потеряв к разговору интерес, провернул каретку. Разговаривая, Андрей механически перебирал сложенные на углу тоненькие папочки с выведенными на обложках номерами и фамилиями, — свежие уголовные дела. Одна из них привлекла его внимание.

— Дело по обвинению гражданки Садовой, — произнес он озадаченно. — Вот это номер так номер.

— Знаком?

— Более чем. Никогда б не подумал бы: эдакая гордячка и — чтоб такое.

Отбросил уголовное дело в общую пачку, озадаченно глянул на часы:

— Что-то от Мороза нет информации.

9.

Прошло полчаса, час. Давно покинули здание ОБХСС расшалившиеся студенты, а из тесной фотолаборатории по-прежнему не доносилось ни звука. Будто там и вовсе никого не было. Только еще через полчаса раздался скрип внутреннего засова, и все трое, усталые, распаренные, выбрались наружу. Особенно скверно выглядел полнотелый Тариэл: пот сквозь промокший носовой платок струйками стекал прямо под распахнутый ворот влажной рубахи, кустарники волос на хрипящей груди вздымались и опускались.

— Сергей Васильевич! Николай Петрович! — умоляюще прошептал он. — Но я прошу…

— Будешь хорошим мальчиком, все будет тип-топ, — безразлично пообещал Лисицкий, обмахивавшийся двумя мелко исписанными листами бумаги. Он открыл сейф и под безысходным взглядом южанина небрежно забросил их в металлическое нутро.

Мороз без труда сообразил, что это было, — подписка о согласии на негласное сотрудничество. Тариэл, в свою очередь, понял, что человек, не принимавший участия в сделке, обо всё догадался. И такой всеобъемлющий, неконтролируемый страх утвердился в лице его и в съежившейся обреченно фигуре, что даже Рябоконь счел необходимым успокоить:

— Не дергайся, здесь чужих нет. Сказано — как заперто. Но и ты гляди, курва. Попробуешь натянуть — двурушничества не прощу.

Не постращать для острастки Рябоконь не мог.

Униженно покивав, согбенный человек с гордым именем Тариэл, пятясь, вытеснился на улицу.

— Как там Тальвинскому звонить? — полюбопытствовал Лисицкий. Не дожидаясь ответа, набрал номер.

— Это знаменитый следопут Тальвинский? — уточнил он громогласно. — Твой «земеля» Лисицкий беспокоит. Попахали мы тут на тебя с Рябоконем, как два подержанных бобика… Да. Нашли и даже «развалили». Но — не знаю, обрадую ли? Нацменов этих «крышуют». Появился такой кооперативчик с развеселым названием — «Пан спортсмен». В основном из бывших боксеров. Вот по их поручению Тариэл и торговал. Они ему и товар передавали. А вот от кого они сами берут, это он не в курсе. Не тот уровень. Фамилию Котовцева вовсе не слышал. Единственная слабенькая зацепка — по обрывкам разговоров он понял, что с этим как-то завязана старший товаровед Горпромторга Марина Садовая. Слышал про такую?

— Вот уж подлинно — тесна земля, — прогремел ликующий голос Тальвинского.

— Ещё бы тебе не помнить. Когда-то в нашем дворе жила. Слюной на тебя исходила. Но особенно губы не раскатывай. По мнению моего доверенного человечка в горпромторге, Слободян ее использует вслепую. Знает, что не болтлива. И еще, когда будешь ее допрашивать, поимей в виду: на Тариэла не ссылаться. Дорог мне отныне нежный, трогательный этот южный человек. Ну, ты понял… Словом, мы свое дело сделали. Если ещё что понадобится, пишите письма в голубых конвертах! Не прими как намек… Мороз? Здесь… Даю.

Он протянул трубку Морозу.

— Слушаю, Андрей Иванович! — Мороз подтянулся.

— Виталик! Завтра с утра двигай в Горпромторг и — живую ли мертвую — волоки ко мне эту Садовую.

— Понял! — возбужденный голос Тальвинского предвещал удачу.

— Хотя лучше живую. Только поимей в виду: баба с большим гонором. Меня на дух не переносит. Так что, если будет упираться, хватай через плечо и — волоки. Довольно хохотнув, Тальвинский отключился.

10.

Рабочий день закончился.

Распрощавшись с ОБЭХЭЭСниками, Мороз направился в гости к сестренке, с которой после возвращения еще не виделся. От матери узнал, что, не ужившись с отчимом, сестра, натура, как и сам Виталик, независимая, ушла из дома и теперь живет в общежитии квартирного типа — от химического комбината, где после окончания политехнического института работает сменным инженером.

С трудом разыскав общежитие, запрятанное в глубине рабочих пятиэтажек, Мороз нажал на дверной звонок. Ещё и ещё. Впрочем, последние две минуты — больше из упрямства. Если бы сестра была дома, то, конечно бы, давно открыла. Поколебался, стоит ли оставить записку, и даже в поисках карандаша начал присматриваться к соседним дверям. Но тут неожиданно щелкнул замок, и сквозь щель высунулось женское лицо, на котором недовольство сменилось сконфуженной радостью.

— Виташка! Роднуля! — сестренка бросилась на него прямо в накинутом наспех халате.

— Здравствуй, Аленка! Зайти-то можно?

— Да. Конечно, да! — спохватившись, она запахнулась — халат оказался наброшен на голое тело. Сестренка была младше на два года и всегда находилась под его покровительством. В младших классах — оберегал, в старших — гонял ухажеров. Поняв причину ее смущения, нахмурился и — будто и не было этих лет, — грозно шагнул внутрь.

— Я уже большая, — беспомощно напомнила ему Алена.

— А вот и поглядим! — Мороз прошел на середину комнаты. Увидел заставленный стол, расстеленный диванчик. Сурово огляделся. — Ну что, Геракл сушеный? Так и будем прятаться? Сам объявишься или помочь?

— Что ж ты буянишь-то, гражданин начальник? — дверь в ванной раскрылась. Перед Виталием в майке и джинсах предстал не кто иной, как Валька Добряков.

С удовольствием оглядел побагровевшего Мороза, мимолетом заглянул в зеркало и, как бы увидев обоих со стороны, расхохотался:

— Будет тебе бычиться! Мы с Ленкой неделю как расписались. Теперь-то здор о во, что ли? Или — все-таки покружимся по старой памяти, а, милицейская «шестерка»?

— Больше не «шестерка», — У Мороза отлегло от сердца. — Здорово, Добрынюшка!

Друзья обнялись. … Через час Аленка убежала на смену. А они все сидели и сидели за столом. И пьяноватому Витальке было чудесно рядом с другом, а теперь и ближайшим родственником. Как все-таки удачно сложилось.

— Как тебя в ментуру-то угораздило? — поинтересовался Добрыня. — Сажали-сажали. А вместо этого — в литеры произвели. — Считай, повезло.

— Вот они, взбрыки фортуны, — Добрыня недобро усмехнулся. — А меня через месяц после того, как тебя в армию огребли, посадили. За грабеж. Кстати, Тальвинский твой разлюбезный. — Мне писали. Но я не поверил. Какой из тебя грабитель!

— И правильно делал, что не верил. Не было никакого грабежа. Обычная ресторанная драка, к тому же и случилась она за полгода до того. Да ты сам ее должен помнить.

— Я?!

— Конечно. Ты ж ее и «завязал» по обыкновению. Девка тебе, видите ли, в банкетном зале приглянулась. А и х там полная свадьба гуляла. Любой нормальный человек прикинул бы силы, прежде чем кидаться. Но вы ж, ваше благородие, в математике никогда сильны не были.

— Ну, наверное, приглянулась. Мало ли драчек этих было? — Мороз озадаченно потер подбородок. — Только — если вдвоем, так почему тебя одного? А я ни сном ни духом?!

— А чего ты? Из потерпевших тебя в лицо никто не знал. Так что по делу прошел как неустановленный соучастник.

— Не въезжаю. Т ы что, меня покрыл и все на себя взял?! — Мороз помотал головой, как делал при пропущенных мощных ударах.

— Можно и так сказать, — согласился Добрыня. — М-да. Судьба! Я ведь тогда в самой форме был. Режимил. ЦС «Буревестник» выиграл. В сборную Союза на Европу котировался. А вместо этого с песнями на зону. И вот встречаемся — оказываемся по разные стороны баррикад. А не прикрыл бы я тебя тогда, глядишь, и с одной стороны были бы. Ты-то со своими закидонами куда ближе моего к тюрьме стоял.

— Но — почему грабеж?! — вскинулся Виталий. — Чтоб Андрей «навесил» явную лажу!

— Андрей! Андрей! Нашел себе свет в окошке. Мент он — и все дела. Да и не он там приводным ремнем был. Просто — звезды для меня неудачно сошлись, — Добрыня осушил бокал водки. Прищурившись, вгляделся в дружка. И желание выплеснуться взяло вверх над обычной рассудительностью. — Ладно, скажу. Полкана милицейского как раз «завалили». Громкое было дельце. Не верили менты, что в случайной драке погиб. Всё искали. Исполнителей, подельников, заказчиков. И еще документы кой-какие, — он подмигнул многозначительно. — Ну, и стуканули им, что я вроде как причастен.

— А ты… причастен? — голос Мороза дрогнул.

— Ни боже мой! — Добрыня слегка протрезвел. — Так, зацепил случайно чуток информации. Вот и поставили перед фактом: или — солью, или — накрутят и посадят. И — сдержали-таки слово. Один из потерпевших «котлы» в драке потерял. Ну, и три года — денек к деньку — за липовый грабеж отмотал.

— Так что ж не сдал информацию?! Ведь не шуточки — человека убили.

— Эва как в тебе мент взыгрывает! Вот и видно, что мы из разных амбразур глядим. Да нет, браток. Не человека — мента завалили. Кроме того, есть немалые люди, что добра не забывают. Ну, а забудут — можно напомнить!.. Какие еще вопросительные вопросы имеете, гражданин литер?

Он вскинул глаза на Мороза. Взгляд Добрыни был всё так же тверд. Но если прежде в нем угадывалась насмешливая снисходительность сильного человека, то теперь на Виталия глядел матерый, которого загоняли, да не загнали, а лишь внушили неистребимую ненависть к загонщикам.

И Мороз, как прежде на ринге, принял вызов. Молча, упершись локтями о стол, не отводили они друг от друга взгляд. Но раньше это было соревнование в удали. Теперь же Мороз почувствовал, как с каждой секундой злой этой дуэли все дальше и дальше разлетаются их души. Добрыня стал ему родственником, но перестал быть другом.

— Ладно. То в прошлом, — спохватился Мороз. — Чем сейчас жив?

— Осваиваюсь. Улаживаю всякие разборки. Кооперативы «крышую», какие попросят. А то больно много беспредельщиков развелось. Да и боксеры наши ко мне жмутся. Тоже стараюсь без куска хлеба не оставить. В нынешней жизни, чтоб подняться, друг дружку поддерживать нужно. Так я про это думаю. Да вот хоть тех же Будяков помнишь? Под крыло взял. Чего без дела болтаться? А через них и Затверечье под приглядом. Собственный бизнес отстраиваю. С серьезными структурами на поставки «завязался». С властями контакты налаживаю. С теми же ментами ныне куда легче договариваться стало. Может, примкнешь, родич? Чем чужим платить, приятней со своим делиться…Э, ты чего сник? Перепил? — подметил Добрыня.

— Похоже на то. Зашумело чуток с непривычки. — Мороз поднялся. — Завтра с утра на службу. Я ведь теперь государев человек. — Ну, ну. Тогда бывай, служивый! А то подумай. Может, не понял до конца, о чем говорю?

Мороз попрощался — с тяжёлым чувством. Он всё понял: Валька Добряков, недавний друг и муж его любимой сестры, стал криминальным «авторитетом».

11.

Начало смеркаться. Дважды звонила Валентина. Во второй раз с плохо сдерживаемым недовольством. Андрей обещал ускорить. Но — к Чекину не шел.

Время от времени из своего логова выходил сам Чекин. Приглядываясь, проходил дозором по кабинетам. Иногда приглашал то одного, то другого следователя к себе. Запирал дверь, наливал из початой бутылки четверть стакана, протягивал карамельку, дожидался, пока бурлящий поток исчезнет в истомившейся глотке:

— Проявился? Ступай. Часа на полтора тебя еще хватит.

Таков был Чекинский стиль работы, когда в последнюю декаду месяца сутками корпели следователи, не разгибаясь, над уголовными делами: направляли в суд, прекращали, приостанавливали, — чтоб сбросить с остатка всё, что возможно. Потом Чекин закупал литр водки и уезжал с отчетом к прокурору. А возвратившись, принимался игриво улыбаться. И это было сигналом: в первые дни следующего месяца в отделе можно было найти разве что дежурного следователя, да и тот то и дело таинственно исчезал. И появлялся вновь несколько растерзанным и не всегда адекватным.

Порочный, надо признать, был этот стиль. Выматывавший, развращавший, но и сделавший каждого из них добротным трудягой.

В девять тридцать Чекин объявил отбой.

— Кто не закончил, завтра крайний срок.

Обрадованный Ханя захлопотал над телефоном.

— Нонна Геннадьевна, Вадим Викторович на проволоке, — промурлыкал он. — Мою машину к подъезду.

Выслушал что-то горячее, хмыкнул:

— Ах ты, козлик. Ну, попасись еще чуть-чуть. Папа приедет, погоняет.

Повесил трубку.

— Шлюшка. Звездит, будто все выпили. Благородные сэры, карета будет подана.

По отходящему ко сну городу с жуткой, пугающей редких прохожих сиреной пролетел «Рафик» скорой помощи. На территории больничного городка он покружил по аллеям и остановился у заброшенного, стиснутого кустами одноэтажного здания, на котором фары высветили угрюмую табличку «Городской морг».

Поносно-жёлтого цвета дверь распахнулась. — Слава тебе Господи, добрались-таки. А мы уж хотели за другой партией мужиков посылать, — Нонна была пьяна. И, как всегда, пьяная, бесстыдна. — Ба, и Аркашенька здесь. Что ж давно не захаживал? Я ведь всегда. Ну, ты понял?

— Понял, — невозмутимо подтвердил Чекин и прошел мимо нее в приемную, даже не обернувшись на возню, поднявшуся за его спиной: Ханя шел на Нонну приступом.

В кабинете экспертов за уставленным закусками столом сидела в обнимку с гитарой молодая раскрасневшаяся женщина с красивым русским лицом — судмедэксперт Валентина Каткова. К столу подкатили каталку для перевозки трупов. Накрытая свежей простыней, она служила сервировочным столиком.

— П-пусто, — Чугунов рысьим взором прошелся по столам. — Совсем ничего не осталось.

— Чтоб меня без спиртного встретили! — Ханя сноровисто залез в шкаф с хирургическим инструментом и выудил оттуда не много-не мало — три бутылки спирта.

— Вот стервец! Ты б так кражи раскрывал, — Нонна от души хлопнула Ханю по заду. — Ладно, следопуты! Давайте за стол и — надо эту бодягу кончать к чертовой матери!

— Кончать, чтобы начать к-кончать! — скаламбурил Чугунов и, единственный, смутился.

Через час стол «развалился».

Ханя потащил в санузел затеявшую блевать Нонну. Быстро опьяневший Чекин невнимательно улыбался вяловатым Чугуновским анекдотам. Андрей, сидевший на диване с Валентиной, коснулся губами ее локона. Она рассеянно улыбнулась. — Господи! Как хорошо. Так бы сидела и — ничего не надо.

Будто что-то расслышав в нем, встрепенулась:

— Не думай. Все будет хорошо. Вот увидишь — тебя назначат.

Андрей заметил глумливую ухмылку Чугунова, поднялся. — Покурить хочу на воздухе.

На крыльце он перегнулся через перила, потряхивая шумящей от выпитого головой. Услышал легкие шаги. Повернувшись, поймал разгоряченную выпитым Валюху.

— Простил? — заглядывая в глаза, с показным смирением прошептала она.

— За что?!

— За него.

— Полно. Это я перед тобой кругом виноват, — Андрей осторожно провел пальцем по тронутому оспинками лицу, обводя следы побоев.

— Господи! — Валентина жадно вдохнула острый запах увядающей зелени. — Как же на самом деле немного надо, чтоб быть счастливой! Знаешь, что я подметила? Люди не умеют быть счастливыми. Они никогда не счастливы в настоящем времени. Всегда — в прошлом. Вот живет, суетится, бьется с кем-то или за что-то. Жалеет нескладную свою судьбу. А потом, когда пройдут годы, вспомнит и скажет: “Счастливое было время”. Не знаю, может, в этом заложен стимул для совершенства. Но оттого люди обедняют и укорачивают свою жизнь. Это я тебе как патологоанатом заявляю. А надо как у нас с тобой. Вот я каждое утро просыпаюсь. Какие-то болячки, проблемы впереди, муж в нижнем белье дефилирует, мальчишки опять передрались. И вдруг говорю себе: “ У меня есть мой Андрюшка”. И — совсем другой день! Цвета другие. Понимаешь, как много ты для меня? А ты все ревнуешь, боишься чего-то.

На крыльцо рывком выбросился Ханя. Увидев Андрея, метнулся к нему и, ни секунды не медля, сообщил:

— А я щас Нонку прямо на “очке” дернул! Класс!

— Постыдился бы, Ханя, — равнодушно произнесла Валентина.

Вадик только теперь разглядел ее в полутьме, но на упрек обиделся:

— А чего мне стыдиться? Вот если б не смог, другое дело. А так я в норме. Это еще что? У меня тут такой прибабах заготовлен! Обхохочетесь.

Но Андрей, которому сейчас было совсем не до Ханиных комплексов, молча оттолкнул его от себя.

— Понял. Ребята, понял. А где, кстати, Чекин? — Ханя приложил руку к губам и нетвердо пошел назад по коридору морга, выкрикивая:

— Чекин! Лысый Чекин! Аулечки!

— Не за себя боюсь, — Андрей притянул Валентину и приподнял пальцами подбородок. — Послушай, что скажу, Валюха. И попытайся понять.

— Какое жуткое начало.

Он почувствовал судорожное ее движение и заговорил быстро, стараясь выглядеть страстным и, по мере того как говорил, страстью наполняясь:

— Мы с тобой сегодня как дети, заигравшиеся допоздна в песочнице. И расставаться не хочется. Но когда-то, да надо. А нас с тобой не мамы ждут. Мы сами… И это — иная категория ответственности. Я ведь знаю, как дорожишь ты своим домом. Сыновьями своими. А я — столько зла тебе причинил. И — не могу, не имею права дальше ломать твою жизнь.

Он прервался, теряясь от непонятной ее усмешки.

— Опомнился! Глупый ты все-таки, Андрюшка. Ты уж два года как сломал и — не заметил. Как раз хотела сказать — я ухожу от мужа.

— Уходишь?! — Андрей растерялся. — А дети? Сама рассказывала — отец-то он прекрасный.

— Я не стану мешать им видеться. Потом, когда он смирится, может, будет приходить к нам.

— К нам?! Ты сказала, к нам?

— Да. Как мы мечтали.

— И — твой муж, он что? Знает?

— Скажу сегодня.

Даже в полутьме ощущалась счастливая улыбка решившейся женщины.

Валентина в свою очередь ощутила наконец в нем неясное беспокойство и встревожилась:

— Что-то не так, Андрюшенька? Ведь ты сам столько уговаривал.

— Уговаривал, — тяжело — и чтоб видела, что тяжело, — подтвердил он. — Я б и сейчас. Не уговаривал. Умолял бы! На руки взял бы и…

Он задохнулся от чувства.

— Но тогда…Я чего-то не понимаю. Это из-за твоего назначения?

— Ну вот, и ты туда же! — раздраженный, он отстранился.

— Но — что тогда?

— Знаешь, я вчера вечером пришел домой. Котька не спит. Раскрылся. Мокрый, растрепанный. Я его к себе прижал и… так он обхватил. За сердце! Поймешь ли?

— Понятно, — из ниоткуда подтвердил Валин голос.

— Ну, как он без меня? Знаешь же сама, что из него супружница моя вырастит.

— Стало быть, все по-прежнему! — Валентина сдержала тяжкий вздох. Всполошилась. — По-прежнему, да? Что молчишь, Андрюша?

— Валечка!

— Не смей! — пальцами она сдавила его губы. — Не говори ничего. Не спеши. Я сама. Мы просто переждем. Пусть сперва тебя назначат.

— Да что ты в самом деле с ерундой этой?!

— И пусть. Это нужно, Андрюша. Просто сам пока не понимаешь, но тебе без этого нельзя. Без этого — застой. И — не спорь! А я подожду.

Она вслушалась в его отчужденное молчание.

— Ну, хочешь, мы долго-долго встречаться не будем? Аж, — задохнулась, — целый месяц! А потом, если ты скажешь, что — совсем, тогда и — совсем. Хорошо, да?! Так да?

— Да, — выдохнул Андрей, понимая, что порвать с ней здесь же, раз и навсегда, не хватит в нем ни жестокости, ни решимости.

— Подождем, — пробормотала она.

В милом, с оспинками лице ее, всего за пять минут до того переполненном счастьем, проступила такая безысходность, что Андрея заколотило. Да стоит ли что-то в этой жизни таких жертв? Ведь никто и никогда не будет любить его так. И ничего потом не вернешь! Все решается в мгновение: обхватить ее, вжать в себя и — больше не выпускать.

Он заколебался.

Истошный, откуда-то из самых глубин морга вопль разорвал минорную тишину.

— Ты уверена, что сегодня всех покойников вскрыли? — Андрей первым устремился внутрь.

Возле дивана стоял всклокоченный Чугунов и с раскрывшимся непроизвольно ртом смотрел на дверь “мертвецкой”, откуда выскочила растерзанная, непрерывно кричащая Нонна. Следом появился обескураженный Ханя.

— Что, Нонночка, что?! — Валентина подскочила со стаканом воды и чуть не силой втиснула его в зубы подруги.

Та сделала судорожный глоток, взгляд приобрел что-то похожее на осмысленность.

— Паскуда! — выдохнула она. — Да он же, извращенец, меня прямо на трупе пытался! Пристроил к каталке, а потом распахнул, а там…голова к голове! — Нонуль, но ты сама хотела чего-нибудь остренького, — расстроенное Ханино лицо было полно тайного восторга.

— Да любви я хотела! Любви! — снова закричала она.

И тогда в наступившей тишине раздался смешок. Вслед — еще. И еще. Безнадежно, казалось, уснувший Чекин сидел на диване и, не в силах остановиться, заливался прерывистым, как икота, пугающим тонким смехом. По пьяному его лицу непрерывно текли слезы.

— Я ведь с тобой всегда хотела, Аркашенька! — откликнулась Нонна. — Не с коблом этим! С тобой!

— Да, это клиника, — определилась Каткова. — Такого сабантуя в моей жизни еще не было.

Скосилась печально на бледного Тальвинского:

— И, похоже, уже не будет.

Андрей шел по ночному городу, с остервенением втаптывая ботинками антрацитовые лужицы на асфальте. Давно не чувствовал он себя столь погано, потому что давно не было в его жизни любви, подобной той, что одарила его Валюха. Порой, вспоминая произошедший разрыв, он скрежетал зубами и принимался озираться, будто в поисках такси. Но даже в эти секунды понимал, что не поедет он, как мечталось, к Валюхе, не вытащит ее от растерянного мужа и не увезет в темноту. Потому что сколь угодно можно гнуть ветку, испытывая на прочность. Но, сломав, не восстановишь. Можно, конечно, попытаться перевязать, вылечить. Но — никогда больше это не будет ТА ветка. И никогда не будет к нему прежней Валюха. Помани — и она вернется. Но — уже другая, надломленная. А другая Валюха — это другая история. И — ничего тут не вернешь. Ни-че-го! Возле собственного подъезда он долго стоял, уткнувшись лбом в проржавелую подъездную дверь.

День второй. Четверг

1.

— Подожди у ворот, — потягиваясь спросонья, Виталий Мороз вылез из отдельского УАЗика прямо перед прикрепленной на заборе вывеской «Оптово-производственная база горпромторга».

Внутри узенькой проходной, перед турникетом, возле единственного, подвешенного на стену телефона, толпились люди. В стороне позевывал пожилой охранник.

— Вертушку запусти, — Виталий показал мельком милицейское удостоверение.

— Сначала надо пропуск выписать, — охранник ткнул в сторону телефона.

— А это тебе что? Или у тебя, батя, режимный объект?

— Какой надо, такой и объект. Молод еще шутки шутить. Без пропуска начальства не пущу.

— Ну, и — молодец. Бди дальше, — Мороз перемахнул через турникет и шагнул на самую блатную в городе территорию.

Сзади послышались запоздалые всполошные крики.

Длиннющее здание со всех сторон было облеплено загружающимися фурами. Вход на административный этаж Мороз нашел не без труда. Взбежал по гулкой металлической лестнице и уткнулся в надпись «Приемная».

В «предбаннике», возле стола скучающей секретарши, терпеливо подремывали несколько посетителей.

— Мне сказали, что где-то здесь Садовая.

— Да, она у директора… Эй, эй, парень, ты куда?! Там совещание.

— Как же это без меня-то начали?

В кабинете оказалось трое: две женщины и розовощекий мужчина с хрупкой, юношеской фигурой. Все трое склонились над длинным кожаным диваном, на котором, как заметил из-за их спин Мороз, были разбросаны целофановые пакеты с дефицитными шмотками. На столе лежало несколько заломленных десятирублевок, явно только что вынутых из портмоне. Портмоне могло быть только в пиджаке у мужчины.

— Я не пускала. Он сам, — испуганно произнесла вбежавшая следом секретарша.

— Точно, сам, — подтвердил Мороз. — Я ищу Марину Всеволодовну Садовую.

Это я, — к нему повернулась молодая рыжеволосая женщина. Что-то смутно знакомое было в ее глазах и припухлых капризных губах. Что-то тревожащее.

По губам этим Мороз ее и узнал. Перед ним стояла Маринка Найденова, соседка по двору, в которую когда-то был безнадежно влюблен маленький Виталик.

Все эти годы, особенно в школе милиции, Мороз жил нормальной жизнью нормального холостяка. То есть периодически менял подружек, с некоторыми из которых устанавливались бурные, плещущие страстями отношения. Пару раз эти отношения переплескивали через барьеры и докатывали аж до порога ЗАГСа. Но страсть на этом роковом рубеже сама собой затихала, сменяясь штилем.

Ни с кем никогда не делясь, Мороз ждал встречи со своей снегурочкой.

И вот теперь она стояла перед ним наяву и, не узнавая, с тревожным любопытством разглядывала влажными беличьими глазами. Жесткие витые проволочки волос клубились вокруг лица и норовили попасть в глаз. Она их привычно сдувала.

— Лейтенант милиции Мороз, — представился Виталий. — Приношу извинения. Но мне поручено доставить вас для допроса к следователю.

— К какому еще следователю? И почему собственно? — Садовая растерялась.

— На основании уголовно-процессуального кодекса. Да Вы не волнуйтесь, — раскрасневшаяся от волнения, женщина сделалась еще привлекательней. — Насколько я знаю, два-три формальных вопроса. А потом я вас сразу доставлю назад в лучшем виде.

— В лучшем виде, — озадаченно повторила Садовая. — Миленько! А вот у меня на сегодня совсем другие планы. Рабочий день, понимаете ли.

— Вижу, — реплика скосившегося на дефицитные товары Мороза получилась желчной.

— Ну, это вообще не ваше дело. Вот если я сейчас, допустим, откажусь. И что?

— Вынужден буду доставить.

— Неужто силой? — губки оправившейся Садовой принялись лукаво подрагивать.

Мороз давно заметил, что и Садовая, и — особенно — директор базы требовательно посматривают на мужчину. Их молчаливый призыв был услышан.

— М-да, вот оно, бескультурие наше, — мужчина значительно, с неприязненным видом обошел вокруг Мороза. — Вот потому и называют ментов ментами. Повестку покажите.

— Я сам за повестку.

— Понятно. Нарушение номер один. Тогда удостоверение, плиз.

Требование было справедливым.

— Опять же понятно, — мужина попытался вынуть удостоверение из цепких пальцев Мороза, но, дернув пару раз, безумную эту затею оставил.

А сам Мороз, разом невзлюбивший этого выеживающегося перед бабами мужичка, будто ненароком подтянул локоть повыше и тем заставил «контролера» приподняться на носки. Заметил, как спрятала усмешку Садовая. Заметил это и мужчина, потому что торопливо отступил на шаг, разрывая дистанцию между собой и высоким Морозом.

— Стало быть, так, — произнес он, едва сдерживаясь и показывая голосом, что он именно сдерживается. — Во-первых, вижу, пора представиться. Не повезло тебе, лейтенант. Вдвойне не повезло. Потому что перед тобой не просто старший по званию — майор милиции. Но еще и — замполит Красногвардейского отдела, где тебе предстоит служить. Фамилия моя — Муслин. Надеюсь, слышал?

Он впился в лицо лейтенанта, предвкушая, как оно начнет покрываться краской. Но не дождался. Разве что позой своей Мороз постарался выразить некую меру уважения, необходимую, по его мнению, в разговоре со старшим по званию. А сопоставив вчерашний рассказ Рябоконя с наваленной на диване мануфактурой, он с некоторым трудом удержал себя от иронической реплики, — похоже, замполит специализировался на шмонах по всему городу.

— Удостоверение, гляжу, только вчера выдано, — Муслин оказался наблюдательным.

— Так точно.

— Что, лейтенант? Власть в голову ударила?

— Я выполняю поручение следователя, товарищ майор.

— Погодите! — встрепенулась Садовая. — Если вы из Красногвардейского…Так вы меня не по делу ли Лавейкиной, часом, собираетесь доставить?..Так это вам и на аркане не удастся!

— Не расстраивайтесь, несравненная Марина, — Муслин оказался галантен. Мороз заметил, что, говоря и действуя, он как бы опосредованно косится на реакцию Садовой, прикидывая, как сам выглядит в глазах очаровательного товароведа. — Никуда против вашей воли вы не поедете. Это я могу обещать твердо. Напротив, к вам приедут и принесут извинения. Так к кому вызов, лейтенант?

— Дело ведет следователь Тальвинский.

Садовая презрительно фыркнула. И тем значительно поумерила Морозовские симпатии.

— Вот что, лейтенант, — отчеканил Муслин. — Предлагаю развернуться на сто восемьдесят градусов и дуть быстрым шагом в райотдел, пока я не передумал. Потому что если передумаю… Словом, парень ты, вижу, понятливый, так что повторять не придется?

— Думаю, да, товарищ майор. Марина Всеволодовна, нас с вами торопят. Мешаем людям.

Собравшаяся добавить что-то неприязненное от себя директор базы осталась стоять с приоткрытой челюстью. Напротив, карие глазищи Садовой принялись живо перебегать с одного мужчины на другого.

Лицо Муслина раскраснелось. Охота шутить пропала. Да станет ли шутить мужчина, боящийся оказаться посмешищем в глазах интересной ему женщины?

— Вот что, парень. Или ты по-хорошему валишь отсюда, или, — он значительно посмотрел на телефон, — это будет самая короткая служба из всех мне известных. Ты вообще удосужился дисциплинарный устав изучить?

Виталий сокрушенно вздохнул. — Правда ваша, товарищ майор. Насчет дисциплинарного кодекса — тут у меня руки не дошли. А вот УПК проштудировать успел. И знаю, что, получив поручение от следователя, орган дознания обязан предпринять все усилия для скорейшего и качественного его выполнения.

С выражением давящей безысходности посмотрел на развеселившуюся Садовую. Происходящее она воспринимала как некое рыцарское противостояние.

— Вот что ты, ноль без палочки!..Или — пшел вон, или сгною! «Йесс!!» — восторжествовал про себя Мороз. Это было произнесено вслух, и это было то, чего он добивался. Первое правило любой драки — вывести соперника из равновесия. Нервы у Муслина сдали. Не ожидавший встретить странное сопротивление со стороны подчиненного мальчишки-лейтенанта, он перестал себя контролировать. Как учил преподаватель философии в школе милиции, налицо адская смесь достаточного и необходимого. Какая оказалась нужная наука. Вторая после ОРД [8]. — Что ж, слово сказано! Придется выполнять, — грустно констатировал Мороз.

Муслин торжествующе скосился на Садовую, заметно разочарованную быстрой капитуляцией.

— Позвольте, товарищ майор, мне в свою очередь убедиться, что передо мной действительно… Вы уж извините.

— Да нет. Теперь не извиню. Вляпался ты, лейтенант, из-за своей упертости, — Муслин выбросил руку с зажатым удостоверением, и тут же удостоверение это было из ладони его бесцеремонно, без видимого усилия вынуто.

Мороз внимательно изучил его содержимое.

— Ну что, убедился, на кого рыпнулся? — замполит нетерпеливо пошевелил пальцами.

— Да, — вынужден был признать Мороз. — Надо же. Никогда бы не поверил, что старший офицер милиции способен оскорблять младшего по званию при исполнении служебных обязанностей, да еще в присутствии посторонних. Вот уж век живи, век учись.

С тяжким вздохом он убрал удостоверение в нагрудный карман своей рубахи.

— Да я!.. — Муслин в запале дернулся к карману. Мороз, не меняя сокрушенного выражения лица, словно ненароком, развернул его, загородившись как барьером от оторопевших женщин.

— Тихо, ты! — едва слышно процедил он. — А то я тебя сейчас положу прямо на глазах у бабья — со всем возможным чинопочитанием. То-то веселья по отделу будет!

Незаметно отпустил захват. И совсем другим голосом отчеканил:

— Товарищ майор! Ваше удостоверение будет мною сегодня же передано по инстанции начальнику райотдела одновременно с рапортом о попытке противодействия сотруднику милиции при исполнении им служебных обязанностей. Если я неправ, старшие товарищи меня поправят. Быть может, мне будет больно. Уверен, кстати, что вы находились в этом кабинете в рабочее время исключительно по делам службы.

Он небрежно кивнул на разваленные на столе десятки.

— Марина Всеволодовна, — Мороз покаянно склонил крепкую шею. — Я вас умоляю. Готов, конечно, нести до отдела на руках. Но завистники не поймут.

— Делать нечего, пойдемте, — Садовая посмотрела на директрису, которая кивнула, обескураженная. — Тем более защиты мне ждать, похоже, больше неоткуда.

Небрежной фразой этой добив униженного Муслина, она первой вышла из кабинета.

Раздолбанный УАЗик поджидал их у проходной.

— Куда мне здесь? Надеюсь, не за решетку? — Садовая так быстро обернулась, что увлекшийся Виталик не успел отвезти глаза от предмета своего созерцания — хорошенькой, обтянутой кожаной юбкой попки.

— Выбирайте, — пряча смущение, он распахнул обе двери — переднюю и заднюю.

— Лейтенант! — послышалось сзади. К ним спешил Муслин.

— На минутку, — попросил майор.

Они отошли в сторону.

— В общем, давай так. Мы оба погорячились. Наверное, и я был не до конца прав. Ты все-таки и впрямь при исполнении, — Муслин хмуро разглядывал свою начищенную обувь. — Так что предлагаю — забыть и — без последствий. Как?

— Без проблем, товарищ майор, — Виталий протянул ему отобранное удостоверение и сел в машину.

— Чего-чего, а как раз проблем у тебя теперь хватит, — пробормотал Муслин. Так, как сегодня, его давно не унижали. Унижать — это была привилегия его должности.

— Вернул? — догадалась Садовая. — Ну, и дурачок. Теперь он тебя сожрет.

— От кого бы услышать, — буркнул Виталий. Он и сам жалел, что так легко разрядил ситуацию, — больно недобрым взглядом провожал машину замполит Красногвардейского райотдела майор Муслин.

2.

— Товарищ майор, гражданка Садовая по вашему пору… — с показной лихостью начал рапортовать от порога Мороз, но кабинет оказался пуст. Он посторонился, пропуская доставленную. — Похоже, вышел. Прошу, Марина Всеволодовна, присаживайтесь пока.

Садовая брезгливо провела пальчиком по перепачканной стене.

— Вот еще, — Мороз показал на бурый подтек на потолке, — жильцы сверху регулярно заливали служебные помещения, и райотдел годами безуспешно с ними судился. — Даже на конуру для вас ваши хозяева пожилились, — съязвила Садовая. — Зря вы так настроены, — Мороз нахмурился. — Всего два-три формальных вопроса. В понедельник дело передается в суд. — Уже?! Лих Тальвинский. И Лавейкина, само собой, арестована?

— Избрана подписка о невыезде. Учитывая состояние здоровья.

— Или состояние связей. Попугали, стало быть, заблудшую овечку. — Набрали что сумели! — в кабинет ввалился Андрей Иванович Тальвинский. Стащил с себя мокрый от дождя плащ, встряхнул его на пол. — Потому что одни краснобаи кругом. А вот чтоб реально помочь… Да хоть вы. Ведь знаю — не любите Лавейкину!

— Не люблю. За жадность.

— Неужто не поделилась?

— Оставьте свои подколы, Тальвинский. Я ими еще пять лет назад наелась. И вами, кстати, тоже. У нее в магазине девчонки, пацанки совсем работали. Только-только училище закончили. А им по мозгам: коллективная ответственность, платите на всех. А чем? На панель, что ли? Теперь жалеют: зря, мол, сами не тырили. Было б за что страдать. Воруешь — воруй, твои проблемы. Но зачем же за счет других?

— Вот и помогите. Подскажите, через кого излишки свалились.

— Увольте! — Садовая презрительно шмыгнула носиком. — Да и — не знаю я ничего толком. Не было у Лавейкиной доверенных. Сама воровала, сама концы прятала.

— Воровала, может, и сама. Но не одна. Кто-то же ей на двадцать тысяч дефицитных тряпок отвалил. По нашим сведениям, торговля этим «левым» товаром велась и раньше. — Не помню, — отрубила Садовая. — А вспомнить придется! — Ко мне что-то еще?

— Что значит «что-то»? — удивился Тальвинский. — Мы еще и не приступали.

— Повторяю. Сказать мне вам нечего. Засим прощаюсь, — Садовая в самом деле поднялась и пошла к выходу.

— К чему такая внезапная спешка? — Тальвинский шутливо перехватил женщину за талию.

Не приняв игривого тона, Садовая сбросила с талии обнимающую руку.

— Да пустите же! И не распускайте лапы. В конце концов, куда я приглашена? Для официального допроса или на какую-то хазу?

— Для допроса. — В таком случае повторяю для особо непонятливых: ни-чег-го не знаю!

— И все-таки разговор этот нам придется продолжить, — в свою очередь ужесточил голос Тальвинский.

— Ну-ну, — Садовая достала из сумочки платочек, с демонстративной брезгливостью протерла пряжку, которой коснулась рука Тальвинского, многозначительно посмотрела на циферблат и вновь опустилась на стул, небрежно закинув ногу на ногу. — Надеюсь, иголки под ногти загонять не станете.

— В крайнем случае продезинфицирую, — от прямого обещания Тальвинский уклонился.

— Давайте покороче и без ерничества.

— А вопрос у нас всё тот же — откуда и кем завозились левые товары, которыми Лавейкина периодически торговала и которыми набита ее подсобка? По нашей информации, фиктивные документы на «левый» товар составлялись как минимум в вашем присутствии. Поэтому если мы сейчас не договоримся, то придется, не обессудьте, заняться внимательным изучением круга ваших близких знакомых мужского пола. Я достаточно политесно выражаюсь?

Садовая заметила, что и Тальвинский, и — исподтишка — Мороз то и дело поглядывают на скрешенные женские ноги. Тонко усмехнулась.

— Похоже, меня пытаются шантажировать. Это и есть два-три формальных вопроса? — она даже не удостоила Виталия презрительного взгляда. — Вот что, Тальвинский, плевала я на вас и на ваши намеки. У нас с мужем доверительные отношения. И скрывать мне от него нечего. Да и не вам мне нотации читать. Или тоже моралистом стали?

— Только если для пользы дела.

— Оно и видно. Господи! И в это мурло я пацанкой была влюблена. Дело! Излишки! А у самого глазёнки бегают. Так бы и разложил прямо здесь. Только ни-ког-да! Хоть ты переблюйся от злости. Понял?!

— Понял. И не возражаю, — подтвердил Тальвинский. Бас его погустел. — Наверное, я жутко старомодный, но в числе моих немногих принципов — не входить в половой контакт с венерическими больными!

Даже готовый к подвоху Мороз поразился, как отхлынула кровь от женского личика, как забегал по губам язычок, бессмысленно слизывая неналоженную помаду.

— Откуда вестишки? — пробормотал он, ошеломленный не менее самой Садовой.

— Из вендиспансера, вестимо. Все-таки в религии есть своя мудрость. Сказано ведь — женщина скудель зла. И — в точку. Кто бы мог подумать, что очаровательная наша и изысканнейшая Марина Всеволодовна — переносчик сифилиса. А говорите, нет предмета для мужа. Так как?

Садовая затравленно скосилась на Мороза. Но тот молчал, раздавленный, — Снегурочка оказалась заурядной сифилитичкой.

— Ну и сволочи же вы оба! — выдавила она. — Гаденькие сволочи. Только и умеете, что грязь собирать. Так вот запомните. И ты в первую очередь, — почему-то потребовала она от Виталия. — Болела я или не болела, это касается меня и моего мужа. А с ним мы без вас разберемся. Во-первых, потому что он знает. И, во-вторых, потому что вас это не касается.

— А вот тут-то вы ошибаетесь, милейшая! — рявкнул раздосадованный Тальвинский. — Мне глубоко плевать, что обо мне думает каждая…, но если мы сейчас не договоримся, — он выдержал зловещую паузу, — то вы, гражданка Садовая, будете привлечены к уголовной ответственности по статье сто пятнадцать прим — за уклонение от лечения венерического заболевания.

— Неправда! Я полностью вылечилась. Еще полгода назад! Можете проверить!

— Проверял, — охолонил ее Тальвинский. — Вы, уважаемая, бросили лечение, не пройдя провокацию. И вендиспансер направил нам материалы для возбуждения уголовного дела.

— Я прошла весь курс! — Вскочив с места, Садовая яростно затопала об пол каблуком. Она была близка к истерике. — Я совершенно здорова. Совершенно!

— Может, в медицинском смысле вы и здоровы. А в юридическом смысле больны уголовной статьей. И сажать вас или не сажать, буду решать в зависимости от результатов этого разговора… Короче, если венерический больной не прошел провокацию, он считается не вылечившимся и уклоняющимся и подлежит уголовной ответственности.

— Господи! Что же это? — обессиленная, она нащупала стул.

— А то, что вы сейчас расскажете все, что знаете. Если, конечно, за решетку не желаете, — стараясь выглядеть твердым, отчеканил Тальвинский, — В конце концов, что от вас требуется? Всего лишь сказать правду о ворах, которых сами не любите. Ну!

Мороз изо всех сил делал вид, что роется в бумагах. Было невыносимо смотреть на сгорбившуюся, потухшую женщину, совсем недавно наполненную гордым пленительным кокетством.

Плечи Садовой задрожали. Она плакала.

— У нас мало времени, — напомнил Тальвинский, отводя глаза в сторону, — взваленная неблаговидная роль шантажиста давалась ему с усилием.

— Пишите, — не поднимая головы, произнесла Садовая, и от сдавленного, задыхающегося ее голоса у Виталия самого перехватило горло.

— Да пишите же! — требовательно повторила она. Тальвинский подхватил ручку.

— Готов! — сдерживая азарт, сообщил он.

— Тогда абзац первый. Я, Садовая Марина Всеволодовна, в девичестве — Найденова, венерическая больная, сообщаю, что следователь Тальвинский, — она набрала воздуха, вскинула распухшее от слез лицо и изо всех сил закричала: — Подонок! Подонок!

Посмотрела на ошеломленных милиционеров:

— Больше по существу заданных вопросов показать ничего не могу. А теперь сажайте, твари!

— Шутки шутить, стало быть, затеяла! — Тальвинский отшвырнул ручку, грозно поднялся. — Ну, так не обессудь!

— Прекрати, — услышал он.

— Ты это мне? — не поверив, обернулся Андрей к Морозу.

— Вам, товарищ майор! Мороз упрямо поджал губы, повернулся к Садовой:

— Вы вот что, выйдите пока. Обхватив руками лицо, Садовая выбежала в коридор.

— И что сие означает?! — прогремел Тальвинский.

— Андрей Иванович!..

— Я спрашиваю, лейтенант, что это означает?

— Она — женщина.

— Как не заметить! Думаешь, не вижу, как она глазками в тебя постреливала? А ты уж и поплыл. Бабы — это нормально. Но прежде всего для нас — интересы дела. Не забывай: мы — следаки.

— Мы — офицеры! И не можем опускаться ниже городской канализации!.. Я точно не смогу, — Мороз потупился. — Андрей Иванович! Я тебя очень уважаю. И дело раскрыть хочу…Но если иначе нельзя, прошу освободить меня от работы в группе.

— Даже так? — Андрей, готовый взорваться, разглядел что-то, что удержало его. — Допустим, я тоже иногда вспоминаю, что офицер. И что отсюда вытекает? Да что ты себе в самом деле навоображал? На нее ещё пять лет назад по делу Котовцева опера установку делали! Искали источники, откуда у девки, которая за два года до того занимала на джинсы, появились вдруг дорогие побрякушки. Узнали, откуда. К престарелому Слободяну, своему шефу, на содержание пошла. При живом-то муже. Офицере, промежду прочим! И, что всего паскудней, на денежки того же Слободяна еще одного дружка припасла. Здесь пробы ставить негде! Почему она на меня кидается? Потому что тряс её, как грушу. Садовая — последний, единственный шанс выйти на Слободяна и всю эту шоблу! И выбор на самом деле прост: либо дожмем ее и двинемся по цепочке дальше, либо — закроем к чертовой матери дело и разбежимся пивка попить. Зато все из себя при офицерской чести. Так что? Отпустить? Только живо. Да? Нет?

— Да. И — прекратить это смердящее венерическое дело.

Тальвинский обескураженно потряс головой.

— А знаешь что? Мне все это тоже порядком надоело. Сам иди и — отпускай. Гони эту прошмандовку к чертовой матери! Раз тебе дело наше не дорого.

— Спасибо, Андрей Иванович!

— М-да! Хороший ты парень, Виталик. Кивер бы тебе, на коня и — в атаку. А вот станешь ли настоящим сыскарем, это я теперь крепко сомневаюсь. Все! Езжай с глаз моих в ИВС. Давно пора Воронкова освобождать.

Мороз вывел заплаканную женщину из отдела.

— Досталось тебе из-за меня? — Марина оторвала от лица перепачканный тушью платок.

— Бывает и хуже, — буркнул Мороз. — Андрей Иванович, он тоже такого не хотел. Просто — дело это для нас очень важное. Вот и сорвался. Да полно рыдать. Насчет венерического материала тоже, считай, уладили, — похерим. Мужу можно ничего не говорить. Все-таки семья.

— А семья, как известно, — ячейка общества, — Садовая странно посмотрела на него. — Дурачок ты еще. Хотя — очень необычный. Такая вещь в себе. Она потянулась погладить. Мороз с непроизвольной брезгливостью отшатнулся.

— Что ж, не навязываюсь, — по лицу Марины пробежала тень. — Прощайте, следователь по венерическим делам Мороз. Руку не подаю, дабы не заразить.

Садовая сбежала с крыльца под моросящий дождь, даже не раскрыв болтающийся на руке зонт.

3.

Спустя сорок минут после отъезда Мороза к Тальвинскому вошел мрачный Чекин:

— Что по Воронкову?

— Все по плану. Мороз уехал в ИВС. Проинструктировал его детально. Постановление об освобождении, подписанное мною, у него на руках. Так что не переживай: выпустим и сегодня же закроем проблему.

— Сие теперь не факт.

— То есть?!

— Галушкин опять пыль поднял. С утра в райком сиганул за подмогой.

— Заноза старая! — выругался Тальвинский.

— В общем он в жилу попал: в райкоме на Воронкова этого с его публичными взбрыками насчет партноменклатуры давно зуб наточен. Те надавили сверху на Берестаева. Звонил он только что. Едет срочно в отдел. Требует готовить постановление на арест Воронкова.

— Арестовать по фуфловому делу? Без доказательств?! — не поверил Тальвинский. — Он что, опять надрался?

— Запаха по телефону не уловил. А насчет доказательств, так не тебе говорить: если уж арестует, так, протрезвев, что-нибудь, да найдет, — Чекин потеребил нос. — Так что отзывай быстренько Мороза из ИВС. Приедет Берестаев — кину ему материал в морду: пусть сам арестовывает. Я в эти игры не играюсь. Пацана вот только — Воронкова — жаль. Они-то, молодые, все эти игрища в перестройку всерьез восприняли. Теперь ею досыта и накормят.

4.

Виталий Мороз покачивался на стуле в кабинете для допросов Изолятора временного задержания и с возрастающим любопытством вглядывался в возбужденного парнишку напротив, одетого в то, в чем задержали: тонкого сукна клетчатый пиджак, алая, явно не из нашенских магазинов рубаха, полированные пластины итальянских ботинок. За два дня валяния в камере все это подмялось и выглядело несвежим. Но парня это, похоже, не смущало. Конечно, волнение и некоторая оторопь проступали. Странно было бы иначе. Но страх, если он и был, тщательно скрывался под самоуверенной манерой держаться. Будто находился он не в зловещем ИВС в ожидании ареста перед человеком, от которого, быть может, зависит судьба, а отчитывал нерадивого подчиненного.

«Без комплексов мальчуган», — подметил Мороз. С уважением и удивлением. Потому что предположить такую силу в коротконогом низкорослом пареньке с круглым, будто головка сыра, личиком победителя школьных олимпиад вряд ли смог бы и хороший психолог.

«Вот на этом Галушкин и прокололся», — сообразил Мороз, вслушиваясь в то, что не говорил, — «гвоздил» Воронков.

— Повторяю в третий раз для дураков: никаких денег за памятники ни у кого не брал и никому не давал. Вот и вся похоронная музыка. Понял, нет? А насчет налогов, если между нами, скажу: пусть честно берут, буду честно платить. Только не захотят честно. Говорю, единая система выстраивается, чтоб лишних выдавить. А лишние получаются все, кроме своих. Вот где засада-то. Я, когда три года назад в это темное предпринимательское дело сунулся — считай, один из первых, — уже, будем говорить, на минное поле шагнул. И то, что на меня теперь наехали, — тоже, скажу, знамение времени. Я ведь поначалу по наивности как думал? Кто оборотистей, тот первым капитал и сколотит. И условия игры предложенные принял. — В каком смысле?

— В том смысле, что за все платил. За регистрации, лицензии, аренды. За все шел и платил «с горкой». Понял, нет? Брали, понятно. Чиновник не может не брать. Он так устроен. И мир вокруг себя так обустраивает, чтоб давали. А потом гляжу: брать — берут, но без удовольствия! Вот загадка, которую разрешил до конца только здесь. Как ваш старпер Галушкин говорит, на ржавом гвозде. — И чего ж ты такого невиданного разрешил?

— А то, что я, и такие, как я, братии этой как нож в горло. Потому что «головка» нынешняя, аппаратная, свой передел под шумок начала. Всю эту перестройку под себе перестраивать. Понял, нет? Свои кооперативы всякие. Нычки, словом, через которые можно приспособиться государственные деньги отсасывать. Будем говорить, тенденция. Я еще с год как почувствовал. Только до конца тогда не прорюхал. У меня ж, понимаешь, договоры всякие с заводами на поставки: там запчасти, материал, то-се. И вдруг — облом. Один за другим отказывают или отсылают к каким-то посредническим кооперативам, где уже две цены. Я ситуацию прокачал, откуда те взялись. И что ты думаешь? Сами же директора при своих предприятиях их и насоздавали: жены, тещи, племянники. Ты понимаешь, какой отсос? Он своему человеку за бесценок сливает дефицитную продукцию. Тот, само собой, втридорога перепродает, даже гайку или пуговицу не приделав. А предприятию назад — дулю. То есть через короткое время те же предприятия без пополнения оборотки начнут проседать. Во какая фишка! Понимаешь, нет? — Воронков вскочил и забегал по камере. — Но этим-то по фигу — они к тому времени упакуются. Конечно, я им теперь лишний. Вот и наезжают: через ментов вроде тебя, через бандюков, через газеты там. Лишь бы поляну очистить. Меня прикроют с вашей помощью, другого кого — кто ж останется? Да те же самые, кто был! — Что ж сам-то в эту систему не встроился, если такой умный? — подначил Мороз.

— Поначалу противно было. Говорю же: хотел по-честному. А теперь куда деваться? Зажали: либо их, сволоту, в долю придется брать. Либо самому под крышу ихнюю нырнуть. Понял, нет, куда идет? Вот я тебе расскажу из практики, — Воронков вспрыгнул на стол и, усевшись подле Мороза, принялся непринужденно болтать короткими ногами. — Я на химкомбинате нашем пристроился кожу брать. Они сейчас экспериментальную делают. Класс, скажу! В Италии такой нет. А у меня пошивочное ателье. Нормальный бизнес.

— Тоже облом?..

— А, понял, нет?!

— Чего ж не понять?.. Погоди! — спохватился Мороз. — Ты сказал, кожа и швейные цеха? А ты, случаем, с такой Лавейкиной не работал?

— Лавей?.. Откуда?

— Продавец из горпромторга.

— Я с мелочевкой дел не имею, — Воронков обиделся.

— Жаль. Мы в ее магазине много кожи накрыли. Не знаешь случаем, откуда это может быть?

Мороз вытащил из кармана брюк кусочек кожи, отрезанный от изъятого рулона.

Воронков с интересом потянулся к коже, понюхал, потер меж ладоней:

— Она.

— Она?!

— Та самая, с химкомбината.

— Значит, если я верно понял схему, — теперь уже Виталий в нетерпении вскочил с места, заходил по камере, — продукцию по дешевке тянут с химкомбината и пускают «налево» через свои кооперативы? Но продаётся-то не кожа. А готовые изделия. То есть где-то все-таки перерабатывают. — Наверняка, — безразлично подтвердил Воронков. — Только это не ко мне. Я ж говорю, отодвинули меня. Лишним в цепочке стал. Братья Будяки вытеснили. Может, слышал? Та еще публика. У них там какой-то спортивный кооператив образовался — «Пан спортсмен». Тоже — юмористы. Новая, прости Господи, волна! А вот насчет пошива. Если покумекать… Только это, имей в виду, мое личное мнение. Много материала у вас изъято?

— Не меньше, чем на двадцать тысяч.

— О! — Воронков присвистнул. — Круто ребята развернулись. Я-то понемногу закупал. А тут маленькой мастерской не отделаешься. Полагаю, стоит присмотреться к центральному КБО. У них и цеха поставлены. И директор, — Воронков скривился, — очень творческий! Понял, нет?

Хотел бы не понять Виталий Мороз, но — чего уж теперь неясного? Правда, насчет директора КБО он пока был не в курсе. А вот то, что судьба по какой-то странной прихоти подталкивает к жесткой сшибке с недавним дружком Валькой Добрыней, стало ясно доподлинно.

Виталий продолжал разглядывать нахохлившегося напротив симпатичного ему паренька. В двадцать три года с нуля, без поддержки, вопреки всем, сколотить капитал, — тут не только талант, тут характер иметь надо. И характер был виден. Пусть пока петушащийся, гонористый. Но то, что он не сломался «на нарах», и видно было, что и дальше не сломается, свидетельствовало: еще несколько лет, и окрепшая воля этого человека-делателя распространится на многих и многое сможет создать. Если у него, конечно, эти несколько лет будут.

А вот будут ли?

Полчаса назад на телефон дежурного по ИВС позвонил Тальвинский и ошеломил известием, что прокурор принял решение арестовать Воронкова. Потому Морозу надлежит задержанного вернуть в камеру, а самому с материалами ехать в отдел.

Собственно, на этом допрос можно было бы свернуть, тем более только что он нежданно-негаданно зацепил важнейшую информацию. Но Мороз все медлил.

5.

Тальвинский предусмотрительно попросил дежурного перехватить Мороза, как только тот появится в отделе. Но дежурный то ли отошел, то ли отвлекся. А может, попросту не признал новичка. Потому вернувшийся из ИВС Виталий проскочил, никем, увы, не замеченный.

В кабинете Тальвинского, куда он заглянул, было людно. За столом, на месте следователя, мрачно склонился над шахматной доской Юрий Иванович Берестаев. Его соперник, Тальвинский, пристроившись подле, перебирал пальцами стопку проверочных материалов. Материалы были, что называется, «с гнильцой», и требовались веские дополнительные аргументы, чтоб убедить прокурора их подписать. Сбором аргументов и занимался сейчас Тальвинский. За противоположным столом с побитым видом насупился Галушкин. По возвращении из райкома его вызвал начальник отдела и впервые за все годы наорал. Измены с этой стороны Галушкин не ожидал. И теперь добросовестно пытался понять, что происходит. Еще пять, да что там? Два года назад такого дельца, как Воронков, за то же самое посадили бы, даже не поперхнувшись. А ныне те же самые люди не токмо что не помогают. Но смотрят с осуждением и досадой. От непонимания этой крутой перемены Пал Федосович страдал. Чуть в стороне неулыбчиво затих начальник госпожнадзора Малютин. В его ведомстве тоже накопились деликатные вопросы, решение которых зависело от исхода шахматной партии. Поэтому с возрастающим беспокойством вглядывался он в позицию, зыркая через очки на некстати развеселившегося Тальвинского.

— Сдавайтесь, сдавайтесь, Юрий Иванович. Чего время тянуть? — подзуживал Андрей. — Не умеешь играть, не садись.

— Прокуроры не сдаются! — Берестаев с хрустом переставил коня. — А вот мы тебя конным рейдом да по тылам!

— А лучше б без позора сдаться, — насмешливо оценил ход противника Тальвинский, движением ладьи ввергая Берестаева в полное отчаяние.

Собственно волновался Малютин напрасно. Андрей был куда лучшим психологом. Никогда еще прокурор не уходил без реванша. Проиграв, с озлоблением принимался заново расставлять фигуры, припоминая противнику все его последние должностные упущения. Состоявшийся после этого реванш действовал наподобие стакана водки — Берестаев делался восторженным и сговорчивым. Сейчас игралась первая партия.

Заглянувшего Мороза увидел поникший Галушкин.

— Так что, расколол?! — привлекая всеобщее внимание, с надеждой произнес он.

— Да в общем-то, — Мороз, смешавшийся при виде человека в прокурорском мундире, попытался знаками вызвать Тальвинского в коридор. Но — поздно!

— Вот это так молодец! — радостно вскричал Берестаев и в порыве воодушевления впечатал ладонь в доску, расшвыряв позицию.

— Черт с тобой, ничья! — поднимаясь, снисходительно объявил он. — Вот это по-нашенски. А как крутился, мерзавец. Ужом ходил. Все. Договорюсь с судом. Организуем показательный процесс. И впиндюрим этому экслуататору по самое некуда!

Он плотоядно облизнулся.

— Чтоб другой сволочи на наши устои посягать было неповадно. Решили, что Советская власть кончилась. Так на-кось вам!.. Но ты молодец! — еще раз подтвердил он, благодарный молодому оперативнику отчасти и за то, что увильнул от проигранной партии. — Готовь постановление на арест и ко мне на подпись. Тальвинский, назад, к барьеру!

— Да вроде ничья, Юрий Иванович.

— Я тебе дам — ничья! Думаешь, сорвался с крючка и все? А ну садись. У меня тут в английском начале сюрпризец припасен.

Осторожно заулыбался Малютин: радостная весть была предвестницей удачи и в его делах.

— Вообще-то я принял решение Воронкова отпустить, — втиснулся в прокурорский рокот негромкий голос.

— Чего ты такое принял? Пургену, что ли? — подобревший прокурор напористо подправлял фигуры.

— Так ситуация по делу очевидная. Надо было отпускать, — Морозу надоели сверлящие взгляды, и он, кашлянув, уточнил: — Я и отпустил.

— То есть кто отпустил? — жутковато поинтересовался Берестаев, почему-то зыркнув на Малютина, словно подозревая, не он ли подучил. Тот торопливо отвел глаза: о вспыльчивости прокурора по району ходили легенды.

— Я отпустил, — жестко повторил Мороз, избегая недоуменного взгляда Тальвинского.

— Как это? Преступника? Расхитителя матерого на все четыре стороны?!

— Да какой он матерый? Да и не вор вовсе, — Мороз попытался объясниться. — Просто человек, в отличие от других, деньги умеет делать.

— А казачок-то подосланный! — было заметно, что особенное впечатление на прокурора произвела последняя фраза. — А тебе известно, сколько этот честняга одних профсоюзных взносов в этом месяце уплатил?

— Так уплатил. Не зажал.

— О, гусь-то, — громко поразился Галушкин.

— А кто ты вообще такой, чтобы отпускать? — Берестаев шумно задышал: он только вернулся из поднадзорной колонии и, как всегда в таких случаях, от прокурора изрядно попахивало. — Я спрашиваю, кто подписал постановление об освобождении? — Сам, — буркнул Мороз.

— Что?! По какому праву? Ты что, следователь? — в горле прокурора забулькало. — Сгною за фальсификацию!

— Ой, парни, какие вы шустрые пошли! Больно торопитесь на вражью сторону переметнуться, — запричитал Галушкин.

— Я! Не он, я подписал! — поспешно вступился Тальвинский. — А Мороз только выполнил. Откуда мы знали, что вам придет охота арестовывать? Да и вам бы, Юрий Иваныч, подставляться не стоило. Как бы не оконфузиться. Дельце-то с душком.

— Нет уж, с законом глумить никому не позволю! — непримиримо объявил Берестаев. — Я здесь на то и поставлен! Значит, ты, как тебя там? Мороз? Красный нос. Марш отсюда и чтоб через десять минут с постановлением на арест ко мне!.. Лично за ним поедешь, разыщешь и вернешь, куда положено. Освободитель хренов! Понял, ты?!

— Я Воронкова арестовывать не стану, — упрямо повторил Мороз.

— Дурак ты, как погляжу, — процедил Берестаев.

— По какому собственно праву?!.. — взъярился Мороз.

— Вот мое право! — Берестаев хлопнул себя по боковому карману форменного кителя, где, как все знали, в любое время суток покоилась прокурорская печать. — Разотру — и следа не останется.

— А хило тебе не станет?! — не владея более собой, Мороз шагнул вперед. Хамства он не терпел ни от кого и ни в каком виде. Тальвинский, дотоле с опаской следивший за непредсказуемым крестником, ухватил Мороза за рукав и, преодолев легкое сопротивление, вытеснил в коридор. Краем глаза с удовольствием подметил растерянное недоумение на лице не привыкшего к отпору прокурора.

— Ты что, с цепи сорвался? — убедившись, что коридор пуст, тихо поинтересовался он. — Почему несмотря на мое указание отпустил?!

— Так не за что сажать, Андрей Иваныч! Сам знаешь.

— Да, Мороз, умеешь ты умно и тонко пошутить. У тебя, друг Виташа, как у перспективного сотрудника всего один, но очевидный недостаток — начисто отсутствует чинопочитание. С утра — Муслин. После — со мной. Теперь и того хлеще. Скорость, как у Д,Артаньяна в Париже. Нашел на кого кидаться. Он же на всю жизнь запомнит.

— Да хрен с ним! Андрей Иваныч, — Мороз с надеждой обхватил Тальвинского за бицепс. — Убеди ты его! Ну, чего топтать-то по живому?

— Друг, что ли, оказался?

— В первый раз вижу. Но — не за что! Понимаешь? Хочется ведь для дела!

— Окстись! — скрывая нежное чувство, Андрей приобнял распаленного парня, многое в котором напоминало ему себя — того, прежнего бескомпромиссного «важняка». — К нему сейчас без бранспойта не подступишься. — Тут еще вот что! — заторопился Мороз. — Воронков мне рассказал… Короче, я, кажется, знаю, откуда и через кого поступал «левый» товар в горпромторг. С городкого химкомбината через Центральное КБО.

— Даже так?! — взгляд Андрея оживился.

В этот момент из-за прикрытой двери донесся прокурорский рев. Андрей ухватил за рукав пробегавшего мимо Чугунова.

— Генка! Дуй живо за бутылкой. Берестаева отмокать надо.

— Опять г-глумит?

— Не то слово.

Не дожидаясь разъяснений, понятливый Чугунов сноровисто выскочил на улицу.

— Я нужен? — напомнил о себе Мороз.

— Вот ты как раз точно нет. Знаешь, съезди-ка со своей информацией опять к обэхээсникам. Помаракуйте пока без меня! А я Берестаевым займусь. Через часик Чекин подъедет. Глядишь, вдвоём обломаем. Мороз расстроенно мотнул головой и — отправился к котовцам.

6.

По мере того как Мороз, сбиваясь от возбуждения, пересказывал содержание своего разговора с Воронковым, нетерпение на лицах слушателей потихоньку сменилось озабоченностью. Когда же сообщил про городской комбинат бытового обслуживания, в кабинете и вовсе на какое-то время воцарилась невнятная пауза.

… — Ну, и как тебе все это нравится? — процедил наконец Лисицкий.

— Вовсе не нравится, — Рябоконь был мрачен и на шутки реагировать не склонен.

— М-да. Похоже, все дороги ведут в Рим, — Лисицкий подмигнул обескураженному Морозу. Впрочем, подмигнул тоже без чрезмерного веселья. Потянулся:

— А что, друг Виталий? Не пора ли нам приняться за Вильяма нашего Шекспира? Ты в нашем КБО прежде бывал?

— Не доводилось.

— У-у! Изумительные люди собрались. Тонкие, неординарные. Во французских духах.

— Коля, — тихо позвал Рябоконь.

— Всякий раз, как иду, хочется надеть бронежилет и прихватить противогаз.

— Я с тобой, между прочим, разговариваю.

— Да ну брось, Серега. Обычный визит вежливости. Коллеге вот покажу, где что. А то как-то негостеприимно.

— Давай я сам покажу.

— Спасибо тебе, дед, огромадное, — Лисицкий благодарно расцвел. — Но только КБО — это моя зона ответственности. Да и повидать очаровательных женщин — удовольствие дорогого стоит. Остынь, старый.

Он мягко положил руку на предплечье вставшего на пути Рябоконя.

Злым движением тот освободился:

— Тальвинский, небось, сам не пошел. Пацана подставил. У тебя без того два живых выговора. Чего опять вяжешься?

— Дед, при посторонних.

— Ведь говорили недавно!

— Ну, говорили! — вяло припомнил Лисицкий. — Да скучно же!

Он решительно потеснил Рябоконя.

— Только туда и обратно. Засвидетельствую почтение мадам — говорят, какие-то немыслимые ажурные чулки в Париже прикупила — и опять на исходные позиции. Пошли, Виташа!

— Горбатого сто тридцать третья исправит [9], — Рябоконь неохотно посторонился. — Если что, звони, придурок!

7.

Пройдемся, — Лисицкий первым выдрался из переполненного трамвая, брезгливо отер измазанный в сутолоке рукав замшевой, на молниях, куртки. — М-да, хочешь сохранить любовь к людям — ходи пешком.

Они перешли трамвайные пути и углубились в «деревянные» улочки, поросшие одуванчиками, с замшелой булыжной мостовой и умиротворяющим поскрипыванием колодезных «журавлей». Если угодить сюда, крепко напившись, можно было бы запросто запутаться в столетиях .

— О чем задумался, детина? — Лисицкий прозорливо посмотрел на Мороза. — Выкладывай. Всё одно — дорога.

— Да вот всё не могу в толк взять, как получилось, что после гибели Котовцева не осталось никаких улик. — Спроси чего полегче. Роскошные тогда ответвления тянулись. Сказка! — маленький опер, прикрыв глаза, сладостно причмокнул губами. — На самого нынешнего первого секретаря обкома господина-товарища Кравца прямой выход был. Вот-вот аресты должны были начать. И вдруг после смерти шефа вскрывают сейф, и — ни одной бумаги подтверждающей не оказалось. А они были! Один я с пяток эпизодов задокументировал. А я в той капелле не в солистах ходил. И — ничего! Как сдуло. Систематизировал все Котовцев. Он и обобщал. Единственно известно, что накануне взял какие-то бумаги домой поработать. А тут и — случилось. На улице обнаружили. Челюсть в крошево. Затылком о булыжник и — с концами. Рядом портфель.

— Обидно. Нелепая смерть, — выспрашивая, Мороз держал в голове последний свой разговор с Добрыней.

— Нелепая?! — внезапно взбрыкнул Лисицкий. — Оно, конечно, любил шеф за воротник залить. Водилось за ним. А, выпив, мог в дыню за пререкательства без задержки выписать. В том числе на улице. Все так. Только запомни на будущее, оперуполномоченный Мороз. И запомни накрепко: не бывает такого, чтоб хулиганье по случайности урыло милицейского полкана именно тогда, когда он для дела живым нужен. И к тому же — лови штришок — документов в портфеле, окромя початой бутылки водки, не оказалось.

Он потрепал пасмурного спутника.

— Вижу, ты на Серёгу зуб точишь. Это напрасно. Помнишь, может, какой у нас отдел был? Опер к оперу. Шли не кланяясь. Как капелевцы. Считали, большое государево дело делаем. По высшим категориям себя мерили. Всех после гибели шефа разом посекли. Задали, так сказать, магистральную линию. Кого согнули. Марешко — сам видел — того и вовсе об колено. А Серега — обуглившийся. Мы с ним после той истории во всем и определились. Желаете играть понарошку? Извольте, будем строгать палки. От сих, так сказать, до сих. Ни нас не трогают, ни мы никого, — сидим — примус починяем. Так-то! Потому я тебя сейчас сведу с кем надо, направление задам и — назад на базу. А рогами по дубовым воротам стучать, пока рога не отшибли, — это уж вы с Тальвинским без нас поупражняйтесь. Тут же воодушевленно подтолкнул Мороза. — О! Зрите, юноша. Вот они — родные пенаты!

Они свернули в тихую улочку, где посреди перекошенных, вросших в землю деревянных домов, громоздилось, словно переросток среди одноклассников, каменное двухэтажное здание с обвисшими по краям проржавевшими водопроводными трубами. Дом походил на старого лопоухого пса. На двери, будто бирка на ошейнике, выделялась табличка «Городской комбинат бытового обслуживания».

— Даю вводную, — объявил Лисицкий. — Наше преимущество: мы знаем, что некая преступная группа ворует сырье с химкомбината, украденное перерабатывает в изделия и реализует через горпромторг. Предполагаем также, что переработка происходит в КБО, затем «левая» продукция списывается через уценки на Центральном складе. Наш минус — мы не уверены точно, что это именно так, и во всяком случае понятия не имеем, когда и по каким актам все это свершается. Отсюда — ставлю задачу: в споры и политдиспуты не вступать. Ходить, околачивать груши и приглядываться.

По поскрипывающей дощатой лестнице оперативники поднялись на площадку второго этажа, на которую выходили две обитые дермантином двери. Из правой с табличкой «Побегайло. Один звонок» нестерпимо тянуло прогорклым салом.

Они нырнули в левую дверь, за которой открылся длинный прохладный коридор комбината бытового обслуживания.

Не отвлекаясь на шум голосов и стрекот машинок, Лисицкий дошел до последней слева двери, без стука толкнул и, лишь шагнув внутрь, произнес:

— Разреши?

Он, а за ним Виталий оказались в неуютном кабинете. Из мебели здесь были лишь стол напротив двери, рогатая вешалка в углу да три стула, на одном из которых стоял маленький сейфик. С некоторой натяжкой к мебели можно было отнести и округлую побеленную печь.

— Чего гремишь? — хозяйка кабинета — породистая, лет сорока женщина с властным загорелым лицом — с досадой оторвала голову от бумаг. — Итак дом скоро рухнет.

— Похоже, опять не вовремя, — огорчился Лисицкий.

— А когда вы вовремя-то бываете? Садитесь, раз притащились, — она требовательно оглядела Мороза.

— Наш сотрудник, — представил Лисицкий, фамилии впрочем не называя. — А это сама Маргарита Ильинична Панина, директор и владыка здешних мест. Попросту — богиня.

— Считай, что дневную порцию комплиментов отвесил, — вяло поблагодарила Панина. — Выкладывай, чего пришли. Не на коленки ж мои пялиться.

Застигнутый с поличным Виталий зарумянился, чем доставил хозяйке нескрываемое удовольствие.

— Скажи, пожалуйста, какие среди вас еще встречаются, — подивилась она.

— Душно у тебя, — Лисицкий ослабил навороченный узел широкого, по последней моде галстука.

— Это когда пригреет. Зимой в шубе сижу.

— Ничего. Слышал, скоро в горисполкоме, в кресле председателя, греться будешь.

— А, и ты об этом. Вот уйду, план тянуть перестану, тогда все оцените.

— Да я-то ценю.

— В самом деле? Не замечала.

— Работа у меня такая, чтоб никто ничего не замечал.

— Знаешь что, милый? — Панина собиралась сказать что-то резкое, но передумала. — Иди-ка ты заливай все это малолеткам из моей бухгалтерии. Они байки про вашу опасную службу очень любят.

— Мать родная! Чем провинился-то? — Лисицкий только что не разрыдался. — Вроде стараешься, чтоб по-доброму, по-соседски. И — на тебе! Встретила. Вот она, брат Виталий, благодарность людская.

— Да потому что во вы у меня где сидите! — Панина чисто мужским движением похлопала себя по изящной шее. — Ревизии, проверки. Утром — ревизии, после обеда — проверки…

— Вечером уценки, — с хохотком продолжил Лисицкий.

— У-у, — откинув голову, она заскулила, будто полоскала больной зуб. — Кто о чем. Сразу бы выкладывал, с чем явился. Уценки, милый мой, — это работа. А вот ревизии ваши бесконечные душу выматывают!

Она зло постучала кулачками по столу.

— Нет, кроме шуток, с тех пор как этот главбух-шизоид появился, у меня бухгалтерия только на ревизоров и работает. Ты вон в кои веки забрел. И то смотришь, не сперла ли чего.

Панина подхватила трубку зазвонившего телефона.

— Да. Да я это! Я тебе не выгружу! Выгрузишь и сам пересчитаешь. Сам! А мне доложишь. Все! — она метнула трубку на рычаг. — Слава Богу, плиты привезли. Хоть здесь за план спокойна.

— Что ж ты так дергаешься? За план у тебя есть ответственный.

— Это Шимко, что ли? — поразилась Панина. — Да на нее надежда, как на хрущевскую облигацию. Я здесь, она вроде крутится. Отвернулась — уже куда-нибудь усвистала. Работнички, мать вашу!

Дверь приоткрылась, и в нее протиснулось добрейшее конопушечье лицо.

— Слышу шум у Маргариты Ильинины. А это гости дорогие, — не решаясь войти, женщина растеклась радостью прямо через приоткрытую дверь.

— Вот, пожалуйста, легка на помине, — обрадовалась Панина. — Вы думаете, она по делу пришла? От безделья томится. А ну, сгинь!

Видение исчезло прежде, чем она договорила. Панина вздохнула. И тут же внезапно обозлилась:

— Полагаете, хоть кому-то, кроме меня, это надо? Ну, хоть кому-то?! Во! — и преизящнейшая мадам Панина ткнула в сторону ошеломленных милиционеров преизящнейший кукиш. — Мое здесь все. Мое! Не было меня, ни шиша не было. Уйду — и опять не будет.

Вновь телефон прервал пламенную ее речь. Еще не остывшая, она резким движением приблизила трубку к уху, готовясь выплеснуть скопившееся раздражение на звонившего. — Да. Кто? Слободян? Хорошо, соедините… Слушаю, слушаю тебя…Что?! Значит, все-таки уперлись? Ладно, в суд так в суд. Там я сама порешаю. А знаешь что? У нас сегодня как будто вечер! Организуй через девок, чтоб под каким-нибудь предлогом пригласили. Ну, ты понял кого… Там и пообщаемся в неформальной обстановке. Глядишь, и найдем этот самый, прости господи, консенсус… А ты уж и забыл по старости, какой у женщин предлог бывает? Давательный. Все, до вечера!

Она положила трубку, оглядела сидящих, определяя их реакцию на разговор. Поймав глумливую складку на лице Лисицкого, не смутилась. Наоборот, неожиданно подмигнула и вальяжно откинулась в кресле.

— А не вернуться ли нам к нашим, как говорят, баранам? — напомнил о себе маленький опер. — Что все-таки с уценкой получилось?

— С какой именно? У меня их по сотне на год. Да не темни, пинкертон: все-таки не первый день замужем.

— Последняя по тряпкам. Майская, кажется, — с некоторым напряжением припомнил Лисицкий.

— Вон оно что! — смотревший во все глаза Мороз поразился: усталость смыло волной нескрываемой злобы.

— Ну, гад! — оскорбленно прошипела Панина. — Нечего сказать, обзавелась работничком. А я-то и впрямь обнадежилась, что в кои веки в гости заглянул. Помяни, Лисицкий, мое слово: лопнет терпение — придавлю паскуду.

— Толком можно?

— Пятый! — Панина растопырила ладонь, и для наглядности поднесла ее к физиономии оперативника. — Ты уже пятый, кто откровенности тут взыскует. Думаешь, не знаю, откуда ноги растут? Краснов настучал. Так?!

Лисицкий удивился, не слишком, впрочем, естественно.

— Да Краснов, чего там? Послал Господь главбуха! Встречу ту падлу, что мне его сюда рекомендовала, отведу душу. Полгода он у меня. И полгода дрязги. Уже не до работы. Только из ЦК пока, кажется, не приезжали. Ну, так приедут. Я так думаю, — она доверительно сбавила голос. — Еще пару месяцев — и на территорию КБО будут введены войска ООН. Напора у этого дедка хватит… Ладно, слушайте. Но — в последний раз. Облуправление спустило план по уценке. Как это делается, сам знаешь. Мы со всех пунктов стянули всякие залежалые и неходовые ткани на центральный склад…

— Это к Богуну?

— Да вот к твоему любимому Богуну, кстати. Вызвали представителей из исполкома, облпотребсоюза, уценили. Цены, к слову, не наши — товаровед облпотреба определял. Я дала разрешение на вывоз и уехала. Все это хозяйство погрузили на машину и привезли сюда, в контору, подписать накладные. Так этот… в общем, запретил вывозить. Тканей он, дескать, не видел.

— Ну, вообще-то поглядеть он их вроде должен, — вмешался Мороз. — По инструкции.

— Милый, солнечный ты мой! Его ж в комиссию три раза приглашали. Сама приказом включила. Да, наконец, чего проще? Раз уж ты такой бдительностью замученный, оторви задницу, спустись вниз да осмотри шмотье прямо в машине. Логично?

Выглядело логично.

— Так это для вас, для меня. А у него мыши в голове. Теперь бегает, вопит, что в КБО расхитили половину дефицита. Так что, извиняйте, дядьки, но мне ваш визит — не в великую радость. Проверять будете?

Лисицкий удрученно вздохнул.

— Вот что. Вот тебе бухгалтерия, все документы, вот тебе… — она с размаху лупанула ладонью о стену, — Шимко в помощь. Что хошь смотри. Об одном прошу: не назначай ревизии. Опять ведь из графика выбьемся. Да и осточертело. Добро?

— Сама-то уцененное видела? — уклонился от прямого ответа Лисицкий.

— Нет. Если стану на каждой уценке сидеть, то вот этой гадостью заниматься некогда будет. Планами. Мне их доводят, а я реализую. Чтоб другим было за что зарплату получать, — Панина смела бумаги в ящик стола, скосилась на ходики.

— Опять эта стерва где-то шляется, — прорычала Маргарита Ильинична и, уже злее, стукнула в стену.

— А ты не думаешь, что во время уценки действительно списали дефицит?

— Еще чего! Ну, конечно, часть тряпок, что получше, расхватали — на то и бабы. А так, нет… У нас же картотечный учет.

— Завскладом мог нахимичить. За счет пересортицы, — напомнил о себе Виталий.

— Да бросьте вы. — Панина пренебрежительно отмахнулась. — Уж Богун где стянет, там и сядет. Между нами, большего труса я не видела. Иной раз сама подсказываешь, как схимичить. А что вы хотите? Это производство: инструкцию не нарушишь, план не сделаешь. Куда там! Стоит — трясется. А впрочем — попытайте сами.

— Вызывали, Маргарита Ильинична? — Шимко просочилась в кабинет, на всякий случай не отходя от спасительной двери.

— Ну, чего мнешься? — Панина нагнулась, чтоб запереть сейфик. Длиннющие, с пульсирующей жилкой ноги маняще исчезали под юбкой, устемляясь куда-то к шее.

Несдержанный Лисицкий сладострастно зачмокал.

Панина разогнулась, с удовлетворением оценила произведенный эффект, кинула ключи в сумочку. — Так что если Богун воровал, то только вместе с ней. Она председателем комиссии была.

— Чего-й-то вы такое говорите, Маргарита Ильинична? — обиделась Шимко. — Когда-й-то я воровала?

— А это тебе сейчас Николай Петрович объяснит и еще вон товарищ при нем.

— Молоденький, — искательно улыбнулась Шимко.

— А тебе, старой дуре, не все равно, кто тебя сажать будет? — Панина плотоядно ухмыльнулась. — В общем я уехала. Занимайте мой кабинет. Что надо — к Шимко. Общий привет.

— А что сказать, если спросют, где вы?

Панина круто остановилась, с иронией оглядела своего главного технолога. Рядом с обабевшей, сжавшейся от привычного страха Шимко злая, нетерпеливая Панина выглядела задиристой гусыней, вытанцовывающей перед наседкой.

— Поняла, — поспешно сообразила Шимко.

— Во-во. И еще дальше, — сделав общий жест рукой, Панина шагнула в коридор.

Среди абсолютной тишины притихшей конторы процокали, удаляясь, ее каблуки, стукнула входная дверь.

— Не в духе сегодня Маргарита Ильинична, — доверительно объяснила Шимко. — С планом опять не заладилось. Так чего делать будем?

— Вы, кажется, тут по соседству, — бесцеремонно перебил Лисицкий. — Понадобитесь — вызовем. И главбуха пригласите.

— Да, да, понимаю. Но вы уж поосторожней с ним. И если чего, стучите.

— Вы — тоже, — расшаркался Лисицкий, откровенно выдавливая ее из кабинета.

— Пустая бабенка, за то и держат, — он вернулся к столу. — Понравилась, вижу, Панина. Колоритна. Сейчас еще один экспонатик подойдет. Главбух Краснов называется. Это уж полный паноптикум. Похрюкай с ним, чтоб не скучать. Может, какую информацию надыбаешь. Вряд ли, конечно. Зато гарантирую массу удовольствия. А я пока по конторе пошляюсь, сплетнями разживусь. Оченно я это дело уважаю.

Едва он вышел, Мороз пересел на Панинское место, кончиками пальцев передвинул мраморный чернильный прибор, покрытый золотистыми пятнами. Рядом терпеливо вздохнули. У края стола стоял усохший старик со сдвинутыми на лоб очками и всепонимающе наблюдал за Морозовскими гримасами.

— Примеряетесь? Похоже, новую мебель завозить будем? И приказ уж подписан? — продребезжал он.

— Я, собственно, из милиции, — Виталий смешался и оттого обозлился.

— А, бывает. А то я подумал, может, новый директор?

«Ни черта ты не подумал, гнида старая».

— Вы, собственно, присаживайтесь.

— Да уж сяду, — Краснов пристроился к крайнему стулу, — то ли сел, то ли ноги подогнул. — Только имейте в виду, что мне еще отчет делать. Так что рассиживаться некогда.

Тут же оскорбленно вскочил:

— И что у вас за работа такая? Выпытывать, вынюхивать. Неприятные вы все-таки люди. Людишки! Вот так точнее — людишки!

Главный бухгалтер удовлетворенно забарабанил пальцами по столу.

— Вы что, знаете меня? Видели хоть прежде? — поразился Мороз.

— Не знаю и знать не хочу. Подумаешь, не знаю я его. Фигура какая! Шишка — два вершка. Я дружка вашего зато Николай Петровича распрекрасно знаю. Тот еще прохвост.

— Почему прохвост? — Мороз слегка растерялся. — Прохвост-то отчего?

— Ну, может, не прохвост, — неожиданно легко пошел на попятный Краснов. — Это я, скорей всего, погорячился. А все равно: с Паниной приятельствует. Раз так, значит, прохвост и есть. Все вы одинаковы — только вынюхиваете. А толку чуть.

— Вам-то чего нас бояться? Вы, говорят, сами правдоборец. А мы все-таки контролирующие органы.

— Знаю, как вы контролируете. Вон Лисицкий пришел по зиме к Богуну на контроль, а тот ему бац пыжиковую шапку — и весь контроль.

Мороз смутно припомнил закутанную в целлофан шапку на шкафу, прямо над головой Лисицкого: да, тяжелы следы блата.

— Жалобы-то сами писали. Никто не заставлял.

— А не вам писал. Кто вам, таким прохвостам, писать будет? — довольный собой, Краснов хихикнул. — В народный контроль писал. Народу значит. Им всё и отдам.

— А проверять все-таки мы будем. Жалобу вашу народный контроль к нам переправил, — неожиданно для самого себя соврал Виталий: очень захотелось вывести из себя вздорного старика — чтоб самому не наорать со злости. Впрочем не слишком-то и соврал: рупь за сто — сидит уже какой-нибудь клерк в КНК и мозгует, куда б «отфутболить» склочную бумаженцию.

Полученного результата он не ждал и не хотел. Рот старика перекосился, морщинистое, словно мятый пергамент, лицо пошло пятнами, голова мелко задрожала, в груди что-то угрожающе забулькало.

— Не будет, — просвистело в воздухе. И вслед за тем тонко и коротко взвизгнуло. — Не бывать!

И уже истошно закричал, заливая жутким звоном прохладное помещение КБО, главный бухгалтер Краснов:

— Все одно правду найду! Кого хошь подсылайте, найду! До ЦК! До Совмина! Не для того! — голос резко сорвался, и дальше захрипел, страстно и безумно. — Не для того в войну, по колено в крови… Чтоб теперь бендеровцы недобитые страну по крупицам. Державу российскую!

Пораженный Мороз видел, как неестественно быстро трясется на дряблой шее старческая голова — «не обломилась бы ненароком». Он ждал, что в кабинет ворвутся люди и кинутся помогать несчастному. Но никто не вбежал и даже в коридоре шум не усилился. Это немного его успокоило: видно, подобные сцены были здесь не в диковинку. Да и Краснов внезапно оборвал крик, — будто струна оборвалась. Стало так тихо, что Виталий явственно расслышал голос Лисицкого и отдаленный смех. «Анекдотцы девочкам травит», — неприязненно сообразил он.

В дверь все-таки заглянули — Шимко. Она осуждающе посмотрела на согбенную спину главбуха:

— Степан Павлович, что ж вы опять? Некрасиво. Что о нас товарищ подумает? Поприличней бы себя вести надо.

— Уйди, воровка, — не оборачиваясь, выдохнул Краснов.

Отвечать, впрочем, было уже некому: ободряюще улыбнувшись Виталию и напоминающе кивнув на стену, Шимко вышла.

— Да, отец, умеешь ты шороху нагнать, — хмыкнул Мороз. — Был бы помоложе, залепил бы я тебе с левой успокоительного.

— А знаете, что? — Краснов быстро перегнулся через стол, окатив Виталия ароматом гниющих зубов. — Пожалуй, я вам все и расскажу.

— С чего бы вдруг? — Мороз на всякий случай слегка отодвинул кресло.

— Потому что верю, — прошептал Краснов заискивающе. — У меня вообще на хороших людей чутье. Непорченый вы.

— Вообще-то было бы полезней, если б наши отношения как-нибудь поровней развивались, — предложил Мороз.

— Так и меня поймите, — главбух прочувствованно прижал сухие кулачки к груди. — Вы-то появились и ушли. А я здесь остаюсь. Маргарита Ильинична, она на нервах фугу какую-нибудь сыграть — великая, знаете, мастерица. А нервы-то не те. Да вам, должно быть, тут наговорили?

Он пронзительно прищурился, набрал воздуху:

— А я нормальный! Слышь ты, проверяло?!

Мороз, окончательно отбросивший политес, хлопнул кулаком по столу, и голос старика, вспорхнувший было, послушно осел:

— Да нет, я ничего! Нервы. А так ничего. Вы им не верьте! Я ж как пришел — вижу, бухучет запущен. На складе даже картотека толком не ведется. Завцентральным складом отчетов и то не пишет. За него бухгалтер делает. Это ж кому выгодно, а?

Он вновь прищурился, уже победно:

— То-то. Я к Паниной. А она меня куда, словом, подальше. Знай, мол, свое место. А мое место — в строю! — решительно заявил Краснов и, значительно ткнув пальцем в стену, перешел на шепоток. — Вот тогда я за документы и взялся. Раскопал, словом. Все они у меня теперича здесь! Великую войну я им объявил. Давайте вместе! Вашу руку, товарищ! Рот-фронт!

Старик принялся втискивать Морозу шершавую ладошку.

— Только сами-то вы, юноша, уверены, что хотите правду узнать? Она ведь тяжела, правда. За этими гнусами, — он выразительно потыкал в директорский стол, — большие подлецы стоят. Так что крепко подумайте.

От всех этих коловращений Мороза слегка замутило.

— Хочу — не хочу. Приходится, — буркнул он.

— И то хорошо, что душой не кривите. С Паниной бороться — наука трудная. Ох, трудная!

— Слушай, отец. Давай договоримся, — Виталий решил, что хватит с него фарса. — Есть сигнал. Отсюда танцуем: кто, когда, где, сколько и чем подтверждается. То есть, вопрос-ответ. Для начала: почему так уверен, что в КБО совершаются замаскированные хищения?

— Потому что воры!

— У! — Мороз заскулил, поймав себя на подражании Паниной. — Опять двадцать пять. Да воры-то в чем? Что украли?

— Так ясно же, — в свою очередь рассердился Краснов. — Материал покрали, на сторону продали и — списали.

— Хорошо. Раз так уверен, убеди меня.

— Вас?! Я — вас?! Да ваша профессия — подозревать. Сигнал-то вы получили. А убедить можно того, кто убедиться желает…А вот я щас опыт проведу, — Краснов по-молодому метнулся к двери. — Прям сейчас. Доказательства ему подавай! Ишь, деловой!

Было слышно, как шаркают по коридору стоптанные тапочки.

«Смыться бы из этого дурдома», — безысходно помечталось Морозу.

Опять заслышалось мышиное шуршание. «Идет, мучитель».

— Вот, доказательств хотели? Извольте. На блюдечке, так сказать. Если сами не умеете, — Краснов выложил из-под рубахи бумажный рулончик. Тут же прикрыл его сверху. Вид главбуха сделался торжествен.

— Здесь, на этих скромных листах бумаги, бесспорно, документально доказано, что во время уценки шестнадцатого мая сего, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, уценено самое ценное из того, что за несколько месяцев пошили два крупнейших наших швейных цеха. Так-то! Да вы сядьте, — Краснов заботливо подставил стул.

— Ладно, разберусь, — Мороз, разворачивая рулон, тщетно пытался отвернуть лицо от гнилостного стариковского дыхания.

На каждом из сшитых меж собой листов крупным, вероятно, красновским почерком было обозначено название ткани, изделия и далее в цифрах показано движение с момента поступления или изготовления. Внизу, под фактическим остатком, были отдельно выбраны куски этой же ткани, подвергнутые уценке. Между собой цифры совершенно не стыковались.

— Чувствуете, как лезет «красным»? — в нетерпении Краснов забегал то справа, то слева, тыча пальцем через руку Мороза в самые лакомые, по его мнению, места. Порой при виде каких-то колонок принимался подхихикивать. Тут же забегал сбоку, чтобы посмотреть на реакцию читающего, и вновь спешил ему за спину.

— Сам сидел, девчонок на выборку посадил. Хорошие девчонки. Но, ох, испоганит их Панина, ежели мы согнуть ее прежде не успеем.

— Так уходит вроде Панина.

— То еще хуже. Сверху поганить способней. Так что?

— Не слабо, — только и произнес Мороз, к полному разочарованию главбуха. Но только напрасно расстроился Краснов. Знай он чуть лучше этого парня, так понял бы, что скупое словечко «не слабо» у Мороза означало высшую степень восхищения. В самом деле, ничего похожего увидеть он не ожидал. На скатанных тетрадных листочках содержались сведения, для получения которых потребовалась бы плотная двухмесячная документальная ревизия. Это если бы вообще удалось восстановить картотечный учет. В цифирках придуркаватого, сумасбродного старичка оказалось запрятано готовое обвинительное заключение на всю уценочную комиссию.

— И куда только Панина смотрит? — подивился Мороз.

— Панина?! — Краснов по-женски всплеснул ладошками, досадливо прикрыл себе рот, тыкая в соседнюю стену, и потащил упирающегося оперативника подальше, к окну. — Чего ж ты такой непонятливый? Она-то всем и заправляет. Да если б не она, это дурачье давно б засыпалось. Ты только мне доверься, и мы их подденем! Подденем, тебе говорю!

— Могу забрать?

— Нет! — старик коршуном бросился на акт. — И мой тебе совет — никому ни слова. Попробуйте сперва официальным путем через ревизию. Где чего, я подскажу. А это на крайний случай, как главный козырь. Панинская свита за документик этот много б дала. Мно-ого! Так что не в обиду, но пусть до времени полежит. И мне спокойней.

— Кто еще о выборке этой знает?

— Никто. Девчонки только. Но они могила.

«Значит, все».

— А все-таки оформили бы официально, протоколом выемки, — предложил Мороз. — У нас-то сохранней.

Из коридора донесся легкомысленный свист, и Краснов торопливо, сминая, запихал листы под рубаху:

— У вас, может, и сохранней. Только у меня надежней.

При виде входящего Лисицкого лицо его приняло желчное выражение.

— Не холодно ль без пыжиковой шапки? — съязвил он, тонко посмотрев на Мороза.

— Пока ничего, — безмятежно ответил Лисицкий. — А как ваша язва?

На лице Краснова вновь выступили пятна.

— Да уж лучше, чем надеетесь.

Гордый ответом, он попытался улизнуть, но Лисицкий будто ненароком преградил дорогу.

— Скажите, родичей в Бердичеве не имеете?

— А это не ваше дело.

— Согласен. Просто там, говорят, есть такой Моня. Когда его спрашивают, как здоровье, отвечает: «Не дождетесь». Так это не ваш, случаем?..

— Шут гороховый, — старик протиснулся к двери, обернулся. — Так помните!

— Скажи пожалуйста, кажется, он тебя удостоил, — незлобливо подивился Лисицкий. — Несчастный в общем-то дедок. Во-от с такой призвездью. Он во время войны пацаном в оккупации был. Так, говорят, всю семью эсэсовцы в сарае пожгли. А его как-то выпихнули. С тех пор и воюет. Расхитители — фашисты, блатники — пособники. Средство перевоспитания — автомат Калашникова, а за неимением оного — тюрьма. Хотя иной раз дельные вещи глаголет. Слушай, какая у них в плановом девка появилась! У, какая! Сиськи, я тебе доложу… Я ее завербую.

— Коля, — Мороз пощелкал пальцами, возвращая замечтавшегося обэхээсника к действительности. — Только не падай. Но у этого дедка полная раскладка по уценке. И номенклатура один в один совпадает с излишками в лавейкинском магазине.

— Не отдал, конечно? Ну, и черт с ним.

— Да въезжай наконец! — Мороз рассердился. — У Краснова на руках документально доказанное хищение, в котором участвуют и головка КБО, и химкомбината, и горпромторга. По его выборке можно за два дня ревизию оформить. А у Андрея как раз несколько дней осталось. Это ж продление дела! Вникни! У тебя вообще, кроме ножек, что-то есть на уме?

— Есть. Другие ножки. Да не рви сердце — папа услышал, папа понял. Ты что предлагаешь — отобрать акт?

— Да он концы отдаст.

— Концы отдаст — это его проблемы. Главное — не в наших интересах шум пока поднимать.

— То есть?

— Они ведь понятия не имеют, что мы здесь крутимся по поводу вашей Лавейкиной. Я только что со своим агентом перекинулся — любопытный информейшн проскакивает. Давай-ка твоему шефу отзвонимся. Лисицкий насел на телефон: — Андрюха, ты? Земеля на проволоке. Короче, не падай: товары к Лавейкиной, похоже, и впрямь свезены из Центрального КБО. Тебе такое роскошное сочетание — Аристарх Богун ничего не говорит? Завскладом. Большой любитель приволокнуться за государственным имуществом. Он и привозил. А поставку кожи с химкомбината обеспечивает некий кооператив «Пан спортсмен». Обналичивали «левую» продукцию… Информация исключительно оперативная. Но если ты на ней не развалишь свою Лавейкину, я тебя уважать перестану… Добро! А я пока в исполком сгоняю. Поразнюхаю, кто в этом кооперативчике в учредителях. Есть у меня там одна крошка на подпасе. Хоп! Я все сказал.

Он положил трубку.

— Значит, решил вместе с нами? До конца?! — взволнованный Виталий обхватил маленького опера за плечи.

Неожиданный вопрос Мороза возвращал Лисицкого к странной перепалке меж ним и Рябоконем.

— Да любопытно, — протянул он. — А еще я на пожары поглазеть люблю… Да, кстати, о птичках. Знаешь, почему мы с Серегой на твой рассказ о КБО так отреагировали? Помнишь, я упомянул о трех фигурантах по делу горпромторга? Так вот новая твоя знакомая мадам Панина, которая, по проверенным слухам, не сегодня-завтра выбьется в градоначальницы, об ту героическую котовскую пору как раз пробавлялась заместителем директора Горпромторга. Но — Слободян-то перед ней всегда мелок был. Да и по убийству — никто другой на такое бы не решился. Только баба с яйцами. Так что оченно бы святое дело ее по старой памяти зацепить.

8.

— Все уродуешься? — Андрей прикрыл за собой дверь: в опустевшем отделе Чекинская машинка стрекотала с упорством запечного сверчка. — Пошли-ка, друг Александрыч, в ресторацию: отметим очередное мое неназначение.

— Вообще-то я домой обещал, — разморенный Чекин потянулся, взглянул с тоской в зарешеченное окно: в глубине аллеи сиял и гремел над рабочими пятиэтажками ресторан «Лебедь». Поколебался. — Но не в такую же рань.

— Вот и славненько, — не давая ему времени передумать, Андрей самолично снял с гвоздика потертый Чекинский плащ. — Тем паче, что идем не просто так, а по приглашению. Старая подружка вдруг объявилась. Она сейчас где-то в торговле. Пригласила на девичник. — Разве что на минутку заскочить, — при упоминании о девичнике чекинские глазки заблестели.

На крыльце ресторана, возле застекленной двери с табличкой «Спецобслуживание», толпилось человек десять. Тальвинский не без усилий протолкался к входу.

Растекшийся в кресле пожилой швейцар в берете и кителе, инкрустированном потухшей позолотой, на призывные жесты Тальвинского лишь отрицательно покачал головой, даже не подняв подбородка.

— Вот змей старый, — Тальвинский энергично постучал.

— Это дядя Саша, — услужливо подсказали из очереди. — Его и пушкой не поднимешь, жлобину. Вчера за трешник пропустил, сегодня уже не узнает.

— Ничего! Я не пушка — подниму! — вошедший в раж Тальвинский громыхнул кулаком.

На сей раз швейцар тяжело поднялся, зашаркал к входной двери.

— Ну, чего барабанишь-то?! — увещевающе крикнул он через стекло. Ни грозный вид человека за стеклом, ни удостоверение, которым размахивал Тальвинский, нимало его не впечатлили. — Барабанщик какой! Не вишь надпись? Чужих не пускаем. Хозяева гуляют.

Чекин хихикнул. — Спрячь ксиву, Андрюха, хватит народ веселить, — потянул он взъерошенного приятеля с крыльца. — Лакеи — народ чуткий. Раз тебя не боится, значит, внутри кто-то покруче. Слышал же — хозяева! Привыкай.

— Товарищи! Ну, куда же вы, товарищи? — дверь распахнулась. Швейцар, только что державший оборону, делал энергичные зазывные движения. — Что ж не сказали, что по приглашению?

— Опомнились?! Вот теперь и поглядим, что за сволота банкует. Попомнят они меня…

Гордый, как дух возмездия, Тальвинский шагнул в вестибюль, отодвинул переменчивого дядю Сашу и… остановился. Остановился, ткнувшись в его спину, и Чекин.

Напротив входа, на среднем пролете убегающей вверх лестницы, выложенной потертой ковровой дорожкой, стояла высокая, отлично сложенная брюнетка в длинном темном платье с белым жабо и такими же белыми кружевами на рукавах. Убедившись, что она замечена, женщина, защипнув платье над коленями, принялась неспешно спускаться. И — жизнь вокруг замерла: хотя лестница выглядела достаточно широкой, находившиеся поблизости остановились, прижавшись к перилам, как делают водители индивидуальных машин при виде правительственного эскорта.

— У нее сзади шлейфа нет? — засомневался Чекин.

— Королева, верно? — Тальвинский прищелкнул пальцами. — Прошу любить и жаловать: госпожа Панина, собственной персоной. В свое время прихватил на трехсотрублевой взятке, обставил все до винтика. Но — умная, стерва, сорвалась. Между прочим, побывала замом в Горпромторге. Ушла по-тихому после истории с Котовцевым.

— Та самая?! И где она сейчас?

— Понятия не имею. Командует где-нибудь. Слышал, чуть ли не предом горисполкома назначают. Ходят слухи, очень удачно под Первого легла.

— Маргарита Ильинична! — он восхищенно зацокал языком. — Все так же восхитительна.

Вблизи она оказалась старше, — лет за сорок. Но странно — это ее не портило. Это были сорок лет, вызывающие живое, свежее воспоминание о двадцати пяти. К тому же чуть потрескавшееся лицо было покрыто нежной пленкой крымского загара цвета крем-брюле.

— Андрей Иванович! Сколько лет, — с уверенностью красивой женщины она положила Тальвинскому руки на плечи и намеренно томно, чуть приподнявшись на носки, отчего под платьем обрисовался рельеф тугих икр, коснулась губами щеки. Отстранилась:

— Все такой же мужественный и неотразимый. А я-то не пойму, что за шпана с дядей Сашей воюет. Обозналась, каюсь.

Тальвинский мстительно зыркнул на смущенного швейцара.

— Казни, но, кажется, соврал: еще лучше стала. Как настоящее вино, хорошеешь с возрастом.

— Страшно подумать, что будет к семидесяти, — брякнул бестактный Чекин.

Панина вопросительно посмотрела на Тальвинского. Тот посторонился:

— Знакомьтесь. Мой друг и руководитель…

— Майский день, именины сердца. Чекин.

— Тот самый знаменитый Чекин? — Панина с интересом, не таясь, оглядела его. — Наслышана.

— Вряд ли. Я не кинозвезда, — рядом с ней Чекин чувствовал себя неловким. Может, оттого и грубил.

— В мире, где я вращаюсь, начальник следствия популярней кинозвезды. Очень рада знакомству.

— Ой ли?

— Рада, рада. Человек, которого мои бабы особенно часто поминают недобрым словом, обязательно должен быть незаурядным. А я, правду сказать, люблю необычных мужчин.

— Да, забыл представить, — спохватился Тальвинский. — Маргарита Ильинична Панина. Большой руководитель и — редчайшее сочетание — истинная женщина.

— Ну да, как же, — Панина подхватила Чекина под руку и повлекла к лестнице, тем самым побуждая Тальвинского двинуться следом. — Вы знаете, товарищ Чекин… Товарищ, это не слишком панибратски? Может, проще по имени?

— Аркадий.

— У! Какая прелесть. Так вот, известно ли вам, Аркадий, что на самом деле думает обо мне этот коварный человек? Карьеристка, самодурка и даже — не поверите — воровка!

— Да что вы?!

— Маргарита Ильинична, побойся бога! — весело поразился Тальвинский. — Ни сном, ни духом.

— Точно, точно, — Панина пальчиками повернула подбородок Чекина к себе, как бы предлагая не обращать внимание на оправдания сзади, а слушать только ее. — Он ведь даже, остроумец эдакий, в тюрьму меня посадить пытался.

— Ах, злодей! — усмехнулся Чекин.

— Маргарита, помилуй! — Тальвинский протестующе воздел руки.

— Хотел, хотел! — Панина хрипловато рассмеялась. — Только не получилось у него ни черта.

Тальвинский деланно смутился, будто вышла наружу старая шалость, за которую положено бы стыдиться. Но — не стыдно, а просто приятно и чуть грустно.

На площадке у входа в зал, откуда доносились громкие выкрики, Панина приостановилась:

— В зале сабантуй. Вы как, со всеми или в кабинет? Если в кабинет, то могу к вам присоединиться.

— Желательно без аншлага, — среагировал Тальвинский. Очарованный властной красавицей, он и думать забыл о приглашении на девичник.

Панина сделала жест в сторону своевременно подвернувшейся пухлолицей и пухлоколенной официантки.

Та учтиво приблизилась несколько ближе, на расстояние, позволявшее без напряжения слышать, но в то же время сохранявшее почтительную дистанцию между нею и говорившей. — В вип, — коротко бросила Панина. — Вы, мальчики, пока размещайтесь. А я заскочу, подброшу моим бабенкам веселья.

И королева, отпуская их, благосклонно склонила длинную шею.

Официантка, аппетитно перекладывая обтянутые мини-юбкой ягодицы, провела vip-клиентов через подсобку в портативный кабинетик. Какой-то умелец исхитрился уместить здесь и полный хрусталя сервант, и полированный, в липких потеках стол, одна из ножек которого стояла прямо в глубокой, полной окурков тарелке, и вовсе неведомо как вбитый меж ними диванчик. На диванчик этот Тальвинский, едва войдя, и обрушился.

— Где эта официанточка? Душа просит выпить… Ну, красавица, тебя только за смертью посылать!

Андрей перехватил поднос у вошедшей официантки. — Девушка! Тут некоторые интересуются, как бы нарушить вашу нравственность.

— Как? Так сразу? — она оценивающе оглядела зардевшегося Чекина. Поразилась. — Надо же. Стесняется!

— Бывают, знаете, такие уроды, — буркнул тот.

— Ну, по водочке? — Тальвинский лихо наклонил графинчик.

— А мне сотняшку «Камю»! — послышалось сзади; в кабинетик ворвался шум зала, и из скрытой двери вошла Панина.

Не только раскрасневшееся лицо, но и резкие движения, и прибавившаяся хрипотца, — все свидетельствовало, что к недавнему намерению: подбросить веселья, — отнеслась она вполне добросовестно.

— Что тоскуете, добры молодцы? — незримым движением Панина отослала официантку, склонилась над сидящими, обхватив обоих за плечи. — Эх, мальчишки! Какая жизнь великолепная начинается. Только — лови удачу! И — дыши полной грудью. А вы сидите в закутке угрюмые, зажатые. Так счастье свое и просидите по подсобкам. Вот ты, Андрей Иванович, колоритный мужик. В гору вот-вот пойдешь.

— Пойдешь тут, пожалуй, — припомнив несостоявшуюся аттестацию, Тальвинский с ожесточением сокрушил цыплячье крылышко.

— Пойдешь, пойдешь, — Панина, не отрываясь, смотрела, как дробятся нежные косточки под натиском крепких, как морские камушки, зубов.

Она позволила вернувшейся официантке налить коньяку, одобрительно пригубила, заметила, как та, оправляя стол, будто случайно придвинула блюдо с севрюгой к Чекину. — Во дают! Уже и девку обольстили. Свободна! Ну, за встречу, за знакомство и — за содружество родов войск: торгующих и охраняющих.

Эффектно, по гусарски отставив локоток, опрокинула в себя рюмку. Какое-то мгновение сидела, собрав нос, губы, щеки в жуткую, но обворожительную гримасу. Тальвинский подумал, сколько ж надо времени репетировать у зеркала, чтоб так дерзко искажать немолодое лицо.

Обмахивая рот салфеткой, Панина потянулась к блюду с нарезанными апельсинами.

— Ты чего-то насчет горы говорила? — вскользь напомнил Андрей.

— Горы? Какой горы? — казалось, она и забыла об обнадеживающем намеке. А может, и не намекала? Чудиться стало. Тальвинский остервенело ухватился за бутылку.

— Ах, горы! — припомнила Панина. — Недавно на сессии облсовета с вашим генералом сидели. Живой старикан. Игрун. Упомянула тебя. Так, представь, хорошо помнит. Жаловался, что ты из него вволю кровушки попил. Я уж по старой дружбе расхвалила.

— Кланяйся, дурень, благодари благодетельницу, — Чекин нетвердой рукой подтолкнул приятеля. Маленькие его глазки после выпитого слегка заматовели.

— Да катись ты! — огрызнулся Тальвинский. — Я-то думал и впрямь дело. А таких разговоров наслушался!

— Засиделся ты, Андрей Иванович. Проблемы роста: штаны трещат, а новых не дают, — будто ненароком Панина провела пальчиком вдоль упругого мужского бедра.

— Вот только давай без утешений…

— А с чего ты взял, что я тебя утешаю? Я как раз неудачников на дух не перевариваю. От них в жизни одни проколы. Но — полагаю, что у каждого человека есть свой, так сказать, потолок. И если хороший человек в росте задерживается, так не в тягость и подсадить.

— Глядишь, и тебе потом ручку подаст, — закончил мысль Чекин. Как с ним порой случалось, при виде источающей самодовольство «властительницы жизни» внутри что-то стало колом и не давало безмятежно расслабиться Панина, которую слегка повело, недоуменно скосилась на язвящего беспричинно начальника следствия. Рассердилась. — Ишь ты, не нравится. Чего зыркаешь, следователь Чекин? Думаешь, тебя или дружка твоего испугаюсь? Это прежде вы фигурами были. А ныне оба вы для меня… — Панина поискала вокруг глазами. Не найдя ничего подходящего, плюнула на пол, попала на собственную туфельку и, ни мало не смутившись, энергично растерла плевок скатертью.

— Не зарекалась бы. Никогда не знаешь, где упадешь, — пробасил Тальвинский. Запас его добросердечия стремительно иссякал.

— А упаду, не вам меня топтать, — не испугалась Панина. — Ишь, разрычались, доберманы. Что вообще толку от вас?

— Очевидно, толк как раз от вас, — догадался Чекин.

— Именно. А вы как хотели?

— А я бы хотел пересажать вас всех, сволочей! — незаметно опьяневший Чекин — и, вопреки обыкновению, зло опьяневший, — отбросил руку Тальвинского, рванул душный ворот. — Вцепились в глотку, ворье! Да вас, если не задавить сейчас, всю страну растащите. И я верю! Слышите? Верю! Что развяжут нам скоро руки! И — пометем вас с песнями на зону.

Андрей, поначалу оцепеневший, к концу страстного чекинского монолога безнадежно махнул рукой и налил водки.

Спевки меж родами войск не получилось. Осталось выпить отвальную и удалиться.

Но Панина, скорее изумленная, чем напуганная неожиданной вспышкой ярости, подошла к замолкшему Чекину и — с силой обхватила его лицо ладонями.

— Милый ты мой мальчик! Дон Кихотик! Какой же ты Дон Кихотик. Вот уж не подумала бы. Как же живешь такой? Оглянись! Кто это «мы»? Да твои «мы» давно у меня с руки едят. И не тебе, мне руки развяжут. Уже развязали! Так-то. И чем быстрей вы это поймете, тем скорей к новой жизни приспособитесь. А уж кто не приспособится — за борт! И вся недолга. В вашем возрасте, деточки, пора научиться работать не только головкой, но и головой. Ну, за тех, кто вершит эту жизнь! Она залихватски хватила рюмку, скукожилась чрезвычайно обаятельно, так что у Андрея заныло в паху, и вновь превратилась в «заводную» Панину, какой была перед тем.

— Кстати, насчет головки! Мужики вы или нет? Чей первый танец?

Положила локоток на подставленную руку Тальвинского.

— А вы, радетель за отчизну? — обратилась она к угрюмому Чекину.

— Приболел, — Чекин потянулся к графину.

— Так, может, микстурки? Андрей Иванович, — она подтолкнула Тальвинского. — Твой дружок какую микстурку предпочитает: худенькую или пополнее?

Андрей хохотнул. Панина, опершись на его руку, первой шагнула в зал. Ресторанный шум при их появлении резко усилился: отдыхающие приветствовали свою королеву.

Кончился один танец, другой, а Тальвинский все не возвращался. Несколько раз бархатистый его хохот докатывался до кабинетика. Чекин собрался уходить.

— Что не танцуете? — удивилась вошедшая официантка.

— Не вытанцовывается. Старый, должно, стал.

— Тоже мне старый. Вы б видели, какие здесь бывают. Жир трясется, песок сыпется. А ему, козлу, ламбаду подавай.

Похоже, от этих самых «козлов» она изрядно натерпелась.

— Не нравится?

— А чего хорошего? Липнут кто ни попадя.

— Так уходи.

— Куда?! К станку, что ли? — официантка обиделась. — Нет уж, я свое перетерплю. Хозяйка вон собирается через год на родину в Азербайджан уехать. Так, может, на ее место пробьюсь. Меня через этот кабинетик многие узнали. Вот и Маргарита Ильинична обещает поспособствовать.

— Ну, раз Маргарита Ильинична, тогда непременно…Засим имею кланяться.

Он поднялся нетвердо.

— А то посидел бы. После ко мне поедем. Иначе хозяйка опять какого-нибудь крокодила подсунет. Да и Маргарита рассердится.

— Вот ей особый привет. Передай, что премного впечатлен. Поехал домой блевать.

— Ну, ты даешь!

День третий. Пятница

1.

— Похоже, за ночь с будущим предом горисполкома килограмма три сбросил, — разглядывая вошедшего, прикинул Чекин. — Ну, если тебя и после этого не назначат…

— Не хами, шеф, — незлобливо отругнулся Андрей, со своей стороны делая вид, что не заметил свежую ссадину на помятом чекинском лице. — Хотя, если честно, и впрямь не выспался. Такая, Александрыч, между нами антилопа оказалась. Одно слово — руководящий работник. Тянет на выходные в закрытый пансионатик. — Тебе жить! Хотя она воровка, Андрюха!

— И черт с ней. Я мент! Могу затравить — затравлю! Проиграл — умоюсь до следующего раза . А Маргарита, она, сам видел, — живая!

— Так что? Лови шанс?

— И это не лишнее, — огрызнулся Тальвинский. — Шанс — тоже птица сезонная. Не ухватил вовремя, прилетит ли ещё когда? Я-то, знаешь, наждался. И не чужого, своего требую. Не всё же блатникам да блюзолидам.

— Лизоблюдам. Привыкай к терминологии.

— По твоей ущербной логике выходит, что наверх вообще одна сволочь должна подниматься, — Тальвинский обиделся. — А я так полагаю, чем больше на ключевых постах порядочных людей будет, тем для дела лучше.

— Да кто вас там наверху разберёт? — Чекин переложил листы копировкой, втиснул в каретку. — Двигался — один. Придвинулся — другим стал. Как в царь-горы. Хотя — тебе-то желаю!.. Только дело Лавейкиной не забудь к понедельнику в суд отправить. Она, кстати, опять под твоей дверью стенает. И что-то я твоего Мороза давно не видел.

— Сам второй день не вижу. У котовцев крутится. Будет помогать опечатывать склады Центрального КБО. Полагаю, вот-вот начнут, — с нарочитой небрежностью сообщил Тальвинский.

— Склады?! — не веря услышанному, переспросил Чекин. И — невиданное дело — даже отодвинул в сторону машинку. — Ты опечатал центральные склады?!.. Руководству хотя бы доложил?

— К чему? Это ж я их опечатываю. По своему уголовному делу.

Он самодовольно наблюдал ошеломленного Чекина — редко кому удавалось вывести начальника следствия из равновесия.

— Вот так-то, Александрыч. И пусть тебе будет стыдно, что о друге плохо подумал. Карьерный рост порядочного человека не портит. А теперь настала пора взять их за жабры, — Андрей азартно поднялся. — Сейчас первое дело закрепить доказательства хищений в КБО и выйти на головку горпромторга. А оттуда и на химкомбинат акулий крючок закинем. Помяни мое слово, шума по всей области будет!

— Кто бы сомневался. Да ты хоть представляешь, во что вляпываешься и что теперь начнется? КБО, горпромторг — это ж обкомовская кормушка. Тебя порвут! А кто-то еще мечтал о повышении.

— Ничего — прорвемся.

— Так это ты на Панину рассчитываешь? — догадался Чекин. — Не забыл, что она сама из горпромторга вышла? — Так это когда было! — Андрей беззаботно отмахнулся. — А в новых предах исполкома ей, наоборот, самая стать себя борцом с коррупцией проявить. «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь», — пробормотал вслед Чекин — без уверенности.

2.

Лавейкина что-то скулила себе под нос. При приближении следователя песнь акына оборвалась.

— Тренируемся по классу вокала? — Андрей распахнул дверь, пропустил внутрь съежившуюся обвиняемую. — И правильно — участие в тюремной самодеятельности зачтется.

Лавейкина привычно всплакнула.

— И советов не слушаете. Снова в рубище. Нет, чтоб в замше да коже.

— Господи, Андрей Иванович! Да откудова?

— Хотя бы из собственных излишков.

— Ой, да говорила уж. Ну, не знаю я…

— А в квартире при обыске полрулона замши нашли. Один в один с магазинной.

— За деньги на барахолке купила. Последнее, можно сказать…

— Что ж, дружки без денег не могли одарить?

— Какие еще дружки? Что-то вы, Андрей Иванович, сегодня загадками… Даст кто за так, как же! Держи карман.

— Ваша правда, за так нет. А если за фиктивную накладную?

— Какую такую?.. — лицо Лавейкиной покрылось пятнами. Она заметалась окольцованной волчицей, пытаясь сообразить, загнали ее или наскочили так, случайно.

— Накладную, по которой торговали в Знаменском. За вашей подписью. Догадываетесь, чем торговали?

— Да ну, — Лавейкина отшатнулась от интимно склонившегося к ней следователя. — Окститесь, Андрей Иванович!

— И, главное, кто торговал. Подсказать вам восточное имя?

— Да что ж это такое-то? Опять оговорили! И когда только муки мои кончатся? Обещали ж под суд. Чего заново-то? Господи! Ведь вся ж до донышка перед вами! — она набрала воздуха, но, усовестившись, а скорее, утомившись выступать всякий раз в одной тональности, без выражения закончила:

— В общем, не знаю я ничего. Накладную, если и была у кого, подделали.

— Это называется говорить, не приходя в сознание. Послушайте, Лавейкина, я от вас устал. Всякий раз вы просите о снисхождении и тут же, преданно глядя в глаза, нагло врете.

— Ну, не знаю! Хоть сажайте… — еще не договорив, она испугалась сказанного и даже сделала движение губами, будто пыталась вылетевшие слова всосать обратно.

— Не мучьте вы меня! — пролепетала она. — Грех вам. Ведь взаправду больная. Умру, на совести будет.

— Вам бы, Лавейкина, на сцену. Такой талант по подсобкам истаскался. Сейчас мы с вами сыграем в игру. Я сам расскажу вам, с кем и каким образом вы воровали.

— Да Андрей же Иванович!

— Тихо. Вы выслушаете и в конце скажете одно из двух коротких слов: «да» — и мы продолжим дружескую беседу, или «нет» — и тогда отсюда поедете прямиком в ИВС. И пусть мне потом прокурор попробует не дать санкцию на ваш арест.

Лавейкина сникла. Она и без того видела: следователь «встал на след».

— Итак, излишки, вскрытые у вас при инвентаризации, и товары, продававшиеся до того в Знаменском по вашей фиктивной накладной…

— Не подписывала ничего!

— Суть — из одного источника. Полагаю, и то, и другое было не первой партией, а частью общего, установившегося потока. Поток этот под вашей «крышей» реализовывал на «развалах» некий кооператив. Назовем его «Ветеран» или, чтоб красивше, — «Пан спортсмен».

Тальвинский с удовлетворением заметил, как безвольно обмякла обвиняемая.

— Вижу — словцо знакомое. Потом, естественно, накладные уничтожались, а вырученные деньги делились меж организаторами акции. Возникает вопрос, почему пресловутый этот кооператив не мог торговать от собственного имени. Так?… А все просто: на кооператив оформлялись товары списанные, то есть утиль. И если б он вздумал торговать от своего имени дефицитом и его на этом «прихватили», вскрылась бы вся цепочка. Поэтому сбывали через бездонную яму — а что бездонней огромного горпромторга? Но вот незадача. Как-то произошла накладка: при попытке очередной фиктивной уценки в организации, где из сырья изготавливают изделия, некий бдительный главбух поднял хай и продукцию пришлось срочно вывести на нейтральную территорию. В запарке ничего умней не придумали, как сгрузить их к вам в подсобку. Кто ж мог знать, что на другой день на магазин наскочат обэхээсники и прикроют? Пока так?

Он нахмурился, вновь не дождавшись очевидного ответа.

— А общались вы, надо думать, непосредственно с … вам такое звучное сочетание — Аристарх Богун — знакомо? Так что?

Склоненная голова утвердительно кивнула.

— Кто приказал выписывать накладные? Кто дал указание принять в магазин товар? Ну?!

Лавейкина подрагивала непрестанно, но молчала.

— В порядке справки для особо упёртых! — голос Тальвинского погустел. — Как раз сейчас опечатываются склады Центрального КБО. И прежде всего — Первый склад. То есть склад Богуна. Как думаете, срастется у нас дебит с кредитом? И кто из вас двоих меньше получит? Я полагаю: тот, кто успеет первым дать показания… В последний раз повторяю вопросительный вопрос: по чьему указанию?..

— Слободян, — прошелестело в воздухе.

— То есть лично директор Горпромторга Слободян? Или через посредников?

— Сам.

— Ну, что ж, — Андрей откинулся на стуле: свершилось. Достал свежий бланк протокола допроса обвиняемого, вставил в машинку: — А теперь, благословясь, начнем по порядку.

Прошло полтора часа.

… — Что ж, Таисия Павловна, грустно все это, конечно. Зато — душу облегчили. Может, в первый раз в жизни, — Тальвинский выдернул из каретки последний лист протокола, протянул сгорбившейся Лавейкиной.

— Кончилась Таисия Павловна.

— Да полно себя хоронить, — равнодушно подбодрил следователь. — Человек вы, извините за бестактность, пожилой. В болезнях, как в орденах. А, учитывая ваши связи, глядишь, и минимальным сроком отделаетесь.

— И связи кончились, — Лавейкина, не читая, механически подписывала подкладываемые листы.

— В конце «С моих слов записано верно и …»

— Да написала уж. Изучила вашу канцелярию.

Поставила последнюю подпись:

— Вот они теперь где, связи мои бывшие.

— Что так убиваться? — победившему следователю хотелось быть великодушным. — Не в первый раз.

— Так — в первый. Меня оттого и вытаскивали, что никого за собой не тянула.

— Вы и в этот раз геройски держались. Нервы мне от души потрепали. Если б мы сами на Богуна не вышли, в жизни бы от вас ничего не добились.

Лавейкина, совершенно угнетённая, промолчала.

— А хотите, справку дам? — Тальвинский развеселился. — «Дана гражданке Лавейкиной Т.П., что на следствии держалась героически и сдалась лишь под тяжестью неопровержимых улик». Какова идейка, а? А то ведь в вашей конторе без такой справки и впрямь…

Он осекся. Женщина напротив устало разглядывала его незнакомым, прямым взглядом.

— Да что вы о нашей работе-то знаете?

— Достаточно. За десять лет насмотрелся.

— Может, и насмотрелись. Только немного разглядели.

Она говорила просто, без злобы, но и без привычного заискивания. Казалось, теперь, когда все, что от нее требовали, было сказано и зафиксировано, она освободилась и от вечного, давящего страха.

— Что так разглядываете? — Тальвинскому отчего-то сделалось неуютно.

— Жалко вас. Вижу, что всерьез стараетесь. А к чему? Вот пробуритесь наверх. А там на том конце люди не нам с вами, извините, чета. Они-то и меня, и вас главней. Думаете, орден получите?

— Вряд ли.

— И оно вам надо?

— Надо. Потому что другая эпоха начинается. Как теперь говорят, свободный дух предпринимательства. Наверху должны быть не те, кто ворует, а те, кто зарабатывает.

Он оборвался, смутившись напыщенной речи: взгляд собеседницы разочарованно потух, как бывает с нами, когда начинаем откровенничать с человеком, приняв его поначалу за более умного, чем оказалось на деле.

— Что ж, на сегодня свободны. Отдыхайте.

— Какой там отдых! — она брезгливо приподняла со стула затасканный ватник. — Пойду к отсидке готовиться. А может, и самое время на операцию лечь.

— Это лишь бы на пользу. Единственно — вынужден напомнить, учитывая ваши твердые жизненные принципы, что мера пресечения будет зависить от того, подтвердите ли вы свои показания на очной ставке с Богуном и Слободяном.

— Что я, дура совсем? Сама понимаю.

— Кстати, насчет тех, которые наверху, — Тальвинский спохватился. — Забыл дописать в протокол, как фамилия директора этого КБО?

— С ней-то я дел не имела. Упаси бог! Это уж Слободяновские дела.

— Фамилию хотя бы знаете?

— Кто ж не знает? Маргарита Ильинична Панина.

3.

Андрей Тальвинский отупело разглядывал шершавую, в потёках стену. Он ощущал себя жокеем, стремительно рванувшим к победному финишу и на последнем, пустяковом препятствии вылетевшим из седла. Он любил повторять, что жизнь порой устраивает человеку ловушки, бросая спокойную ровненькую трассу в крутой зигзаг, за которым — внезапная развилка. И тебе, сытому, умиротворенному, надо мгновенно вертануть руль. И выбор этот определит, куда понесет тебя дальше. Да и понесет ли или попросту сбросит в пропасть. Только инстинктивное вроде это решение на самом деле определяется тем, что скопилось в тебе исподволь. И это «что-то», о котором ты порой и сам не догадываешься, и крутнет руль твоей судьбы в ту или другую сторону.

Тальвинский с тяжелым сердцем вошел к Чекину. Бросил перед ним протокол допроса, плюхнулся напротив.

Чекин придвинул протокол, наискось, как он умел, пробежался пальцем по тексту. Удовлетворенно кивнул. — Внизу приписка, — подсказал Андрей. — Только что от Лавейкиной узнал. Самому как серпом: Панина и есть директор КБО. Чекин озадаченно поскреб лысину. — Что ж она с тобой за целую ночь не поделилась?

— А ты думал, мы с ней в постели встречные планы обсуждали?

— Полагаю, просто планы. Скажем, о твоем назначении.

— Лучше б нас вчера и впрямь в кабак этот гребаный не пустили! — Тальвинский безысходно обхватил голову. — Но как, по-твоему, будет выглядеть мужик, который, переспав с женщиной, завтра ее и сажает? — Может, она тебя специально в постель затащила? Ведь в ресторан пришел по приглашению, а встретил Маргариту Ильиничну. Будто ждала.

— Теперь и сам сомневаюсь, — признался Тальвинский. — Только что мне делать? Подскажи!

— Чего проще? Отыграй назад. Открой по-быстрому склады, запусти Лавейкину на девятьсот рублей в суд. А остальное похорони. И все будут довольны. Ну, может, кроме котовцев, которые уже вляпались, да еще стажера нашего.

Андрей резко поднялся, навис над щуплым Чекиным.

— Сколько можно мордой об стол меня возить? Ты что, Александрыч? Издеваешься?! Иль впрямь за сволочь держать стал? Я только что Лавейкину на Слободяна расколол. Так что отступать поздно. И еще: ни перед кем другим, кроме тебя, оправдываться бы не стал! В общем, деваться некуда. Поехал к котовцам арестовывать Богуна и — будь что будет!

— А кого тогда вместо тебя командовать отделом назначат? — тихо поинтересовался Чекин.

— Не понял?

— Не ври — всё ты понял. У тебя ловленный мизер. Панина — пассия секретаря обкома Кравца. Он ее и двигает. Значит, если не отступишься…Как она в кабаке грозила? Разотрут? Да и дело тебе заканчивать не с руки. И по-мужски сомнительно, и процессуально: ты отныне лицо заинтересованное. Если о вашей связи прознают — а Панина, случись кость на кость, сама об этом позаботится, — тебя от дела так и так отстранят. Только с вонью. Тальвинский шумно задышал, не зная, на что решиться. Чекин залез в сейф, вытащил исписанный листок в линейку с тусклым штампом о регистрации, протянул Тальвинскому: — Заволокиченная паленая анонимка из Весьегонска. Немедленно выезжай и чтоб до вторника тебя никто не видел. Это — приказ.

— А — кому передать дело?

— Кто ж его, кроме тебя самого, поднять сможет? Разве что я, — на поцапанной чекинской физиономии вновь установилась обычная скользящая усмешка.

4.

Спустя еще час в кабинете Чекина раздался резкий звонок.

— Здравствуй, Аркадий. Это Сутырин. Куда у тебя анархист Тальвинский запропастился?! Надо, додумался беспредельщик: склады КБО опечатал. Долго я его прикрывал! Но и моему ангельскому терпению пришел конец!

— Тальвинский в Весьегонске. Исполняет отдельное поручение.

— Где?!.. Погоди, а кто тогда?.. У кого уголовное дело?

— У меня.

— У тебя?! Ты хочешь сказать, что это все ты?

— Уголовное дело у меня, — лаконично подтвердил Чекин.

В трубке наступило молчание: полковник Сутырин пытался осмыслить услышанное.

— Покрываешь? — догадался он. — Между прочим, у меня обком требует отчета. Им уже сообщили, что милиция парализовала бытовое обслуживание областного центра. Что скажешь?

— Склады опечатаны законно. Добыты доказательства причастности к хищениям крупных хозяйственных руководителей. В первую очередь — Слободяна. Возможно — и нынешнего директора КБО Паниной.

— Да не директора вшивого КБО, а председателя горисполкома! — в ярости перебил Сутырин. — Только что на сессии горсовета утвердили. Она тревогу и подняла. И теперь лично от секретаря обкома поступило указание немедленно распечатать склады. Ваше счастье, что генерал сегодня в Москве и указание передали непосредственно мне. Словом, так, Чекин. Слушай приказ. С этой минуты никаких следственных действий! И к понедельнику подготовь уголовное дело для передачи в следственное управление области. Будем выправлять ситуацию. Тогда к приезду генерала доложу, что инцидент исчерпан.

— Выправлять — это значит, опять «рубить концы»? — со злостью уточнил Чекин. — Там же такие роскошные выходы появились. То, что за КБО зацепились, — всего лишь ручеек. По существу мы вышли на планомерное обекровливание химкомбината. Не пресечем, комбинат просядет. Пятнадцать тысяч человек окажутся на улице. А десяток забогатеет. Скажу больше! Перед нами система. Если сейчас ее не перекрыть, завтра из-под нас страну вымоют! Да и склады все равно опечатаны. Осталось инвентаризацию, обыска и допросы провести. Дайте хоть до понедельника время. На другом конце провода установилось озадаченное молчание: впервые за время совместной работы голос ироничного Чекина дрожал от волнения.

— Повторяю для особо непонятливых! Ни одного следственного действия! — с нажимом повторил Сутырин. — Ты понял, у кого все на контроле? Насчет складов тоже не беспокойся. Начальник УБХСС уже дал команду котовцам — так что сегодня же распечатают за милую душу. Вопросы есть?

— Есть. Куда мы катимся-то?

— Отвечаю: пошел вон…Ты еще здесь? — послышалось через несколько секунд.

— Да вот колеблюсь, в какую сторону бежать.

— Стоять на месте. Вот что, Аркаша, думал, неожиданно удивить. Но, гляжу, не до сюрпризов. Я себе еще одну должность зама пробил. Под тебя. С генералом согласовано. Так что христом Богом — не подставляйся!

Полковник Сутырин отключился.

5.

Рябоконь беспокойно выгуливался по «предбаннику», с раздражением вслушиваясь в нескончаемое журчание из-за прикрытой двери внутреннего кабинета. В кабинете этом Виталий Мороз допрашивал нервного, верткого человечка — заведующего Первым складом КБО Аристарха Богуна. Допрашивал, что называется, на совесть: иногда подсаживался к Богуну, и тогда голос его звучал доверительно и сочувственно. Потом, когда малюсенькая и острая, будто спичечная, головка Богуна склонялась так низко над столом, что жидкие жирные волосы начинали салить стекло, Мороз вскакивал и с видом окончательной решимости вскрикивал: «Довольно с меня! Если вы окончательно решили сесть в тюрьму, так чего я-то стараюсь, отговариваю!?».

От периодических этих вскриков Богун терялся, вздрагивал панически, смотрел умоляюще и…молчал. Мороз с надеждой вслушивался в это молчание — не дозрел ли? После чего вздыхал как человек, дивящийся мере своего терпения. И — все начиналось сызнова.

«Слишком много сам трепется. А надо подследственного разговорить. Тогда и «расколется», — привычно отмечал про себя Рябоконь, но не вмешивался.

По большому счету, плевать ему было и на потуги Мороза, и на ворованные тыщи Богуна, а, пожалуй, и на тех, кого Богун щуплыми своими плечиками пытается огородить. Потому что имя им — легион, и игры эти давно обрыдли старшему оперуполномоченному ОБХСС, живущему ожиданием «дембеля».

Из головы его не выходил Лисицкий. Два часа назад, когда только завезли свеженького, дерзящего еще Богуна, раздался звонок. Звонил «Грачик» — самый никудышный из агентов Лисицкого, — Рябоконь давно различал их всех по голосам. Но в этот раз сообщил, видно, что-то дельное, потому что, бросив слегка ощипанную жертву Морозу, Лисицкий выскочил на улицу. А еще через полчаса в отсек заглянул Марешко и с видом чрезвычайно огорченным сообщил: только-де позвонил начальник УБХСС области. Дело у Тальвинского забирают в областной аппарат. Поэтому всякую работу приказано приостановить, а собранные материалы положить на стол руководству.

Вот с того времени и не выходит из головы Рябоконя исчезнувший непредсказуемый «корешок». «Ведь знает же, что по краю ходим. Так нет, опять вяжется», — в какой раз бессильно выругался он.

— Ну, вот что! — на этот раз вскрик Мороза был неподдельным и отвлек Рябоконя. — Мне надоело выслушивать лепет. Есть документы, свидетельства. Письменные признания. Вы прекрасно знаете, что я ни на грамм не верю в вашу невиновность, сами вы, естественно, тоже должны понимать, что на этот раз не выкрутиться. — Не знаю ничего, — буркнул Богун. Какую-то слабость уловил он в раздражении оперативника и оттого слегка взбодрился. — Невинен!

— А вот невинных на зоне ой как любят! — послышалось от двери. Как ни ждал Рябоконь возвращения блуждающего опера, но — вздрогнул. А впрочем, может, именно потому, что ждал.

— Тальвинского до сих пор нет?

— И не будет, — значительно произнес Рябоконь.

Но Лисицкий, взъерошенный — явно, после драчки, — видимо, не расслышал. Он пролетел «предбанник», не раздеваясь, подхватил стул, перевернул его спинкой вперед и интимно подсел к перетрусившему Богуну.

— Ну что, сосок?

— Какой еще сосок?

— А вот этот, — оперуполномоченный со вкусом зачмокал губами. — Мы ж тебя сегодня посадим. Тем более, вижу, ты и сам не против. А там придется учиться губами чмокать. Знаешь, почему?

Развеселившийся недобро Лисицкий подманил расхитителя и пошептал ему на ухо.

— А как ты думал! — твердо посмотрел он в ошарашенные глаза. — Это, брат, тюрьма. Свои крутые законы. Придется отрабатывать ворованные денежки. Представляешь, старый, картину? Эдакая темная ночь, широкая кровать с такой, знаешь, упругой пружиной. И мадам Панину, взопревшую, кричащую, очередной хахель на этой кровати пялит. А? Какова картинка? Ты ведь на нее давно пузыри пускаешь, на главную расхитительницу! Нет? Не главная?… А в это время та же ночь, камера мужиков эдак на семьдесят, клопы, вонь, и тебя, знаешь, самого так у параши! Ох, колорит! Ох, игра судеб!

— Что вы от меня хотите?! — Богуна трясло.

— А ничего я от тебя больше не хочу. Ты у меня и так под колпаком. Думаешь, вытянут? Хрена! Потому что ты теперь как таракан опрысканный. Лучше подальше держаться. На хищение-то мы вышли. Значит, сдавать кого-то — хошь не хошь — придется. А кого? Тебя, конечно. Да еще дурочку эту престарелую. Как ее?..

— Лавейкину, — опрометчиво подсказал Мороз.

— Именно так, — сквозь зубы подтвердил Лисицкий: фамилии этой он добивался от Богуна. — Потому что против вас, лопухов, прямые улики. И вас не жалко. А по мне так даже веселей, чтоб ты один прошел. По первости возни меньше, а, во-вторых, на таких уликах, да еще в непризнанку, получишь до упора. А если начнешь «колоться» и главной окажется Панина или — не приведи, господи… — он опять пошептал, отчего Богуна перетряхнуло, — так тут для меня пропорция обратная: пахоты на год — раз, неприятностей по башке — два. Люди со связями, не чета тебе, сморчку пугливому. А результат: что так учетная «палка», что эдак. Так что по мне, родимый, закупай вазелин и вот это тренируйся, — он опять почмокал губами.

— Ах да! Совсем забыл, — Лисицкий весьма натурально прихлопнул себя по лбу. — У меня для тебя еще сюрпризец припасен. Глянь-ка. Жестом фокусника он вытянул из кармана то, что накануне, с величайшей осторожностью демонстрировал Морозу главбух Краснов, — ведомость восстановленного движения товаров на Первом складе.

— Видал, как красным бьет? — Лисицкий самодовольно развернул перед Богуном один из листов. — Кумачом, так сказать, в последний раз. Не ведомость учета, а прямо первомайская демонстрация. А ты, дурашка, решил, что если картотеку уничтожил, так и концы в воду?

— Ничего я не уничтожил.

— Не понял.

— Не уничтожил. Спрятали.

— Где?!

— У племянницы на даче.

— Сам?!

— Нет.

— Ну, рожай!

— Приказали.

— Рожай, говорю. Кто? Панина?

— Да.

— Я так понял, что ты все-таки по душевной своей подлости надумал заложить остальных, — в Лисицком изобразилась такая невольная досада, что Мороз, знавший, как продирался маленький опер к этому признанию, едва сдержал восхищение.

— А чего? Отсиживаться за всех? Можно подумать, больше других…

— Понятно. Речь, дышащая интеллектом. Запретить я тебе этого, увы, не могу по должности. Как говорится, гражданское право. М-да, опять новые обстоятельства, пахота. Ладно, что делать? Послушаем.

Незаметно для раздавленного Богуна он сделал знак, предлагая остальным оставить его в кабинете с подозреваемым.

Мороз вышел в предбанник, к Рябоконю. — Великий артист, — с восхищением произнес он.

— Да, артист хоть куда, — неприязненно согласился Рябоконь. — Чего лыбишься-то?

— Нравится, как работает, — ответил Мороз. И, устав сдерживаться, добавил, жестко глядя в мрачную физиономию. — А вот завистников я не терплю. Особенно если под личиной друзей.

— Оно и видно, что пацан еще, — вяло отругнулся Рябоконь.

Решительно открыл внутреннюю дверь:

— Николай Петрович, на минуту.

Лисицкий кивнул.

— Значит, так, — он открыл ящик, выдернул несколько чистых листов, кинул поверх авторучку. — В правом верхнем углу: «Начальнику…» Ну, это после. В центре строки: «Явка с повинной». Да с большой же буквы, грамотей! И дальше двигай по порядку, как мне рассказывал. Маракуй. Если что, я по соседству.

Потрепав Богуна за плечо, вышел, прикрыв за собой дверь.

— Ох, сгрызет он мне нового паркера, — поплакался Лисицкий.

— Коля, ты велик, — Мороз в показном раже вытянулся и коротко кивнул в знак восхищения. — Но как же тебе Краснов ведомость-то отдал?

— Отдаст он, пожалуй, — под колким взглядом Рябоконя Лисицкий чувствовал себя неуютно.

— Тогда как же?

— Хватит тянуть! — прервал тяжелое молчание Рябоконь. — Выкладывай, чего натворил!

Лисицкий кротко вздохнул:

— Больно вы нервны. Я бы сказал: не по возрасту.

— В рыло дам, — коротко пообещал Рябоконь.

— Не даст. Строг, но справедлив, — успокоил Лисицкий обалдевшего Мороза. Но аргумент, похоже, подействовал.

— Изъял при обыске, — неохотно сообщил он.

— Та-ак! — зловеще протянул Рябоконь. — Обысками, стало быть, балуешься. И где, любопытно?

— Да будет тебе сверлить, Серега. В общем, я чего рванул? Оказывается, там в КБО, как мы склады прикрыли, беспредел пошел. По наводке Шимко, пара бугаев из ихнего кооператива начали у Краснова ведомость отбирать. Он в кабинете Паниной заперся, они — ломать. Детектив!

— Ну?

— Так прихватил постового подвернувшегося. Тормознул первую же легковушку. Ксиву в зубы. Прилетели: дверь взломана. Краснов пузыри пускает. Говорит, только отняли. Но вынести не успели. Как раз к инженеру-технологу потащили.

— И ты там же нарисовал постановление на обыск, — подсказал Рябоконь.

— Нет, я им сначала по-хорошему вернуть предложил. Но, понимаешь, ни в какую. А обстановка напряженная: девки из бухгалтерии голосят.

— А, ну раз девки…Ладно, все это полбеды, — неожиданно успокоился Рябоконь. — Андрюха мужик порядочный: постановление твое об обыске задним числом подмахнет. Главное — рыло в горячке никому не набил.

— Да что рыло? Я ведь при обыске сначала ничего не нашел, — скорбно признался Лисицкий.

— Ну?!

— Все обыскал. Сейфик еще оставался, махонький такой. Он, технолог этот, у них за секретаря партбюро.

— Ах ты, сука! — Рябоконевская голова мелко затряслась, словно в ней началось землетрясение, и вздувшийся рубец задергался на запылавшем лице.

— Ты знаешь, что этот полудурок сделал? Сам себе подписал приказ на увольнение, — снизошел он до Мороза. И, обозлившись на младенческую его непонятливость, заорал:

— Вскрыть партийную кассу без санкции райкома, без его представителя! Может, там еще и ведомости платежные были? Или… что, взносы?!

Лисицкий благоразумно смолчал.

— Ты идиот, — отбросив сомнения, констатировал Рябоконь. — Ты свихивался и — свихнулся. Погоди! Они, если не полные дундуки, еще обвинят, что ты кассу партийную под шумок подчистил.

— А что собственно Коле делать оставалось? — Морозу надоела собственная непонятливость. — Если спрятали туда, их проблемы.

Не в добрый час встрял он.

— А то, что тихари вроде тебя до пенсии досидят — ни себе, ни людям! А этот вот опер от бога завтра на гражданке на сто рэ куковать будет. Потому что лезет как на амбразуру.

— Заткни фонтан, Серега, — устало остановил поток ругани Лисицкий. — И не кидайся на парня. Он со временем нас обоих стоить будет. Да и вообще — надоело по команде «фас» работать.

Он прислушался к шуму на улице — кто-то продирался через потайную калитку.

— Чего паникуешь? На хищение-то вышли. Богун нам сейчас полную раскладку даст. За выходные проведем обыска. Кого надо, Тальвинский в клетку покидает. В понедельник КРУ [10] начнет инвентаризацию по складам — уж нам-то с тобой Никандрыч не откажет. И никуда от нас в этот раз мадам Панина и иже с нею не денутся. А там, может, и по убийству Котовцева концы всплывут. Так, Виташа?

Он подмигнул Морозу. Тот закивал в ответ, окончательно влюбленный в это море решимости и обаяния. Таким, хоть и на свой лад, был и Тальвинский. Меж этими людьми он чувствовал себя на месте.

— Наивняк! Твою мать! Столько лет в ментовке — и такой наивняк! — поразился Рябоконь.

— В чем дело? — обеспокоился Лисицкий.

— А в том, что дело у Тальвинского отобрали. В том, что через полчаса после твоего отъезда сюда позвонили из управы и дали команду склад сегодня же распечатать, а все материалы — на стол руководству. Потому как уже обком подключился. И сама Панина, надо думать, с минуты на минуту будет здесь — вызволять Богуна. А вот не она ли, кстати?

Голоса во дворе стали более явственны, и среди них действительно прорезался знакомый хрипловатый тенор.

— Чего ж молчал-то?! — Лисицкий опрометью метнулся в оставленный кабинет.

Увы, Богун сидел в той же позе над тремя разбросанными листами бумаги, на одном из которых значилось: «Хочу чистосердечно признаться…», на другом — «Уважаемые товарищи! Я, Богун Аристарх Леонидович, готов рассказать о фактах с моей стороны». Слово «моей» было зачеркнуто и вновь надписано сверху. На третьем листе было узорчато, со старанием выведено «Явка с повинной». Рядом красовалась дважды обведенная виньетка.

— Что это?!

— Да не знаю я как писать, — Богун тоже прислушивался к усиливающимся голосам за окном. — Вот думаю, с чего начать положено. Может, продиктуете?

— Пиши, дефективный, — Лисицкий в отчаянии от совершенного промаха придавил пальцем листок со словами «Явка с повинной». — По наущению директора КБО Паниной с целью создания излишков я… Ну?!

— Щас, щас, — засуетился Богун. — Вот в туалет бы.

— На параше сходишь. Пиши, ублюдок!

Поздно: входную дверь распахнули.

— Где Лисицкий? — с порога потребовала Панина. — Чего он от меня, как девица от члена бегает?

Тут же, увидев обоих через приоткрытую дверь, стремительно пересекла «предбанник».

Нагнувшийся над закаменевшим Богуном Лисицкий безнадежно распрямился — явка с повинной не состоялась.

— А! И этот здесь, — Панина мгновенно оценила ситуацию. — Ну что, злодей Николай Петрович? Не заставил еще моего дурачка себя оболгать? А то ведь я тебя знаю: пыточные клещи небось всегда наготове.

— Ты своих так муштруешь, что они тебя больше любых пыток боятся, — огрызнулся Лисицкий.

— Я им ничего не подписал, — гордо доложил возрождающийся к жизни Аристарх Богун.

Лисицкий злорадно расхохотался.

— Я ж говорю — дурачок, — зыркнула на кладовщика Панина. — Ступай в машину — склад открывать надо. Расселся тут!

— Так я чего? — Богун неуверенно приподнялся над стулом. Ровно настолько, чтоб не рассердить невзначай Лисицкого.

— Пошел вон, — мрачно подтвердил приказание оперуполномоченный.

— С кем приходится работать, — ужаснулась Панина, брезгливо пнув под зад прошмыгнувшего мимо завскладом.

— Хочешь, чтоб посочувствовал? Или еще какие проблемы?

— А как же? Мне собственно и ты нужен: склад открывать.

На этот раз не сдержался Мороз:

— А бумаги туалетной вам подать не надо?

Пренебрежительно выдержал недобрый взгляд.

— Да в самом-то деле, Маргарита Ильинична, — Лисицкий отвлек ее от молодого опера. — Сами откроете — невелика хитрость.

— Велика — не велика. А откроешь! Ты опечатал, вот и изволь …

— А хуху не хохо?! — осклабился Лисицкий.

— Поезжай, Николай Петрович, не спорь с красивой женщиной, — неожиданно вступился за Панину подзабытый в сторонке Рябоконь.

Лисицкий напрягся.

— А, Сергей Васильевич, ты! — Панина опамятовала. — Извини, пролетела, не поздоровалась.

— Бывает, — необидчиво простил Рябоконь.

— Поезжай, поезжай, — настойчиво повторил он. — Заодно и проветришься. Проигрывать в нашей профессии тоже надо уметь.

— Вот это слова не мальчика, — Панина признательно склонила голову. — Я понимаю: работа у вас такая… охотничья. Ну, не в этот раз, так в следующий кого-нибудь затравите. Помельче. Последствий, обещаю, не будет.

— Я бы и сам с вами проехал. В такой-то компании, — Рябоконь изо всех сил изобразил на своей физиономии некое подобие томности. — Но — дела. С Никандрычем надо переговорить, Малютина найти срочно… Много все-таки у нас ворья, — пожаловался он Паниной.

Та коротко кивнула:

— Так что, Николай Петрович?.. Или опять в УВД звонить?

— Да что в самом деле?! — Лисицкий разудало пристукнул по столу. — Не земной шар, чай, опечатали. Открыл-закрыл. Мир не перевернется. Поехали!

Проходя мимо стоящего безучастно у косяка Рябоконя, он, не в силах сдержать чувства, благодарно сжал его локоть.

6.

— Брось, Николай Петрович, так переживать, — Панина развернулась на переднем сидении. — Недели через две закроешь. Какая разница?

В салонном зеркале отражалось кривящееся лицо водителя. «Ух, щас бы врезать, — сладко возмечтал Лисицкий. — А еще лучше, — Богуну». Но тот, притиснувшийся к самой дверце, чтоб не напоминать о себе, будто что-то почувствовав, и вовсе начал сползать с сидения.

Лисицкий расхохотался:

— Да ладно, все о делах да о делах. Продаю последний сексанекдот! Стало быть, стой там — слушай сюда: наш командировочный в Париже…

Машина под ухахатывание шофера и поощряющий смех Паниной прокатилась вдоль подгнившего деревянного забора и свернула в сторону каменной, восемнадцатого века церквушки — первого склада КБО.

— Эй-эй! Совсем заболтался, — спохватился Лисицкий. — Проскочил, горе-водитель. Разворачивай к конторе.

— Ты уж не помнишь, что опечатывали? — Панина достала сигарету. — Склад. Склад, а не диспетчерскую.

— А документ! — добродушно упрекнул ее Лисицкий. — Чтоб все по форме. Не буду же я акт писать, лежа на тюках с тряпьем.

— Какой еще к черту акт? — происходящее перестало Паниной нравиться: больно игрив — не к месту — сделался маленький опер. А ведь самолюбив, засранец.

— Акт на распечатывание склада. Ты что думаешь? Сорвал пломбу да ушел? За каким же я сюда тащился?

— Ладно, поворачивай, — крутнула рукой Панина. — Бюрократ!

Лисицкий виновато вздохнул.

Машина осторожно развернулась меж сваленными штабелями торфа и, так же вздрагивая и припадая на ухабах, подъехала к деревянному зданию диспетчерской.

При появлении начальственной кавалькады девчонки-диспетчеры, «дожевывавшие» последний рабочий день недели, испуганно повскакивали.

— Двух понятых надо, — распорядился Лисицкий.

— Вон их сколько, выбирай, — Панина согнала одну из девиц с единственного кресла.

— Ваших нельзя, — огорчился Лисицкий. — Понятые не должны иметь отношение к КБО.

— А когда опечатывали, было можно, — наябедничал Богун. Он успел нацепить замызганный халат и, словно от того, заметно приободрился. Даже выдержал недобрый взгляд оперативника.

— Я говорю, опечатывали-то при них, — повторил он.

— Поэтому теперь и нельзя, — отрезал Лисицкий. И отдельно для внимательно всматривающейся директрисы умоляюще повторил: — Ну, нельзя! Закон не позволяет. Что я против закона?

— Двух человек с улицы, — распорядилась Панина. — Теперь у вас все?

Просияв от благодарности, Лисицкий шумно вскрыл молнию на папке, достал ручку, огорченно покрутил:

— Вот, твой грызун изжевал-таки мне нового «паркера».

— Купим, — холодно пообещала Панина.

— Купишь, как же. Где такого «паркера» достанешь?

С недоверчивым бормотанием Лисицкий водрузился за освобожденный стол, придирчиво провел пальцем по поверхности.

… Вот уж двадцать семь минут, морща от усилия лоб, в третий раз переписывал он акт.

— Никак не дается, — раздосадованно признался Лисицкий. — Что-то я сегодня туповат.

— Да, больше обычного, — Панина стояла у единственного окошка и выстукивала по стеклу холеными ноготками.

Остальные, в том числе две домохозяйки, перехваченные Богуном по пути из магазина, терпеливо перешептывались.

«Хоть бы возмутились, ушли! Нет у людей самолюбия», — тосковал Лисицкий, бесполезно гипнотизируя понятых. Готовый акт, в котором и осталось-то подписи поставить, лежал на столе.

— Ну, вот опять! — расстроенно вскричал он, поднимая лист и удрученно демонстрируя его присутствующим. — До чего докатился. «Распечатать» через «и». И исправлять нельзя — документ!

— Слушай, ты! — взорвала мореную тишину Панина. — Ты что задумал? Что голову морочишь? Видела я, как ты свои актики задрипанные строчишь. Самолюбие заело? Решил напоследок хоть чем-то да уязвить? Так оно тебе боком выйдет. А ну кончай эту мороку. А то ведь я в вашу ментовку звонить больше не стану. Прямо в обком! Ну?!

И она широкими шагами заходила по тесной диспетчерской, будто шары, гоняя перед собой перебегающих из угла в угол сотрудниц.

Лисицкий осклабился невообразимо дружески.

— Маргарита Ильинична, позвони мне денька через два. Только обязательно.

— Что?! — ошалело воззрилась на него Панина.

— Я тебе такое успокоительное достану. Ахнешь! Вот при понятых обещаю. Мотаем нервы, словно сопли, на всякую, понимаешь, мелочь. А акт? Что ж, если присутствующие не возражают, оставим его в этой, прямо скажем, несовершенной редакции. И пусть мне потом будет стыдно.

Разомлевшие присутствующие готовы были подписать все что угодно.

— Тогда прошу к столу!

Он услышал, а потом и увидел через окошко то, чего нетерпеливо ждал и на что, завороженные Панинским рыком, не обратили внимания остальные: у крыльца остановился старый брезентовый газик, под тяжестью тела заскрипела рассохшаяся лестница.

— Ну, вот и все, — Лисицкий неспешно убрал в папку подписанный акт, выложил на стол копию.

— Так что, можно открывать? — все еще не верил Богун.

— Можно, — рассмеялся оперуполномоченный, поскольку в диспетчерскую входил начальник районного госпожнадзора майор Малютин. Был Малютин глуховат, и Лисицкий произнес громко и раздельно:

— Официально ставлю в известность: можете распечатывать склад!

— Чего это распечатывать? — непонимающе переспросил Малютин.

— Ба! Какие люди! — очень естественно поразился Лисицкий. — Ты-то откуда?

— По работе, откуда ж, — хмуро объяснил Малютин, протер запотевшие очки и, обнаружив среди теснящихся людей заведующего складом, строго произнес. — Буду опечатывать склад.

— То есть как?! — Панина задохнулась бешенством. — Что значит?.. Ты вообще кто такой?

— Я? — Малютин подивился, что есть кто-то, кто его не знает, скосился на всякий случай на собственные погоны. — Я — Госпожнадзор!

Верно, таким голосом будут вещать ангелы о прибытии Господа бога в день Страшного суда.

— И что же понадобилось пожарной инспекции именно теперь и именно на первом складе?

— На складе пожароопасное состояние.

Безупречно логичная эта фраза произвела на новоиспеченного председателя горисполкома самое неожиданное впечатление.

— Раздавлю сволочей, — коротко пообещала она, подбегая к телефонному аппарату.

— Мы вас уже трижды штрафовали, — хладнокровно напомнил Малютин. С хрустом вскрыл папку, вытащил бланк. — Двух понятых нужно.

Лисицкий, не удержавшись, всхрюкнул.

— Я, пожалуй, пошел.

У двери обернулся к Паниной, уточнил:

— Значит, как и договорились, склад я распечатал. Полный ненависти взгляд был ему ответом. Но даже это не испортило озорного настроения маленького опера. Панина могла звонить куда угодно. Малютин не был конфликтен и, когда ему объясняли, чего делать не надо, этого не делал. Потому и просидел на своем месте свыше десятка лет. Но порой попадала ему под хвост эдакая шлея, и тут уж начальник Госпожнадзора на короткое время делался неуправляемым, блистая бескомпромисностью. А в этот раз, как сообразил Лисицкий, у него имелась особая причина стоять до конца. Дело в том, что накануне, на дежурстве, перехватив лишний стакан и войдя в азарт, Малютин проиграл жуликоватому Рябоконю в очко аж сорок семь рублей, что для многодетного майора было ощутимым ударом по бюджету. Похоже, что долг ему скостили.

«Ну, не до конца, но уж до понедельника-то он продержится. А там и КРУ подоспеет», — прикинул Лисицкий, и от полноты чувств подмигнул подвернувшейся блекловатой девице лет двадцати восьми.

— Нахал, — грустно и недоверчиво произнесла та.

7.

Лисицкий раздраженно бросил на стол телефонную трубку, и теперь она взволнованно полаивала, выбрируя на плексигласе.

— Что, решительно отказал? — Мороз, перегнувшись, вернул трубку на рычаги.

— Не решительно. А категорически. Оказывается, все силы контрольно-ревизионного управления задействованы на плановых проверках. Надо же, в первый раз Никандрыч мне отказал.

— Так ты и диссидентствуешь в первый раз, — Рябоконь, примеряясь, вертел початую бутылку «Белого аиста». — Ты ж раньше с санкции работал. А ныне в беспредел ушел, — вот и получил полный отлуп.

— Полагаешь, успели нажать на стоп-кран?

Рябоконь фыркнул. Вопрос, по его мнению, не заслуживал ответа.

— Хотя жаль. Комбинация была задумана не хилая. Та еще комбинация. Из прежних, — он ностальгически поднял стакан, чокнулся с портретом Котовцева, тоскливо воззрился на истыканный косяк, подлил коньяку.

— В Ялту уеду. У тетки там домик. Мордой в пляж воткнусь и — чтоб ни одной рожи. А тебе, пацан, скажу!

— Серега! — предостерегающе произнес Лисицкий.

— Дуй ты из этой легавки.

— Я сюда работать пришел, — Мороз набычился.

— Вот за тем и дуй. Пока жизнь тебя, дурака, не обдула. Ой, как же мне все обрыдло! Уж и не верю, что дотяну до дембеля.

Что-то ему не понравилось в реакции Лисицкого.

— Брезгуешь? Старым боевым корешком брезгуешь! А болтаться меж ног у начальства и ждать, когда соизволят помочиться сверху, как Марешко? Это тебе как? Я так скажу: все мы протитутки. Только признаться себе не хотим. Вот и мельтешим. А ты, пацан, на меня не зыркай. Я давно насквозь прозырканный. Не дернешь отсюда, так скоро, помяни, научишься выполнять «чего изволите-с». И ножкой эдак.

— А пошел бы ты! — огрызнулся Мороз.

Рябоконь захохотал.

— Да, Серега, умеешь создать настроение, — отдал ему должное Лисицкий. — Тебе на похоронах хорошо выступать.

— Точно. На собственных, — пьяно согласился Рябоконь. — И брось ты, Коля, кочевряжиться. Ну, умылись. Впервой, что ли? Главное — до точки дошел. Тальвинского, можно сказать, превзошел. Кстати, чего это он не показывается? Мог бы и литр выставить за потуги наши геройские.

— Нет его нигде, — коротко сообщил Мороз.

— Может, тоже пьет, — предположил Лисицкий. — Вот кому сейчас свет в овчинку. С его-то гонором!

— А собственно с чего бы ему хуже, чем нам? — взбрыкнул Рябоконь. — Подумаешь, гонор у него. Так это надо ухитриться, чтоб десять лет в ментовке и — все целочка. По слухам, кадры уже приказ о его назначении подписали. Если так, станет из самых фешенебельных шлюх. А уволят — тоже не схилеет. Адвокатура мигом подберет — юрист-то он, чего говорить, классный: прежняя клиентура в очередь выстроится. Так что за него как раз будь спок. О себе подумай. Мы-то ломовые, от «бордюра». Выкинут на улицу, куда денешься? Так что плюнь и забудь. Это еще если Панина не накапает. И впредь наука — не высовывайся…О!! Твою мать! Главный районный поджигатель явился.

— Лето, а подморозило, — сообщил, войдя, Малютин. Зажав локтем папку, он интенсивно принялся растирать пальцами запотевшие стекла. — Должно, к ранней зиме.

— Эк удивил. Выпьешь?!

— А?.. Не. В пожарку еще надо. Я это…опечатал склад.

— А на хера? — полюбопытствовал Рябоконь.

— Чего это? — лицо Малютина вытянулось.

— Дядя шутит, — успокоил его Лисицкий. — Спасибо тебе, дед.

— А? Да ладно. Только это…до понедельника.

— Давят уже?

— Да. Ну, я пошел, — он потоптался.

— Так чего, налить все-таки? — по-своему понял его колебание Рябоконь.

— Тут это… — Малютин намекающе скосился на Мороза.

— Свои, валяй, — разрешил Лисицкий.

— Когда опечатывали, завскладом сигнализацию не включил.

Лисицкий присвистнул.

— Может, забыл, — предположил Мороз.

— Может, и забыл.

— А ты-то сам чего тогда не включил? — поинтересовался Рябоконь.

— Так, может, и не забыл…Пошел я… Стало быть, с долгом?..

— Квиты, квиты. А как насчет?.. — коварный Рябоконь интимно показал ему краешек засаленной карточной колоды.

Суетливо, хотя и с видимым сожалением, Малютин подхватил папку и поспешно вышел.

— Все равно подловлю и отдеру, — Рябоконь с досадой швырнул колоду в ящик стола.

— А где у нас сейчас интересно Марешко? — Лисицкий сделался задумчив.

— Где ему быть, гнусу? — похоже, при упоминании этой фамилии у Рябоконя повышалось давление. — Сидит, как таракан, в кабинете до ночи: вдруг начальство соизволит обеспокоиться.

— А тебе к чему? — запоздало насторожился он, увидев, что приятель закрутил диск телефона. — Чего опять задумал, падла?

Не отвечая, тот выдохнул и придал лицу предельно благообразное выражение.

— Юрий Александрович? — сладко пропел он. — Ни сна, ни отдыха измученной душе. Трудишься, аки пчела. Стало быть, докладаюсь: в соответствии с полученной директивой склад мною распечатан…Да, так и доложи по инстанции…Да я понимаю, дед, что тебе это тоже не в радость: кому удовольствие в грязюке-то?.. Ладно, порадую, а то, гляжу, совсем сник — склад вслед за нами тут же опечатали пожарники.

Он помолчал, смакуя возникшую глубокую паузу, подмигнул недоумевающему Морозу, показал «козу» свирепому Рябоконю. — Скажем так, мы тоже приложили руку. Но формально — мы в стороне. Так что даже и не беспокойся…Понимаю, что к понедельнику откроют.

— Заюлил, гнус, — определил Рябоконь.

— Но есть тут одна деталька. Только без огласки, — Лисицкий доверительно понизил голос. — Сугубо между нами. В девять утра в понедельник на склад нагрянет небольшая бригада из КРУ… Тальвинский договорился… Что ж, что отобрали. Андрей человек дела. А значит, уголовное дело для него само по себе, а дело — само по себе. То есть прежде всего дело, — движением бровей он обозначил собственное изумление от неожиданно родившегося каламбура.

Мороз вскинул большой палец.

— Брось нервничать, дед! Мы-то в стороне. Только гляди — могила!

Лисицкий аккуратненько положил трубку, нежненько отер пыль:

— Порядочек.

— То есть ты считаешь, что он …сообщит? — догадался Мороз.

— Вне всякого сомнения, потому что уважаемый наш Юрий Александрович есмь стукачок.

— Уж это к бабке не ходи, — подтвердил Рябоконь. — Через полчаса вся ихняя банда знать будет…

— Что в понедельник на складе начнется ревизия, — воодушевленно подхватил Мороз. — А допустить этого, естественно, нельзя. И, стало быть…

— И, стало быть, вот этот урод провоцирует их взломать собственный склад, — Рябоконь, в сердцах хлопнув ящиком стола, поднялся, выхватил из шкафа кожаное пальто, а поскольку, на несчастье, оно зацепилось, сорвал с «мясом», едва не опрокинув и сам шкаф. Сжав волочащееся по полу пальто в кулаке, притормозил возле безмятежно рисующего на клочке бумаги Лисицкого.

— Держишь себя за самого умного? Так вот я в эти игры не играю. Будь здоров!

Он постоял угрожающе:

— Вот так, я сказал. И пошел. Мне еще до дембеля тянуть и тянуть. Я, видишь ли, в Ялту собираюсь. В Ялту, а не на Колыму! Надо додуматься — засаду, да еще без санкции.

— Почему собст…? — не понял было Мороз. Но, еще не договорив, сообразил.

— А если они с оружием? Да чего там «если»?! Кто ж на такое без всего пойдет? Наверняка добрынинскую братву подключат. Опять же, сколько в этом складе дверей, какие подходы? Это ж все…

— Я вот тут планчик накидал. Плохонький, конечно, — скромненько сообщил Лисицкий. — Может, глянешь ястребиным глазом, а?

— Точно — скотина, — утвердился в догадке Рябоконь. Он швырнул в угол пальто, водрузился на соседнем стуле, скептически глянул на услужливо протянутый набросок, внезапно повернулся к застрявшему в другом углу Морозу:

— Ну, а ты чего? Иль тоже на предмет смыться норовишь, как шеф твой?! — подозрительно рявкнул он.

— Я?!

— Ну, так какого хера? Придвигайся ближе. Помаракуем.

8.

Аркадий Александрович Чекин все не мог уснуть. Возбужденное, нервное состояние, охватившее его с вечера, не спало даже после выпитого стакана водки. Не имея к тому ни малейших поводов, он находился в странном, мистическом ожидании чего-то неизбежного. Причем он одновременно боялся этого и торопил его приближение. В углу в обнимку с женой посапывала приболевшая дочка.

Когда раздался короткий, гулкий в ночи звонок в дверь, Чекин осознал, что к чему-то подобному был внутренне готов. Тщательно блокируя дребезжание цепочки, чтоб не разбудить домашних, снял ее, отодвинул собачку замка, аккуратно потянул поскрипывающую дверь — опять забыл смазать — и остолбенел.

Опершись о косяк, ему ухмылялся старший оперуполномоченный ОБХСС Рябоконь. Сзади вырисовывалась фигура Мороза.

Но даже не их появление во втором часу ночи ошеломило Чекина. Брюки и кожаное пальто, в которых пребывал лощеный обычно Рябоконь, были в засохшей глине. Подбородок Мороза был небрит и оцарапан. Волосы его сбились в грязный начес.

Случилось чрезвычайное.

— Пройдемте.

Не раздеваясь, Рябоконь следом за хозяином протопал на кухню, подталкивая перед собой заторможенного, спотыкающегося Мороза.

— Ваша? — внизу под окном Чекин разглядел одинокую легковушку.

— Наши внештатники. С Богуном.

Чекин вопросительно вздёрнул подбородок.

— Выпить есть?.. Мечи на стол и не перебивай. Итак колотит, — Рябоконь показал потряхивающиеся пальцы. — Время — деньги, которых у нас нет и, боюсь, теперь не будет. Как говаривал покойный Николай Лисицкий.

— Что ты несешь?!

— Убили Кольку! — всхлипнул Мороз, стыдливо прикрыв лицо разодранным рукавом единственного своего джемпера.

— Та-ак! Дальше, — Чекин ощутил неясное томление в паху, требовательно повернулся к Рябоконю, разливавшему по стаканам водку. — Появилась информация, что в выходные будут взламывать опечатанный склад. Организовали засаду.

— И руководство дало санкцию?

Рябоконь всунул стакан в руку одеревеневшего Мороза: «Пей, парень! Тебе нужно. Помянем», — толчками запихнул налитые полстакана в себя и, еще допивая, зло отмахнулся:

— Во — первых, какое руководство такую засаду санкционирует? А во-вторых…

— Понял.

— Смысл засады все-таки, чтоб о ней никто не знал, а не наоборот.

— Да я уж извинился. Просто не включился пока.

— Так врубайся. Времени чуть. В общем, прихватили внештатников из понадежней. Я ствол взял.

— Незарегистрированный?!

— А кто мне на выходные табельное оружие выдаст? Разве ты?! Так вас с Тальвинским найти — тоже еще тот детектив. Один в командировку усвистал. Спасибо хоть тебя дома застали, — Рябоконь непонимающе оглядел выставленный перед ним палец, перешел на хрип.

— Не знали единственно, в какую ночь сунутся. Получилось — сегодня. В общем трое их было. И еще шибздик этот — завскладом. Главным — младший Будяк. Когда Коля крутить его стал, тот ножом и — на рывок. Достал я его из шпалера.

Лицо Рябоконя перекосилось.

— А что я, по-вашему, глядеть буду, как корешка на глазах убивают? Так, скажешь?! — яростно прохрипел он, недружелюбно оглядывая выдернутого из теплой кровати Чекина.

— Последствия?

— Да особенно никаких. Пулю в затылок всадил. А так никаких. Завскладом этот, само собой, не отходя от кассы, до жопы раскололся: где, куда, кто послал. Панина, конечно. Сильна все-таки баба. Крепкий будет пред исполкома, — Рябоконь скрежетнул зубами. — Морозу, к слову, как видишь, тоже досталось, — он, будто в неодушевленный предмет, ткнул в кровоточащее от огромной ссадины лицо Виталия. Сам Мороз при этом остался все так же неподвижен. — Он ведь двоих других в беге достал и положил. Один — двоих!

— Ты что, по правде убил? — все еще на что-то надеялся Чекин.

— Убивал понарошку, убил по-настоящему. Да не твои это проблемы. Ты, случись чего, не в курсе. Тут, главное, — ситуацию не упустить. Я с полчаса назад звонок в УВД выдал: мол, нападение на улице, Лисицкий убит, преследую остальных. И — трубку на рычаг. Без деталей. Сейчас, само собой, всех подняли. Ищут. Но до утра-то время твое. Пока сообразят, что к чему, пока с нашим делом увяжут, пока главные «рычаги» включатся. Полагаю, полсуток у тебя в запасе. Вот полная раскладка, — он покопался в запасном кармане, кинул на стол смятый лист. — Тут все набросано. Что у кого. Где картотека…Так, что еще забыл? Машина, внештатники, — в твоем распоряжении. Вот на всякий случай адрес Лавейкиной.

— Лавейкина три часа назад умерла, — произнес Чекин.

— Убили?! — вскинулся Мороз.

— Зачем убили? Сама. По дороге в больницу — от обширного инфаркта.

— Нашла время, дура! — выругался Рябоконь. — Ну, так и черт с ней. И без того кругом концов, как в оголенном проводе. Только успевай соединять!

— Сережа, нас ведь с Тальвинским от дела отстранили.

— Слышал. Только нас с Колей к вашему делу вообще никто не приставлял. Вот он теперь и лежит — неприставленный. Да и я, похоже, до дембеля не дотянул. Понял?!

Чекин колебался. Строго говоря, следовало отказаться. Вопрос с передачей дела предрешен. И, возобновляя следственные действия сейчас, он безусловно нарушал полученное указание. А это …Что-то мешало ему. Не Рябоконь, нет. Но что-то… Вся повернутая к нему правым боком фигура Мороза излучала нетерпеливое ожидание. Его горящий, заплывающий глаз призывно пробивался к Чекину, будто сигнальный огонь исчезающего за поворотом маяка.

Чекин прокашлялся.

— Ты-то сам что теперь?

— Я?! — Рябоконь мрачно сплюнул. — Мавр сделал свое дело. Денька на три на «дно» лягу. А там — поглядим.

— Нетабельное оружие?

— Покойничек обронил, а я подобрал, — он осклабился.

— Труп?

— Это извините. Пытался задержать убийцу. А что, упускать?!.. Да не. На чистый криминал меня не возьмут. Покрутят, конечно. Но в конце умоются! Вот им Рябоконя обломать! — вскрикнул он, с силой ударив себя ребром ладони по сгибу сжатой в кулак другой руки. — Хотя из ментовки, само собой, выпрут.

Поднялся, прошелся взглядом по початой бутылке. Чекин понятливо отогнул распахнутое его пальто и сам аккуратно вставил бутылку во внутренний карман.

— Короче, мы с Колей свой путь до конца прошли. Дожмите их, мужики!

Призывно взметнув кулак, старший оперуполномоченный ОБХСС Рябоконь вышел из квартиры и исчез в ночи.

— Какие будут приказания, Аркадий Александрович? — Мороз, слегка оживший после выпитого, повернулся к Чекину, стараясь выглядеть собранным.

— Чего уж теперь? — буркнул Чекин. — Отсчет пошел.

День четвертый. Понедельник

Юрий Иванович Берестаев с накапливающимся раздражением перелистывал уголовное дело. Чекин сидел напротив и с показным равнодушием смотрел на поседевшие от инея рельсы, — ближе к сентябрю неожиданно подморозило.

— Да, нагромоздил ты, — Берестаев захлопнул объемистую папку. Вторая, поменьше объемом, лежала, перевернутая, в углу стола. — Вот подлинно: пошли дурака Богу молиться. Нормальному человеку тут на месяц работы. Может, посоветуешь, чего со всем этим делать?

— Для начала продлим срок по делу.

— Ну, это куда деваться? Припер к стенке. А дальше?

— Надо немедленно арестовывать Слободяна, обратиться в горсовет о лишении Паниной депутатской неприкосновенности и начать плотно работать с «головкой» химкомбината.

— И только-то? — простодушно обрадовался Берестаев. Настолько простодушно, что Чекин встревоженно вскинул голову и наткнулся на сочувствующий и одновременно смущенный взгляд. — Знаешь, Аркадий, ты самый умный дурак, какого я только встречал. Ты что, до сих пор не въехал? Дело лично на контроле у Первого. Больше того, уже звонили из Правительства. Интересовались, что за диверсант собирается обезглавить флагман советской химической промышленности. В общем, оставляй. Сам продлю. Сам и закончу. Меня в облпрокуратуру забирают. Первым замом.

— С этим делом? — понятливо хмыкнул Чекин.

— А ты что хотел?! Кто-то после тебя должен всё это разгрести. И что у тебя за поганая натура оказалась?! Другие, посмышленей, карьеру делают. Дружок твой Тальвинский — тоже тот еще клещ. А сообразил все-таки, отскочил в сторону. Теперь твой начальник. Пятницей приказ подписан. А вот ты, помяни мое слово, с такими взбрыками долго не продержишься. Берестаев поднялся, сгреб том а . Неловко постоял возле сгорбившегося Чекина, собрался положить руку на плечо. Но — не решился.

— Будет тебе, Аркаш. Как будто от нас с тобой в самом деле что-то зависит. Пойдем проводи до машины. Прокурор области ждать не будет.

Распахнул дверь. — От меня не зависит, от тебя не зависит. От кого ж зависит? — тоскливо прошелестело сзади. Берестаева перетряхнуло. Он вышел в приемную, где при его появлении вскочил угрюмый молодой парень с лиловеющим фингалом на распухшей щеке — Виталий Мороз.

— Опять ты?! Чего на этот раз?

— Так… Мы вместе, — Мороз перевел вопросительный взгляд на Чекина.

— Детский сад! — буркнул Берестаев.

Прокурор втиснулся на переднее сидение служебной «Волги», остервенело захлопнул раздолбанную дверцу.

— Паскуды! — яростно пробормотал он.

— Кто, Юрий Иванович? — с тревогой переспросил водитель: раньше Берестаев принимался ругаться только после первого выпитого стакана.

— Дед Пихто! Чего ждешь, раззява? Поехали! Машина рванула с места. Отбывавший вместе с Берестаевым второй срок шофер не нуждался в точном указании маршрута. Он выбирал его, безошибочно ориентируясь на прокурорские интонации.

Из журнала учета происшествий:

«В Центральном комбинате бытового обслуживания города вскрыто крупное замаскированное хищение государственных средств, совершенное по предварительному сговору группой материально ответственных лиц. Красногвардейским народным судом виновные осуждены по статье 92 части третьей УК РСФСР:

— Богун Аристарх Леонидович — к пяти годам лишения свободы;

— Шимко Надежда Ивановна — к трем годам лишения свободы.

Кроме того, за проявленную должностную халатность отстранен от занимаемой должности главный бухгалтер КБО Краснов Степан Павлович.

Уголовное дело в отношении Лавейкиной Таисии Павловны прекращено в соответствии со ст.5 п.8 УПК РСФСР — в связи со смертью. Уголовные дела в отношении бывшего директора КБО Паниной М.И. и директора горпромторга Слободяна Х.О. прекращены на стадии предварительного расследования за отсутствием в их действиях состава преступления».

Выписка из приказа начальника управления внутренних дел: «За совершение проступка, порочащего честь сотрудника милиции, капитана милиции Рябоконя Сергея Васильевича из органов внутренних дел уволить по ст.133 Положения о прохождении службы в органах внутренних дел; за систематические нарушения дисциплины майору милиции Чекину Аркадию Александровичу объявить о неполном служебном соответствии». (конец 1 части)

Год 2001, февраль (продолжение). Проводы генерала

Спустя двое суток после возвращения освобожденного из мест лишения свободы Виталия Мороза, ранним утром, на городскую привокзальную площадь, разгоняя сиреной редких заспанных прохожих, выскочил БМВ. Две мигалки на крыше, торчащие оленьими рожками, придавали автомобилю сходство с сильным животным. Он и остановился так же внезапно— разом упершись колесами в бордюр, в каком-то десятке метров от билетных касс. С места водителя выскочил бойкий белобрысый паренек в распахнутой кожаной куртке и, обежав машину, отворил правую дверцу, через которую неспешно вылез добротно одетый крупный сорокапятилетний мужчина с кейсом в руке. Потянулся, разминая затекшее тело.

— Товарищ генерал! А может, все-таки на машине? Довезу со свистом, — не в первый, похоже, раз предложил водитель.

— Свисти без меня! — добродушно пробасил тот. — А я уж на поезде. Встретишь в Москве на вокзале. Если успеешь. Заодно и поглядим, каков ты свистун.

— Даже не сомневайтесь! На треть перегона обойду.

— Так и двигай! — с некоторым раздражением поторопил генерал, заметив, наконец, то, что исподволь разыскивал взглядом, — припаркованный возле тоннеля «Мерседес».

Догадливый водитель с показной удалью приложил два пальца ко лбу и, не задерживаясь более, лихо рванул машину с места.

Задняя дверца «Мерседеса» раскрылась, и из нее навстречу генералу с легкостью, давшейся не без усилия, выбралась холеная женщина с золотистым цветом кожи, какой испекается в дорогих соляриях. На округлые плечи была небрежно накинута шубка. Издалека, несмотря на полноту, она «тянула» едва на сорок пять. Но при приближении из-под загара предательскими трещинками начали проступать морщинки, а из-под высокого воротника платья выглянули шрамы — следы подтяжек на шее. Да и пышная фигура при ходьбе предательски заколыхалась.

Хорош! — оценила она подошедшего, без церемоний подхватила под локоть. — Пошли, красавец. Посажу на поезд.

И, широко, не по-женски шагнув, задала ритм, к которому генерал подстроился.

— Дивиденды твои, как всегда, переведены, по общей схеме, — сообщила она.

— Ты за этим приехала?

— Нет, конечно. Зачем в Администрацию вызывают?

— Почему узнала, что в Администрацию?

— Во-первых, в МВД ты в штатском не ездишь, — она значительно провела рукой вдоль цивильного костюма. — Ну и … тоже, знаешь, держу информаторов. Так что, права я?

— Да. Но что хотят — пока не знаю.

— Про то как раз нехитро угадать — выборы на носу. А новой Москве старый губернатор поперек горла. Так что, любезный, фаловать тебя будут сменить команду. Что скажешь?

— Я, как ты знаешь, своих не сдаю, — буркнул генерал, в некотором раздражении от того, что не удалось избежать этого разговора.

— Как же, как же. Ваши высокие моральные качества — пример для подражания, — женщина лукаво пожала его локоть и, опережая нервную реакцию, весомо закончила. — Важно только ежедневно с утра определяться, кто на сегодня свой.

— То есть?

— Я с этим собственно и приехала. Полагаю, все, что могли для Кравца, мы с тобой еще в девяносто шестом сделали, когда в губернаторы его провели. За что, кстати, и пострадали.

— Ну, ты-то не больно пострадала. Все областные счета в твоем банке крутятся.

— А что толку? — неприязненно отреагировала провожающая. — Забыл, как мне за поддержку коммунистов Москву перекрыли? Едва не обанкротили. Если б не уперлась, сейчас бы и банка моего в помине не было.

— А значит, и твоих доходов, — жестко напомнила она, не удовлетворенная вялой генеральской реакцией. — Ты с этой историей тоже пострадал. На ниточке удержался. Да и по большому счету — девять лет, считай, в провинции маринуют. Выдержала гроссмейстерскую паузу: — Придется от Кравца отступиться. Иначе все потеряем. Лиса, угодив в капкан, лапу отгрызает.

Они вышли из тоннеля на перрон.

— Ох, и стерва ты все-таки, Марго! Кравец же тебя чуть ли не двадцать лет за собой тянет.

— Положим, тоже себе не в тягость. Безбедную пенсию на Канарах нажировал! Но теперь все! Кончился он, пойми! Шансов переизбраться — чуть. Так что даже не сомневайся: всех, кто за Кравца будет стоять, сметут как торнадо. А мы с тобой в Москве давно меченные… Эй, ты меня слушаешь?

— Да, да, конечно, — спохватился генерал, с усилием отводя взгляд от смутно знакомой фигуры перемазанного глиной утреннего опойка, привалившегося к вокзальному фонарю.

— Нам сейчас важно новую власть мимо себя не пропустить. А это значит, придется поддерживать президентского ставленника. Я как банкир готова деньгами подпитать, ты — как силовик. Так в Администрации и доложи. Глядишь, и воскреснем, как… финисты. Так что, сговорились?

— Поглядим.

— Гляди, гляди. Но как приглядишься, сразу выдай звонок!

Она значительно хлопнула себя по пояску платья, к которому игриво был прикреплен мобильный телефон.

— Давай прощаться, — она протянула руку. Но — не попрощалась, а, напротив, обхватив с неожиданной силой большую его ладонь, пытливо уперлась взглядом. — Мороза выпустили. Знаешь?

— Что с того?

— А то, что не ко времени.

— Опять?! — генералский бас предостерегающе погустел. — Отсидел мужик свое. Что еще к нему?

— Не у меня к нему. У него к нам, — не отступилась под натиском упрямая женщина. — Помнишь ведь, Добряков ему в девяносто шестом информацию слил.

— Может, и слил. Только Добрякова давно в живых нет.

— Да, Добрыни нет. А вот бумаги могут быть.

— Значит, доказательства о преступной деятельности Кравца все-таки существуют?

— Кто знает? Орал же в свое время Добрыня этот бешеный, когда в бега подался, что рядом с собой Кравца посадит. Так что разумней будет подстраховаться.

— Так и к лучшему, — генерал неожиданно повеселел. — Раз уж Кравец теперь по боку, так эти доказательства только на пользу пойдут. Посадить старика за давностью не посадят. А дело свое предвыборное они сделают. Если в них и впрямь что серьезное, — сам отступится. А мы подадим это как результат собственной проработки. Очень, знаешь, выигрышный момент.

Всмотрелся в хмурое, разом постаревшее лицо, и вновь помрачнел:

— Стало быть, и про тебя там есть? Да?! — не дождался ответа. — А сколько лет врала, будто все ради Кравца делаешь, а сама непричастна.

— Врала — не врала. Чего теперь об этом? Важно, чтоб не всплыло. Иначе — имей в виду, на банк мой коршунами рванут. И если до внутренностей доберутся, так не мне одной мало не покажется. Это ты понял?

— Куда яснее, — кожа на широких генеральских скулах натянулась.

При виде закипающего, непривычного к шантажу генерала она ослабила руку и, будто ненароком, принялась пальчиками поглаживать шершавую ладонь:

— Ладно! Успокойся. Важно, что мы с тобой слиты единым интересом. Ты — моим! И об этом оба должны помнить. Всегда помнить. Так что?

— В любом случае до моего приезда ничего. Вернусь — тогда и обсудим. Ничего — ты поняла?! Если что, имей в виду, Виталий мне и теперь не чужой. Так что второй раз подлянки не прощу. Тем более я дал команду — за ним установлено наблюдение.

— До твоего, так до твоего, — женщина примирительно улыбнулась, обхватила руками за плечи. — Главное помни: не перескочим сейчас на президентский поезд, сами под колесами окажемся. К вагону не пойду, а то, глядишь, расплачусь! Жду!

Подмигнув многозначительно в сторону мобильника, спустилась в тоннель.

Генерал же, подхватив кейс, отправился вдоль перрона, где два патрульных сержанта из линейного отдела отдирали от фонарного столба замеченного им ранее опойка.

Узнав в приближающемся мужчине начальника УВД, милиционеры вытянулись в струнку. Пьяный же, воспользовавшись внезапной передышкой, вновь соединил занемевшие пальцы в кольцо.

— Товарищ генерал!..

— Отставить, — всмотревшись, он сделал знак патрульным отодвинуться и подошел вплотную.

— Не может быть, — пробормотал он. — Аркадий! Не могу поверить. Ты, что ли?!

Пьяный на всякий случай покрепче обхватил столб и с напряжением поднял оплывшее, со слипшимися на лбу ошметками волос лицо.

— Только не говори, что не узнаешь. Ну, напрягись! Вспомни. Пожалуйста, вспомни!

Человек у фонаря добросовестно напрягся, отчего яйцевидная, поросшая бурым пухом голова мелко затряслась. Повисла безнадежная пауза. И вдруг лицо его растеклось в блаженной улыбке.

— Узнал-таки, — обрадовался было генерал, но тут же едва сдержал подступившую тошноту, — из-под брючины опойка с легким журчанием вытекала неспешная желтоватая струйка.

— Аркаша пи-пи, — радостно и приглашая порадоваться вместе с ним, поделился он.

— Ваш знакомый, товарищ генерал? — осторожно вмешался один из сержантов.

— Уже нет. Да заберите наконец!

Дождавшись подтверждающего кивка, милиционеры на глазах у начальства сноровисто оторвали пьяницу от столба и, широко растащив в сторону его руки, чтобы не перепачкаться, поволокли по асфальту.

Вовсю гудел приближающийся поезд на Москву.

… Генерал сидел в своем СВ перед разложеными на столике документами. Он специально прихватил их, готовясь к предстоящей важнейшей, или, как стало модно говорить, знаковой аудиенции. Намеренно отказался от машины, чтобы иметь несколько лишних часов подготовки. И вот уж тридцать минут, как поезд мчит на Москву, а он вместо того, чтоб сосредоточиться на работе, невидяще смотрит перед собой. И не разговор с президентом банка тому виной. К нему, хоть и пытался избежать, был он готов. Если по большому счету, так оказался он даже на руку, поскольку появился простор для маневра. Цепляло, конечно, неприятное упоминание о воскресшем Морозе. Но и здесь в запасе было время.

Потрясла его встреча с бомжом — человеком, которого не видел он много лет и память о котором начала как-то незаметно стираться. Да вот не стерлась. И теперь, появившись в неожиданном, получеловеческом обличье, Аркадий Александрович Чекин растревожил так, что мысли генерала вопреки воле то и дело убегали в далекие, подзабывшиеся годы.

Он достал из кейса бутылку заготовленного для подношения коньяка, озлобленно скрутил пробку («Ништяк, перебьешься»!), прямо из горлышка сделал два больших глотка и откинулся, слегка прикрыв глаза.

1991, август. На стремнине

Из журнала учета происшествий: «2 августа 1991 года, в 22 часа сорок минут, на седьмом километре проселочного шоссе Веденино — пос. Знаменское, в ночное время суток, неизвестным автотранспортом совершен наезд на велосипед под управлением гр-ки Незналовой Ларисы Геннадьевны, 1957 года рождения, работ. дояркой колхоза «Искра».

В результате аварии дочь Незналовой, Оксана, трех лет, погибла; Незналова Л.Г. с телесными повреждениями доставлена в Центральную районную больницу.

Виновный в аварии с места происшествия скрылся. Возбуждено уголовное дело. Ведется розыск».

1

На въезде в поселок Знаменское, у пивбара «Реанимация», заместитель начальника районного уголовного розыска Виталий Мороз попросил остановить машину. Сидевший за рулем инспектор дорожного надзора Лешка Муравьев так долбанул по педали тормоза, что нахохлившийся сзади начальник группы участковых Галкин въехал носом в водительское сидение.

— Мог бы поаккуратней, — он провел рукой под ноздрями в поисках крови, тихонько ощупал переносицу. — Ну, не нашли. Чего теперь психовать? Отработали добросовестно. Всю округу, считай, обыскали. Давно пора в отдел возвращаться.

Мороз недоброжелательно скосился, и Галкин чутко затих, — непредсказуемого оперативника он боялся.

Познакомились они три месяца назад. Мороз проводил совещание оперативной группы по убийству, в котором участвовал старейший отдельский участковый, поддерживавший на вверенной ему территории идеальный порядок. Уважение жителей к этому негромкому стеснительному человеку проявлялось в том, что даже за глаза величали его не иначе как по имени-отчеству.

Внезапно дверь распахнулась, и в проёме образовался долговязый розовощёкий парень с погонами старшего лейтенанта.

— Здорово, мужики! Чего-й-то я хотел? — он энергично задумался.

— Здрасте, Александр Игнатьевич, — неловко кивнул старик учатковый.

— А, Витька! — обрадовался парень. — Хорошо, что ты мне попался, поросенок. За тобой заявление просроченное. Зайди после: разгону дам!.. И чего я хотел? Ну, вспомню — залечу.

Ни мало не смутившись, он вместо извинения, от полноты чувств вздёрнул кулак: после окончания заочного факультета Высшей милицейской школы Александр Галкин был переведен из другого отдела и выдвинут на ответственную работу — руководителем группы участковых.

Через несколько секунд звонкий его, наполненный зарождающимися командными интонациями голос донёсся из другого конца коридора.

Участковый же поспешно опустил голову, принявшись некстати теребить перемотанную изолентой ручку старого своего портфеля.

В тот же день Мороз отловил бойкого руководителя и, мило подхватив под локоток, завел в свой кабинет. О чем они говорили, истории осталось неизвестным. Только в коридор Галкин выскочил пунцовым и к концу дня, встретив участкового, невнятно пробурчал какие-то извинения.

Запала вежливости, впрочем, хватило ненадолго.

Вообще-то в отделе Галкин отвечал за показатели профилактики, в чем, надо признать, преуспел, — графики и отчеты Красногвардейского РОВД числились в образцовых. Практическую же работу перекладывал на участковых, с которых потом и спрашивал, нещадно матеря. Но смерть в автоаварии трехлетней малышки, как видно, потрясла и его. Галкин и сам жил в Знаменском. И, едва о наезде стало известно в поселке, добровольно подключился к опергруппе. И вот уж скоро восемь часов вместе с Морозом и Муравьевым без жалоб и обычного бурчания колесил он по районным дорогам в поисках преступника.

— Я без результата в отдел не вернусь, — злой от неудачи Мороз открыл дверцу. — Перекушу пивком и еще поболтаюсь по поселку. Может, слухами разживусь. Потом заскочу в больницу: вдруг мать в себя пришла.

Он вытащил из спортивной сумки, которая заменяла ему привычные в милиции папки, пачку исписанных листов и положил на сидение рядом с Муравьевым. — Это в дежурку, на регистрацию.

— Да не, я тоже еще покатаюсь, — инспектор дорнадзора поворошил редкие потные кудряшки, влипшие в загорелую лысину кружками лука на раскаленной сковороде. — Попробую заново по автобазам проехать. Открыжу графики возврата. Потом займусь теми, кто держит машины у дома. Не мог же этот чертов грузовик провалиться.

Свою непосредственную работу Муравьев откровенно недолюбливал. И когда приходил срок отчитываться по штрафам, попросту выезжал на отдаленную дорогу, вынимал из багажника знак «Ограничение скорости до сорока километров», втыкал его и, укрывшись за поворотом, сноровисто «сшибал» план. Зато, в отличие от других гаишников, закормленных, ленивых, был Лешка страстным розыскником. Не ожидая команды, мчался на раздолбанном красном четыреста двенадцатом «Москвиче» с огромным рупором, содрогавшимся на проржавевшей крыше, на любое неочевидное дорожное происшествие и после без устали мотался по городу и области, планомерно просеивая автобазы, сервисы, кооперативы. Муравьев в свою очередь передал документы Галкину. — Я тебя подброшу до твоих «Жигулей», — предложил он.

— «Жигуль» на профилактике. Движок забарахлил, — Галкин ругнулся. — Так что добрось до трассы. Я там попутку поймаю.

— Как скажешь, — Муравьев пристукнул по рулю и хоть со второй попытки, но завел измученный, отмеряющий третью сотню тысяч движок.

2

Начальник Красногвардейского райотдела милиции Андрей Иванович Тальвинский наспех припарковал недавно купленную «восьмерку» и упругим шагом взбежал по отдельскому крыльцу, мимоходом огладив полую трубу, заменявшую перила. Хотя время едва перевалило за девять утра, металл успел нагреться, — август выдался горячим.

— Товарищ подполковник! — дежурный Чесноков при появлении начальства вскочил навстречу с залихватски разбитным видом. Следом поднялся сменный наряд во главе с заступающим подменным дежурным участковым инспектором Галушкиным. — За время дежурства зарегистрировано четыре очевидных происшествия, в том числе…

— Отставить. Селектор уже прошел?

— Так точно. Вместо вас зам по опер участвовал.

— Кто проводил?

— Сам генерал.

«Опять, стало быть, подставился! — выругался про себя Тальвинский. — И — вновь из-за жены. Еще недавно удручающе безразличная к себе, жена, поменяв место работы, стала уделять своей внешности так много времени, что Андрей, взявшийся подвозить ее, вот уж третий раз, проклиная все и вся, опаздывает на службу. К тому же вчера она загуляла до часу ночи на каком-то очередном девичнике. Оно бы ничего. Все при деле. Но, повздорив с кем-то, проплакала до утра, а утром скопившееся раздражение выплеснула, само собой, на тех, кто оказался поблизости, — сначала на сына. А затем и на него. И это было не привычное в ней раздражение, а какой-то яростный выплеск желчи. Иногда возникало ощущение, что в трехкомнатной, недавно полученной квартире жене стало теснее, чем в старой «хрущобе».

— Чесноков, с журналами ко мне, — приказал Тальвинский. — Остальным — развод и инструктаж через пятнадцать минут.

Временная секретарша Альбина Василькова, студентка, проходящая в отделе летнюю практику, — пышнотелая блондинка лет двадцати пяти — при появлении начальства сделала движение, обозначающее готовность подняться. И даже расправила сбившуюся миниюбку. Но не поднялась. Андрей кивнул. Несколько, пожалуй, суховато — девушка с ее волоокими густо раскрашенными глазами выглядела чрезвычайно сексапильно, и подчеркнутый официоз виделся Андрею единственным средством сохранить деловой стиль отношений.

К тому же подле Альбины примостился молоденький инспектор по разрешительной системе, по наблюдениям Тальвинского, ухлестывавший за новой секретаршей. Третье утро подряд, приходя на работу, Андрей заставал его в своей приемной. Похоже, затевалась длительная и, судя по раскрасневшемуся лицу Альбины, небезуспешная осада. Несколько субтильный, с затуманенным взглядом и курчавящимися светлыми волосами, паренек пользовался у отдельских женщин заметным успехом. И даже начал потихоньку вытеснять в их сердцах стареющего Ханю.

— У вас что, здесь рабочее место? — фраза получилась даже более неприязненной, чем хотелось Андрею. За этим можно было угадать что-то личное.

— Не. Но просто….

— Марш к себе, — договаривать было не для кого — прыткий юноша выскользнул в коридор мимо сально ухмыляющегося Чеснокова.

— Вы меня, конечно, извините, Альбина, дело, как говорится, молодое… — раздосадованный Тальвинский, хмурясь, подбирал приличествующие слова. Но — встретил ее взгляд. Все понимающий и поощряющий.

— Спасибо, избавитель, — вопреки сложившимся меж ними отношениям она с милой непосредственностью коснулась рукава кителя начальника райотдела. — А то, ей богу, просто не знала, как избавиться. Такой нахалюга!

— Всегда готов помочь, — Андрей шутливо приложил два пальца к козырьку.

— Ловлю на слове и буду обращаться.

Железная дистанция оказалась прорванной.

Следом за Тальвинским в кабинет проследовал Чесноков, в оживлении которого угадывалось возбуждение истомившегося за сутки дежурства алкоголика.

— Так что в районе? — Тальвинский включил вентилятор.

— Одно неочевидное происшествие, Андрей Иванович. В районе Знаменского труп на проселочной дороге и тяжкие телесные. Потерпевшие установлены. Мать-одиночка везла на велосипеде трехлетнюю дочь. Очевидно, удар сзади в темноте. Велосипед всмятку, пацанка погибла под колесами машины. Женщину и велосипед вообще поначалу не обнаружили — в кювет отлетели. Сейчас она в ЦРБ.

— Хоть что-то есть?

— Пока висяк. Группу подняли ночью. Судмедэксперт считает, что от времени наезда до обнаружения прошло не менее четырех часов. Стало быть, часов в десять-одиннадцать вечера. Все-таки дуры бабы. Говори — не говори. Вот куда ее по ночи потащило на дорогу да еще с ребенком? А нам потом расхлебывай.

— Кто работает по делу? — резко оборвал Тальвинский. Иногда ему казалось, что когда милицию обвиняют в профессиональной деформации, прежде всего имеют в виду Чеснокова.

— На место выезжали и продолжают работать: от угрозыка — старший лейтенант Мороз, от ГАИ — младший лейтенант Муравьев, — отчеканил Чесноков, тоном своим показав, что о причине нежданного начальственного недовольства догадался, но — не приемлет.

Тальвинский успокоился: раз на происшествие выехал сам Мороз, не позже чем к вечеру будет результат. За неполные два года Виталий Мороз обуркался и из зеленого, хоть и норовистого, новичка превратился в классного сыщика. Так что Андрею, о дружбе которого с Морозом знал весь отдел, не пришлось даже самому выдвигать товарища на освободившуюся должность заместителя начальника районного уголовного розыска. Это при общем одобрении сделал начальник областного угро. — А кто из следователей?

— Выезжал Ханя. Уже вернулся в отдел. Сейчас, насколько знаю, Чекин передал материал Препанову, — Чесноков сделал паузу. Но, не дождавшись начальственной реакции, счел необходимым закончить рапорт. — Остальные службы работают по плану. И еще… кажется, имеем происшествие среди личного состава. — Что?! — вскинулся Тальвинский.

— Вот! Вчера из управления переслали. Хотел секретарше для регистрации передать. Но подумал, может, срочно, — Чесноков с тяжким вздохом положил перед начальником конверт, присланный, судя по штампу, из инспекции по личному составу УВД.

С тяжелым предчувствием Андрей вскрыл конверт, быстро, темнея лицом, пробежал.

— Пригласить зама? — попробовал угадать Чесноков.

— Нет. Чекина.

— Вызывал? — Аркадий Александрович Чекин, как всегда, бесшумно, проник в кабинет…

— Заходи. Видал, сколько накопилось? — пожаловался Тальвинский, ткнув в стопку нерассмотренных материалов. — Времени сесть и поработать над реорганизацией служб не остается. С утра планируешь. К вечеру обнаруживаешь, что все сожрала суета.

— Да, тяжела ты, шапка Мономаха, — Чекинский сарказм неприятно царапнул Андрея. В последнее время прежняя легкость в отношениях меж ними исчезла. Не то чтобы постоянно конфликтовали. Но за всякой скользящей Чекинской фразой Андрею виделся некий подтекст.

Внешний вид самого Чекина был далеко не безупречен. Он словно поистерся. Так выглядит старый неухоженный холостяк, едва успевающий перед работой глянуть на себя в зеркало и торопливо провести тряпочкой по стоптанной обуви. — Личная просьба, Александрыч! Надо бы послезавтра выделить на патрулирование пару следователей, — припомнил Андрей.

— Следователей на патрулирование больше не дам, — невозмутимо отказал Чекин.

— Что значит «не дам»?! — взбасил непривычный к пререканиям Тальвинский. — Я тебя что, за ради христа, прошу?

— А как бы не просил! Задействовать следователей на патрулирования запрещено. У меня люди едва с уголовными делами успевают управляться. А ты хочешь, чтоб они еще за околоточных работали.

— За околоточных?! Значит, вы белая кость, а мы все остальные — околоточные? Так, что ли, понимать? Чего кривишься? — Тальвинский перехватил хитренький, хоть и хмурый Чекинский взгляд.

— Лишний раз дивлюсь мудрости Карла Маркса — «бытие определяет сознание». Андрей слегка смутился: еще два года назад, будучи следователем, он больше и громче остальных возмущался практикой использования следователей на подсобных мероприятиях.

— Людей не хватает, Александрыч, — примирительно буркнул он.

— И все равно, не обессудь. Ты ж магнитофоном гвозди не заколачиваешь. Почему нужно квалифицированных специалистов?.. — Да потому что я тебе приказываю!..Прошу, — поспешно, но запоздало подправился Тальвинский.

На оговорку эту выдержанный Чекин отреагировал быстрым взглядом из-под растопыренных пальцев.

— И еще что хотел, пользуясь случаем, сказать, — по своему обыкновению, тихо произнес он. — Много брака стало, Андрей. Молодняк такие материалы несет, что любой — в «Крокодил» посылай, не ошибешься. Некомпетентность, халтура разрастаются, как опухоль. Людей учить надо, а не на следствие давить.

— Прямо сейчас прикажешь?! — намек на собственную несостоятельность вновь вывел Тальвинского из себя. — Изволь! Вот только что получил из инспекции по личному составу. А им из облсуда прислали. Частное определение насчет Хани. Знаешь с чем?

Пасмурный Чекин кивнул.

— Это тебе к слову о воспитании. Собственно потому и вызвал. И чего после этого прикажешь с Ханей делать?

— Объявим строгач.

— Да у него строгачей этих больше, чем триперов, перебывало!

— Тогда — неполное служебное соответствие.

— Ишь как у тебя все просто. А если кадры на этот раз не удовлетворятся? — Андрей испытующе присмотрелся.

— Я Ханю не сдам, — жестко отреагировал Чекин и, в свою очередь, выжидательно поднял голову.

— Мне он тоже не чужой, — Тальвинский покрутил карандаш. — Но — меж собой говорим — доходит Ханя. По краю балансирует. Сегодня вытащим. Завтра — на чем-нибудь все равно сломается.

Он уловил нетерпеливое движение Чекина.

— Попробуем побороться за него, конечно… И еще! Только без обид. Ты б к себе пригляделся, Александрыч. Вижу, опять с перепоя.

— Разрешите идти? — Чекин поднялся.

— Идите.

Все тесней и тесней становилось им с Чекиным. Воистину мудр Сутырин: трудней всего руководить теми, с кем прежде был на равных. Тем более — тем, кто был выше тебя. Может, подспудно Чекин не может простить ему своего тогдашнего отказа от должности?

Должность! Тем еще подарочком обернулась. Тогда она виделась трамплином, оттолкнувшись от которого, он легко и быстро взбежит наверх. Спустя два года, рассорившийся с Паниной, не имеющий поддержки и превратившийся в обычного ездового конька, он с раздражением обнаружил, что людей, имеющих власть над ним, стало много больше, чем когда прозябал он в простых следователях.

Тальвинский часто спрашивал себя, во имя чего было все это в восемьдесят девятом? Ведь и тогда, упорствуя, предвидел, что Панину им не сдадут, и выйдет она по обыкновению из всей этой истории незапятнанно чистой. Так и произошло. И отношения с ним всемогущая градоправительница прервала тогда же, не поверив, конечно, в мифическую командировку. Скорее всего, это и была та очередная жизненная развилка, которую он проскочил, повернув не туда. И кто теперь рядом? Тихо спивающийся Чекин? «Пофигист» Ханя? Безвольный Чугунов? Лишь одного человека, на которого безусловно можно опереться, видел он подле себя.

Виталик Мороз! Как всегда, вспомнив о нем, Андрей чуть расслабился. Их отношения за эти годы, несмотря на разницу в возрасте, перешли в настоящую дружбу. Мороз — взрывной и заводной, не знающий удержу ни в работе, ни в «расслабухе», непредсказуемого нрава которого опасались даже те, кто ему симпатизировал, по-прежнему смотрел на Тальвинского влюбленными глазами. Как закалившийся в боях, истаскавшийся по чужим постелям поручик продолжает смотреть на своего полковника, водившего его в первый бой. Он до сих пор видел в Андрее то, чего и не было. И тем заставлял того словно приподниматься на носки. «Впрочем насчет полковника — это вы хватили, — усмехнулся про себя Андрей. — Пока максимум — комэска».

— Разрешите? — в кабинет без стука вошла секретарша. Положила свежую почту. — Вы на четыре планировали совещание по исполнительской дисциплине, — напомнила она.

— Я помню, — скрашивая невольную резкость тона, Тальвинский улыбнулся примирительно. — Помню, Альбиночка. Очевидно, улыбка не утратила прежнего обаяния, потому что в ответ в больших, тщательно нарисованных ее глазах проскользнуло что-то личное: — Может, кофе?

— Если только за компанию с вами. Но — попозже.

Он упруго поднялся, распахнул дверь. Пропуская Альбину, ощутил аромат резких духов, исходящий от покрытой завитушками волос шейки. Неожиданно для себя легонько обхватил девушку за плечи, отчего она вздрогнула и выжидательно замерла. Боясь не сдержаться, шутливо повернул ее в сторону приемной, будто бы освобождая себе в спешке дорогу, и отправился к следственным кабинетам. «Как там в «Тысяче и одной ночи»? «И тут меж ними случилось». Именно — случилось. Теперь он не сомневался: свеженького служебного романа ему не избежать. Да и будь что будет! Хоть лучик в той рутине, в какую сам себя втащил. Возле одного из кабинетов, куда он собственно и направлялся, Тальвинский остановился. Из-за двери доносился заунывный голос Хани:

— Дуло пистолета заглянуло в окно к лейтенанту Препанову. Лейтенант Препанов сунул руку в карман, но вместо привычной оружейной стали нащупал что-то мягкое и квелое. Это конец, — подумал лейтенант Препанов.

И вслед за тем — обиженный голос самого Препанова:

— Вадим Викторович, прекратите издевательство! Или мы с вами поссоримся! Прошу как товарищ товарища!

Необычное шоу: Ханя — Препанов, — началось с того дня, как выпускник юридического факультета МГУ добровольно приехал в провинцию и сам попросился на работу следователем МВД. Что побудило сына член-корра Академии наук, закончившего музыкальную школу, владеющего английским языком, связать свою карьеру с милицией, да еще начать с зачуханного райотдела, никто понять не смог. По снисходительному мнению Тальвинского, мальчик просто «обкушался» детективами. Едва появившись в отделе, он добросовестно обошёл все службы, дабы, как пояснил позже, познакомиться с личным составом. При этом в каждом кабинете дружески представлялся:

— Здравствуйте, товарищи! Я лейтенант Препанов. Назначен вашим новым товарищем. Будем вместе бороться с преступностью.

На свою беду, помещён Препанов был в один кабинет с Ханей. Окончив обход, он вернулся на рабочее место и посетовал, волнуясь:

— Безобразие какое. В Ленинской комнате даже пианино нет. Это же элементарно. А как вы полагаете, Вадим Викторович, если я организую факультативные занятия по живописи поздних фламандцев, — это заинтересует товарищей? Все это страшно потрясло впечатлительного Ханю. И с тех пор жизнь в отделе превратилась для простодушного Препанова в суровое испытание. Едва часы пробивали девять утра, мчался Вадим по отделу, полный свежих баек о высказываниях чудаковатого лейтенанта, нещадно по своей привычке перевирая.

Отныне, завидев приветливого Препанова, встречные спешили спрятать улыбку.

Впрочем длился фестиваль Ханиного остроумия недолго: работником Препанов оказался в общем-то старательным, хоть и поверхностным. К тому же и товарищем надежным, — безотказно давал в долг до зарплаты. Так что на однообразные Ханины «приколы» просто перестали реагировать. И теперь лишившийся аудитории Вадим изливал скапливающуюся желчь прямо на рафинированно вежливого, а потому беззащитного лейтенанта.

Препанов первым заметил входящего начальника райотдела, вскочил, придав лицу приятное выражение. Но прежде, чем успел он произнести одну из удивительных своих приветственных фраз, Ханя радостно взметнул руки:

— Андрюха! Ты послушай только, чего этот ерундит опять отмочил!

— Твои истории я у себя в кабинете выслушаю. Былинник ты наш! — под свинцовым взглядом Тальвинского понятливый Ханя смущенно осел.

Восстановив чинопочитание, Андрей обратился к выжидательно стоящему Препанову:

— Вы почему по наезду не работаете?

— Только получил дело, товарищ подполковник!

— Да, насчет наезда! Слушай, но это, я скажу, что-то! — Ханя вновь взвился. — Трехлетнюю пацанку перемололи, сволочи, как цыпленка табака. Веришь? Вроде ко всему привык. А тут даже всплакнул.

— Не суйся, — оборвал его Тальвинский. Вернулся к Препанову. — Пожалуйста, лейтенант, данному делу приоритетное внимание! Мне уже звонили из нескольких мест. Люди взволнованы. Требуют сурово покарать преступника. Поэтому все остальное — в сторону!

— Понял!

— Надеюсь… А ты! — на заискивающую Ханину улыбочку Андрей не отреагировал. — Зайдешь через пять минут.

— С вещами?

— Балбес.

Проходя мимо дежурной части, Тальвинский скосился на настенные часы — пора бы уже Морозу объявиться.

3

Виталий Мороз остановился у подножия пивбара «Реанимация», пытаясь понять, чей извращенный ум додумался соорудить у входа в питейное заведение крыльцо крутое и высоченное, будто подъем к пику Коммунизма. И взойти-то наверх требовало усилий. А чтоб спуститься «в вертикали» — такого, видимо, здесь не водилось. Во всяком случае первый же вышедший из бара споткнулся, скатился под ноги Морозу, поднялся и, привычно матерясь, отправился дальше по своим делам.

Наверху, слева от главного входа, располагалась дощатая дверь туалета с нарисованной на ней мелом буквой «М», возле которой красовалось рукописное объявление. Даже не объявление — крик души: «Будь другом — попади», — из-под туалетной двери лениво сочился желтоватый ручеек с характерным запахом.

Схожим запахом — скисшего пива — пропитался и сам переполненный посетителями пивбар. Изнемогающий от жажды Мороз, преодолев естественное отвращение трезвого человека, пробился сквозь толпящихся у стойки мужиков, раздвинул плечом двух передних и молча показал знакомой буфетчице два пальца.

— Эу, ты! Умнее всех, что ли? Здесь очередь, — послышалось сзади.

— Когда я на государевой службе, очередь всегда начинается с меня, — отчеканил Мороз. Он даже не счел нужным повернуться.

Было все-таки в Морозе это редкое умение говорить с простым народом: ропот, едва зародившись, чудесным образом стих, как гаснет от резкого дуновения разгорающийся костерок.

Подхватив два пива, он пробился за крайний, еще не убранный столик с плавающими в пивных лужицах ошметками воблы, брезгливо отодвинул несвежие бокалы, дотянулся до сумки, выдернул не глядя подвернувшийся лист бумаги, подложил на неопрятную поверхность и уже на него водрузил кружки. Первую он влил в себя тут же. И только после этого вернул себе способность соображать.

А подумать было над чем.

В отличие от большинства сыскарей, полагавших, что «волка ноги кормят», Мороз был приверженцем другой истины: «Дурная голова ногам покоя не дает». Несмотря на все усилия, преступление, вроде бы не из самых сложных, «зависало». И настало время, успокоившись, проанализировать факты. Что мы имеем? Едва освещенный километровый участок узенькой и извилистой, как женский ремешок, асфальтовой дороги без обочин, обрывающейся с двух сторон кюветами, — идеальное место для аварий и столкновений. Что, собственно, три-четыре раза в год и происходит. Так, мать везет дочь на раме. Судя по всему, заслышав приближающуюся сзади машину, она предельно съехала к кювету. Возможно, испугалась скорости, — на асфальте остались следы резкого торможения машины. Удар произошел где-то на самом краю: и велосипедистку, и искореженный велосипед вообще обнаружили в последний момент чуть ли не на дне оврага. А поначалу был лишь лежащий посреди дороги детский трупик. Видимо, от удара девочку бросило через раму вперед, вслед за тем грузовик вильнул и ее же переехал. Что во всем этом безусловно и что нам тогда неясно? Безусловно, что грузовик. На одежде погибшей след чуть не во весь рост трупика. Да и сделать блин даже из ребенка — легковушки на это не хватит. Собственно, судмедэксперт подметил это раньше самого Мороза.

… — Тебе одному не тесно? Сдвинься-ка, малый. Вишь — истомились.

Виталий слегка подвинулся, безразлично кивнул, краем зрения пройдясь по двум непрезентабельным мужским личностям с «чекушкой» на двоих. Рупь за два: сто первый километр [11].

Так, не отвлекаемся. Легко предположить, что за рулем был пьяный, — в другом виде местная шоферня выбирает иные пути. Не случайно дорогу эту так и называют — «алкогольная». Пьяный местный шофер грузовика. Казалось бы, что тут искать. Но вот на исходе, считай, сутки. Они обшарили и перетрясли все. Результат — никакой. Предположим, что грузовик не местный. Хотя трудно представить, за каким рожном незнакомая машина завязалась в извивах дачных дорог, соединяющих лишь несколько деревень да коттеджный поселок. Поселок мы, кстати, тоже обшарили. И все-таки — что если чужак? Тогда имеем мощный минус — необъятно расширяется круг поиска. К тому же что такое для грузовика пристукнуть бампером велик и перескочить через тельце? Минимум косметики и — никаких следов. Налицо, правда, и маленький плюсик: даже если это чужак, не мог он заехать сюда ночью просто на предмет погулять. Стало быть, у кого-то был. Или гостил. Или — калымил. Тогда надо активизировать слухи по поселку. Хотя куда больше? И так все гудит. И — включать «гребенку». То есть розыск и ГАИ пустим по городским автобазам и частным предприятиям, а участковых — на подворные обходы. Так, что же я еще упустил?

— … Возьмешь?

— Что? — Виталий очнулся.

Четвертинка опустела. Один из двух подошедших парней мотал за ремешок поцапанную «Ракету». — Купи, грю, часы, парень. А то — жаба горит.

— Чего ты передо мной паленым трясешь? — Мороз цикнул, привычно входя в роль приблатненного.

— Да ты чего? — возмутился осоловелый продавец. — Ты меня ваще за кого?.. Это мои лично. А паленые — во!

Хвастливо подмигнув, он обнажил запястье, на котором болтался «Ориент». Браслет явно не подходил по руке.

Мороз лениво поддернул «Ориент» пальцем, быстро прощелкивая в памяти последние ориентировки. Есть! Двухдневной давности: вооруженный разбой в Затверечье. «Ориент», кожаное пальто, сто двадцать рублей. Ну, с рублями все ясно!

— Мочилово? — Виталий вернулся к своей кружке.

— Ни Боже мой! Я человек деликатный. Так, если краешек ножичка покажу, — он отбросил сдерживающую руку более трезвого приятеля и загоготал.

— Возле магазина кому предложи. Там лохов полно, — безразлично посоветовал Мороз.

— А то не пробовал? Но — брезгуют, падлы. Все больше богатеи новые подъезжают. На «Иномарках». А то и вовсе на джипах. Развелось!

Он от души харкнул на пол, заставив опасливо обернуться ползала:

— Паскуды. А то, может?.. За пузырь отдам. Душа просит.

— Не-к-а, — изображая опьянение, мотнул головой Мороз. — Котлы у меня у самого не слабые. Мне теперь на зиму шмотками надо затариться. А то по весне все спустил.

— И есть на что?

Широким жестом Мороз влез за пазуху, помахал в воздухе пачкой денег, — вчера в отделе выдали зарплату, — и с некоторым усилием всунул обратно в нагрудный карман, заметив, как новые его кореша плотоядно переглянулись. Что и требовалось доказать!

— Есть пальтишко кожаное, как раз на тебя, — решился владелец часов.

— Ну, покажи.

— Ишь шустрый. Чего я тебе, оптовая база? В хате лежит.

— Так это тащиться! — Мороз не сдержал разочарования.

— Да чего тут? Щас на тачке до трамвайного кольца, — включился второй. — А там — три остановки. Первая Семеновская.

— Там и отдышаться всегда, если что, — чтоб пресечь последние сомнения, «приложил» аргумент второй продавец. — Свой дом. Только ты это… На дорожку б.

— Ладно, сделаем. Самому пора опохмеляторы включить. Жди меня, и я вернусь, — Мороз сгреб пустые кружки и отправился к стойке.

Обернулся он, дай бог, за минуту: на этот раз памятливая очередь расступилась сама. Но столик оказался пуст! Через боковое оконце Виталий разглядел, как стремительно — откуда силы в пьяных телах взялись? — удаляются от крыльца его собутыльники.

Недоумевая, он вернулся на прежнее место, вгляделся и — чертыхнулся про себя. Поверх стола лежал пропитанный пивом бланк протокола допроса подозреваемого.

Ну что за день? Прокол за проколом! Он прикинул, стоит ли взять их «на рывок». Но — много чести! Теперь по адресу Затверецкие сами их вычислят. А у него собственная головная боль — треклятый, недающийся наезд. Кстати, надо бы продавщиц сориентировать.

Он забросил бутылку в сумку, закинул ее за плечо и… застыл. Сознание, привычно прокручивавшее последний разговор, внезапной вспышкой выбросило ключевое слово. Джип!

Ну, конечно, «внедорожник»! Зациклились на этих грузовиках. А там же как раз коттеджный поселок. И они в нем были. Только не то искали! Щеки его вспыхнули стыдом: как можно было не сообразить этого раньше? Прав, сто раз прав Андрей: зацикленность — признак тупости. Теперь все срослось. Жаль, отпустил Муравьева: до коттеджного поселка восемь километров. В лихорадочном нетерпении Мороз вылетел на двухметровое крыльцо, перемахнул через перила и приземлился подле трех рокеров, сгрудившихся у своих мотоциклов. Вскочил на место пассажира ближайшего из них:

— Ну, чей? Поехали, поехали.

— А дорого тебе это не станет, попрыгунчик? — владелец мотоцикла, бородатый тридцатилетний мужчина, подошел в упор. — У нас тут свои, знаешь, маршруты. Как бы на ближайшей помойке не оказаться.

— Кончай пылить и — заводи, — Мороз доверительно притянул его к себе. — У тебя теперь два маршрута: либо довезешь меня до коттеджного поселка, либо — до районной милиции. Где я сниму с тебя номера — за езду без шлема. — Так вот же шлем!

— Выкину.

Возразить против такого сносшибательного аргумента было нечего. Рокер, вглядевшись в странного пассажира, неспешно забрался на водительское сидение, медленно вставил ключ…

— Давай, давай, малый, не задерживай при исполнении, — от полноты чувств Мороз поддал ему под зад коленками — будто пришпорил.

Мотоцикл рванул с места.

4

— Разреши? — на лице протиснувшегося в кабинет Хани блуждала игривая ухмылка, плохо скрывавшая беспокойство. — Классная у тебя в приемной телка появилась. Не пробовал еще?

— Садитесь.

Виновато вздохнув, Вадим опустился на стул.

— Рассказывай.

— О чем?

— Ваньку-то не валяй! О пропаже вещественных доказательств, что ты в обворованном магазине изъял.

— А, это! — будто только теперь сообразил Ханя. — Как рассказывать прикажешь: тебе как начальнику или тебе как тебе?

— Давай мне как мне.

— Да козлы они! Понимаешь, звонит мне судья: где, мол, изъятый ящик водки. Будто сам не знает!

— Знает, стало быть?

— А то! Просто у них, видно, сабантуй затеялся, выпить захотелось. Вот и вспомнил о халяве. А иначе с чего запылил? В жизни суды вещдоки не запрашивали. Только то, что сами им отправляем. — Это ты ему так все и изложил?

— Ну, зачем? Объяснил, что по протоколу были изъяты двадцать пустых бутылок из-под водки — в качестве образцов для последующего сличения. А поскольку сличение не понадобилось, вещдоки в виде пустых бутылок были мною уничтожены на пустыре в присутствии понятых…

— Твоих собутыльников?

— Не хуже других граждане. Сказал, что если правосудию необходимо, могу доставить осколки. Тут он и заблажил.

— А можно чуть поподробней, как ты это изъятие в протоколе осмотра места происшествия зафиксировал? Все-таки на глазах у кучи народу ты изымаешь двадцать полных бутылок водки как пустые. И — все молчат?

— Андрюш! Ну, ты сегодня прямо, как целочка, — Вадик даже обернулся на всякий случай: может, кто еще в кабинете появился. — Да так же, как и всегда! Записываешь: «изъято столько-то бутылок водки». Меж словами «бутылок» и «водки» оставляешь место. А когда подходит срок дело приостанавливать или в суд направлять, вписываешь меж ними «из-под». Все! Получается — пустая тара. Никакого ноу-хау. Можно подумать, другие иначе делают!

— Может, и так же! Но если и делают, так одну-две, а не ящиками. Это во-первых! А во-вторых, если уж воруешь…

— Да какое ж это воровство? Ты слова, знаешь, тоже выбирай.

— Если тибришь, говорю, так изволь делать хотя бы, чтоб комар носа не подточил!

— Так все вроде… — неуверенно промямлил Ханин. — Как обычно.

— Как обычно?! Да ты это «из-под» мало что сверху каракулями вписал, так еще и красными чернилами. Дальтонизмом, часом, не страдаете?

— Спешил я. И так три дня арестантского сроку сожрал.

Ханя свойски улыбнулся. Но, вглядевшись в неподвижное лицо Тальвинского, сник.

— Чего ж мне теперь? Сам знаешь, и так выговорешник неснятый.

— Не знаю! — отчеканил Тальвинский. — У тебя не только выговор. За один этот год четыре доследования. И это при том, что мы с Чекиным тебя прикрыли, когда уголовное дело по пьянке потерял.

— Так восстановил же! С кем не бывает, — Ханя выдержал заискивающую паузу. — Куда ж мне, если что? А? Андрюш?

— Идите пока, — не в силах видеть ТАКОГО Ханю Андрей отвел глаза. — И к концу дня, чтоб у меня на столе лежала объяснительная.

— Как скажете, гражданин начальник. Как писать-то? Тебе как тебе или?.. — Ханя вгляделся в темнеющие глаза. — Понял, понял, — безнадежно пролепетал он.

5

Только в девятом часу вечера добрался Мороз до райотдела. В дежурной части корпел у телефона подменный дежурный Галушкин.

— Тальвинский на месте? — Мороз выудил журнал учета происшествий и книгу телефонограмм, сноровисто пробежал глазами последние записи.

— Еще два часа назад с прокурором уехали. Никого нету. У тебе самого по наезду что новенького? А то звонков, звонков видимо-невидимо!

— Слушай, Федосыч, ты как будто два года назад на такого Воронкова большую охоту объявил.

— А то сам не помнишь? И вообще, может, хватит издеваться?! Я тебе, между прочим, в отцы гожусь, — затюканный бесконечными подколами по поводу незадавшегося тогда задержания, Галушкин насупился.

— Не понял? — Мороз, несколько заторможенный, — не спал, почитай, больше суток, — поднял воспаленные глаза. — Причем тут? Я твоего любимца Воронкова только что по аварии вычислил.

— То есть как?! — Галушкин с мальчишеской резвостью взлетел со своего места. — То есть это получается?!.. — Он! Точно. Только не на грузовике, как мы думали, а на внедорожнике. Никак вот не отловлю. У него вторая квартира где-то в городе была. Ты не помнишь, случаем, Федосыч?

— А то! Вон оно как! Даже не беспокойся, — все адреса сберег.

— Тогда на ночь глядя суетиться не будем. А под утро езжай за ним — и вези сюда.

— Понял!

— Но один не езди. Он теперь, говорят, забурел: без охраны даже в сортир не ходит. Так что прихвати пару моих сыщиков — скажешь, я велел. И Лешку Муравьева подними. Пусть джип к отделу перегонит.

— Все сделаем, Виталий! Даже не сомневайся. Вона какие дела! Бандит, он во всем бандит!

— Только гляди, дед. Чтоб подоплеку, кроме Муравьева, пока — никому!

— Могила! — горя восторгом, поклялся Галушкин.

6

Выйдя из отдела, Виталий поколебался, не пойти ли отсыпаться домой. И, должно быть, пошел бы, если б не загремел оркестр ресторана «Лебедь». Справедливо рассудив, что отоспаться он когда-нибудь успеет раз и навсегда, Мороз повернул на звук.

Народу, может, по причине буднего дня, на входе не было. Но и дверь с неизменной табличкой «Спецобслуживание» оказалась заперта.

Мороз постучал, разыскивая глазами дядю Сашу. Но вместо старого швейцара из гардероба выглянул долговязый и длинноносый амбал, которого он здесь прежде не видел. Судя по габаритам, должность швейцара он совмещал с обязанностью вышибалы. Похоже, ему тоже внешность заместителя начальника районного угрозыска ничего не говорила. Потому, считая короткого отрицательного кивка достаточным, парень собрался вернуться в глубь гардероба. Но тут Мороз с силой пристукнул ногой по двери. И этим швейцара рассердил. Грозно нахмурившись, он распахнул дверь и угрожающе выглянул наружу.

— Ты чего, салабон, гремишь? Объяву не видишь? Иль тебя поучить требуется? Так мне звездюлей выписать недолго. Здоровья на двоих таких хватит.

Все-таки самоуверенность нас губит. Хотя, с другой стороны, где-то парню и повезло. Укачанный бессонными сутками, Мороз был настроен миролюбиво. Потому ограничился тем, что выбросил вперед руку с двумя раздвинутыми пальцами, меж которых ловко поймал длиннющий, будто для того и выращенный «шнобель», резким движением скрутил его вниз и влево, отчего по ресторану разнесся вопль, и вошел в вестибюль, двигая перед собой пятящегося на карачках, подвывающего охранника.

— Метрдотель где? — как ни в чем ни бывало, поинтересовался Мороз.

Не в силах говорить от боли, тот показал узловатым пальцем на служебный кабинетик меж двух туалетов.

Оставив швейцара кататься по полу, Мороз заглянул в комнатку. Сидя к нему боком, в кресле рыдала, размазывая косметику, молоденькая официантка. Стоящая рядом женщина в обтягивающем платье, подчеркивающем округлые ее формы, ее утешала:

— Ну что ж ты в самом деле надумала, дуреха? Из-за какой-то ерунды на развод. Ну, дал он тебе по рылу. С кем не бывает? Мишка мой меня, думаешь, не бьет? Недавно опять застукал, так до сих пор синячище на ноге. И — ничего!

— Ну, Мишка! Сравнила, — всхлипнула сидящая. — Мишка твой — человек. Он ведь как побьет, так после обязательно чего-нибудь тебе и купит. Ты ж вон вся в золоте ходишь! Нашла с кем сравнить. Мишка!

— Привет, красавицы, — обозначая свое присутствие, шепнул Виталий.

— Виташечка! — аппетитная утешительница — она же метрдотель, — оставив подругу, радостно кинулась к Морозу, вытеснила его в фойе. Здесь обнаружила сидящего на полу подвывающего вахтера. Слегка нахмурилась. — Опять твои шуточки!

— Хамов не терплю, — по-своему извинился Виталий.

Метрдотель засмеялась. С того момента, как ответственная за заветную гостевую комнатку пухлоколенная официанточка по протекции Маргариты Ильиничны Паниной заняла должность метрдотеля, улыбалась она гораздо чаще. А с Морозом у них и вовсе установились самые добрые товарищеские отношения. Иногда даже спали вместе.

— Наши кто есть?

— А когда их не было, ваших-то? Вовсю гудят. С некоторых пор ресторан «Лебедь» стал излюбленным местом отдыха тружеников Красногвардейского райотдела милиции. — Ты как, кстати, на сегодня? — томно промурлыкала метрдоотель, незаметно для поднимающегося охранника проведя ладошкой по морозовским брюкам. — У меня как раз муж уехал.

— Грустную правду я тебе скажу, подруга, — Виталик подманил ее к себе и сделал большие глаза. — Сегодня меня самого можно…

Окончание фразы он прошептал в самое ушко.

— Так я готова. Хоть какое-то разнообразие, — подмигнула девушка, пропуская его на лестницу. — Если надумаешь, я завсегда.

— Жуткий бабник, — ностальгически сообщила она постанывающему охраннику. — И — такой, я тебе скажу, хохмач!

Охранник смолчал: он этого не находил.

Вечер перевалил за экватор. Едва Мороз потянул на себя тугую дверь, на него обрушился гул огромного, словно зал ожидания, ресторана.

И первое, что он разглядел, был столик неподалеку от эстрады, где обосновалась ударная следственная группа: Чекин, Ханя и Чугунов.

— О, Виташа! — Ханя радостно развел руки. — Дружище! Вот удача! Вот и отличненько. Подсаживайся.

— В-в-в….

— Выпью, — Мороз избавил Чугунова от мучений. Опьянев, тот принимался заикаться на все согласные алфавита. — Андрей не заходил?

При невинном этом вопросе Чекин помрачнел.

— Он теперь нами брезгует, — пожаловался Ханя и, будто только сейчас сообразив, что говорит с лучшим другом Тальвинского, с притворным испугом прижал палец к губам:

— Но я тебе ничего не говорил.

— Будет выпендриваться-то, — Мороз поднял рюмку, подхватил на вилку грибок. — Опять чего-нибудь отмочил?

— Да так, — увильнул от ответа Вадим. Что-то сообразив, оживился. — А кстати! Посоветуй. Такую телку заприметил! Редкий экземпляр. Два танца уж сбацали, и все никак что-то не подступлюсь. Вообще-то ты мой глобальный принцип знаешь: «Больше сантиметров, меньше сантиментов». Но тут случай особый. Требуется, понимаешь, какой-то тонкий, нестандартный ход.

— Нужно п-предложить минет, — посоветовал осоловевший Чугунов.

— А то сам не думал? Но — больно тонкая штучка. Вроде и льнет, а вроде и по рылу залепить не слабо. Сейчас я тебе, Виталий, ее покажу. Присмотрись. Потом скажешь, чего б такое ввернуть понаучней. Во-он там, спиной к нам.

Мороз повернулся и внутри у него заныло: через стул была переброшена жесткая рыжеватая коса. Со времени их последней встречи с Мариной Садовой прошло два года.

Заиграла музыка. Мороз поднялся.

— Эй, ты куда?! — растерялся Вадим.

— П-п-проверить мою г-гипотезу, — догадался Чугунов.

— Могу рассчитывать на танец? — Виталию хотелось выглядеть небрежно победительным — в соответствии с моментом.

— Вы?! — к радости Мороза, лицо обернувшейся Марины вспыхнуло. — Вот уж не ожидала. — Я очень рад, что встретил вас.

— Удивительно, но я тоже. Но — какими судьбами? — У нас здесь неподалеку логово, — он кивнул подбородком на окно.

— Так вы все еще в этом задрипанном райотдельчике? А я вот ушла. Слободяна после всей этой истории выгнали. Ну, и…Тружусь старшим товароведом на хлебзаводе. Между прочим, вместе с женой этого вашего, как его? Ну… — она брезгливо оттопырила губу, пощелкала пальцами.

— Андрей Иванович Тальвинский, — опередил ее Мороз. — Ныне начальник райотдела.

— Бедный райотдел. А вот жена у него очень даже ничего. Резвушка.

— Марина. Он мой друг.

— Оно и видно: два сапога — пара! — с полоборота вспыхнула Садовая. Взбалмошный характер ее за эти годы не изменился. — Говорю, что считаю нужным. Вижу, был холуй, таким и остался. Вы чего вообще подошли?

— Вообще-то собирался пригласить на танец.

— Так вот — танец обещан.

Она протянула руку подошедшему Хане.

Мороз же, опустошенный, вернулся к «следственному» столику, где Чекин задумчиво созерцал собственный бокал. Рядом, положив голову на блюдо с салатом, посапывал Чугунов.

Не то чтоб все это время Виталий страдал по несостоявшейся любви. Наоборот, жил полной грудью, работал в свое удовольствие по десять — двенадцать часов в день, любил погулять в компаниях, менял подружек. Тем более что после смерти матери в его распоряжении осталась двухкомнатная квартира. И вот теперь, случайно увидев Садовую, понял: встречи этой он ждал. Ждал и боялся. Правильно, между прочим, боялся.

Под заматовевшим взглядом Чекина плеснул с полфужера водки и — махом выпил.

Меж тем пара у эстрады затеяла рискованные па, то буквально впиваясь телами друг в друга, то, напротив, разрывая дистанцию и вычерчивая такие лихие развороты, что становилось страшно за партнершу, подметавшую эстраду косой. Нога Садовой то и дело взмывала к потолку из-под глубокого бокового разреза длинного платья. На ее счастье, Ханя оказался хорошим танцором. Так что окончание каскадерского танца зал встретил аплодисментами.

— Какова чертовка! — вернувшийся Вадим все не мог успокоиться. — То эдакая фифа, что не подступись, а тут такой взрыв! Аж током бьет. Я не я буду, если пипочку эту сегодня не уделаю. Он снова исчез.

Чекин, узрев кого-то у входа, энергично потер виски и толкнул локтем Чугунова. — Проснись, дежурный следопут! Похоже, по твою душу.

В сопровождении все того же швейцара к их столику пробирался молоденький сержант милиции с повязкой на левом рукаве «Помощник дежурного».

— Геннадий Сергеевич, — почтительно кивнув начальнику следствия, он интимно склонился над Чугуновым. — Телефонограмма из больницы. Проникающее ножевое ранение. Выезжать надо.

Под прищуренным взглядом приподнявшегося следователя он неловко замолчал.

— Г-где-то я тебя видел, — засомневался Чугунов. — Морда уж очень п-противная. Ты вообще чьих будешь? — О! Понесло гусара! Помдеж это наш, — безжалостно встряхнул его Чекин. — Кончай придуриваться и — марш на выезд.

— Мы отбивались, чтоб до утра, Геннадий Сергеевич, — извинился сержант. — Но там селезенка повреждена. Может не дожить.

— Всё в порядке, сержант! Сейчас я его приведу в чувство! — Чекин приподнял бутылку. — Ну-ка! Посошок на дорожку и — вперед за орденами! Но Чугунов, в ком стал заметен проблеск мысли, перекрыл рюмку ладонью, пошатываясь, поднялся, торжествующе оглядел сидящих.

— А хорошо, что я сегодня ни грамма не выпил, — к общему изумлению, отчеканил он и, едва не снеся соседний столик, направился к выходу, придерживаемый сержантом.

— Пойду-ка и я, — Мороз поднялся.

— Не горячись, она не для Хани, — Чекин, как всегда, оказался чуток. — Сорвется.

— Это уж как промеж них карта ляжет, — Виталий, помимо воли, вновь скосился на дальний стол, за которым, положив руку на спинку Марининого стула, царил Ханя. То и дело оттуда доносились всплески поощряющего женского смеха. — Сам-то что никого не снимаешь, Александрыч?

— У меня другой метод. На живца ловлю, — Чекин постучал себя по груди. — Через полчасика половина мужиков перепьется, и кто-нибудь из оставшихся не у дел барышень клюнет.

— И что? Действительно срабатывает? — заинтересовался Мороз. Метод был хорош уже тем, что являлся беззатратным.

— Да. Когда сам не перепью. Хотя — что-то все реже. Прав Тальвинский — не тот я стал.

— Может, просто не тот подбор закусок? — пошутил Мороз. Но Чекин, не отреагировав, продолжал грустно смотреть перед собой. — Тебе б отдохнуть, Александрыч.

— Отдохнуть! — Чекин в своей манере хмыкнул. — Мальчик! Когда ты подрастешь, то постигнешь вслед за мной: страшна не физическая усталость, она пройдет. А вот та тяжесть, что внутри накопилась, — это-то и ломает. Знаешь, в чем меж нами разница? Мы оба травим дичь. Только ты молодой, ретивый, рвешься по следу. А я…тащусь. И сил уж нет, и кураж пропал, но и на другое не годен. Так-то.

Смотреть в эти больные песьи глаза было невозможно. Мороз потрепал ссутулившееся Чекинское плечо — а что он еще мог сделать? — и пошел из зала.

Чувствуя легкое головокружение — фужер водки после бессонных суток оказался перебором, — Виталий зашел в туалет ополоснуть лицо. Возле соседней раковины смачивал распухший нос долговязый охранник.

— Если отваливается, пластилином прилепи, помогает, — посоветовал Мороз. Кротко встретил злой, исподлобья взгляд. — Сам, брат, виноват: что ж на незнакомых людей без разведки кидаешься?

Виталий беззлобно засмеялся и вышел в фойе.

— Не от меня сбегаете? — поинтересовались сбоку.

Появившаяся невесть откуда Марина Садовая натягивала лайковое пальто.

— Сбегаю и сбегаю, — глупейшим образом ответил Мороз. Сообразив, что сказал ахинею, тут же, что называется, и усугубил:

— А где ж ухажер-то? Такая парочка образовалась, хоть куда!

— Ухажер больно боек оказался, — Марина, поправлявшая у зеркала косу, как ни в чем ни бывало, протянула Морозу сумочку. — Подержите. И потом образован сверх всяких приличий: много иностранных слов знает.

«Предложил-таки, стервец, минет, не удержался», — догадался Мороз.

Еще раз крутнувшись у зеркала и найдя себя привлекательной, она направилась к выходу, ни мало не заботясь о переданной в чужие руки сумочке.

На алеее, ведущей к трамвайной линии, остановилась, пригнула ветку дикой яблони.

— Чувствуете, как пахнет?

Повернулась к спутнику, фыркнула:

— Хотя нашла кого спросить… До остановки проводите?

— Могу и дальше, — выпалил Виталий. Получилось чересчур откровенно.

— Я не женатый, — объяснился он. — Так что торопиться не к кому.

— А я как раз замужем. Ну да вы в курсе.

Они шли через неосвещенный парк, и в полутьме он ощутил, как она вздрагивает. Жалость и нежность заполнили его.

— Мариночка! — голос Виталия дрогнул. — Знаешь ли, как я тебя?..

— Стоп! — перебила она поспешно. — Никаких исповедей и воспоминаний. Что ты там себе навоображал? Я заметила! Ты мечтательный. А я стерва. Живу по принципу: хочется — получу. Хочешь, тебя захочу?…Что отмалчиваешься? Хочешь — знаю! Все вы… Тальвинский твой тоже хотел. Кстати, насчет Тальвинского…

— Я же просил…

— Плевать мне, что ты там просил! Но я говорила, что ему воздастся. Вот и воздалось!

— Что хочешь сказать?

— А то! Другим рога наставлял. Вот и донаставлялся. Теперь ему наставляют!

— Кто?!

— Хозяин завода нашего. Молоденький, вроде тебя. Очень они меж собой с его женой схлестнулись.

— Врешь?!

— Привычки такой не имею! Да все заводоуправление знает. Он чуть не каждый день ее к себе в кабинет таскает.

— Погоди! Так если мой ровесник, она старше его лет на десять?

— Ну и что? Я тоже старше тебя. А ты вон как подрагиваешь! А потом, может, когда он ее раком ставит, так всю советскую милицию в ее лице представляет? — Заткнись!

— Что?! Пошел ты!..

Садовая оттолкнула Виталия. Шагнула в темноту. Но он с силой поймал ее за локоть так, что их по инерции их прижало друг к другу.

— Хватит дурить! До дома по ночи доведу, а там…

— Как угодно, — она сделалась вялой.

Медленно, в отчужденном молчании прошли они вдоль городского пляжа, незаметно вывернули вверх, на мостовую. — Хочешь расскажу, как я на самом деле сифон этот злосчастный подхватила? — произнесла вдруг Марина.

Встречная парочка заинтересованно обернулась.

— Мне просто стыдно сказать было. Потому что — от собственного мужа, — выдохнула она. — Я ведь его поначалу очень даже… И — все положила, чтоб продвинуть. Задалась целью генерала из него сделать. А тут как-то чувствую что-то не то. Набралась смелости, пошла в диспансер. И — нате вам! Муж потом плакал. Говорит, случайно. А что случайно? Штаны сами спали? Хотела уйти. Умолил. Грозил застрелиться. Да и дочка. Но все разом умерло. Как — струна. Пела вроде, пела. Бззык — и нету.

— А как же — Слободян?

— И про это настучали? Все правда. Причем далеко не вся правда. Только это потом было. А чего? Ему можно, а мне? Гулять так гулять. Господи! Если б кто знал, как мне в диспансере стыдно было! Из меня тогда, должно быть, стыд, на всю жизнь отпущенный, разом выпарило.

— И как же вы теперь с мужем?

— Сосуществуем. Такой вот сюжетец. Садовую перетряхнуло. На противоположной стороне, в глубине меж домами, светлячком в ночи теплилась вывеска «Шашлычная».

— Давай зайдем. Выпьем по рюмке коньяку. Знобит что-то, — заискивающе попросила Марина. — Ну, пожалуйста.

Она потормошила за рукав провожатого и неожиданно, будто решившись, привстала на носки и припала губами к уху:

— Дурачок! Ладно, не злись: оговорила твоего благодетеля. Черт занес и — брякнула. Позлить захотелось. А злюсь — потому что, похоже, ты мне немножко нравишься.

С деланным безразличием пожав плечами, Виталий повернул к шашлычной, на которой только теперь разглядел зазывающее название «У Зиночки».

— Быть не может! — пробормотал он.

Зия Магомедов — Зиночка — появился одновременно с могучим Добряковым. Вместе отслужив армию, оба решили осесть в полюбившемся городе. И — осели. Оба были включены в сборную области по боксу. Но если задатки Вальки Добрыни вырасти в классного боксера были очевидны, то легковес Магомедов отличался двумя качествами: редкостным умением держать удары и отработанным крюком с правой. На улице крюк этот действовал безотказно, на ринге — порой проходил. Поэтому бои Магомедова протекали по одной схеме: он терпеливо сносил бесконечный град ударов, изыскивая возможность провести свой коронный прием. Иногда — попадал. И тогда, бывало, выигрывал.

Впрочем, как раз на улице надо было очень постараться, чтоб вывести из себя Зиночку. Вопреки расхожему мнению о чеченцах, был он бесконечно добр и особенно — к своим собратьям-боксерам. Чем, к слову, последние пользовались беззастенчиво.

Еще до того как Мороза забрали в армию, в помещении запущенной, засиженной голубями мусульманской мечети открыли шашлычную. И Зия Магомедов был приглашен шеф-поваром. Слава о магомедовских шашлычках моментально облетела город, так что попасть сюда стало посложнее, чем в мотель «Турист», где за валюту обслуживали иностранцев. Среди немногих блатников без всяких очередей проникала боксерская братия. Всегда голодные и безденежные, они в несметном количестве пожирали шашлыки, которые хлебосольный Зия подавал им на стол, щедро делясь уворованными запасами. И больше всех доставалось, конечно, лучшим его друзья — Добрыне и Морозу.

Мечтой Зиночки — экзотической и даже крамольной в те, прежние времена, — было иметь свою шашлычную. «Свое дело — понимаешь, да?»

И вот мечта его осуществилась.

Узкое пространство у крыльца было занято заехавшим прямо на бордюр могучим внедорожником, подле которого — справа и слева — притулились две одинаковые «девятки». Рядом со скучающими лицами прогуливались двое «качков» с вошедшими в моду золотыми цепями на крутых загривках, — очевидно, охранники хозяина иномарки.

Они бесцеремонно окинули взглядами подошедших.

— Ничего телка, — поделился наблюдением с товарищем один из них, совершенно не думая стесняться присутствия и самой «телки», и ее кавалера.

Мороз в эту минуту открывал дверь шашлычной. Пропустил спутницу, пальцем подманил «качка». — А уж как я хорош, когда бью с левой, — интимно поделился он. И зашел в фойе, оставив «качка» с приоткрытой челюстью — «переваривать» услышанное.

Дела у Зиночки, похоже, шли хорошо. Во всяком случае обшитая мореной доской шашлычная с уютными столиками, на которых стояли инкрустированные металлом настольные лампы, была заполнена. Лишь благодаря удаче Мороз успел перехватить освободившийся столик.

— Девушка, — остановил он пробегавшую мимо измученную официантку. — Это заведение Магомедова?..Если он здесь, попросите подойти.

Невнимательно кивнув, та проскочила дальше. Новая, куда более объемная тень наползла на Мороза и его спутницу, — над столиком нависли те самые «качки», с которыми Мороз перекинулся парой фраз на входе.

Вид их не был миролюбив.

— Похоже, до жирафов дошло, — отметил грубиян Мороз, беспечно погружаясь в меню.

— А ты, похоже, борзой! Может, выйдем? — предложили ему.

— Что, охота клыки поточить? — как всегда, в предвкушении драки, Мороз повеселел, успокоительно положил руку на ладонь встревоженной спутницы..

— Ты б, остряк, встал по-хорошему. Чтоб не в заведении.

— Так это мы завсегда. Только сначала поем. А вы пока монетку бросьте — кого из вас первым положить.

Ближайшие столики давно прислушивались к назревавшей ссоре. При последней фразе кто-то осторожно хихикнул. Непривычные к насмешкам «качки» дружно принялись пунцоветь.

— Ребята! Вы бы, в самом деле, шли своей дорогой, — попыталась унять конфликт Марина. — Он из милиции!

Но это не произвело впечатления.

— Да хавал я ментов на ужин! — громко объявили ей, — в видеотеках города с огромным успехом крутили «Командос» с Шварценнегером.

Ответ произвел впечатление на благодушного перед тем Мороза. Глаза сузились, скулы обострились.

— Ну, тогда пошли! Только, когда в челюстно-лицевом будут спрашивать, откуда переломы, отвечайте честно — сами напросились!

Он начал подниматься.

— Эй, эй! — послышался сзади недовольный голос с кавказским акцентом. Акцент проявлялся у Зии Магомедова в минуты волнения. — Вы что тут удумали в моем заведении? Если разборки, идите на улицу…Так это ты!

На глазах у всех Зиночка издал гортанное восточное восклицание, подбежал к Морозу, подпрыгнул и повис у него на руках — как когда-то, после победных боев на ринге.

— Виташка, брат! — ласково бормотал он. — Что ж пропал совсем?

— Здравствуй, Зиночка, — растроганный Мороз аккуратно опустил маленького чечена на пол, стыдясь, что за столько лет не нашел времени найти самого доброго из старых друзей.

— А вы! — напустился Зия на «качков». — Совсем, слушай, дурные стали. Вас для чего поставили? Чтоб вы на родственника хозяина кидались? Это ж шурин Добрыни!

С «качками» произошла разительная перемена. Оба как-то посерели и, бормоча невразумительные извинения, ретировались на улицу.

— Заматерел, слушай, — все не мог успокоиться впечатлительный Зия.

Разглядывая радостно суетящегося низенького чечена, Виталик никак не мог избавиться от улыбки.

— Халявщиков-то отвадил?

— Да нет уж их, — расстроился Зия. — Разбежались. Некоторые и вовсе спились. Так упиваются, что их на улицах бьют. Стыдно это!

— Добрыня заглядывает? Или — тоже разбежались?

— Зачем разбежались?! А ну пошли!

Он подманил пальцем официантку, крутнул рукой возле сидящей Марины:

— Накрыть все лучшее.

И повлек за собой Мороза.

— Я на пару минут, — едва успел тот извиниться перед глядящей во все глаза Садовой.

Не переставая любовно охлопывать Виталия, Зиночка подвел его к припрятанному в глубине кабинетику.

— Сюрприз! — объявил он, распахивая дверь. Сидящие за столом мужчина и женщина разом издали удивленные восклицания.

— Виталий! — сестра Алена промокнула салфеткой пунцовые губы и, поднявшись навстречу брату, приложилась к его щеке. В то время как ее муж, Валентин Добряков, в миру — Добрыня, с обычной усмешкой разглядывал вошедшего.

— Ну, садись, Мороз, — он развернул к столу еще одно кресло. — Где бы еще увидеть близкого родича.

— В самом деле, Виталик, ты свинья, — убежденно объявила Аленка. — Даже на годовщину нашей свадьбы не явился. Ты что, может, стесняешься? Так нам, имей в виду, совершенно все равно, сколько у тебя денег.

Мороз поморщился. Теперь он понял причину смущения, овладевшего им при виде сестры: глаза ее, прежде озаренные огоньком любопытства, сделались снисходительно-пресыщенными.

— Не стесняется — брезгует, — подправил жену более проницательный Добрыня.

— Это с чего бы? — Алена насупилась. — Слава Богу, не хуже прочих. Вообще-то мы никому не навязываемся. Это другие за нами бегают. Верно, Валечка?

— Да будет вам. Просто все как-то недосуг, — неловко извинился Мороз. Он кашлянул. — Ты извини, Лена, но раз уж встретились, нам бы с Добрыней переговорить. Один на один. Не сердись.

— Было б из-за чего! — фыркнула сестра. Посмотрела на мужа. — Я подожду в машине. Только чтоб недолго.

Остановилась возле брата:

— Не дури, Виталик. Валя тебе плохого не предложит. Подтягивайся к нам, — хоть оденешься поприличней. И видеться станем чаще. А то и впрямь будто чужие стали.

Чмокнув его еще раз в щечку, она вышла через заднюю дверь.

— Так что хотел? Может, в самом деле надумал ко мне подгрести? — Добрыня поднялся, потянулся, отчего мощное тело хрустнуло. — Как в былые времена. Отличная бы связка получилась. Весь город под себя положим.

— Да ты и без меня, наслышан, крушишь направо и налево. Нет, Валентин, у меня свое дело.

— Тоже мне дело — ментовка. Да открой глаза: твои сослуживцы сутками у моего крыльца пасутся, деньжат канючат.

— А ты их потчуешь из тех, что самому отстегивает Панина, — отомстил Мороз.

Добрыня побагровел:

Стало быть, разговора опять не получилось. Тогда что хотел?

— Хочу, чтоб мой старый друг Валентин Добряков сказал мне, где документы, которые когда-то были похищены у погибшего полковника Котовцева.

— Чего?! — Добрыня так изумился, что не сразу, казалось, понял вопрос. — Да ты о чем, вообще?

— Помнишь, ты мне когда-то рассказывал, что знаешь об этих документах.

— Рассказывал — не рассказывал. Мало ли кому я чего рассказывал? Может, что и знаю. Только с чего ты решил, что я с тобой этим поделиться должен?

— Потому что хочу посадить Панину.

— Ты хочешь?.. — не поверил Добрыня. — Виталий, у тебя неточная фамилия. Ты не Мороз, а отморозок. Люди живут, делают деньги. Дают жить другим. Это нормальный принцип — жить и давать жить другим. Что ж тебе-то неймется?

— По моим сведениям, она причастна к убийству Котовцева. А два года назад из-за неё чудный парень — Коля Лисицкий — погиб. Добрыня с прищуром вгляделся в набычившегося Мороза:

— Твое счастье, что всю эту туфту никто не слышал. И впредь на меня со своими закидонами не рассчитывай. Будь!

Коротко кивнув, он вышел из кабинета.

…Прошло меньше часа. Марина глядела во все глаза — было ей весело, но и чуть беспокойно. Весело — потому что любила редкие в ее жизни авантюры, а публичное признание в любви посреди переполненного кафе выглядело несомненным приключением. А беспокойно, потому что ухажер — Виталий Мороз, — как-то очень сноровисто надрался, и страстный монолог, что обрушил он на нее поначалу, все больше сбивался на невнятные выкрики, тревожашие соседние столики.

— Нам пора, — не в первый раз повторила Марина, зябко оглядываясь.

— Нет вопросов. Только вот допьем коньячишко и — хоть до Ламанша.

— Тогда я пойду одна.

— Ты не можешь меня бросить.

— Вот новости. Почему же?

— Во-первых, я тебя люблю.

— Это уже все кафе знает.

— Да? — Мороз подозрительно огляделся, заставляя соседей суетливо отвести глаза. — Ну, и черт с ними. Я не скрываюсь. Хочешь, сейчас встану на стол и так вот?…Погоди, только обувь сниму. Не почистил с утра.

— Прекрати. Давай лучше, что у тебя во-вторых?

— Во-вторых? Каких?..А! Ты меня сюда заманила. Ты хитрая.

— А ты пьян. И я до сих пор не пойму, чего вообще с тобой валандаюсь.

— Пьян? Я?!..Да. Я тобой пьян. Вот веришь, двадцать пять лет прожил. А такого не было у меня.

— Да и у меня тоже, — Марина столкнулась с беспокойным взглядом официантки. Искательно улыбнувшись, жестом попросила рассчитать. — В общем, есть предложение: давай вызовем такси и тебя отправим.

— Давай, — неожиданно легко согласился Мороз.

— Не-не-не, солнышко — это сюда, — он заметил счет, что держала официантка. Перехватил его. Напрягся, пытаясь вчитаться. Но остатков трезвости хватило единственно, чтоб осознать безнадежность этой затеи. Осознав, вытащил из кармана смятую пачку денег и протянул официантке, глаза которой зажглись предвкушением. Увы, надежды сменяются разочарованиями, — Марина, не стесняясь, перехватила руку и забрала себе и деньги, и счет.

— Вы нам такси не закажете? — попросила она.

— За углом сколь угодно, — обиженная официантка отошла к более перспективному столику.

— Куда тебя? — поинтересовалась Марина, с трудом затолкав сделавшегося громоздким Мороза на заднее сидение такси. — То есть? Дурацкий вопрос. К тебе, конечно, — он положил голову на ее плечо и мирно засопел.

Марина — младшая подбежала к двери. Торопясь, откинула цепочку.

— Ну, где ты ходишь? Ведь обещала к восьми быть, — обрушилась она на мать. Но, обескураженная, притихла. Зрелище ей открылось поразительное. Взмокшая Марина — старшая с трудом удерживала у стены норовящего осесть мужчину.

— Лифт опять не работает, — задыхаясь, пробормотала она.

— А это что еще за алкоголик?

— Ну, не бросать же было, Марюсечка, — мать искательно улыбнулась. — Заберут в вытрезвитель. А он все-таки из уголовного розыска.

— Этот?! — Марина — младшая презрительно оттопырила нижнюю губу. — И куда катится страна?.. Ладно, Бонька на даче. Положим у двери на его попоне.

— Вот и славно. Помоги. А то я сама сейчас на попону рухну.

7

Виталий проснулся от того, что солнечный луч пробуравил слипшиеся ресницы. И сразу в нем возникло ощущение безотчетной тревоги. Что-то непоправимое произошло вчера. Он осторожно осмотрелся и обнаружил себя раздетым до трусов, на чужой, застланной тахте, в совершенно незнакомой комнате с приоткрытой дверью в другую, внутреннюю, в которой, было слышно, кто-то дышал во сне. Да, давно он так не надирался. Проклятый недосып сыграл злую шутку. Но что-то было и хорошее. Он похолодел — Марина! Конечно же!.. Все, что было до шашлычной, он вспомнил разом. А вот что было там? Там… точно, они заказали бутылку коньяка. И что это мы потом понесли? Ой-е-ей! Боясь заскулить, он уткнул лицо в подушку. Подушка пахла знакомыми духами. Прелестно! Не хватало еще оказаться в ее квартире — в горизонтали. Дышит-то, надеюсь, не муж. Нет, муж храпит. Или похрапывает. Но никто не храпел и не похрапывал. Будем логичны: мужа быть не должно. Случайного знакомого тащат на глаза мужу только, если знакомый этот вовсе до фени . Но тогда чего тащить? Стало быть, мужа нет. И это единственный лучик во мраке беспамятства.

От небывалого умственного напряжения Мороз почувствовал приближение головной боли. А главное — при мысли, что скоро Марина появится и надо будет посмотреть ей в глаза, ему стало не по себе. Он поднялся, проклиная скрипнувшую тахту, натянул разбросанную по полу одежду. Глянул в зеркало и сморщился: то, что там отразилось, симпатии не вызывало. Теперь надо двинуться в прихожую. Нет, не надо. Во-первых, сил уйти, не повидав ее, тоже нет. И потом, как бы плохо ни было, но, если он уйдет, не повидавшись, хуже уже не станет, потому что будет никак. А если повидаться, то наверняка станет хуже. Но потом есть шанс, что будет иначе. Стало быть, во имя «иначе» надо перетерпеть «хуже».

Здорово «слепил». Не зря любит повторять главный райотдельский шкодник Ханя, что Мороз, мол, умеет подвести безупречную базу под любую мерзопакость.

Он тихонько прошел на кухонку, включил чайник.

Обернулся на почудившееся движение. Прислонившись к косяку, стояла девочка лет двенадцати, в пижаме, тоненькая, словно зубочистка, и, не пряча любопытства, его разглядывала.

Виталий вздохнул.

— Похмелиться хочешь? — догадалась она.

— Нет, — в голосе его прозвучала неуместная гордость.

— Странно. Этот всегда хочет.

— Этот — это кто?

— Отец.

— А он где?

— На учениях, — и — без перехода. — Меня Мариной зовут. Для своих — Марюська. А ты, выходит, на маманьку запал? Мороз собрался возмутиться. Но тут же осел: потрепанный алкоголем организм к вранью оказался не готов.

— Выходит, так, — обхватив раскалывающуюся голову, признался он.

— Да ты не стесняйся. К ней многие липнут. У кого, конечно, вкус есть.

— А она?

Девочка с сомнением поковыряла пластину на зубах, что-то прикинула:

— Да так. Вообще-то ты первый, кого она сюда притащила. Я тебя тоже волокла. Чуть не надорвалась.

— Благодарствую. И чем обязан?

— Мороженое. И еще одно — за информацию.

— Так, вымогательница уже вовсю трудится, — сзади в коротком халате стояла Марина — старшая. У Виталия свело зубы.

— Да вот, ввожу товарища в курс дела, — хихикнула Марюська.

— Топай-ка лучше в ванную, маленькая разбойница, пока я не заняла, — она развернула дочь за плечи и легким тычком придала направление.

— За правду страдаю, — исчезая, поплакалась та.

Они остались вдвоем. Виталий покаянно склонил голову.

— Ты хоть помнишь, что вчера нес? — поинтересовалась Садовая.

— Нет, — признался он. — Но все несомненная правда…Маринк, ты не прогоняй меня сразу. Назначь какое-нибудь испытание. Я ведь не всегда пью.

— Да? — Марина с сомнением поморщилась. — И какого ж испытания ты хочешь?

— Любого! Самого жестокого, — бесстрашно замотал головой Мороз. — Давай, например, пойдем вечером в ресторан.

Со стороны коридора донесся тонкий смех — Марина-младшая подслушивала.

— Марш, говорю, в ванную! — прикрикнула мать. Дождалась звука защелки. — Ладно, давай поговорим всерьез. Тем более вижу, по-хорошему ты не понимаешь. Я тебе нравлюсь. Так?

— Так.

— Самое неприятное, что и ты мне немножко нравишься, — она уклонилась от попытки ее обнять. — Только ничего хорошего отсюда не вытекает. Ты ведь еще во дворе, пацаном, на меня пялился.

— Так ты помнишь?!

— Весь ресторан вчера об этом узнал. Да и какая разница? К тому же я старше тебя лет на пять — шесть.

— Пять лет не так много.

— До того как я подхватила сифилис, может, это и было немного. А теперь — пропасть.

— Не понял.

— Я ведь из семьи староверов. Где преданность мужу — это основа основ. Но если уж это поломано, тогда — все! Как прорвавшаяся плотина. Море разливанное — и без границ. Потому и по рукам пошла. И сама мужиков коллекционирую. И остановиться, Виталий, не могу и не хочу. Я б не говорила этого, да вижу тебя. Мучиться ведь станешь.

— А почему бы не поверить, что и ты в меня можешь влюбиться?

— Да потому и говорю, что запросто. Только для меня это ничего не изменит. А тебе надо, чтоб… ты не один был? Так что, держись подальше. Девочек и без меня хватает. И вообще я, наверное, скоро уеду. Мужа на новое место службы переводят.

— Это после всего-то?!

— Муж все-таки, — она поднялась, давая понять, что разговор затянулся. Всмотрелась в подрагивающее лицо. — Хотя, если совсем невмоготу, приходи. Только чтоб потом без претензий.

— Ну, и стерва же ты! — не сдержался Мороз.

— Наконец-то поверил.

Он выскочил в коридор, где возле ванной наткнулся на затаившуюся Марюську.

— Прощай, маленькая разбойница, — Виталий потрепал девчонку по плечу, разглядел слезы на ее глазах и, склонившись, нежно поцеловал на прощание в щечку.

— Ты заходи. Мало ли что, — пробормотали ему вслед.

Мороз через две ступени устремился вниз. Хватит с него сомнительной лирики. Лучшее средство выхаживаться после похмелья и незадавшихся романов — работа, работа и работа. Пора взять Воронкова за вымя!

8

… — И один доставленный сегодня утром для проведения следственных действий, — закончил рапорт о результатах суточного дежурства Галушкин.

— Кто? — вскользь поинтересовался Тальвинский.

— Воронков! — отчеканил Галушкин.

Андрей почувствовал, что челюсть у него непроизвольно задвигалась.

— Да ты!.. Опять за свое?!

— Никак нет! Доставлен по личному указанию замначрозыска Мороза.

— Мороза?.. Что-то ты, Федосыч?.. — Андрей заботливо заглянул участковому в зрачки. Но если не считать явного, просто-таки отплясывающего в них торжества, других признаков безумия не обнаружил.

Напротив, многозначительно показав на камеру, из которой были слышны переговоры в дежурке, Галушкин увлек начальника в коридор.

— Мороз его по наезду «наколол».

— Ты не шутишь? Как только появится — ко мне. И… — пораженный услышанным, Андрей запнулся, забыв, что собирался перед тем приказать.

— Прикажете заходить на «развод»?

— Именно.

9

— Разрешите, товарищ подполковник? — Мороз был единственным из прежних приятелей, кто никогда не выпячивал свои особые отношения с начальником райотдела.

Тем более что в кабинете, как он заметил, уже сидели Муравьев, Галкин и Препанов — с блокнотом наизготовку.

— Заходи, заходи. Заждались, — пробасил Тальвинский. — Рассказывай, как дошел до жизни такой! Все, что было до того, мне доложили, — Галкин подтверждающе кивнул. — А вот что у тебя против Воронкова есть?

— Все! То, что это был джип, до меня дошло где-то к обеду. Проработал коттеджный поселок. Всего три внедорожника. У двух — железное алиби. Третий — Воронковский. Самый навороченный. Там и колеса, дай бог иному грузовику, и вес — соответственно. Позавчера он приезжал в коттедж с какой-то барышней. По показаниям охраны и шофера, как раз где-то до пол-одиннадцатого. Шофера он оставил в коттедже. А за руль сел сам.

— Пьяный?

— Мнутся. Не хотят босса подставлять. Они ж тоже про аварию слышали.

— То есть за рулем был Воронков?

— Больше некому. Он часто сам рулит.

— И все-таки это пока только наши домыслы?

— Так мы и рождены, чтоб сказку сделать былью. Если разрешите, Андрей Иванович, я в вашем присутствии чуток покомандую. — Валяй, валяй. Похоже, ты сегодня именинник.

— Благодарствуйте! — Мороз повернулся к Муравьеву. — Леша! Садись на Воронковский джип. И дуй к начальнику судмедэкспертизы Катковой. Она тебя ждет. Даже вскрытие отложила. По дороге к криминалистам заскочи, возьми одного с собой. Я им звонил.

— Так. И?.. — Джип сразу на яму загоните. Дно — чтоб каждую гайку облизать: волосок, тряпочка. Даже если отмывал, — что-нибудь да могло зацепиться…

— Должно было! — жестко уточнил Тальвинский.

— Так это вы на меня положитесь! Сам с лупой все облажу, — Муравьев вскочил. — Разрешите, Андрей Иванович?

— Разрешаю! Колеса не забудьте со следом на одежде сопоставить. И, если есть хоть какой-то шанс протектор идентифицировать, при понятых размонтируйте и — к криминалистам. Если надо, я решу, чтоб без очереди.

— А мне какая задача будет? — напомнил о себе Галкин. — Все-таки на моей территории, народ у нас из-за этой истории просто на измене стоит. Так что хочется, так сказать, посильно вложиться… Может, с Муравьевым съезжу или с допросом помогу?

— «Мы с Тамарой ходим парой», — съязвил Мороз. — Нечего в ногах друг у друга путаться. Велосипед изъятый, что мы к тебе домой закинули, на месте? — А куда ему деваться?

— Грузи на машину и вези туда же, к криминалистам. Пусть делают экспертизу по механизму удара.

— И соскобы с заднего обода не забудьте, — Тальвинский ткнул пальцем в блокнот непрестанно строчащему Препанову. Не отрываясь, тот понятливо кивнул. Чего в Препанове было не отнять, так это железную исполнительность. Достаточно было разъяснить, что доверенное ему поручение важно для отдела или что затронута честь мундира. И — можно было не беспокоиться: в пределах своей компетенции он сделает все точненько в соответствии с заданием — выше не прыгнет, но и ниже не опустится.

— Так у меня «Жигуль» на профилактике, — смутился Галкин.

— Всего полгода получил и — уже?… — под возмущенным взглядом Тальвинского Галкин виновато развел руки. — Вы так скоро всю технику раздолбаете. Ладно. Ради такого случая возьмешь УАЗик…Как, кстати, себя Незналова — старшая чувствует?

— Жива, слава Богу, — успокоил Мороз. — Перелом руки, сотрясение мозга, еще какие-то мелочи. А так… — Ей сказали про дочь?

— А куда деваться? Лучше уж, чтоб в больнице узнала. Истерика, конечно. Мать-одиночка. Поздний ребенок. Хорошего мало. Завтра-послезавтра можно будет допрашивать.

— А почему не сейчас? Я готов съездить, — внес свою лепту Препанов.

— Без толку, — пресек инициативу Мороз. — Врачи по моей просьбе с ней переговорили. Она ничего не видела. Свет фар сзади, удар, полёт шмеля…Лучше садись за назначение экспертиз. Это сейчас — самое срочное. Хоп! Я все сказал.

По лицу Тальвинского промелькнула лёгкая тень: в сленге Мороза то и дело проскакивали любимые фразочки покойного Лисицкого. — Все, кроме Мороза, свободны! — объявил он. — Прошу только помнить. Вы расследуете не просто преступление, а особо дерзкое, вызвавшее справедливое негодование среди населения. Потому что человек, который, совершив такое, сбежал, даже не оказав помощь, пожалуй, пострашней убийцы будет.

Они остались в кабинете вдвоем.

— Чего-то ты больно блеклый. Намотался вчера? — определил Тальвинский.

— Так! Не обращай внимания. Наши женские дела. — Опять? Мне начинает казаться, что в твоем блокноте девиц больше, чем по переписи населения.

— Как раз девиц там не осталось, — отшутился Мороз. — Гляжу, и ты нехорош. После утреннего объяснения с Мариной Садовой обычные меж ними гусарские «подколы» были ему неприятны. К тому же вспомнились ее намеки насчет жены Тальвинского. Мороз решился забросить пробный шар. — Опять, должно, с супругой поцапался? — предположил он небрежно. — Ей-богу, отправь ты ее куда-нибудь работать, что ли. А то она у тебя все дома, в четырех стенах. Не удивительно, что звереет. — Уже. Скоро три месяца как работает. Разве не говорил? Начальником секретариата на Хлебзаводе пристроил. Так другая проблема: за сыном смотреть стало некому. А надо бы. Тут из школы звонили. Их там несколько человек отловили — какую-то травку, стервецы, курили. Самый опасный возраст! А жена иной раз позже меня возвращаться стала. Каждый день мероприятия. Такая активистка, куда там! Но — из двух зол, брат Виталий, выбирают меньшее.

Мороз закивал с благодушным видом: информация Садовой, кажется, подтверждалась. Поднялся:

— Пойду развлекусь с этим Воронковым. Все-таки старые знакомые. Или желаете самолично обложить зверя?

— Присоединюсь позже. Мне только что позвонили из управы — к нам Муслин выехал.

— Знаешь, с чем едет? — в тоне Мороза проявилась нервозность: Муслин за короткое время вырос до заместителя начальника УВД по кадрам, и редкие посещения его райотделов всегда заканчивались одинаково — обзорными приказами о наказаниях.

— Догадываюсь, — частное определение из суда по Хане лежало приготовленное на столе. — А с Воронковым будь поаккуратней. В большую сволочь за эти два года юный кооператор вырос. Да и связями в Москве пооброс. Так что — пока это дело полностью не раскроешь, все другое по боку.

Первым, кого увидел, выйдя от начальника, Мороз, был как раз полковник Муслин. Не отвечая на приветствия, он напористо шагал по коридору. Редкие сотрудники, чтоб не попасться на глаза всесильному кадровику, спешили шмыгнуть к стене. Мороз, напротив, пересекшись с требовательным взглядом, интимно подмигнул. Эта привычка, как напоминание о первой, далекой встрече, укоренилась в нем еще с того времени, когда Муслин был простым замполитом райотдела. От подобных игрищ его не раз предостерегал Тальвинский, хорошо изучивший памятливый характер Муслина. Но обожающий риск Мороз не мог отказать себе в удовольствии пощекотать нервы. Не сдержался и теперь.

К его удивлению, на провокационно-панибратский жест замнач УВД приветливо кивнул и даже чуть задержался, чтобы пожать руку.

«Или — это новый начальственный стиль, или — ему от меня чего-нибудь надо», — прикинул Мороз.

10

— Ну, здорово, начальник! — громко объявил о себе Муслин, входя в кабинет.

— Здорово, большой начальник, — Андрей, полный радушия, шагнул навстречу. Крепко сжал протянутую руку, с демонстративным удовольствием оглядывая вошедшего: фигура Муслина оставалась той же, юношески-стройной. И лишь вблизи по пигментированным пятнам на лице да по некоторой вяловатости кожи можно было приблизительно определить истинный возраст. А по снисходительному взгляду — высокую должность.

— Я тебя еще не поздравил, — Андрей провел пальцем вдоль погон. Это «ты» — единственное, что сохранилось меж ними от тех времен, когда после назначения Тальвинского Муслин некоторое время проходил у него в замах. Правда, очень скоро «выстрелил» наверх.

— Спасибо. Как наш бывший?

— Позванивает иногда. Скучно ему на пенсии, — Андрей жестом пригласил располагаться.

— Да, сходят потихоньку старые кадры, — вздохнул значительно Муслин. — В чем не откажешь, умел старик дисциплину поддерживать.

Намек был прозрачен. — То есть ты приехал по поводу частника? — Тальвинский пристукнул приготовленное частное определение облсуда. Подтянулся. — Прикажете писать объяснение, товарищ полковник?

Муслин покоробленно развел руки.

— Не меняется характерец. Чуть задень и — сразу в боксерскую позу норовит, — умиленно констатировал он. — Тебя-то, Андрей, как раз по старой памяти выгорожу. Но — что есть, то есть — слишком много возле тебя шума.

— Если ты все-таки по Хане, я думаю, разговор уместней вести при начальнике следствия, — не дожидаясь согласия, Тальвинский нажал на кнопку селектора. — Чекина ко мне. И — два кофе.

— Есть! — Муслин радостно хлопнул себя по ляжкам. Удовлетворенно поймал недоумевающий жест Тальвинского. — Я, еще входя в твой кабинет, сам с собой пари заключил, что ты обязательно в трудную минуту предложишь кофе или чая, чтоб умаслить начальство. И сам у себя выиграл!.. Что делаешь вид, будто не понимаешь? Видел, видел твою секретаршу. Очень…живописная барышня. По-прежнему умеешь подбирать кадры. Кстати, знаешь, кто ее родители? — Откуда? — Андрей пожал плечами. — Твои кадровики на стажировку прислали.

Муслин тонко улыбнулся. Но, расслышав скрип двери, сбился.

Обмер и Андрей. В дверях стоял Аркадий Александрович Чекин — в сером вытянутом джемпере, из-под которого выглядывал ворот байковой клетчатой рубахи, форменных брюках и нечищенной обуви. На правой, неестественно вздутой щеке отчетливо обозначилась гематома — след от удара тупым предметом. Воспаленные глазки его слезились.

— Половником, что ли?! — догадался Муслин. Он был в курсе семейных чекинских проблем.

— Так, домашний диспут. Не поделили, какую передачу смотреть. Но я стоял за программу «Время», — Чекин прокашлялся, быстро проморгался. — Что-то ко мне?

Проклиная импульсивное свое решение, Андрей переглянулся с Муслиным. Тот отрицательно кивнул.

— Да нет, пожалуй, сами решим. Иди, Александрыч.

Едва пожав плечом, Чекин вышел. В кабинете наступило тяжелое молчание.

— Правильно сигнализируют, — веско произнес Муслин. — Ни к черту в отделе дисциплина. А следствие — так просто слов не нахожу. Смотри, как все одно к одному выстраивается. И насчет Чекина — я тебя еще два года назад предупреждал. Помнишь?

— Еще бы, — ни от кого так не доставалось безграмотному в уголовном праве Муслину, как от въедливого Чекина.

— Даже и не знаю, что теперь делать, — Муслин призадумался. — Вообще-то обсудить собирался насчет Хани.

— С Ханей горячиться не надо.

— Да никто и не горячится, кроме тебя! — надбавил в голосе Муслин. — Халтурщик он и взяточник. И чем быстрее очистимся, тем лучше. Только вижу, гнойник-то куда глубже!.. Я тебя и так покрываю, сколько могу. Мое особое отношение к Красногвардейскому райотделу всем известно. Но — теперь, как хочешь, придется докладывать генералу и начинать комплексную проверку исполнительной дисциплины. Другого выхода не вижу. Игрунчики! Они скоро начальнику УВД при встрече подмигивать начнут.

— Причем здесь подмигивать? — не понял Андрей. — Я о другом. Чекин и Ханя тянут на себе всю следственную нагрузку. За Чекиным вообще двадцать лет безупречной службы. Имеет награды.

— У нас у всех награды!

— Но — за разное! — не удержался Тальвинский.

— Что вы этим хотите сказать?! — вспылил Муслин, но тут же взял себя в руки. — Хотя понимаю твою горячность, Андрей Иванович. И — ценю: не каждый так за старых друзей стал бы бороться. Но даже не знаю, чем в этой ситуации тебе помочь, — он призадумался. — Если только сможешь быстро отчитаться по-дорожному. Страсти вокруг него кипят. Даже областная пресса заинтересовалась. Слышал, у тебя и подозреваемый есть.

— Успели отстучать! — ухмыльнулся Тальвинский, пытаясь сообразить, кто из узкого круга причастных лиц слил информацию наверх. — Хороши бы мы были, если б не владели ситуацией на местах. А дорожное это, если говорить откровенно, очень кстати!

— Даже так? Так ты с этим приехал?

Муслин ещё раз прикинул, правильно ли будет говорить откровенно. И — решился:

— С этим. Помнишь, должно быть, как два года назад твой архаровец самолично Воронкова этого выпустил…

— Помню.

— Не выпусти тогда, глядишь, и сейчас у нас проблемы не было бы.

— А что? Есть проблема?

— Скажу так: большие люди по Воронкову заинтересованы. Прежде это пацан был. Стручок. А теперь вовсю разворачивается. Недавно два новых завода у нас арендовал. Да и в Москве в политтусовке крутится. К Демроссии примкнул. Очень верткий!

— Полагаю, ему теперь лет на семь-десять отдохнуть от этих забот придется.

— Так и я о том! Чрезвычайно бы это кстати! Он ведь до чего обнаглел! Выставил свою кандидатуру на выборах в мэры. — Ну, тогда понятно, чьи эти огорченья. Узнаю стиль госпожи Паниной, — Андрей осклабился.

— И не только. Первый секретарь обкома тоже в курсе. Нажировали, гаденышы. Теперь во власть рвутся! Неужто так за здорово живешь и пропустим? Нет, шалишь! Дорожное это ЧП Воронкова просто сметет. Сегодня же арестовать! — непривычно возбужденный Муслин даже навалился на стол.

— Сначала доказать надо, — буркнул Тальвинский.

— А вот это уж — твоя проблема. Чему-чему, а оперативно-следственному мастерству не тебя учить! Больше скажу: не упустишь Воронкова, остальные провинности спишем!

— Попробуем.

— Без энтузиазма отвечаешь, Андрей. А тебе это сейчас особенно важно. Проводи, — Муслин подхватил Тальвинского под локоток и повлёк к выходу. — Сутырин-то на следственном управлении закачался. С прокуратурой не уживается. Новый молодой начальник нужен. Энергичный! Да и мне свои люди на ключевых местах не помешают.

Последний намек как бы обозначил особую степень доверительности. В области готовилась чистка. Начальника управления, старого милицейского генерала, вот-вот должны были проводить на заслуженный отдых. И Муслин начал потихоньку примирять освобождаемую вакансию на себя.

Они вышли на улицу. По асфальту и по крыше подогнанной к крыльцу управленческой «Волги» цокал крупный летний дождь. Водитель неохотно выбрался из-за руля и, сгорбившись, кинулся открывать дверцу. — Большие дела нас ждут, Андрей! — Муслин проскользнул в салон. — О результатах расследования докладывать лично. Утром и вечером. И сегодня же жду сообщения об аресте!

Водитель обежал машину, поерзал, отряхиваясь, за рулем. Наконец, тронулся.

Высокий руководитель намекающе помахал из окошка поливаемому дождем начальнику Красногвардейского райотдела.

11

Настраиваясь на допрос, Виталий Мороз покачивался на стуле в своей комнатенке. Из смежного, большого кабинета волнами докатывался глухой несмолкаемый рокот: там, на семи столах, сосуществовали оперативники угро и участковые. С утра, когда в кабинете скапливается до двух десятков человек, каждый из которых спешит решить какие-то свои дела, рокот переходит в мощный, заглушающий телефонные звонки штормовой гул. К обеду участковые разъезжаются на участки, сыщики, шушукаясь, разбегаются по своим, таинственным делам, и тогда снаружи потихоньку наступает штиль. Не всегда, впрочем: когда идет раскрытие тяжкого преступления по «горячим» следам, грозовые всплески нередки и по ночам. — Разрешите ввести? — услышал Виталий. Заглянувший помощник дежурного, дождавшись подтверждающего кивка, отодвинулся.

Мороз окинул взглядом появившегося в проёме осанистого, начавшего оплывать человека, с трудом узнавая в нем того нахального большеголового парнишку, которого спас два года назад.

Доставленный, в свою очередь прищурился от яркого света и, даже не успев размежить веки, заявил: — Требую немедленно сообщить о задержании моему адвокату. И пока он здесь не появится, никаких переговоров не будет. Имейте в виду, в Москве знают, где я. Я член исполкома движения «Демократическая Россия», и вы еще горько пожалеете… Наконец глаза привыкли к свету. Воронков обрадованно всплеснул гладкими ручками:

— Виталий Мороз! Ты! Как же здорово, что ты! А я уж решил — что политический заказ. Но — раз ты!..

— Не понял. Причем тут заказ?

— Ну, как же! — Воронков без приглашения опустился на ближайший стул. — Что ж ты все такой же непонятливый! Я за это время сильно продвинулся. В весе добавил!

— Это вижу.

Стул под увесистым телом похрустывал. — Да я не о том, — Воронков чуть смутился. — Главное — серьезными «бабками» оброс. Помнишь, как старпер Галушкин меня за ритуальную мастерскую крутил? А? — он хохотнул ностальгически. — Смешно вспомнить, с чего начинал. И где сейчас? Недавно пару новых предприятий под свой холдинг подгреб: цементный и хлебзаводы. Теперь на Химкомбинат ваш нацелился. Пора его из грязи вытаскивать. Как полагаешь?

— Тебе видней, — Мороз все прикидывал, как лучше использовать словоохотливость, овладевшую Воронковым, чтобы выйти на главный разговор. — Только при чем здесь политический заказ?

— Да ты чего? Не в курсе, что ли? Я ж во власть пойти решился. Не то чтоб обязательно порулить хочу. Но сейчас главное — эту свору отодвинуть.

— Какую?

— Кравца, Панину. Недобитков коммунистических. Пора демократическим силам взять на себя ответственность за судьбы страны. Помнишь, я тебе когда-то насчет химкомбината рассказывал?

— Было.

— Про то, что Панина к нему присосалась, это вы и без меня знаете. Но тогда она от него просто откусывала, а теперь и вовсе на весь лакомый кусман облизывается. Пока все властные механизмы в руках, готовится комбинат целиком заглотить. Так вот я все эти мэрские дела хочу развалить. Большо жирно такую махину этой акуле отдать. Комбинат, даже при том, что они два года его высасывали, в хороших руках, — Клондайк. — В твоих, что ли? — уточнил Мороз. — Почему бы нет? Уж не хуже Паниной распоряжусь. В общем, выдвинул свою кандидатуру в мэры. И в Москве поддержка есть, — как бы ненароком проболтался он. А поскольку на лице Мороза достаточного понимания не отразилось, впечатление усилил. — Серьезная, чтоб ты понял, поддержка! Такая, что и на тебя, если что, хватит.

— Это флаг вам в руки — меж собой разобраться, — безразлично отреагировал Мороз. Не было больше в нем сочувствия к Воронкову. Хоть и поливал тот грязью ненавистную Морозу Панину. Потому что все, о чем витийствовал Воронков, было полуправдой. То есть это была правда «про тех». А другая, важнейшая, состояла в том, что и те, и этот друг друга стоят. И именно ЭТОТ, любитель ухарской езды с бабами, позавчера ночью с легкостью необыкновенной снес в кювет велосипед вместе с ехавшей на нем женщиной, переехал тельце трехлетней девочки и исчез, даже не оказав помощь несчастным жертвам. А, уверившись, что о причастности его к аварии никому не известно, и думать забыл о растерзанных им походя людских судьбах. Все мысли человека, обагренного чужой кровью, крутились исключительно вокруг нового лакомого куска — Химкомбината.

Что ж, на этом и стоит построить тактику допроса. Мороз принялся инпровизировать.

— К нам в самом деле поступило заявление, — объявил он. — Что позавчера вечером, между двадцатью двумя — двадцатью тремя часами, гражданин Воронков с неустановленными соучастниками проник в помещение избирательного центра нынешнего мэра. — О, дурдом-то! — Воронков искренне поразился. — Откуда были похищены отпечатанный агитационный материал, а также вся оргтехника, включая два факса, ксерокс…

— Ну, блин! Совсем, гляжу, от страха ополоумели.

— Так что, готов дать пояснения? — Тебе — согласен!

— Тогда пройдемся по пунктам, — Мороз как бы нехотя подтянул лист чистой бумаги. — Собственно, у нас их два. Мог ли сам Воронков совершить данную кражу и для чего она ему понадобилась? Быть может, эти факсы он планирует использовать для личных нужд? — Нужны мне их факсы подержанные. Да я сам могу каждому из них по новому факсу купить и на уши натянуть.

— То есть записываю, — материально не заинтересован. Что подтверждается…Какую имеешь недвижимость?

— Фабрики, заводы, газеты, пароходы. И вообще я акула империализма. Достаточно?

— Меня интересует недвижимость и транспорт, записанные на твое имя. И давай, слушай, без эмоций. Как говорится: раньше сядешь, раньше выйдешь.

— Ладно, ладно. С чего начнем? — Автотранспорт.

— Ну, милый. У меня только на цементном и на хлебзаводе по гаражу.

— Транспорт, записанный на твое имя?

— Девятка. Жена ездит. И Джип «Чероки». Мой.

— Это ж дорогущий!

— Не дороже денег.

— Сам водишь?

— Обычно шофер. Бывает сам. Когда шофер лишний! — он подмигнул.

— Понятно, — Мороз зафиксировал услышанное. — А недвижимость какая?

— Пятикомнатный кооператив на Скворцова. Все налоги уплачены. Можете проверить.

— Проверим. Дома? Дачи?

— Коттедж под Знаменским. Да у тебя в бумагах это должно быть. Сморчок ваш старый еще в восемьдесят девятом каждую доску там обнюхал. Баб я в этот коттедж вожу, — Воронков интимно пригнулся: — Надеюсь, законом не запрещено?

— Не запрещено. И позавчера вечером, во время налета на избирательный центр, тоже?

— Именно. И, что для боссов твоих особенно прискорбно, как раз где-то с восьми до пол-одиннадцатого вечера. Называется — железное алиби. Так что не обломилось этим козлам на сей раз.

— Как фамилия барышни, с которой был?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

— Тогда кто может подтвердить? — Чего проще? Охрана, водитель.

— Во сколько вернулся домой? — Не помню. Где-то к часу ночи. Да об этом у жены можно уточнить. — По дороге до трассы что-нибудь необычное замечал?

— Да нет как будто. Даже встречных машин не было. Погоди, к чему вопрос-то?! — в ерническом тоне Воронкова появились новые, взвинченные интонации. И Мороз, встретившись с ним взглядом, понял, что до того, кажется, начала доходить подоплека задаваемых вопросов. Терять время на обходные маневры больше не имело смысла.

Отбросив, как ненужный, листок, Виталий вскочил с места и впрыгнул прямо на стол, нависнув над подозреваевым. — А к тому, что ты, мразь, именно около одиннадцати часов ночи на джипе своем пьяный раздавил трехлетнего ребенка и вместе со своей девкой преспокойно убрался восвояси!

— Да ты чего, малый?! — пухлые губы Воронкова сами собой распустились. Он попытался привстать. Но, благодушный перед тем Мороз сделал злое, придавливающее движение коленом. Так что дальнейшие попытки Воронкова высвободиться напоминали трепыхание пришпиленного мотылька. — Я!..Так вот вы как!..Во куда повернули! Требую прекратить политический заказ!

— Заказ! Политика! — передразнил Мороз. — Чхал я на вашу политику и на вас на всех! — Мороз и впрямь едва сдержал слюну. — Для меня ты — обычный уголовник. А в этой епархии, можешь быть спокоен, я разбираюсь. Хотя, не! Не обычный. Не бытовуха какая-нибудь на нервах. То, что ты сделал, сделал неслучайно: от безнаказанности и от дерзости своей. Ты не просто себя богатеем почувствовал. А — властным над людьми. Ты вверху, а все остальные…мусор. По младенцу, как по тряпке, проехался.

— Уже и мотивчик подвели! — выкрикнул Воронков. — Сказано и — отрезал: никого и никогда не давил!

— Понимаю. Выскользнуть хочется. Ой ведь как хочется! Ан — не выйдет. Ты уехал из коттеджа в двадцать два сорок! Так?

— Не помню.

— Так. Есть показания охранника и шофера. За рулем сидел сам. Вместе с подружкой… Ее ты тоже сдашь…Сдашь, сдашь! А нет, так найдем. И показания, не волнуйся, получим в полном объеме. А между десятью сорока пятью и одиннадцатью на алкогольной дороге случилась авария, виновником которой ты и имеешь неосторожность быть.

— А за магистральные трассы я не отвечаю?! Или у других машин к этому покрытию колеса не подходят?

— Колеса? Это ты удачно припомнил. Следы колес, к твоему прискорбию, на месте происшествия остались. Как раз когда тормозил! И — на одежде девочки, тобою убиенной!.. Ну-ка, вопрос на сообразительность: чьи колеса окажутся? — Мороз слегка блефовал: пригодных к идентификации фрагментов шин ни на дороге, ни на одежде ребенка не осталось. — Да и другого транспорта в это время не было. Лично проверял.

— Проверять, вижу, вы мастера.

— Правильно видишь! — грозный бас Тальвинского заставил Воронкова вздрогнуть. Андрей закрыл за собой дверь. Обошел стол, с демонстративным удивлением оглядел подозреваемого. — Гляди-ка — жирный и мелкий. А вони-то!

— А можно без сержантского хамства? Вы все-таки, как понимаю… — Воронкова потряхивало.

— Опять же правильно понимаешь: начальник райотдела подполковник Тальвинский. Воронков зыркнул заинтересованно.

— И хоть отвечать тебе не хочется, но — придется! — заверил Андрей.

— Повторяю: никого и ничего не сбивал! Может, на библии поклясться?!

— Еще и клятвопреступник, — уличил Тальвинский. — Самым хитрым себя числишь! Думаешь, все рассчитал? Виталий! Он же, оказывается, машину помыть не поленился, чистоплюй! Днище-то, видать, из брандспойта отдирал… Не скажешь, где нашел такой мощный? Может, и мы там мыться станем?

— У шофера спросите. Он ее каждый день моет. Совсем ополоумели! — огрызнулся Воронков.

Андрей резко, так же как перед тем Мороз, пригнулся, глаза в глаза, к подозреваемому.

— Так вот на днище твоего «Джипа», как ты там ни исхитрялся, эксперты только что обнаружили несколько фрагментов одежды, которую идентифицировали с одеждой погибшей. Я доступно излагаю?!

Тальвинский дождался, пока обессилевший Воронков прикрыл глаза. Тальвинский понимающе кивнул и, словно вгоняя шип в мозги, добил:

— Сейчас проходит экспертиза колес! Думаю, и там в протекторе что-нибудь да застряло! Косточки у ребеночка нежные. А ты их от души перемолол! Хруст-то, поди, слышал?

Воронкова перетряхнуло. — Как видишь, хитрован, мы много знаем, — Мороз похлопал подозреваемого по сгорбленной спине. — Вот и давай поделимся знаниями. Облегчимся, так сказать, взаимно друг на друга. Что случилось, то случилось. Теперь будь мужиком. Не к совести твоей взываю, тут поживиться нечем. Просто угодил ты в капкан. И — окромя чистосердечного признания, уповать тебе больше не на что. Тем паче и велосипед смятый нашли, и мать завтра показания давать начнет.

— К-какой велосипед? Вы о чем? Не было там никакого велосипеда, — вяло огрызнулся Воронков.

— Вот как? Что ж, хотя бы с мертвой точки сдвинулись, — констатировал Мороз, не давая подозреваемому опомниться.

Воронков обреченно прикрыл глаза.

— Ладно, чего там? Мы ехали, там — поворот крутой… Подруга меня отвлекла. Минет на ходу делать затеяла. Разыгралась! Потом что-то высветилось на асфальте! Даже рулем крутнуть не успел. Чуть подбросило. Я по тормозам. — И — что оказалось?!

— Да сами знаете, — Воронков обреченно сглотнул.

— Не знаем! — пробасил Тальвинский. — Как же ты, дрянь, сбежал после наезда? Может, она еще живая была?

— Да какое там. Прямо как… — Воронкова перетряхнуло. — Ну, подруга тянуть стала: мол, все равно мертвая, и надо уезжать, пока никто не застукал…Ну, и — нажал на гашетку! Вот и всё.

— Да нет, не всё! — рявкнул Тальвинский. — Ишь как живописует. Соображай, что несешь? Трехлетний ребенок ему посреди ночной дороги разлегся. Это тебе что, алкоголик? Какой суд этой лаже поверит? Рассказывай, как на самом деле сбивал! Кто именно с тобой был? Понимаешь же, что теперь все равно сказать придется.

— Не знаю.

— Ты, видно, еще не понял, во что влип! — надбавил в голосе Тальвинский. — Ты, голубчик, совершил тягчайшее преступление. Сначала пьяный наскочил на велосипед так, что женщину аж на пять метров отбросило. Потом — переехал младенца и!..

— Ты опять за свое?! — в свою очередь взбеленился Воронков. — Вот теперь я все понял! Поздновато только! Забыл, с кем дело имею. Так вот — не было ни велосипедов, ни наездов. И — точка! Не докажете.

— Чего теперь доказывать? — удивился Тальвинский. — Доказательственная база в хрустальной чистоте. Можно как учебное пособие демонстрировать. И на бампере, как ты ни старался, следы краски с велосипеда обязательно остались. А на велосипеде — твоей краски! Вот так, ковбой! Отыгрался. Что отмалчиваешься?

— А чего с вами, псами, говорить? У вас же установка. Может, и девку специально обездвижили да подбросили на дорогу, чтоб на меня навесить. С вас станется.

— Да ты, похоже, вовсе не в себе, — Мороз постучал костяшками по столу. — Обездвижили, подложили. Много чести. Ты для нас обычный уркаган, сбивший по пьянке двух человек, и, вместо того чтоб попытаться помочь, сбежал, как последний сукин кот! Так что кончай «косить» под политического.

— Разрешите? — заглянул помдеж. — Товарищ подполковник! Вас разыскивает полковник Муслин. Он в горисполкоме. Требует, чтоб вы срочно туда приехали.

— Идите. Скажите: еду, — недоуменно отпустил его Тальвинский. Поманил наружу Мороза.

— Ну вот, и госпожа Панина нарисовалась. Торопится холуев подхлестнуть, — горько сыронизировал Воронков.

— Пиши, что рассказал! — Мороз положил перед ним чистый лист, ручку и вслед за Тальвинским вышел в проходной кабинет, ныне, в обеденный перерыв, — непривычно пустой.

— Ну, что? Поздравляю с очередным раскрытием, — пробасил Тальвинский. — Честно сказать, очень вовремя! Большие неприятности надвигались. В общем, зафиксируй признание и — передавай Препанову. Пускай едет к прокурору за арестом.

— Только насчет механизма аварии дожму.

— А может, и не стоит пока углубляться. Крыша у мужика со страха поехала. Вот и несет околесицу. Не признаться вроде нельзя. Обложили. А полностью страшно: понимает, что две потерпевших — это покруче будет. Тем более ему теперь кругом происки Антанты чудятся. Ты главное сделал, — вычислил его. Сутки — другие в следственном изоляторе посидит, сам все детали выложит. Лучше сосредоточься на поисках подружки. Это на сейчас главная опасность.

— Поищем, конечно, — согласился Мороз. — Только найдем мы ее или не найдем, доказательств и без того с горкой.

Тронувшийся к выходу Андрей задержался, — беспечность в голосе Мороза насторожила его. — Вижу: расслабился! — констатировал он. — Так я тебе скажу: если б этой таинственной любительницы экстремального минета вовсе не было, и черт бы с ней. Но мы зафиксировали, что она была. И теперь без нее нам не обойтись. Умный, умный ты, Виташа, а не всё пока в нашем деле постиг. Сказать, как бы я на его месте из-под тебя ушел?

— Мудрено.

— Проще простого. Буду все до суда подтверждать. А на суде заявлю, что попутчица эта, адрес которой забыть спросил, как раз и вела машину. Пытался сразу сказать, да менты поганые угрозами запугали. И все! Дело в секунду развалится.

Похлопал озадаченного опера по щеке:

— Так-то! Век живи — век учись. Потому повторяю: сосредоточься на поисках подружки. Будь!

Едва он вышел, Мороз отошел в дальний угол, набрал номер телефона криминалистического отдела:

— Здорово, народ. Мороз с Красногвардейского. Там где-то наш Лешка Муравьев болтается…Во-во. Давай сюда…Ты чего пропал?! Докладывайся. Какие на бампере следы? Сличили с ободом велосипеда?

— Да нечего сличать, — сконфуженно ответил заводной обычно Лешка.

— То есть?

— Бампер чист. Без царапинок.

— Обод могла Воронковская охрана подменить после его задержания. А на ободе?

— Нет обода. И велосипеда нет. Одно колесо вывернутое осталось. Мы ж велик этот тогда, как помнишь, к Галкину в сарай сгрузили. Ну, похоже, пацанье подсуетилось, уперли. Галкин и то весь белый звонил. Носится по поселку, ищет. Как бы шкуры со злости не поспускал.

— С вас самих спустить мало! Такую улику про… — Мороз удержался. — Похоже, впору новую должность заводить: по розыску утерянных вещдоков. Я ж сам видел, что на нем чужая краска была!

— Не горячись. Обойдемся без краски. Вскрытие трупика Каткова завтра утром сделает. Но — там и без того все ясно. По механизму, даже по ширине следа, — один к одному этот джип.

— Вот что! Дуй безотлагательно в Знаменское, — приказал Мороз. — И вместе с Галкиным найдите мне этот велик. Кому он только понадобился покорёженный?.. И оттуда еще раз в коттеджный поселок проскочи. Допрашивай в деталях. Особенно по джипу. Где был до и после Воронковского задержания? Кто ездил? Куда перегонял? Кто и когда мыл? И каждую минуту чтоб подтвердить. Водителя и охранника тряси. Будь!

С тяжелым сердцем Мороз вернулся к подозреваемому. Тот постанывал, обхватив крупную голову руками,

— Что уж теперь скулить? — Виталий вытащил из-под локтей исписанную бумагу. Пробежал глазами. — Вижу, зациклился на своей версии. Ну-ну!

Он вернул записи Воронкову, протянул ручку:

— Еще, как говорят, последнее усилье и — рукопись окончена твоя. Впиши фамилию попутчицы, — взмахом кисти оборвал новый всплеск эмоций. — Без нее нельзя.

— Это тебе нельзя, — буркнул Воронков. — А мне как раз воспитание не позволяет закладывать женщин, с которыми… Тем более — замужем.

— Тогда так и припиши: знать не знаю, ведать не ведаю. А если когда кого вспомню, значит, совру.

Отобрал все назад:

— Тебе не воспитание признать мешает. По тому как ты детеныша равнодушно раздавил и смылся, плевал ты на весь свет. Тебе свидетельница не нужна! Потому что расскажет, как на самом деле было. И сказки твои — после этого в судебный архив. Да еще с грифом — «Особо завравшийся».

— Как было, так и написал.

Мороз потянулся к телефону связи с дежурной частью. — Виталий! Погоди! Хочу слово сказать, — заторопился Воронков. — Вижу, обложили на совесть. Так что теперь и с адвокатом не выпутаться. Сколько?

— Чего?

— «Бабок», говорю, сколько требуется отстегнуть. Только напрямую — по старой дружбе.

— Че-го?! — Мороз почувствовал, что ему сводит скулы: — А потерпевшей? Матери девчонки погибшей ты тоже заплатишь?!

— Само собой, — удивился вопросу Воронков. — Чего остается? Да не забивай голову. С ней-то я сам порешаю. Кто она там? Доярка? Свинарка? Штук пять тысяч баксов отвалю, чтоб без обид. Всмотрелся в Мороза. По-своему определил причину молчания. — Да ты чего? За глаза хватит. Она больше тыщи рублей никогда не видела…Ладно, добавлю. Пусть хавает. Мне главное, с вами разойтись. Давай по двадцать тысяч тебе и Тальвинскому…Даже дело прекращать не надо. Просто отпускаешь под подписку. И я ныряю в Москву. А там сам все порешаю. Важно сейчас из-под топора уйти. А? Так как? По рукам и — разбежались?

Боясь не сдержаться, Виталий схватил трубку:

— Это Мороз. Пришли кого-нибудь наездника в камеру забрать. — Э-э! Ты чего? Так переговоры не ведутся! — заволновался Воронков. — Скажи свои условия! Могу по пятьдесят.

— Что? Страшно стало? Паучило! — припомнил Мороз любимое словцо Рябоконя. — Ничего, привыкай бояться. Борец с прежним режимом. И в чем же после этого разница между тобой и Паниной? По мне так… — В чем? Ты меня с этой лярвой на одну доску?!.. — Воронков задохнулся. — Думаешь, если вы меня по ее указке «накололи», так и ногами топтать можно? Я чистый! Да, с девчонкой грех вышел. Но заказных убийств, в отличие от мэрши вашей, не организовывал!

— Что-то ты заговариваешься со страху.

— А ништяк! Думаешь, не знаю, как семь лет назад «авторитет» нынешний Добрыня, через которого она делишки свои вершит, по ее указке полковника милицейского пришил?

— Что несешь?

— Да ладно — «несешь»! Слухом земля полнится. Убил, а документы, не будь дурак, припрятал. Зато и живут теперь в тесной спайке и любви: он ее бумагами держит, она…

— У тебя есть доказательства?

— Были бы, давно бы ее, стерву, раздавил. Но ничего — скоро наша возьмет. Все вскроем! Пометем коммуняк. И вас, ихних прислужников, заодно!

— Сия будущность покрыта мраком, — отреагировал Мороз. — А ближайшие события я тебе предскажу. Что б ты тут мне ни нес, а ты для меня такой же бандит, как они. И — не уповай на удачу! Не будет ее у тебя. Подружку твою вычислю. Даже если придется все твои фирмы прочесать. Ты ж наверняка баб по месту работы фалуешь. Что ты, говорил, новенького прикупил? Цементный и… Хлебзавод?!

Последнее название Мороз едва не проглотил. Есть ключевое слово! Но если догадка верна, лучше б оно не возникало!

Он стремительно пригнулся к Воронкову и по наитию выдохнул:

— Что? С Тальвинской ездил?

И по тому, как переменилось лицо подозреваемого, понял, что попал в точку.

12

В сущности Воронков был прав в одном нехитром своем провидении: вызов в горисполком не мог не быть связан с его делом. Потому Андрей не слишком удивился, когда не застал там Муслина. Пожилая секратарша без промедления проводила его прямо к председателю, то бишь к Маргарите Ильиничне Паниной.

— Ну, здравствуй, Тальвинский. Присаживайся. Она несколько постарела. Впрочем, может быть, впечатление это усиливалось строгим, приличествующим мэру серым костюмом, скрашивавшим прежнюю откровенную сексапильность.

Панина кивнула в сторону стола заседаний, уселась напротив:

— Чай? Кофе?

— Говори уж сразу, зачем вызвала.

— Гляди-ка! Не изменился. Такой же — лобастый, упрямый. Собственную судьбу поломать готов, лишь бы на своем настоять.

— Уже поломал. Так что давай о деле, Маргарита Ильинична.

— А у меня каждая секунда — дело! Зачах, похоже, в райончике своем. Вот-вот надорвешься, — опытным женским глазом она пытливо выискивала следы неухоженности.

— Только не говори, что догадалась прямо сейчас.

— Ну, зачем? Слежу. Не чужие все-таки. Хоть ты, как выяснилось, добра не помнишь.

— Зато ты — сплошной рождественский подарок.

— То, что ты на своем месте до сих пор сидишь, — это и есть мой тебе подарок. Скажешь, нет?

Возразить на это было нечего. После назначения Паниной председателем горисполкома Андрей еще с полгода ждал приказа о своем снятии, а то — и об увольнении. Но — не дождался.

Панина прежним, размашистым шагом обошла стол и, остановившись позади Тальвинского, как когда-то, положила руки ему на плечи, сжала призывно пальцы. Андрей оставался неподвижен.

— Забыл меня, — упрекнула она. — Впрочем, как скажешь: деловые отношения — оно даже крепче. По какому вопросу позвала, знаешь?

— Нехитро догадаться. Донес по утру твой впередсмотрящий.

— Маловато в тебе чинопочитания, Андрей Иванович.

— Зато в Муслине вдвое. Так что свою долю угодливости от милиции ты получаешь.

— Он, между прочим, твой начальник. Не боишься так-то? Хотя ты дерзок. Может, потому и сошлись когда-то. Хочу, Андрей, еще раз попробовать тебя в свою команду завербовать. Пусть ершишься, но вижу: шишек за эти два года набил… Набил, набил! Даже глазищи твои попритухли.

— Ты тоже не помолодела.

— Я — внешне. А ты… душу бы поберечь стоило.

— Вот и берегу. Давай так, Марго! Ты насчет Воронкова хлопочешь. Так не трать время! Мы его полчаса назад раскололи! К вечеру арестуем, — заметил, как радостно блеснули ее глаза. — Так что — ставь на нем крестик. И — смело переизбирайся.

— Вот за это спасибо.

— Не за что. Я преступника взял. Это моя обязанность.

— За то и спасибо, что дело свое знаешь. Мне профессионалы в команде нужны.

— Брось, Маргарита Ильинична! Тебе не профи нужны, а — «чего изволите?». Я на это не гожусь.

— Те тоже не помешают. Лесть женщине приятна, — Панина подмигнула. — Но, главное, — команда. Если согласен, с Кравцом насчет тебя поговорю. Не откажет.

— Так это кто бы сомневался.

— Оставь этот тон, Тальвинский! — Панина пристукнула ладонью по столу так, что от неожиданности Андрей вздрогнул. — Ты два года назад, когда в постель ко мне влез, отлично знал, какие меж мной и Кравцом отношения. И — ничего, проглотил. И теперь проглотишь!..Проглотишь! — повторила она с чувством. — Нет у тебя выбора. Да и — повода не согласиться тоже, если по-взрослому, нет. То, что Лисицкого вашего тогда замочили, так кто этого хотел? Больше скажу. Когда узнала, не дожидаясь ваших милицейских разборок, всех, кто причастен был, из-под себя вымела. Чтоб духу не было. И к смерти Котовцева, на которого вы мне тогда все намекали, тоже отношения не имела.

— Да ты ни к чему не причастна!

— Странный у нас получается разговор. Может, я и впрямь ошиблась, — Панина задумалась. Замолчал выжидательно и Андрей, понимая, что в запале наговорил лишнего. А ведь сколько раз представлял и этот вызов, и разговор, втайне ожидая от него новой перемены в судьбе. Звук перепрыгнувшей на настенных часах стрелки заставил Панину встрепенуться.

— Извини, не хотел обидеть, — выдавил из себя Андрей, и тем перебил в ней какое-то готовое решение.

Она вновь замолчала.

— Ладно, не девочка, стерплю. Альтернатива у тебя, Андрей, простая: или обиду замшелую холить. И на том сгинуть. Потому что занятие это неконструктивное. Или — дело вместе делать. А я, между прочим, как раз и надрываюсь, чтоб город этот из грязи да из голода вытащить. И — мне помошь нужна. А не поучения. Уговаривать тебя мне некогда: через пять минут совещание. Так что?

Поднялся и Тальвинский.

— Назначите, будем работать. В деле можешь положиться. Никогда не подводил. Но и…

— И довольно. А то опять поссоримся, — Панина поспешно двумя пальчиками прикрыла его большие губы. Мгновение выжидательно придержала и, не ощутив ответного движения, с легким разочарованием отодвинулась. Проводила до «предбанника», где сидело в ожидании человек десять. — Где мой секретарь? Запускайте товарищей!

13

— А может, все-таки кофе, Андрей Иванович? — Альбине не хотелось уходить от веселящегося начальника, на которого она, по правде, давно поглядывала. Вернувшись из горисполкома, обычно сдержанный Тальвинский как-то очень непринужденно разорвал дистанцию, что сам установил и так тщательно сохранял в отношениях с секретаршей. Принялся беспрестанно шутить, сделавшись игривым и даже по-мальчишески проказливым.

— Эх, Альбиночка! Гляжу на вас и — понимаю: не задалась жизнь, — уверял он. — Сбросить бы десяток лет и — просто-таки никто бы вас у меня из рук не вырвал!

— Какие, оказывается, страсти! Жаль, поздно узнала. Опоздали, увы! — Альбина старалась не выказать волнения, которое все сильнее заполняло ее под откровенным оценивающим взглядом. — Через неделю замуж выхожу.

— Как?! А я? — шутливо вскричал Андрей. На самом деле неподдельно огорченный. — Надеюсь, не за кого-то из моих охломонов?

— Бог с вами.

— А дружеские советы перед свадьбой не нужны?

— Уже насоветовали. Я ведь была замужем. Теперь вторую попытку делаю.

— Так, может, не те консультанты были? — в Андрее нарастало сладкое чувство, что испытывает мужчина, добивающийся женщины. Давно не ощущал он себя таким бодрым, желающим и потому, это он видел, — желанным.

— Может быть, — подтвердила она, как-то незаметно принимая вечную эту игру, когда слова перестают быть средством информации. А напротив, за нейтральными, не значащими ничего для постороннего фразами оба угадывают главное: «Я тебя хочу».

Андрей потянул ее, легко упирающуюся, к себе. Резкий телефонный звонок отбросил их друг от друга.

— Так я все-таки кофе подам, — опомнилась Альбина. — А, может, не стоит торопиться замуж? — Андрей придержал ее за руку. — Вы так обаяете, что и сама уж сомневаюсь. Он проводил взглядом раскрасневшуюся секретаршу. Поднимая трубку, отер возбужденное лицо — «мосты прорваны».

— Слушаю! — даже голос Муслина не показался ему сейчас неприятным. С блуждающей улыбкой выслушивал он поток слов на том конце провода, когда в дверях возник Мороз. Было в нем что-то, отчего возбуждение Андрея схлынуло и нехорошо заныло в паху.

— Я скоро перезвоню и — доложу. Все идет по плану, — перебил он собеседника и совсем уж неучтиво первым опустил трубку.

— Ты что с лица спал, добрый молодец? — присмотрелся Тальвинский. — Если насчет пропажи велосипеда, то — знаю. Выпороть бы всех. И тебя первого. Да ваше счастье, что у нас и без того доказательств выше крыши. Сейчас главное — девку, девку искать надо!

— Боюсь, что не надо, — пробурчал Мороз.

— Что?!

— Что слышал.

— Не понял!

— Может, и лучше, если б не понял.

— Ты что мне тут загадками? Нашел, что ли?!

— Смешно бы было.

— Так кто?!.. Да что мнешься-то?

— Я вчера, понимаешь, такая штука: Садовую встретил. Помнишь Марину?

— Ну, и?..

— Сегодня у нее ночевал.

— Провериться по утру не забыл?

— Да пошел ты!.. Она, оказывается, на хлебзаводе теперь работает. Где и твоя супруга. Ну, и — изнамекалась, будто твоя с хозяином завода, как бы это? Отношения у них в общем.

Дверь раскрылась, и в проем с груженым подносом в руках начала осторожно протискиваться улыбающаяся Альбина.

— Помогли бы, рыцари!

— Почему без стука?! — рявкнул Тальвинский. Прежде чем Мороз успел его придержать, Андрей подскочил к порогу и вытолкнул ошеломленную девушку наружу.

Захлопнул дверь.

— Ну, и пошел ты! — грохот металла и звук бьющегося фарфора из «предбанника» траурным залпом разнесся по приемной.

— Может, водички, Андрей Иванович?

— Выкладывай, не тяни! Кто подтвердил?

— Сама.

— Что значит?!..

— Ты не ори на меня, Андрюш. Ладно? Самому тошно. Тальвинский, оказавшийся подле настольной лампы, принялся ощупывать шнур в поисках выключателя. — В кабинете темно, как у негра… Не могут свет толком начальнику отдела провести. Или у нас пятнадцатисуточников не осталось? Похоже, в этой стране вообще работать разучились!.. — отшвырнул лампу в сторону. — Ну, положим, положим! Жена загуляла! Майский день — именины сердца. Если совсем честно, то — догадывался. Не бывает такого, чтоб неряха ни с того ни с сего стала аккуратисткой, да еще и модницей. Давно надо было разойтись к чертовой матери! Все из-за Кешки, сына, тянул. Но с чего ты-то решил меня новостью этой сегодня одарить?!

— Я думал, ты понял. Хлебзавод скоро два месяца как под Воронковым. — Ты хочешь сказать?…

— Именно. Спутница, которую надо разыскивать, — твоя жена, — Виталий сострадательно посмотрел на потрясенного шефа.

— То есть вот эта самая… экстремальная минетчица?! — Андрей не мог поверить. — Да она фригидна, как стиральная доска!

— Она, наоборот, на тебя наехала. Что ты ее за женщину не держишь.

— Да хрен бы с ее амбициями! Главное говори! По аварии.

— Даже не отрицала. Действительно, два месяца они встречаются. Подтвердила, что находилась в машине во время наезда. Сбежали вроде как по её настоянию. Хоп! Я всё сказал. — Ты-то сказал, — Андрей впился колючим взглядом в Мороза. — А что мне с этим прикажешь делать? Жена Тальвинского — фактическая соучастница преступления. Как тебе такой сюжетец?

Андрей уставился в пространство, глядя сквозь Виталия.

Проследив направление взгляда, Мороз поднялся, открыл дверцу шкафа — на пустой полке, заменявшей бар, стоял сиротливый стакан. Тоже пустой.

Понимающе усмехнувшись, Мороз вытащил из вечной своей спортивной сумки бутылку «Московской», от души, до краев, наполнил стакан и поставил перед шефом. Рядом положил барбариску.

— И анестезирующее заранее приготовил? — Андрей залпом махнул и — затих в прежней позе созерцательности.

Выдохнул с шумом:

— Ты Воронкова насчет моей официально допросил?

— Окстись.

— Кроме тебя и его, кто знает?

— Теперь ты.

— Налей еще, — Андрей проследил затуманившимися глазами, как льется прозрачная жидкость. — И себе.

— Премного вами благодарны, — Виталий нашел на подоконнике рядом с цветочным горшком еще стакан, вынул из него проросший стебелек, — слабая попытка новой секретарши обиходить запущенный кабинет, — выплеснул воду в горшок. Налил водки. — Так за что?

— А за упокой моей души. Или — чтоб не так мрачно — милицейской службы.

— С чего бы?

— А то сам не понял? Как только завтра станет известно, что жена начальника райотдела…Мне каюк. — Во-первых, спутница Воронкова фигурировать в деле как твоя жена не будет в любом случае, — к удивлению Тальвинского, возразил Мороз. — Просила передать, что подаёт на развод. Он достал из кармана сумки обгрызанный пряник. Надкусив, вернул на место.

— Во-вторых, — продолжил он. — Никто, кроме нас, насчет жены твоей пока не знает… Так вот предложение такое — я попутчицу не найду. Воронков не скажет…

— Скажет!

— Не ска-жет! Ему лишняя свидетельница в деле не с руки. В любом случае, пока следственно-судебная бодяга тянется, успеешь развестись. Да даже если вскроется, что знали насчет нее и укрыли, — признался-то Воронков мне. Не тебе! Улавливаешь нюанс? Ты, случись чего, не при делах.

Тальвинский насупился. — Да за кого ты меня держишь?! — возмутился он.

— Тихо, тихо, — Мороз не на шутку обеспокоился. — Предлагаю обойтись без всплесков. И вот что — дружеский совет — шел бы ты из отдела.

— Очень заметно? — Андрея закружило.

— Лучше уйти, — подтвердил Мороз.

— Тогда ладно, — Тальвинский осел. К беспокойству Виталия, поднял трубку:

— Кто сегодня ответственный по отделу?.. Передайте, что я уезжаю в Управление. И с Препановым соедините, — на удивление трезвым голосом отчеканил он. — Это Тальвинский. Что Воронков?.. Нет, нет, заходить не надо…Схему изучает? Вдумчивый, стало быть. А обвинение предъявил?.. Признал частично? Ничего: от маленького к большому. Как насчет ареста?.. Вот что, не торопись с этим, пожалуй. Тем более день заканчивается. Сутки у нас в запасе еще остались. Так что отправь его переночевать в ИВС и чтоб с утра назад доставили. … Дело это общественно значимое. Суета неуместна. Постановление заготовь, а арестуем завтра. Всего доброго!

Он положил трубку. На рычаг, впрочем, попал со второго раза. — Что надумал? — Мороз насторожился.

— Хочу завтра перед арестом один на один в глаза ему заглянуть, — поделился Тальвинский. — Чтоб до мозжечка осознал, что сидеть ему отныне-не пересидеть… Но кто бы знал, как мне муторно! Опершись на кулаки, начал подниматься. Нетвердая рука соскользнула, и он рухнул лицом на плексиглаз. Отлетел в сторону телефон, посыпались карандаши.

С усилием поднялся. Мороз вышел в приемную, где Альбина вслушивались в звуки из кабинета. — Зайди помоги шефу, — попросил ее Мороз. — И не сердись. У него сегодня всё сикось-накось.

Альбина сухо кивнула. Пдчеркнуто официальная, с отстраненным лицом, вошла она в кабинет и недоуменно остановилась, не обнаружив за столом хозяина. Обернулась.

Подполковник милиции сидел со стаканом водки в руке на стуле, прижавшись к шкафу, и смотрел на нее слезящимися глазами.

— Что-то случилось? — догадалась Альбина.

— Сущие пустяки — развожусь! — поставив недопитый стакан на заветную полку, Андрей поднялся, подошел к ней вплотную. — Плохо мне, Альбина! Ты не бросай меня сегодня, ладно?

— А как же жених? — теряясь, пробормотала девушка. — Именно сегодня я обещала пригласить его к себе домой.

— Так в чем проблема? Я готов, — глаза Андрея потемнели. Он ухватил за округлые плечи, рывком притянул к себе и впился в ярко накрашенные губы.

14

Андрей, опустошенный, раскинувшись, лежал на кровати, не в силах, казалось, пошевелиться.

— Вот уж подлинно — счастливые часов не наблюдают! — в комнату в пеньюаре и с газетой, вынутой из ящика, зашла Альбина. — Ты хоть знаешь, что уже третий час ночи? И утром нам на работу.

— Так то утром. А пока у нас впереди куча времени, — он всматривался в очертания ее тела под пеньюаром, ощущая новый прилив сил. — Иди ко мне.

— Как? Опять?!

Резко приподнявшись, Андрей поймал ее за руку и опрокинул на кровать. Зарылся лицом в джунгли волос, подрагивая от заполнившего чувства:

— Альбина! Альбиночка моя!

— У-у?

— Какие у тебя глазищи! Это что-то непередаваемое… Приложи руку к виску. Чувствуешь?

— Похоже, мы оба сошли с ума, Андрюшка. Ну, что я завтра скажу своему жениху? А — родителям? Я ж обещала их познакомить.

— А кто у нас родители? — Андрей откинулся на спину, нащупал сигареты.

— О! — протянула Альбина. — Вообще-то с отцом я года три как не разговариваю. Общаемся через маму. Не смог простить, что без его согласия замуж вышла. Не нашего круга, видите ли. Да еще за еврея.

— А ваш круг — это антисемиты?

— Не без этого! — чмокнув его в щеку, Альбина вскочила. — Не забивай этим голову. Раз впереди еще полночи, пойду заварю кофе.

Проводив ее хищным взглядом, Андрей поднялся. Потянувшись, подошел к «стенке» из инкрустированного дуба, лениво взял в руку стоящую за стеклом фотокарточку, на которой юная Альбина сидела в бальном платье на кресле, а справа и слева от нее стояли улыбающиеся торжественно мужчина и женщина. Лицо мужчины, властное, с жесткой складкой на лбу, было Андрею явно знакомо, хотя он никак не мог уловить, откуда. С оборотной стороны короткая надпись — «Альбиночке в день окончания школы от папы и мамы». Внизу — резкая, тоже чем-то знакомая подпись. Андрей вновь перевернул фото и — опознал: рядом с дочерью стоял нынешний первый секретарь обкома КПСС Кравец.

Из кухни послышались шаги. Не желая быть застигнутым, Андрей втиснул фото на место и бросился на кровать.

15

— Да придержи ты свои нервы, Валерий Никанорович. Ты меня своей опекой совсем за жабры ухватил! — Муслин и впрямь перебирал со звонками. — Обвинение предъявлено. Через час следователь едет за санкцией, — Андрей приподнял трубку замигавшего пульта связи с дежурным. — Подождите, у меня разговор с управлением, — отложил её в сторону. — Доложу, доложу! Как только, так сразу. Но и тебя прошу помнить о договоренности. Насчет Хани — частное определение пересылаете на рассмотрение нам…Накажем, будьте покойны. Строгач ваше заведение устроит?.. Нет?! Любите же вы кровушку! Шучу. Ладно — будет — «с занесением». И не волнуйся так, Никанорыч, все идет по плану.

Улыбаясь, разъединился.

Где-то в тяжелом вчера остались потрясение от измены жены и причастности ее к преступлению. И невольный, давящий страх перед неизвестностью. Ситуация разрешилась, и — к Андрею вернулось давно, казалось, утраченное ощущение легкости и свободы.

— Разрешите? — Альбина осторожно осмотрелась, убеждаясь, что кабинет пуст от посетителей, и — просияла свежей улыбкой, от которой у Андрея заныло в паху.

— Аленька! Чудесно смотришься, — наклонился интимно. — Но в постели все равно лучше.

И только, когда она напоминающе ткнула в лежащую на плексиглазе трубку связи с дежурной частью, Андрей спохватился.

— Что у вас? — пробасил он.

— Товарищ подполковник! Вас срочно просит старший судмедэксперт Валентина Матвеевна Каткова.

— Соедините, — Тальвинский посерьезнел: с момента их разрыва оба избегали личных встреч. Даже по телефону общались, только если без этого нельзя было обойтись. Потому звонок Катковой был несомненным признаком того, что произошло что-то чрезвычайное. — Андрей Иванович? Здравствуйте, — милый теплый Валентинин голос был нарочито деловитым.

— Здравствуй, Валя. Как ты?

— Спасибо, регулярно…Дети растут. С мужем развелась два года назад. Группа крови — третья. Резус-фактор отрицательный. Еще личные вопросы имеются?

— Да нет. Отчет более чем подробный.

— Тогда с этим все. Воронкова уже арестовали?

— Считай, что да. Надеюсь, не возражаешь?

— Возражаю. И категорически. Потому что если ты стоишь, лучше сядь.

— А если без предисловий?

— Девочка погибла не от наезда джипом.

— Не понял! Ты хочешь сказать, что он ее не давил?

— Давил, конечно. Я только что закончила вскрытие. Еще раз осмотрела одежду. Под следом джипа просматривается другой. Этот другой и раздавил шейные позвонки. А уже потом, сверху, прошел джип. Поэтому поначалу и не увидели.

— То есть, по-твоему?..

— И, по-моему, и по жизни. Двойной наезд, Андрей Иванович. Водитель джипа перехал через мертвое тело.

— Но не было же другой машины!

— А вот это не ко мне. Ищите заново. Единственно, чем могу: судя по характеру травм и фрагментам на одежде, девочка была раздавлена легковушкой. Будьте здоровы. Заключение представлю завтра к концу дня.

Андрей постоял с пикающей трубкой в руке, почему-то обиженно показал ее Альбине.

— Что-то неприятное?

— Даже не представляешь, насколько, — только сейчас до него самого начали доходить все последствия полученной информации. Андрей тяжко осел:

— Препанова, Мороза, Муравьева. Живо… пожалуйста!

16

Мороз мрачно прильнул к боковому стеклу, не реагируя на попытки Муравьева его разговорить. Сказать, что был он зол, значило не сказать ничего. Он был оскорблен и раздавлен.

Даже не то уничижающее раздражение, с каким выговаривал ему прилюдно Тальвинский, было тому причиной. В сущности Андрей и здесь прав. Он, Мороз, возомнивший себя суперсыщиком, прокололся на обычной дешевке. Кажется, это называют «поймать звездняк». Слишком легко упал ему в руки этот джип с его владельцем, которого будто на тарелочке специально поднесли упакованным: «Нате ешьте. А перчиком не присыпать?» Вот и схавал, не подавившись! Фантастика! Ведь должен был хотя бы насторожиться, когда выяснилось, что бампер чист. А след торможения чуть не у кювета, хотя Воронков с самого начала утверждал, что держался середины дороги? И главное, сам Воронков, а потом и жена Андрея показали одно и то же — независимо друг от друга. Если бы они сговорились таким образом выгораживать его, так что может быть глупее?! Врать изо всех сил из-за несчастного велосипеда, который в сущности ничего не менял? И даже это не заставило тебя, олух, задуматься!

Мороз боднул стекло — машину подбросило на кочке.

— Веди аккуратней, водило. А то развалишь свой комбайн!

— Еще и внуков повозит. И как это мы лажанулись?! — Лешка вслух переживал то, о чем отмалчивался Мороз. — Вот она, горячка-то!..О! Знаменское.

— Значит, так, — Виталий отодвинулся от стекла. — Перво-наперво находим Галкина. Пускай только попробует мне сказать, что не нашел велосипед. Дальше — в сельсовет. Собираем активистскую шоблу. И — подворный обход по всем дворам, у кого есть машины. Особенное внимание — чьи машины в последние дни на приколе. Велосипед восьмеркой выгнулся и отлетел так, что едва не полкювета скосил. Не могло, чтоб на легковушке от такого удара вмятен не осталось. Не танк все-таки. Давай сначала к дому Галкина. У матери узнаем, куда с утра поехал.

— Чего зазря тащиться? Вон она, у почты.

Муравьев остановил свой драндулет возле группки женщин. Выглянул из машины:

— Петровна! Где Сашка-то?

— Так поехал с утра в автомагазин чего-то для лайбы своей покупать. Она ж у него в ремонте. Купит, мастеру отвезет, а потом вроде как в отдел собирался.

— Мастерская-то где?

— Да чего мастерская? В Витрушкине у моего племянника сарай большой. Там и мастерят. Здесь недалеко. Сгоняйте. Может, еще застанете.

— Посиди! Я сам забегу, — Мороз выбрался из машины, остановившейся возле добротного дома на пригорке, несколько раз нажал на кнопку электрического звонка, но внутри было тихо, и нетерпеливый Виталий, подергав запертую дверь, попросту перемахнул через высоченный забор. Двор был пуст. И только из приоткрытого сарая в глубине разносились металлические удары, на звуки которого он и пошел. В сарае со света он не сразу разглядел замызганного, лет пятидесяти, мужчину, согнувшегося возле передка стоящих в сарае «Жигулей».

— Чего надо? — при виде вошедшего мастер с усилием разогнулся.

— Из милиции, — Мороз оглядел «Жигули», — присел рядом. — Галкинская?

— Она, — слесарь с удовольствием провел рукой по полировке. Не удержался. — Каково?

— Нормально, — невнимательно одобрил Мороз, собираясь уйти: Галкина здесь не было. — А что с движком?

— С движком? — мастер удивился. — Вроде в порядке. Во всяком случае на ходу. Вообще-то ты про то хозяина спроси. Я не при делах. Я-то кузовщик! Вот это моя работа, — он хлопнул по полировке, как охлопывают бок начищенного коня. — За нее отвечаю.

Теперь и Виталий обратил внимание, что в левой руке его был зажат обернутый в наждачную бумагу полировочный брусок. Разглядел и разбросанные резиновые кувалды, домкраты, деревянные досочки, — подсобные орудия рихтовщиков.

— А чего было-то? — испытывая холодящее чувство страшной догадки, небрежно полюбопытствовал Мороз.

— В столб какой-то въехал. Вон здесь!.. Что? Не найдешь? То-то!

— И давно въехал?

— Этого не знаю. Спроси у самого. А я тут второй день без роздыха.

— Гляди-ка, и впрямь будто ничего не было, — Мороз без устали водил рукой по полировке, пытаясь нащупать следы вмятин. Но мастер гордился не зря: работа и впрямь была сделана на совесть.

— То-то что! Ювелирное это дело. Сейчас ведь кто ни попадя берется. Вроде, чего хитрого? Хватай кувалду да выбивай. Ан — дудки! Металл, его чувствовать надо, — произнося эту оду самому себе, он снисходительно следил за суетливыми манипуляциями Мороза, который, изогнувшись, залез под фартук.

— Гляди, не перемажься. Грунтовка свежая…Да бесполезное это дело — после меня искать. Ты вон туда глянь. Тогда, может, и оценишь, чего тут было.

В дальнем, темном углу сарая, прислоненный к стене, скособочился вывернутый автомобильный бампер. Рядом блистал никелированной полировкой свеженький, только доставленный.

Мороз провел по лбу, с некоторым удивлением обнаружив выступивший пот.

— Так где, говоришь, Галкин-то?

— В доме. Зашел по бутерброду соорудить. Да вон не он ли?

… — Ты чего, сам с собой заговорил, прав и ло?! — звонкий Сашкин голос заполнил сарай. — Вконец одичал? Ништяк! Скоро выпущу на свободу. Давай-ка вылезай, подхарчись.

Мороз вышел из-за машины — со старым бампером в руке.

Ворвавшийся в сарай с пакетами в обнимку Галкин закаменел еще в движении. Термос, что прижимал он подбородком, выскользнул на валяющуюся на полу болванку, и брызги кофе густо окропили застывшего старлея.

— Виташа! Откуда?

— Ну, откуда и почему, это теперь не имеет никакого полового значения… Ты вот что, мужик, иди-ка пока погуляй, — обратился Мороз к рихтовщику, не отводя напряженных глаз с помертвевшего старшего лейтенанта. — Переодевался-то где?

— Да в доме.

— Вот и собирайся. С нами поедешь.

— Так вроде не закончил, — мастер наконец сообразил, что происходит нечто необычное и даже опасное. Больше не пререкаясь, боком протиснулся мимо Галкина, бесполезно ловя его взгляд.

— И дверь за собой прикрой!.. — напомнил Мороз. — Спасибо… Стыдно, знаешь, своего и — при посторонних. Разборки эти наши внутренние, верно?.. Ну, что к земле прирос, убивец? Ласты склеились? Бутерброды-то отложи. Пригодятся еще на передачу. Галкин, заметив легкое подергивание у глаза заместителя начальника розыска — предвестник жуткого, неконтролируемого гнева, отпрянул к стене.

— Виташа!.. Ты не думай.

— А я ничего лишнего и не думаю. И даже слегка не очень сержусь, — тихо, отчего Галкину сделалось еще страшней, успокоил его Мороз. — Я тебе просто буду ласковые вопросы задавать, а ты — аккуратненько отвечать. И все у нас тогда будет чинно-благородно. Куда велосипед выкинул, паскуда?!

— Я?!.. Да ты что?.. Покажу! Тут недалеко, в речке.

— Так! Хорошо. Вижу, меж нас уже и любовь утверждается. Тогда тест номер два. Почему с места аварии сбежал?..Громче. Не слышу.

— Испугался.

17

… — Как там этот лихой наездник Воронков? Не гадит еще под себя со страха? — Муслин появился, как всегда, без предупреждения. Мимоходом всунул ладонь Тальвинскому, напористо прошелся по его кабинету. — Растереть бы паскуду, чтоб следа на земле не осталось.

— С чего бы это заместитель начальника УВД по кадрам начал выражаться, как перепивший опер? — не отказал себе в удовольствии уесть начальство Тальвинский. — Вроде не княжеское это дело.

— Извини — сорвался. Как говорится, ничто человеческое не чуждо. Да и трудно, знаешь, удержаться. Ребенка трехлетнего в лаваш превратил и — изгаляется! Выродок!

— Мертвого ребенка.

— Мертвого ли, живого. Но — он про то не знал, — подчеркнул Муслин. — Наехал и сбежал, как последняя мразь! Прощать, что ли?! Чего отмалчиваешься?

— А что тут говорить, когда «темнота» зависает? — буркнул Андрей. — Эмоции твои разделяю. Но — нравится он нам или не нравится, а привлекать его теперь не за что. То, что случайно проехал по трупу, уголовно не наказуемо.

— То есть что значит?.. Ты, Андрей, тоже не заговаривайся. Когда он задавил, знал он, что это труп?

— Нет, конечно.

— Во! И когда деру с места аварии дал, тоже не знал. Значит, субъективная сторона преступления в форме умысла на оставление в опасности, считай, налицо. Как полагаешь?

Огорченный донельзя, Андрей едва удержался от резкого ответа, — за прошедшие годы Муслин так и не удосужился проштудировать уголовный кодекс.

— Нет здесь преступления, дорогой мой Валерий Никанорович. О чем бы он там ни думал, но убил не он. Так что об идее твоей придется забыть. Другое худо! Мы с этим Воронковым два дня потеряли. Теперь попробуй найди настоящего преступника.

— А может, не потеряли? — Муслин поплотнее прикрыл дверь. — Ты ему насчет результатов вскрытия, надеюсь, не проговорился?

— Пока нет.

— Вот это умно. Сажать его надо, Андрей Иванович.

— Да я не против. Покажи, за что.

— Так за это самое дорожное, — Муслин значительно подмигнул. — То, что он сволочь, — это как дважды два?

— Приятного мало.

— Вон как в морду нам с тобой смеется. А приди такой к власти, как думаешь, забудет? То-то что. И нет тут пути назад. Или мы его ныне раздавим, или — через год-другой — он нас. А преступник он очевидный. На него оперативного компромата — гора! Просто — плохо работаем. Не умеем хозяйственные преступления грамотно доказывать. Вот и ходят холеные, уверовавшие в свою безнаказанность. Над нами глумятся, людей наших давят.

— К чему клонишь?

— Сажай его, и вся недолга! Я ведь с тобой сегодня, считай, как со своим говорю. Маргарита Ильинична за тебя горой встала. Так что не сегодня-завтра взлетишь! — Муслин значительно сделал жест пальцем, который почему-то показывал не вверх, а на окно, за которым вдалеке можно было различить здание УВД, — Олимп областного масштаба. — В соседних кабинетах будем общие вопросы решать. Правым плечом станешь. Потому и обозначаю напрямик: сидеть этому толстосуму не пересидеть.

— Не крути. Что ты, наконец, предлагаешь?

— Да посадить за наезд и — все дела! Сам говоришь: искать нового преступника — себе дороже. Не найдешь. Только волну поднимешь.

— Ты что, до сих пор не осознал, Валерий Никанорович? — раздражение Тальвинского выплеснулось наружу. — По заключению эксперта…

— Норов-то поуйми. Что за манера начальство глупей себя держать?..Ты заключение это получил?!.. То-то. Вот когда получишь, тогда и будешь рассуждать. — Хочешь сказать, что Каткова переменила мнение?

— А вот это не твоего уровня забота. Я вообще скажу — умничает Каткова много. Возомнила… Это ж надо ухитриться такое углядеть: под следом, мол, еще след. Договоримся и — передадут нормальному эксперту. И все следы куда надо наложатся. Нельзя только, чтоб разговоры пошли. Из твоих кто еще в курсе?

— Мороз, конечно. Я его с утра опять по раскрытию погнал.

— Отзови. Черт знает, куда его вынесет. Да и говнист больно.

Присмотрелся к Тальвинскому, определяя, насколько тот пропитался услышанным. И, главное, правильно ли пропитался.

Андрей погасил папиросу, прокашлялся:

— Положим, загоним Воронкова в суд. Прокурор подмахнет. А что будет, если завтра обнаружится велосипед или толковый адвокат потребует эксгумации и повторной экспертизы?.. Кто ответит?

— Глупый вопрос, — удивился Муслин. — Ты, конечно. На то ты и руководитель, чтоб отвечать за решения. Только так скажу: если всплывет, грош тебе, стало быть, цена. Да не журись ты, Андрей! Я-то с тобой.

«Ты-то, конечно. Мощная поддержка».

— Главное, областные власти за тебя, — угадал его мысли Муслин. Тяжело пригляделся. — И потом — отрапортовано уже. За нас обоих отрапортовал… Да чего ты потух? Он же весь обложен. Даешь отмашку, и я организую нужное заключение. А Мороза своего поприжмешь. Так что?

— Темное это дело.

— Так наше руководящее дело — оно изначально темное, — обрадовался Муслин. — Без изворотливости нельзя. И то, что не торопишься согласиться, одобряю.

Он замолчал, вслушиваясь в нарастающий шум.

… По тому, как ворвался в кабинет Мороз, оставив дверь за собой распахнутой, стало понятно, что опять произошло нечто чрезвычайное. Андрей, а вместе с ним и Муслин, уставились на дверной проем, гадая, кого именно доставил непредсказуемый оперативник. Но никого не оказалось, кроме втершегося следом начальника группы участковых Галкина — непривычно спавшего с лица и почему-то вымокшего.

Тальвинский вопросительно перевел взгляд на усевшегося без спроса Мороза, кивком предложил садиться и Галкину.

Тот начал было опускаться на краешек ближайшего стула. Но скосился на Мороза и суетливо поднялся. — В чем дело? — нахмурился Тальвинский. — Что у вас происходит?! Ворвались к начальнику пантомиму разыгрывать?!

Не отвечая, Мороз с хрустом вскрыл спортивную сумку, выудил несколько листов, протянул шефу:

— Читай. Только сел бы сперва.

Тальвинский нахмурился: никогда прежде не позволял себе Мороз при сотрудниках, а тем паче при руководителе областного аппарата вести себя столь бесцеремонно.

С демонстративным неудовольствием приподнял лист и — медленно принялся оседать. Несколько раз отрывался от чтения, чтобы спросить о чем-то Галкина. Но тот, подрагивавший у стены, уводил глаза к полу, и Андрей молча возвращался к чтению. Наконец, отложил. Обернулся на Муслина, читавшего тот же текст из-за его плеча.

— Он перед тем как домой ехать, литр водки раздавил. Но я решил пока не записывать официально — и без того отдел в дерьме будет, — буркнул Мороз.

— Это можете не сомневаться, — зловеще пообещал побледневший Муслин, что-то быстро про себя просчитывая. — Велосипед нашел? — уточнил Тальвинский.

— А как же! Даже фрагменты автокраски сохранились. Этот водолаз у меня сам за ним и нырял.

— Кто еще, кроме вас, — задумчиво поинтересовался Муслин, — знает об этой…версии?

— О чем?! Какая, хрен, версия? Вы чего, полковник? Читать разучились?!

— Мороз, охолони! — осадил подчиненного Тальвинский. — Тебя спрашивают, кто еще знает, что женщину с ребенком сбил наш сотрудник?

— Вот теперь вопрос понятен. Отвечаю коротко и по существу. Все! Во-первых, все Знаменское. Я ведь изъятия, как положено, при понятых оформил. А они местные. Так что там теперь только об этом и разговору. Во-вторых, со мной Лешка Муравей ездил. — Стало быть, в отделе тоже известно, — расшифровал Муслин. В бытность свою замполитом он частенько использовал словоохотливого Лешку для распространения нужной информации, сообщая ее Муравьеву под видом большого секрета.

— Так как же это, Галкин? — Тальвинский все приглядывался к потряхивающемуся в ознобе еще недавно самоуверенному, горластому парню. — Мало — авария. Но ты ведь… И суетился больше всех. Объяснись хотя бы.

— Да что на него время терять? Мразь! Всех опозорил! — яростно бросил Муслин, обрывая тем всякие связи преступника с бывшим его ведомством. Гнев заместителя начальника УВД был искренен: невозможность посадить Воронкова многократно усиливала степень Галкинской вины. — Немедленно инспекцию по личному составу подключим. В прокуратуру сообщим. Сегодня же уволим, арестуем и — в клетку, как обезьяну. Людям на обозрение. Совсем сгнил отдел! Вот что, Андрей Иванович, пусть выйдут. Мне придется начальнику УВД доложить. — Понятно. Буграм необходимо пошептаться…Пошли, убивец, — Мороз, подталкивая перед собой съежившегося Галкина, вышел.

Муслин накручивал телефонный диск. — Совсем он у тебя невменяемый, — провожая взглядом Мороза, сокрушенно констатировал он. — Ни заслуг, ни званий не почитает. Правильно за глаза бешеным зовут. Как хочешь, Андрей Иванович, хоть ты его и покрываешь, добром, помяни, не кончит. Как был в душе бандит, так и остался.

— Мороз — отличный розыскник. И за дело болеет не меньше нас с тобой…Хотя бывает угловат, — под испытующим взглядом Муслина Тальвинский свернул хвалебную оду.

— Ну, гляди. Волка приручить нельзя. Лизнет — лизнет, да и — тяпнет. М-да! Вот ведь какой поворот неприятный. Муслин подобрался:

— Товарищ генерал. Нахожусь в Красногвардейском райотделе. Здесь серьезнейшее ЧП по личному составу. Установлено, что аварию под Знаменским, в которой подозревался предприниматель Воронков, оказывается, совершил сотрудник отдела…Так точно.

— Как фамилия? — загородив трубку, он поторапливающе задвигал ладонью.

— Галкин Александр Игнатьевич.

— Галкин Александр Игнатьевич, товарищ генерал. Начальник группы уч…Так! Да, понял. Не беспокойтесь. Есть! Везу к вам.

Оторопело положил трубку:

— Указание генерала: Галкина ко мне в машину. Все следственные действия временно прекратить, пока твои ухари горячку не напороли. Будем, конечно, готовить его на увольнение. Но — насчет сажать, я б не горячился. Может, как-то еще и получится вывести. Все-таки честь мундира. А главное: понимаешь, какая штука — но только между нами! Галкин этот, оказывается, у генерала нашего на связи состоит. Ну, чего смотришь? Будто сам не знаешь, что руководство УВД имеет на местах свою агентуру. Надо же за вами, стервецами, присматривать. Генерал обеспокоился. Мы у себя в управе помаракуем, посоветуемся. Нельзя дело в таком виде в прокуратуру отдавать. Похоже, много лишнего этот сукин сын знает.…М-да. Как-то у тебя, Андрей Иванович, неподконтрольно все получается.

— Как умею.

— И с Воронковым опять же прокололись. Главное, отрапортовал уже, — Муслин обозначил испытующую паузу.

— Сажать его теперь за эту аварию, — это самому себе петлю накидывать.

— Да понимаю, — Муслин сокрушенно отер ямочку на подбородке. — Но и из-под глаза отеческого выпускать нельзя. Вот что — организуй-ка ему пятнадцать суток. И пусть твои обэхээсники за это время чего-нибудь по экономической линии подработают. Не может такого быть, чтоб живому человеку, да еще шесть лет в бизнесе, и статьи не подобрать. А чтоб уж совсем не сорвался, я к тебе журналистов по этой аварии подпущу.

— Это еще за какой радостью?

— Разъяснишь, как кандидат в мэры нашкодил пьяный, ребенка, как клопа, раздавил, да и — был таков. Потом это дело раскрутим. Поглядим, кто за такое мурло после этого проголосует. Вот так будет правильно и очень складно. Все! Время не ждет, — всунув в руку Тальвинского ладошку, Муслин вышел в коридор, с мимолетным удовольствием скользнув взглядом по зеркалу.

Андрей бездумно, щелчками, гонял по плексиглазу спичечный коробок. Накопившиеся в коридоре сотрудники то и дело заходили что-нибудь подписать или получить указание. Он разбирал, советовал, координировал. Но едва оставался один, возобновлял бессмысленное это занятие, не в силах отойти от оглушившего разговора с заместителем начальника управления по кадрам. Да! Большие ставки на кону, если в ход пускается прямая фальсификация. Но что есть во всем этом ты сам?

— Разрешите, Андрей Иванович?

— Заходи, чего уж? — Мороза он ждал с того момента, как Галкина увезли в управление.

— Почему этого убивца из-под нас забрали?

Ну вот, пожалуйста.

— ЧП областного масштаба. Прежде, чем сдавать в прокуратуру, хотят разобраться в инспекции по личному составу. Это нормально.

— Ты так считаешь? А я полагаю — опять чего-нибудь химичить затеяли. — Виталий Николаевич! У тебя, по-моему, какое-то искривление психики. О собственном руководстве как о шайке бандитов. — Шайка — не шайка. А групповуха налицо. — Присядь, — предложил Тальвинский. — Посоветоваться хочу. Руководство управления просит нас не выпускать Воронкова. Тип в самом деле не из приятных. Может, и впрямь организуем ему пятнадцать суток? А? Ты у нас мастер на такие штуки.

— Я, Андрюш, мастер на многие штуки. И Воронкова, было б за что, погрыз бы. Только от этого всего — за версту разит. Похоже, твоими руками жар загрести собираются. Может, и загребут. Но руки — то не чужие.

— Отказываешь?!

— Прошу. В смысле — умоляю. Не наши это разборки. Послушай доброго совета: гони ты его пока не поздно на все четыре, — Мороз присмотрелся к отмалчивающемуся Тальвинскому, вкрадчиво подсел поближе. — Андрюш, а у тебя в управе дел нет? Или еще где?

— Причем тут?..

— Так езжай. А я тут без тебя порешаю. Освобожу его втихую. С тебя и взятки гладки.

— Что ж ты меня все норовишь уесть-то?! — разозлился Тальвинский. Нажал на кнопку селектора. — Воронкова ко мне.

— Может, и я поприсутствую?

— Ты свое дело сделал. Слышишь колокола? — Колокола?! Где?..Нет.

— Да и откуда? Они ж во мне звучат. Отзванивают заупокойную.

— Андрюш, помяни, — спасибо скажешь.

— Ладно, чего уж теперь? Имей в виду, Мороз, когда меня отсюда выгонят, работу искать вместе будем!

— Слушаюсь, товарищ подполковник.

18

Тальвинский всмотрелся. Вид задержанного: осунувшегося, с рыжей порослью на подрагивающем подбородке, — вызывал сочувствие.

— Не покормили за день?

— А кому здесь это нужно? Только жмете, как лимон.

— Может, стоило сразу признаться?

— Интересно в чем. Я ведь и сам чуть было не поверил, что пацанку эту убил. Если б велосипед мне навязывать не принялись. Особенно Мороз ваш! Куда какой ретивый мальчик! Такому только попади — правый ли виноватый — раздавит покруче любого джипа.

Тальвинский сдержал улыбку: представил мальчика Мороза рядом с Воронковым.

— Но как вы с велосипедом на меня насели, так я себе и сказал: «Стоп, машины. Отыгрывай назад. Что-то тут не то». А уж когда протокол осмотра места происшествия у следователя прочитал, так окончательно въехал — чужую аварию пытаетесь на меня повесить.

— Что вы не совершали, то мы на вас, как вы выражаетесь, вешать не собираемся, — заверил его Тальвинский.

— Да будет тебе, подполковник! Нет ведь никого. Чего душой кривить? Должен признать, потрудились на славу. Такого наворочали, что теперь мне уж не выпутаться. А к тебе я даже не в претензии. Команду сверху получил опасного конкурента убрать и — отработал. Так что давай заканчивать и пусть меня отвезут в камеру, — вместе с надеждой на скорое освобождение из Воронкова выветрилась и всегдашняя задиристость. — И не комплексуй: подставлять тебя не стану и на суде насчет супруги твоей не заикнусь. Да и после — ТЕБЕ мстить не стану. — Мстить? — пробасил Тальвинский. — О чем это ты?

— О будущем. Близком будущем. Потому что коммуняки, кому прислуживаешь, власть не удержат. Сам, что ли, не видишь, что все разваливается? И тогда придут другие.

— Твои, то есть? Очень может быть. Только тебе самому что с того? Ты хоть догадываешься, сколько лет тебе корячится? И даже, если за тобой и впрямь кто-то в Москве стоит, считай, после этого тебя спишут. Вычеркнут из обоймы. Потому что уголовник в команде — это как бородавка на носу. Для имиджа не годится. Как только осудят, можешь свою записную книжку с тайными телефонами на помойку выкинуть.

Воронков ссутулился: иллюзий на этот счет, хоть и храбрился, он не питал.

— Так-то, грозило!

Тальвинский внимательно вглядывался в набрякшие глаза задержанного. Да, ощущалась в нем угрюмая обреченность перед расправой. Но и созревшее решение, от которого не отступится. Ведь прекрасно понимает, что его любовница, она же очевидец наезда, жена человека, от слова которого многое зависит. И не сомневался, что Тальвинский об этом знает — от Мороза. Казалось бы, выложи вовремя козырную карту. Припугни. И дело, глядишь, перевернется. Но нет! Молчит. И впрямь проглядывала в этом круглоголовом парнишке мощная, недоступная сиюминутной логике сила. — Думаю тебя отпустить, — без выражения произнес Тальвинский. — Как то есть? Ты о чем? — голос Воронкова просел.

— А вот так, гражданин Воронков. Откуда твои беды пошли, знаешь?

— Мудрено не догадаться. Когда на выборы заявился.

— Правильно соображаешь. Надеюсь, сообразил, что дальше меньше не будет?

— Итак мало не кажется. Недооценил я шайку Кравцовскую. Знал бы, умней был.

— В следующий раз будешь. Куда уехать есть?

— Что-то ты все загадками.

— Жизнь загадочна, — Тальвинский зло хохотнул. — Потому объясняю. Не все будут рады твоему освобождению. И чтоб не было сюрпризов, лучше бы исчезнуть. Теперь понял? Сейчас пройдешь к следователю. Напишешь какое-нибудь заявление о недоплате налогов или о еще какой-нибудь мелочевке.

— Это еще зачем?

— За что-то мы тебя ведь двое суток держали. Или хочешь сказать, что за тобой грехов нет?

— Как не быть? Но где гарантия, что я на себя напишу, а ты меня за это же?…

— Мое офицерское слово.

— Че-го?! — Воронков аж подскочил, готовясь зайтись в конвульсиях хохота. Но всмотрелся в потемневшее, сведенное в гримасу лицо и передумал:

— А впрочем, выбора не остается. Либо так, либо…

— Вот именно.

— А как же авария? Труп? — Нашли настоящего виновного. Мороз, кстати, и нашел. Так-то… Короче, чтоб через два часа пересек границу области. Не скажу, что очень тебе симпатизирую. Но и — за «болвана» в преферансе быть не желаю… Чего заулыбался?

— Вспомнил, что точно так же два года назад меня Мороз твой выпускал, — Воронков поднялся. Низенький, стремительно полнеющий, едва достающий Тальвинскому до плеча, он, не без труда дотянувшись, покровительственно приобнял его за шею. — Сколько я тебе должен, подполковник? Давай только без дураков и без балды. Выкладывай по полной программе. Чего-чего, а бабок наскирдовал в достатке.

— Что-то меня сегодня целый день покупают! — Тальвинский, переменившись лицом, обхватил маленького предпринимателя за обвисшие бока, приподнял, будто прикидывая, переломить или швырнуть о дверь. Осторожненько поставил на место, демонстративно отодвинулся.

Всю эту рисковую процедуру Воронков, надо отдать ему должное, перенес стоически и даже, оторванный от пола, пребывал в этой неуютной позе с некоторым достоинством. Разве что слегка побледнев.

— Тогда извини, — он оправил сбившуюся рубаху. — Но если что, знай, я твой должник. Просто — знай!

На выходе из отдела Воронков столкнулся с Морозом.

— Виталий! — остановил он его. — Я в курсе. Второй раз, выходит, меня спасаешь. И, словом, — если хоть что-то! Ты мне только знак — и все дела порешаем. Понял, нет?

— Как не понять? — Мороз с милой улыбочкой отвел его в сторону. — А теперь послушай ты, перерожденец. И проникнесь. Если хоть где-то, хоть как-то, хоть малейшая зацепка появится, — порву, как тузик грелку! Понял, да? Пшел вон!

19

События развивались стремительно. Уже на другой день следователя Препанова вызвали к руководству УВД.

— Хотят, наверное, прежде чем передать дело в прокуратуру, «почистить» его, — негодовал Чекин. — Чистильщики! И без того перепачкались по самое некуда. Эту сволочь Галкина не чистить надо. А напротив, прилюдно!.. — он смутился, как всегда в тех редких случаях, когда ловил себя на патетике. — Даже обвинение предъявить не дали.

— Остынь, Александрыч, — попытался успокоить его Тальвинский. — Что ты пылишь? Мы свое дело сделали. Невиновного выпустили. Между прочим, и по Хане твоему договорились. Хотя — видит Бог — в последний раз за него вступаюсь.

— Галкина бы побыстрей выгнать. В отделе прямо буза. Разговоры нехорошие. Ты, кстати, представление в кадры на его увольнение отправил?

— Пока нет, — суше, чем необходимо, ответил Андрей, с раздражением почувствовав на себе испытующий взгляд.

Чекин поднялся:

— Смотри, Андрей Иванович, затянем, как бы боком потом не вышло.

И накаркал-таки. Через два дня на отдел обрушилось новое ЧП.

С обеда Вадим Ханя забежал по обыкновению выпить кружечку-другую пивка. День был жаркий, да и нелегкий, — сегодня он пообещал Чекину закончить в суд сразу два уголовных дела. Когда вернулся в кабинет, то Препанов, как обычно, вовсю трудился. Напротив него, спиной к двери, неподвижно сидела сгорбившаяся женщина.

Отношения между следователями за это время потеплели. Ханя даже начал ловить себя на том, что испытывает к странноватому, но безобидному в сущности парнишке что-то вроде симпатии.

— Ну что, братан? — частенько спрашивал он теперь по утрам, требовательно заглядывая в лицо соседа. — Только честно: победим преступность? Без дураков — веришь?

— Верю! — убежденно отвечал Препанов, взволнованно поднимаясь. — И верю в вас, Вадим Викторович! Убежден, вы не безнадежны, и мы истинно подружимся. Может быть, даже семьями.

Растроганный Ханя отводил глаза: холостой Вадим любил дружить семьями.

… — Вот здесь распишитесь, пожалуйста, — благожелательный, как всегда, Препанов, с легким беспокойством глянув на вошедшего, вставил в закостеневшие женские пальцы авторучку, аккуратненько сжал их, чтоб не выронила, и потыкал в галочку на бланке.

Вадик поначалу не обратил на нее внимания — ничего интересного, да и голова вплюснута в плечи, будто к позвоночнику прикручена. Разве позволительно женщине так себя запускать? Но когда прошел к своему месту и с обычной неохотой придвинул машинку, скосился по привычке на втянутые щеки, остекленевшие глаза…Даже не вспомнил, нет. Догадался!

— Здравствуйте. Выписали, значит, из больницы? — он вскочил, с обычной бесцеремонностью игнорируя негодующий Препановский взгляд, склонился над женщиной, пытаясь найти в себе какие-то утешительные слова и теряясь, — та была далеко, недоступная для утешений, неспособная расслышать банальные сочувственные фразы.

— Ну, ничего, ничего, все пройдет, — пробормотал Вадим. — Хорошо хоть сама цела. Мы вас ненадолго побеспокоили. Бюрократические формальности: признать потерпевшей, опять же гражданский иск. Дочку, понятно, не вернешь. Но все-таки деньги. А потом следователь машину до дома найдет. Так, Препанов?

Он еще бросал ненужные слова, которые отскакивали от нее, как дождь от оцинкованной крыши, когда наметанный глаз, скользнувший по лежащему на столе постановлению, обострился.

Препанов попытался потянуть бланк к себе. Но Ханя, даже не обратив внимания на слабую попытку, выдернул его, поднес текст к глазам, недоуменно глянул на насупившегося следователя и прочитал:

«Обвиняется гражданка Незналова Лариса Геннадьевна, 1957 года рождения».

— Чего это?! — Вадим очумело мотнул головой, проклиная подействовавшее, очевидно, пиво, и продолжил чтение уже вслух, надеясь, что звуки собственного голоса приведут его в чувство:

— «В том, что она второго августа 1991 года, в двадцать два часа сорок минут, на шоссе, управляя велосипедом в темное время суток без осветительных огней и габаритов, не справилась с управлением, так что велосипед внезапно выехал на середину дороги, вследствие чего следовавший сзади на автомашине ВАЗ — 2103 гражданин Галкин Александр Игнатьевич совершил наезд. Технической возможности предотвратить наезд гр-н Галкин не имел».

На перекошенном лице Хани шатуном завращались желваки. Бледнеющий Препанов медленно, вдоль стены приподнялся:

— Выйдите пока, пожалуйста, — поспешно попросил он Незналову. Та послушно, без эмоций поднялась, повернулась и вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— «В результате аварии погибла»… — Вадим продолжал пробегать глазами по тексту обвинения. — «Своими действиями Незналова Л.И. нарушила п.п. … Правил дорожного движения, то есть совершила преступление, предусмотренное частью второй статьи 211 УК РСФСР»… Это как это?

— Вадим Викторович! Я прошу вас взять себя в руки. Я тщательно разобрался. Встречался с автоэкспертами. Ситуация оказалась совсем не так проста, какой виделась поначалу.

У склонившегося над ним Хани заклацали зубы, и по телу Препанова пробежал предвкушающий озноб. Он попытался отодвинуться. Но влажная спина уперлась в стену.

— Послушайте меня, Вадим! — речь Препанова сделалалась горяча и сбивчива. — Вы недопонимаете. Наш сослуживец, наш товарищ по оружию попал в беду. Да, в беду! Надо понимать, что происшедшее — это чрезвычайная случайность. Мне, как и вам, близко горе матери. Это тяжелое, но вынужденное, необходимое решение. Если хотите знать до конца, как товарищ товарищу, — об этом попросило руководство управления. Есть такое понятие — корпоративная честь. Мне объяснили: существуют силы, стремящиеся использовать инцидент как повод для политических инсинуаций. На карте репутация органов внутренних дел. А мы с вами прежде всего офицеры.

— Стало быть, мать погибшего ребенка в тюрьму за инсинуацию?!.. — диковинное словцо вывело Вадима из ступорного состояния. — Ты! Интеллектуалист хренов!

— Мы живем в гуманном обществе! И суд никогда не посадит в такой ситуации мать. Мне твердо обещали — максимум будет условное наказание. А товарищ Галкин клятвенно заверил руководство, что, несмотря ни на что, лично изыщет тысячу рублей, чтобы возместить причиненный ущерб!.. Опомнитесь же! — тонко вскричал Препанов, больше надеясь привлечь внимание из коридора.

— Братья по оружию, говоришь! Поздние фламандцы, говоришь! Паскуда ты тощая. Да я … — Вадим оборвал хрип, тщетно пытаясь найти в богатом своем лексиконе подходящие к случаю слова.

— Шмась сотворю! — вырвалось откуда-то из самых темных его глубин, и сведенная в кулак рука с хрустом впечалась в распущенные, покрытые пузырьками губы лейтенанта Препанова.

Лишь через полминуты на крики прибежали и оттащили от сжавшегося в комочек Препанова яростно пинающего его ногами Ханю.

В тот же день заместитель начальника районного угро Мороз, выезжавший на место наезда, дал интервью местной молодежной газете, в котором публично обвинил в происшедшей аварии сотрудника органов внутренних дел Галкина, предложив общественности взять дальнейшее расследование по уголовному делу под свой контроль.

20

Когда в дверь кабинета постучали, Тальвинский занимался нудной поденной работой — расписывал по службам поступившие заявления.

— Войдите. Взглянул и — окостенел, увидев перед собой одетого в парадную форму, выбритого и опрятного Чекина.

— Никак мир перевернулся, — с тяжелым чувством пошутил Андрей, сразу поняв причину Чекинского официоза и предвидя неприятный характер дальнейшего.

— Ты еще не одет?! — в свою очередь фраза Чекина была явно домашней заготовкой.

— На кадровую комиссию выехал замполит.

— А ты?!

— Мне там делать нечего… Да и тебе тоже. Разве тебя вызывали?

— Нет, конечно, — погрустневший Чекин присел на стул. — Но я без приглашения. Прорвусь. Заставлю выслушать. Я им скажу…

— Да что ты скажешь? Что ты можешь сказать, Александрыч? Что я могу сказать? Что Ханя отличный сотрудник и незаменимый следователь? Так нам в лицо загогочут: за ним с десяток взысканий. Согласно последнему «частнику» из суда — просто вор. А у Препанова и вовсе перелом ребра. Скажи спасибо, что только выгоняют. Так что не дергайся. На решение комиссии ты не повлияешь, а себе навредишь запросто, — тоже, знаешь, косятся.

— Сливаем, значит, Ханю? — Чекин прищурился.

— Никакой формальной зацепки, чтоб его спасти, у нас нет. Пойдет в народное хозяйство. Если не дурак, еще и раскрутится.

— То-то что формальной, — вцепился в неудачное словцо Чекин. — А ты неформально попробуй. О друге нашем все-таки речь. Хоть ты нас теперь за друзей не держишь.

— Остынь, Александрыч.

— Не за выговоры ведь его гонят. И даже не потому, что рыло набил. Главное — против их линии попер, — этого не прощают. Тяжко мне, Андрей. Двадцать лет в милиции, всякого повидал. А уж какие беззакония творили! У! Пальчики оближешь.

— Тем более нечего теперь из себя святошу корчить…

— Скверно это было. Но ведь при том — для дела старались. Впереди — цель!

— Больно много ты в нее верил.

— Я в слова не верил, Андрюша! Но знал — должно стать лучше! Может, не так, как мне вдалбливают. Но — лучше! Взял бандита или ворюгу — есть! Минус один! Простой счет. А то, что он потом, может, воспроизведется, — так я его опять посажу. А теперь и вовсе что-нибудь понимать перестал: за что бьют? Чего должен? Чего не должен? Вспомни хоть Лавейкинское дело: едва дотянулись до крупняка, а это и не ворье, оказывается, вовсе, а творцы новой экономики. А ведь как тянули, так и тянут чужое. Только раньше втихаря, а сейчас — прилюдно, в нахалку.

Вместо ответа, которого у него не было, Андрей принялся гонять по столу заветный коробок.

— Но ведь те же самые! — смотреть на волнующегося, без фирменного иронического прищура Чекина было непривычно и — зябко. — За два-три года и — наизнанку. И при этом безапелляционность и непогрешимость те же. Он тогда поучал. И теперь тоже. И тоже как будто от сердца. Не в том даже дело: верю — не верю. Сейчас мозги у всех подвинулись. Но ты либо верь, либо не верь. Закон по понятиям разбили: это для своих, это — для остальных. И что по сравнению с этим Ханины шалости? Поедем, Андрей. Скажем свое слово.

— Да? Хотел бы посмотреть, что ты скажешь? — Моего слова, может, и мало. А тебя не выслушать не могут.

— Александрыч, если не ошибаюсь, ты меня когда-то учил, что упертость — признак тупости. Усвой главное — Ханя дошел! Он за пределом. Вытащи его сейчас, через месяц заново «сгорит». Так что не рыпайся. Или — самого сожрут. А ты мне по-прежнему дорог как память.

— Значит, отказываешься?

— Я не камикадзе.

— Вижу, — Чекин поднялся.

— Опомнись, Аркадий!..

На пороге Чекин задержался. На лице его восстановилась прежняя ирония. — Будь здоров, служивый!

Дверь за ним закрылась. Андрей сделал движение догнать. Но остановился посреди кабинета.

— Ну, и!.. — он с размаху впечатал ладонью по стеклу , осколками разорвавшегося снаряда разметав пепельницу, карандашницу, подставку под календарь, — все, что перед тем было «канцелярским прибором для руководителя».

На шум с испуганным лицом вбежала Альбина. Увидев облизывающего кулак Тальвинского, метнулась к нему:

— Покажи! Ты ж всю руку разбил. Господи! Вот медведь. Подожди секунду, йод принесу.

— Постой! Поцелуй меня, — Андрей обхватил ее за талию, притянул.

— Осторожно! Войдут. — И черт бы с ним! — И это говоришь ты?! Полночи проповедовавший мне правила конспирации? Господи! Да что с тобой происходит, Андрюша?

В голосе ее Андрею почудилось что-то похожее на ту нежность, какой не знал он с того времени, как расстался с Валентиной.

— А знаешь что, друг мой Альбиночка? Чего тебе женихов на стороне искать? Выходи-ка ты за меня, — вырвалось у него.

Он не слишком удивился, когда через два часа позвонил начальник следственного управления Сутырин и, чуть смущаясь, сообщил, что Чекин учинил на кадровой комиссии скандал, а когда ему пригрозили понижением в должности, там же написал рапорт об увольнении.

— У вас есть кандидатура на его место, Андрей Иванович? — явно боясь неприятных вопросов, уточнил он.

— Кандидатуры есть, как не быть. Чекина такого у меня больше нет. И никогда не будет. И у вас тоже. — Поумерьте тон, подполковник! — осадил Сутырин. — Я, если хотите, был против. Но заседание вел генерал. Так что — без комментариев. И еще, Андрей, немного забегая вперед: Муслин на комиссии негативно доложил о положении в районе. Так что готовься сдавать дела новому начальнику отдела, — Сутырин отключился.

Все! Кончилась Чекинская эпоха. И даже не Чекинская. Просто — эпоха. Где действовали многолетние, устоявшиеся и понятные правила игры. Новое время требует новых подходов, — как выражается заклятый его друг полковник Муслин. И Аркадий Чекин, не пожелавший принять эти новые подходы, свой выбор сделал. Умный Чекин, безусловно, прав: вот-вот начнется передел мира, то есть игра без правил. Не честнее ли в самом деле подать вслед за Чекиным рапорт и поискать себя в другом измерении? Тем паче, что место под новым солнцем для него, Андрея Тальвинского, отныне «заказано». И что? Дослуживать, медленно спиваясь, заместителем начальника какого-нибудь райотделишки? И ради сомнительной этой перспективы ломать себя?

Андрей вышел в «предбанник», где слышались бодрые, перебивающие друг друга мужские голоса и поощряющий женский смех: наряду с неистребимым инспектором по разрешительной системе Альбину охмуряли еще два стажера из школы милиции.

Андрей остановился, обвел глазами смутившихся, притихших сотрудников.

— А вот что, Альбиночка, — раздумчиво произнес он. — Я беру отпуск. Так что бросай-ка всю эту бодягу и — поехали на турбазу.

Ошалелые мужские лица, раскрывшийся непроизвольно пухлый ротик Альбины. Как сказал бы Виталий Мороз, — картина Репина «Не ждали».

21

Август девяносто первого выдался знойным. Еще недавно гнилостный воздух прокалился, и областные дома отдыха и турбазы наполнились отдыхающими. Мороз, которого Андрей уломал поехать вместе с ним, с трудом, несмотря на многочисленных «дружбанов», сумел выбить четыре путевки.

Впрочем, четыре могло оказаться и много. Виталий, все еще не в силах забыть Марину Садовую, решился, воспользовавшись поводом, пригласить ее. Но та, занятая сборами к отъезду, — через две недели с мужем они отбывали в новый гарнизон, — от поездки, хоть и с видимым сожалением, отказалась. Зато лихо впиндюрила вместо себя завизжавшую от восторга Марюську. Растерявшийся от неслыханной наглости Мороз даже не отбивался: с ехидной девчушкой у него установились вполне приятельские отношения. Да и путевка все одно пропадала.

— Увы! Четырехместный номер на всех, — выйдя из турбазовской регистратуры, расстроил остальных Мороз. Он с томлением проводил глазами прошуршавшую мимо шортиками складненькую отдыхающую. Предвкушающе подмигнул фыркнувшей Альбине. — Ништяк! Впереди две недели. Ни одна не уйдет.

Не в правилах Виталия Мороза было откладывать выполнение принятых обязательств. Потому каждое утро натягивал он длинные, под колени шорты с лэйблом «Ну, погоди!», извлекал из соседней постели Марюську. И, оставив в номере истомившихся жениха и невесту, шествовал к «мясным рядам» — протянувшемуся вдоль ленивой Волги песчаному пляжу.

Здесь оглядывался с видимой скукой. Но под нарочитой сонливостью пресытившегося отдыхающего скрывался азарт «вставшего на след» охотника.

— Вон та ничего, слева, грудастая, — подсказывала Марюська, гордая новой должностью, — Мороз назначил ее замом по розыску. — Старовата, правда: лет за двадцать точно!

— Что хочет женщина, то хочет бог, — за эти несколько дней Виталий привык доверять вкусу маленькой разбойницы. Тяжко вздыхая, подходил к намеченному объекту.

— Девушка! — привлекая внимание, он опускался подле на песок, грустно всматривался в ожившее лицо. — Имею до вас огромную человеческую просьбу. Эта девочка, эта кроха — моя сестричка…Ты присаживайся, Марюся… Стыдно признаться, но нас оставила наша мама. Мне-то ничего. А ребенку так нужна материнская ласка.

Раздавался жалобный детский всхлип — ударная реплика Марюськи.

— Чем же я могу?

— Станьте нашей мамой. Дня на два, не больше, — и голубые Виталины глаза требовательно устремлялись в самые глубины сострадательного женского сердца.

Нельзя однозначно утверждать, какой из аргументов срабатывал: брошенная бесчувственной матерью малютка или мускулистое тело ее старшего брата. Но только через пару минут маленькая разбойница убегала к воде, где атаманшу с нетерпением поджидали приятеля лет по тринадцать — четырнадцать, а Мороз, задумчиво перебирая в руке подрагивающие женские пальчики, повествовал грустную историю своей несложившейся семейной жизни.

Ближе к обеду происходила смена пажеского караула: догляд за не вылезающей из воды Марюськой переходил к Андрею и Альбине. Мороз же с новой знакомой занимал оставленный ими плацдарм.

— Тетя Аля! А мы с Виташкой еще одну бабу сняли, — отчитывалась каждый вечер Марюська.

— Шалопай ты все-таки, Виталий, — сокрушалась Альбина. — Обманывать девушек. Да еще на самом святом.

— Положим, обмануть можно лишь тех, кто хочет обмануться, — безмятежно отбивался утомленный Мороз. — И потом на самом деле я выполняю важнейшую геополитическую задачу.

— Какую?! — иногда Морозу удавалось поразить даже впавшего в апатию Тальвинского. — Геополитика-то тут причем?

— Оченно даже причем. В стране демографический кризис: катастрофически падает рождаемость. А я пробуждаю в женщинах самое ценное — материнские инстинкты.

— Что называется, весельчак, — прокомментировала Альбина из любимого Марк Твена.

Отдых на турбазах достаточно размерен. Пляж. Игры. Столовая. После ужина всей компанией шли они «на доски» — полуразваленную танцверанду. Там, впрочем, обстановка часто оказывалась не столь безмятежной. То и дело появлялись группки из соседнего поселка, — как правило, на приличном подпитии. Как-то раз на мотоциклах подтянулась ватага аж человек десять — пятнадцать. Вид их был агрессивен, сверх обыкновенного.

Один из приехавших, крупный патлатый парень, заприметив отошедшую от Андрея Альбину, без приглашения крепко ухватил ее за руку и поволок на танцплощадку. Когда же та, возмущенная, попыталась упереться, попросту и без затей «выписал» ей увесистую затрещину. Находившиеся поблизости мужчины индифферентно отвели глаза. Но женщины подняли крик, привлекший всеобщее внимание. И, прежде всего, — подбежавшего Тальвинского, который, не тратя времени на объяснения, будто кием по шару, врезал по ухмыляющейся физиономии. Тут же — только того и ожидали — Андрея окружили шесть человек, принявшихся с сопением и выкриками избивать его. Рослый и сильный, Тальвинский отбивался как мог, пытаясь вырваться из кольца и, главное, не свалиться от сыпавшихся со всех сторон беспорядочных ударов. Он уже слабел, когда круг внезапно разорвался, и прямо перед собой он увидел перекошенную от ярости Виташину физиономию. Что-то определив, Мороз успокоился и отодвинул Тальвинского спиной.

— Объяви, что мы из милиции, — прохрипел Андрей, с тревогой увидевший, что из глубины бора к площадке бегут еще несколько парней в кожанках.

— Много чести, — огрызнулся Мороз. Плотоядно потер руки:

— Ну что, голуби мира, вижу, желаете поворковать?

Раскиданные первым его натиском, незванные гости опомнились и, подбадривая друг друга, бросились вперед. Обойдя Мороза, встал рядом слегка отдышавшийся Андрей. Жестокая драка вспыхнула заново.

Андрей старался как мог. Но, если бы не Виталий, долго бы он не выдержал. Грозный и недостижимый для противника, тот успевал всюду: уклонялся, наносил удары и — не забывал страховать слабеюшего друга. При этом лицо переливающегося ртутью Мороза было столь полно яростным восторгом, что Андрею, хоть и некстати, припомнилась строка об упоении в бою. И в какой раз подумалось: «Не в свой век угораздило родиться лихого гусара». Выкрик Виталия вернул его в чувство:

— Спиной к стене и — ни шагу!.. Прими левого, остальные мои!

То ли от опьянения, то ли от сознания своего численного превосходства, но нападавшие не отступались, хоть число их катастрофически сокращалось. Стремясь сломить противника психологически, Мороз, оставив на минутку Андрея, метнулся в гущу добивать самого крепкого и настырного из всех, — золотое правило любого боя: вырубить лидера. Оставшемуся без поддержки Тальвинскому стало совсем тяжело. Уже и тело не успевало реагировать. И руки — не били, а отталкивали. Он медленно погружался в пелену, когда откуда-то сбоку, издалека, расслышал отчаянный вопль Виталия: «Анри, н-о-ож!».

В последнем усилии вскинул он голову и увидел, как всего-то в метре ме-едленно, казалось, наползает направленная прямо в кадык заточка — в руке патлатого. Не оставалось ни времени, ни сил уклониться. Он лишь успел представить себя лежащим посреди грязного помоста с продырявленным горлом и — почему-то милицейскую сводку с постыдным сообщением о смерти подполковника милиции в пьяной драке, ленивые пересуды приятелей.

Мелькнувшая тень, сильный толчок, грохот помоста. Андрей тряхнул головой, — он был жив. А метрах в двух на полу в обнимку с неподвижным патлатым подергивался странно неловкий, с подвернутой ногой Мороз. С криком отчаяния к нему неслась вырвавшаяся от Альбины Марюська. Вопили женщины, разбегались разом отрезвевшие поселковые. Но не все. Пятеро из них или лежали, или ползали по помосту, — Мороз потрудился на славу.

Откуда-то возникли мужчины. Захлопотали. Побежали к телефону.

Опустошенный, задыхающийся Андрей опустился, где стоял, — на оркестровой площадке, глазами выискивая Мороза.

— Андрюшенька, что?! — его принялась трясти подбежавшая Альбина. Проследила за направлением взгляда. — Все хорошо, успокойся! Жив! Нашелся врач. Удар скользящий. Просто сильно ударился головой. Сейчас перебинтуют и перенесем в номер.

Морозу и впрямь повезло — прыжок оказался столь резок, что нож лишь скользнул по ребрам. И теперь, затянутый в бинты, он с удовольствием принимал соболезнования от хорошеньких женщин и поглаживал головку Марюси. Не в силах успокоиться, та подрагивала, устроившись подле.

Через полтора часа приехала опергруппа Пригородного райотдела во главе с замначальника, приятелем Тальвинского.

— Кучно отстрелялись, — оценил тот, пока подручные собирали необходимые объяснения. — Этого, с заточкой, в реанимацию увезли, остальных с переломами. Между прочим, все как один — под наркотой.

— Слышал я о тебе, — с усмешкой, за которой плохо скрывалось восхищение, подошел он к Морозу. — Вижу — не преувеличивали. Одного не пойму: как это ты при твоей реакции позволил этому ошпаренному ножичком себя достать?

— Рук не хватило, — скромно признал Мороз.

И тогда Тальвинский окончательно понял механику происшедшего: не имея времени отвести от него удар, Мороз просто в полете подставил грудь.

Боясь, что другие увидят навернувшиеся слезы, он вышел на воздух.

В звездном, бархатом нависшем над Волгой небе почудилась ему скрытая угроза. Нервы стали ни к черту.

22

Через два дня по турбазе со скоростью пожара распространился слух, что в стране происходит что-то неладное: на экранах телевизоров вместо сверстанной сетки затанцевали маленькие лебеди, — испытанный символ грядущих мрачных перемен.

Выступление по телевидению членов ГКЧП смотрели, не переговариваясь. Даже не умолкающая обычно Марюська, глядя на сведенные скулы оправившегося Мороза, притихла за тумбочкой, не напоминая о себе.

— Вот и отперестраивались, — вид у Тальвинского был подавленный.

— М-да, недолго музыка играла, — Мороз залез в шкаф, выудил припасенную аварийную бутылочку водки, зубами вскрыл пробку:

— Ну, мальчики-девочки, за несбывшиеся надежды.

— И что ж теперь будет? — Альбина сделалась задумчивой..

— А то же, что перед тем семьдесят лет было, — Тальвинский зло проглотил полстакана.

— Только для начала малек постреляют, — уточнил, допивая свою порцию, Мороз.

При упоминании о стрельбе Альбина всполошилась:

— Так вам же срочно на службу надо! Наверняка казарменное положение объявили.

— А вот это черта с два! — Тальвинский с чувством ударил себя по сгибу локтя, и смешливая Марюся фыркнула. — У меня отпуск. И, пока не увижу официального письменного предписания, ни одна сволота меня отсюда не выковырнет.

— Но ты же начальник!

— По счастью, уже нет. Так что отсижусь — хоть морду в грязи не перепачкаю.

— А я б поехал, — к удивлению Тальвинского, Мороз мечтательно прикрыл глаза. — А чего? Собрал бы ребят из угрозыска и предложил — на поезд и в Москву. Чего там у них есть? Верховный Совет РСФСР?.. Во, туда. Берите нас на подмогу. Подураковали бы на славу!

— Тьфу на тебя, дурака! — Альбина выглянула в коридор, убедилась, что поблизости никого нет, и плотно прикрыла дверь.

— И то, граф, умерьте свои порывы, — поддержал невесту Тальвинский. — И приколы припрячь подальше. Теперь подобные шуточки дорогого стоить будут.

— А чего? Я без дураков рванул бы.

— Куда?! — взъярившийся Тальвинский ткнул его кулаком в перевязанную грудь, отчего Мороз поморщился. Спохватившийся Тальвинский извиняющеся потрепал его по плечу и перешел на шепот. — И, главное, к кому? Ельцин? Так его, можешь не сомневаться, первым арестовали, еще до того как нам с тобой эти рожи с экрана показали. И весь Верховный Совет или в Бутырках, или сидят пишут слезные покаяния.

— А если вдруг нет?

— А если нет, значит!.. Да просто не может быть, потому что не может быть никогда. Это ж очевидно, как ленинское — «почта, телеграф, телефон». Кстати, телевидение первым блокировали. Так что!..

— Вас понял: не суетись под клиентом и получай удовольствие. Как скажете, шеф.

И Виталий Мороз продолжил получать удовольствие. Единственно — сменил съемную тактику. Теперь он брал женщин на скорбь. С безысходным лицом подсаживался к разморенной отдыхающей и мрачно бросал в никуда:

— Вот ведь какие дела. Только-только глоток свободы вдохнули. И — нате вам: заполучили скандальчик!

После чего, устроившись бок о бок, принимался скорбеть.

— Слушай, ты в самом деле имеешь совесть?! — Тальвинский глушил потрясение коньяком из турбазовского кафе.

— Да. Но — при себе не ношу.

— Страну заново опустили. А ему — смехуечки!

— Есть конструктивные предложения, шеф? — Мороз с некоторой надеждой присмотрелся к смешавшемуся Тальвинскому. — Вот то-то и оно.

— А ведь Виталик прав. В самом деле, Андрей, что ты на себя вселенскую скорбь напустил? — с неожиданной горячностью вмешалась Альбина. Мрачное пьянство жениха начало ее сильно беспокоить. — Что собственно произошло? И вам-то лично чем хуже, что вернется порядок? Или это не вы мечтали очистить страну от ворья? А теперь, когда нашлись люди, взявшие на себя мужество решить все за вас, вы уж и на попятный!

— Ты в самом деле так думаешь или потому что — папа? — Андрей перехватил озадаченный взгляд Мороза.

— И поэтому тоже. Я только что была на почте. Звонила отцу.

— Помнится, вы с ним как будто три года как не разговариваете.

— Бывают, Андрюшенька, дни, когда семейные дрязги должны отступать. Отец, кстати, очень бодр. Собрал обком. Направили в адрес ГКЧП приветственную телеграмму. Ждут с минуты на минуту ареста Ельцина. (при последней фразе Мороз, дотоле, вроде, безучастный, встрепенулся). Его тронул мой звонок. Я сказала ему о тебе. О нас с тобой. Он считает, что ты обязан немедленно вернуться на работу, собрать сотрудников и заявить свою позицию, Андрей. Сейчас это для тебя важно, как никогда. Лучшего случая стать для наших своим и не придумаешь.

Андрей плеснул еще коньяку, усмешливо, через стакан, вгляделся в подозрительно притихшего Мороза:

— Что же это все время получается, что я кому-то должен? Обойдемся без дешевых эффектов. Захочет твой папенька признать, так пусть признает таким как есть. Без поклонцев.

— Как знаешь, — с сухостью отреагировала Альбина. — Ты куда собрался?

— Прогуляюсь.

Андрей шагал по поскрипывающему вечернему пирсу, к которому подгребали последние прогулочные лодки, отрешенный и от человеческих голосов, и от плеска остывающей реки. На краю присел, спустив ноги в вялую волну.

Снисходительная к нему судьба в очередной, и, наверное, последний раз протянула руку. Можно сказать, намекающе подмигнула. В стране произошел откат, и иллюзий относительно последующих событий он не испытывал. Сам был частицей тяжелой отлаженной системы, способной в одночачье подавить любую смуту, как грозовой ливень легко прибивает к асфальту резвящуюся на солнце пыль. Как-то мимоходом вспомнился Чекин, поспешивший соскочить с подножки.

Переворота есть факт, увы, свершившийся. И именно так и придется его принимать. А значит, жить по прежним правилам, по которым в ближайшее же время — в том он не сомневался — начнут выявлять, осуждать, одобрять. И в сущности Альбина права. В такой ситуации нет выбора: лучше быть с теми, кто бьет, чем среди избиваемых. «Или — все-таки есть?!» Андрей встрепенулся: тяжкие раздумья выплеснулись внезапным, самого его испугавшим решением.

Возле корпуса стояла белая администраторская «Волга» — директор собирался в город.

— До центра подбросите?

Андрей подбежал к крыльцу корпуса, на котором сидела Альбина с книгой в руках. Вот уж третий месяц она одолевала «Преступление и наказание». Мороза поблизости не было.

— Аля! Я срочно уезжаю в отдел.

— Решился-таки! — Альбина поднялась поцеловать спешащего жениха. — Вот и умница. А то я уж, признаться, бояться стала. Ты ж такой шебутной! — Решился! А что в самом деле? — он повертел томик Достоевского. — Тварь я дрожащая или все-таки — право имею?

— А как же Виталий? Найти?

— Не стоит. Сам разгребусь.

— Если что, не стесняйся, обращайся прямо к папе. Он поможет.

— Это вряд ли, — непонятно хмыкнул Тальвинский.

Дверца захлопнулась. Машина споро взяла с места.

23

— Товарищ подполковник! За время дежурства… — Чесноков недоуменно вскочил.

— Где личный состав?

— Так… по плану. Недавно последние разошлись. Опергруппа на ужине.

Стало быть, чрезвычайное положение не объявлялось.

— А зам?

— С полчаса уехал.

— Срочно поднимайте отдел по тревоге!

— Так это?.. А зам ваш, он в курсе?.. В смысле — вы ж вроде как в отпуске.

— Ему я сам позвоню. Начинайте прозванивать цепочки. Засекаю время.

— Есть! — жесткий тон и привычка повиноваться лишили Чеснокова выбора.

Переодетый в висевшую в шкафу форму, Андрей уселся за стол. Вслушиваясь в нарастающий гул голосов, механически отставлял на подоконник какие-то статуэтки, блокнотики, — зам осваивался в начальственном кабинете всерьез и надолго.

Затем вытащил несколько чистых листов и принялся набрасывать текст, — ситуация выглядела слишком серьезной, чтоб полагаться на импровизацию.

Один за другим появлялись в кабинете начальники подразделений, недоуменно здоровались, рассаживались, шепотом делясь предположениями. Андрей скрытно присмотрелся. Напряженно просчитывал ситуацию пунцовый, как всегда в конце дня, начальник розыска, нервно тасовал какие-то свои пожарные акты Малютин, мышонком посапывал вконец облезший начальник ОБХСС Марешко, накряжилась начальник паспортного стола ширококостная Зотова. В воздухе витали заторможенность и — страх. Страх особого свойства — боялись, что сейчас их подымут и бросят куда-нибудь на патрулирования или — хуже того — на разгон демонстраций. Правда, о демонстрациях протеста в городе никто пока не слыхивал.

Многих и вовсе не было. Завтра наверняка притащат какие-нибудь больничные. Но причина неявки просматривалась предельно ясно. И это не был врачебный диагноз.

Тальвинский нажал на кнопку селектора:

— Чесноков! Сколько?

— Пока семьдесят процентов личного состава. Многие даже еще до дому не добрались.

— Всех в Ленкомнату.

Андрей поднялся, подняв тем и подчиненных:

— Ну что, отцы-командиры, тронулись?

— Куда только? — пробормотал Марешко. И — вздрогнул оттого, что его услышали.

Сидя, единственный, в президиуме, Тальвинский оглядывал сгрудившихся в Ленинской комнате сотрудников. Посапывали возле батарей, вяло переговариваясь, «старики», сдержанно резвился по стенам молодняк. Галушкин торжествующе потряхивал свежей «Правдой» перед инспектором по разрешительной системе. Тот скорбно кивал, не забывая исподтишка поглаживать по коленке новенькую паспортистку. За исключением радостно возбужденного Галушкина, на остальных лежала печать все той же опасливой озабоченности.

Андрей оперся ладонями о стол. И еще прежде, чем начал он подниматься, вялое оживление стихло, так что из дежурной части донесся голос Чеснокова, возбужденно докладывавшего кому-то по телефону об объявленной тревоге.

— В Управу стучит, — определил Малютин, почему-то испытующе поглядев на Тальвинского.

Выжидать более было нельзя.

— Товарищи! — пророкотал Андрей. — Тревога, как верно догадался начальник госпожнадзора, объявлена по моей личной инициативе. Вы знаете, я в отпуске и мог бы спокойно отсидеться в смутные эти, будем называть вещи своими именами, дни. Не скрою, закрадывалась такая мыслишка. Но — грош нам цена, если годы перестройки и гласности, приучившие к свободе, не научили главному — свободу эту надо отстаивать. А не ждать, когда, даст Бог, кто-то сделает это за нас. А мы пока отсидимся. Так не выйдет! На роковом переломе истории каждый должен проявить себя. В этой комнате сию минуту нет командиров и нет подчиненных. Каждый может и должен принять свое решение. Страшно?! — прозорливо обвел он глазами взбудораженных, ошалело переглядывающихся людей. — И мне поначалу страшновато сделалось. Подумалось — все! Откат! Опять, стало быть, станем оловянными солдатиками, опять начнем сжирать друг друга на партсобраниях. А потом знаете что вспомнил? Не поверите! «Тараканище» Чуковского.

Послышались вялые смешки.

— Именно что! Так вот ГКЧП хваленый и есть этот самый жуткий тараканище. Так что, испугаемся и — по углам, по щелям? И — какими глазами потом посмотрим на наших детушек, которых сегодня готовы из трусости отдать на ужин?

— Хорош тараканище! — хмыкнули из задних рядов. — В Москве-то, говорят, танки. И Верховный Совет РСФСР арестован.

— Враки! — пресек смуту Тальвинский. — Был бы арестован, не было б танков. Да и давно б сообщили!

— Андрей Иванович, — помрачневшая от необходимости противиться начальству Зотова, жена полковника КГБ, поднялась со стула. — Я что-то не пойму, о чем мы здесь говорим. Какова позиция руководства Управления?

Вопрос оказался по существу — зал вновь притих.

— Нет позиции! — стараясь выглядеть убедительным, отрубил Тальвинский. Хотя вполне возможно, и даже скорее всего, что робкое управленческое руководство поспешило вслед за обкомом отрапортовать о неизменной преданности новой власти.

Судя по скептическим лицам, это же предположили и другие.

— Но это не значит, что ее не должно быть у нас! — с новой силой обрушился на слушателей Андрей. — Сейчас каждый человек, каждый шаг может…

— Что предлагаете? — хмуро перебил Малютин.

— Я подготовил текст обращения к Верховному Совету РСФСР о готовности сотрудников отдела выполнять только указания Верховного Совета — от имени законно избранного президента СССР.

Вышедший из повиновения зал теперь откровенно бурлил страстями. Вскочил и, вновь размахивая «Правдой», яростно прокричал что-то Галушкин. Но за общим криком голос его не был слышен.

— Повторяю! Вопрос выбора — дело совести каждого! — могучий бас Тальвинского покрыл гвалт. — Предлагаю только подумать, что завтра, когда путч будет подавлен…

Зал примолк.

— А он будет подавлен! Так вот каждого спросят: «Что ты сделал для защиты демократии? И можно ли тебе доверять дальше?». Я первым ставлю подпись.

Он демонстративно достал авторучку и, размашисто черканув по бумаге, откинулся с отрешенным видом:

— Желающих — прошу!

Безмятежность его была обманчива. Через прищуренные веки Андрей не всматривался — вгрызался глазами в собравшихся, пытаясь определить настроение. А настроение было не ахти. На начальника райотдела посматривали с сочувствием. Но это было опасливое сочувствие здоровых пока людей к человеку, пораженному смертельным и заразным вирусом. Кто-то, стараясь делать это незаметно, принялся потихоньку передвигаться к двери.

— Я полагаю, Андрей Иванович прав, — прошелестело сзади. И, к всеобщему изумлению, поднялся тихонький робкий Марешко. — Когда-то, да надо перестать бояться. Я подписываю.

— У меня это… соседка сегодня в Москву ездила за продуктами. Говорят, что Верховный Совет РСФСР и впрямь собрался и потребовал освободить Горбачева, — вроде в никуда поделились последней, обнадеживающей новостью из задних рядов.

— Точно! И мне сеструха звонила! — послышалось из угла. — Эх, была — не была!

К столу президиума потянулся ручеек. В комнате загалдели. Гомону добавляли подписавшие — теперь уже они подстрекали остальных.

— Ну, Андрей Иванович, подвели вы нас под монастырь, — над подписным листом склонился Муравьев. — Так всем отделом и загремим по этапу.

Не удержавшись, Андрей озорно подмигнул. Свершилось: следом за лидером выстроилось отделение госавтоинспекции.

23

Углубившись в себя, Виталий Мороз шел по длинному корпусному коридору. Тяжелые чувства не оставляли его. После стремительного отъезда Тальвинского утром сорвалась следом и обеспокоенная Альбина, прихватив по просьбе Мороза упиравшуюся Марюську.

Но — странное дело — оставшись владельцем огромадных площадей, Мороз резко поумерил свои сексуальные порывы. Душа саднила и кровоточила. Не то чтоб он был в полном восторге от того, что происходило вокруг последние годы. Особенностью Мороза было то, что он не принимал или не отвергал что-то вообще. Всякое явление связывалось для него с кем-то конкретным. События двухлетней давности, когда он, еще молокосос, узнал про разоренное братство котовцев, а потом у него на глазах погиб замечательный парень Колька Лисицкий, поселили в нем тлеющую, но неистребимую ненависть к Паниной и всем, кто в той истории был с ней связан.

«Твоя проблема, Виташа, — ты не умеешь абстрагироваться, — не раз в сердцах пенял ему Тальвинский. — Нельзя возненавидеть на всю жизнь. Вообще нельзя признавать или отвергать что-то раз и навсегда. Меняется вокруг мир, меняются люди. А ты в них, новых, продолжаешь видеть то, чего, может быть, давно нет».

Мороз выслушивал. Но — не верил. То есть то, что люди меняются, — что тут спорить. Но не верил, что может измениться сущность.

И потому, что бы ни случалось, Тальвинский оставался старшим его другом, на плечо и ум которого всегда охотно опирался. Панина же — врагом. Сейчас, правда, недоступным. Но рано или поздно она проявит себя. И тогда он, Мороз, будет готов довершить то, чего не успел подсеченный в прыжке Лисицкий.

Если другие, вокруг него, пребывали до сих пор в эйфории от происходящих в стране перемен, Мороз, равнодушный к пустым для него словам о демократии и перестройке, не жаловал свое продажное время, потому что оно оказалось временем Паниной.

Но было одно, что его устраивало, — возможность говорить, что думает, и делать, что хочется. Без этого своенравный Мороз попросту зачах бы.

«И зачахну », — вспоминал он о совершенном перевороте. В отличие от Тальвинского, он не видел разницы между теми, кого охраняют, и теми, кто охраняет.

Сейчас, впрочем, навязчивые эти мысли хоть и докучали Морозу, но несколько приглушенно. Как слякоть на улице — неприятно, но что тут изменишь? Полчаса назад к нему подошла сдобная «мамочка», отдыхавшая с ребенком, но без мужа, и шепотом передала, что, так и быть, заглянет к нему ненадолго в гости. Ухлестывать за ней Виталий принялся неделю назад («еще по ту сторону ГКЧП»). Но до сих пор она стойко отбивалась от его посягательств. И вот теперь, вероятно, истомленная солнцем, решилась.

Обрадованный Мороз спешил по корпусному коридору к себе в комнату прибраться к приходу гостьи. Напористые, смутно знакомые звуки стали просачиваться к нему через двери номеров. По радио выступал какой-то оратор. Может, оттого, что голос был странно, невозможно для этих дней бодр и энергичен, Мороз прислушался. И — застыл, боясь скрипом шагов спугнуть чудесное наваждение. Этого не могло быть. Просто, как говорит шеф, по определению. Но это был голос Ельцина. Напористо выступающего перед аудиторией Ельцина.

В несколько прыжков, вытягивая на ходу ключи, Виталий пролетел коридор. Торопясь, вскрыл дверь и припал к приглушенному радиоприемнику, боясь, чтобы услышанное не оказалось галлюцинацией. Голос продолжал звучать. Отчетливо! С яростными нотками.

Мороз опустился на стул и застыл в сладостном томлении.

Наверное, минут через десять он с некоторой досадой услышал стук. За дверью с мягкой улыбкой решившейся женщины стояла та, кого он домогался все это время. Под шелковым, облепившим ее сарафаном угадывались колыхания полных грудей с мягкими пуговками сосков.

— Прошу! — Мороз посторонился, продолжая тянуться ухом к заветной стене.

— О! — гостья с шутливым разочарованием провела пальчиком по пыльной, а главное, пустой поверхности стола. — И это теперь называется кавалер! … Где накрытый стол? Где обещанные цветы?… Послушай, куда ты все отвлекаешься?

— Понимаешь, тут такое, — своим щебетанием она заглушала голос Ельцина, а потому — раздражала. — Ты хоть слышала: собрался Верховный Совет РСФСР? Понимаешь?!

— Слышала, конечно. И очень хорошо. Давай я похозяйничаю. Где у тебя скатерть? Закуска?

— Там… Ты, знаешь, давай присядем, а? Дослушаем только, и я… Ну, минутка.

— Вот еще. Меня что, пригласили на радиопередачу? — прижавшись к нему бедром, женщина слегка поворошила волосы. Откликаясь на этот призыв, Мороз провел рукой по внутренней, прохладной поверхности бедра. Отчего тело ее, давно не знавшее мужской ласки, задвигалось. Провел еще раз. Еще, мгновенно наполнившись желанием.

Но в этот момент какой-то другой оратор в приемнике стал призывать москвичей выходить на улицы и собираться у здания Верховного Совета РСФСР, чтобы встать на защиту демократии.

— Я понял! Теперь я знаю! — вскричал, вскидывая вверх глаза, Виталий.

— Надеюсь, — женщина ошарашенно смотрела вниз, на свою ногу, по которой пальцы Мороза, оказывается, сами собой принялись нетерпеливо выстукивать «Красного барабанщика».

Виталий вскочил, отбросив табурет; обхватил испуганную гостью за талию:

— Ты должна понять! Это очень важно. Ты дай мне адрес. Я после… Ну, прости!

Не в силах более терять времени, отстранив ее, метнулся к сумке.

От неслыханного оскорбления губы женщины задрожали. Она тяжело задышала:

— Всяких видела. Даже на «голубого» как-то попала. Но чтоб мне с мужиком по радио изменили!.. Дебил!

Грохот двери возвестил окончание неслучившегося пляжного романчика.

Такого прокола в богатой биографии Виталия Мороза прежде не случалось.

— Боюсь, и впрямь теряю ориентацию, — сокрушенно согласился он. Но — не слишком расстроился. Теперь он точно знал, что надо делать.

24

Андрей, откинувшись, покачивался все на том же стуле в ленкомнате и, прикрыв глаза, слушал всполошные выкрики из коридора: вот уж четыре часа в отделе бушевала инспекция по личному составу УВД. Час назад к ней присоединился поднятый среди ночи Муслин.

Проинформированные Чесноковым, сотрудники инспекции опоздали на какие-то полчаса. Но — все-таки опоздали — заветная телеграмма уже была отправлена с центрального телеграфа. Ход — сильный, рисковый — был сделан. И оставалось ждать ответного хода судьбы.

Поэтому с некоторой отстраненностью и даже благодушием Тальвинский выслушал грубую брань, что обрушили на него не привыкшие выбирать выражения «гестаповцы» (примеч.: сленговое название сотрудников инспекции по личному составу) . И даже на угрозу сорвать погоны отреагировал разве что мягкой, устремленной внутрь себя улыбкой.

Пожалуй, улыбка и подействовала. Растерянно переглянувшись, «особисты» оставили на время Тальвинского и отправились терзать по кабинетам других подписантов.

Тальвинский остался вдвоем с Муслиным.

— О случившемся доложено в обком, — голос заместителя начальника УВД звучал будто затерто. — Знаете, какая команда дана генералу, а от него мне?.. Арестовать вас. Прокуратура хоть сейчас готова возбудить уголовное дело.

— Что ж теперь? Арестовывай, раз приказали, — безмятежно разрешил Андрей.

— Вот даже как? В самом деле — не боитесь? — в отличие от заполошных «особистов» Муслин в разговоре продвигался вкрадчиво — сапером по минному полю.

— Отбоялся, Валера. Когда-то, а надо мужиком становиться. Чтоб не было после, знаешь, мучительно больно.

— Так то после. И тоже не факт. А это-то здесь и сейчас. Хотя, конечно, позиция, — Муслин скосился на дверь, подсел вплотную, интимно. — Что-то знаешь?

— То же, что и все.

— Не темни, не чужие, — как-то ненароком Муслин развернулся на прежнее «ты». — Все знают только, что Ельцин пока на свободе, и что Верховный Совет РСФСР призвал к неповиновению ГКЧП.

— В самом деле? — Андрей нешуточно оживился. — Выходит, все знают больше меня.

— Рискованную игру затеяли, Андрей Иванович, — не до конца все-таки поверил Муслин. Заслышав быстрые шаги, живо отодвинулся, — в Ленкомнату зашел один из инспекторов с пачкой исписанных листов..

— Вот, — торжествующе выложил он перед Муслиным. — Пятнадцать подписантов.

— И что?

— Обижаете, товарищ полковник. В отказ пошли, конечно. На попятный. Говорят, — он склонился к Тальвинскому, — подписали под нажимом начальства. Так-то, Тальвинский! Полностью ты обложался. Моя б воля — прямо здесь погоны сорвал и — в кутузку!

Андрей нахмурился. — Что остальные? — оборвал ретивого подчиненного Муслин.

— Разбежались по норам. Вроде как и не было. Ничего — каждого персонально доставим и — спросим!

— Есть кто не покаялся?

— Марешко, — в голосе инспектора проступило досадливое удивление.

— Кто?! — не поверил Муслин. Поразился и Андрей.

— Уперся вдруг, старый хрен, — подосадовал инспектор: хоть и один, а брачок. — Видать, из ума перед пенсией выжил. Ну, так пусть без нее и доживает. Это еще если повезет на свободе остаться.

Последнее явно предназначалось для ушей Тальвинского.

— Так что, Тальвинский, будем перед товарищами разоружаться или — так непокаявшимся и загнать в ИВС, а? Эх, врезать бы тебе!

Тальвинский опасно потемнел лицом, и инспектор инстинктивно отскочил назад.

— Вы свободны, — кивком Муслин отпустил рьяного службиста, одернул изящнейший мундир. Тот самый, в котором начинал службу. Муслин был аккуратен: вместе с ладным хозяином мундир ухитрился дослужиться от капитанских до полковничьих погон.

— Ну что ж, Андрей Иванович, — констатировал он. — От руководства районом вы, само собой, отстраняетесь. Езжайте домой. Впредь до принятия окончательного решения прошу вас из города не уезжать. Находиться на связи и ждать команды. В отделе не появляться. Вот так!

Он придержал Андрея за локоток. Тальвинский почувствовал резкий запах дорогого одеколона и — скознячок шепота:

— Это максимум, что сегодня для тебя могу.

Андрей даже не успел отреагировать, а Муслин скользящей своей походкой уже устремился к выходу.

25

Домашний арест Тальвинский отбывал в квартире Мороза, запасные ключи от которой всегда таскал в кармане. Сам хозяин, похоже, безнадежно загулял на турбазе.

Баррикады у Белого дома, останавливающие армию люди, Ельцин на танке, арест членов ГКЧП, прилет из Фороса сдавшего разом Горбачева, манифестация похорон, — бурлящая ликующая Москва промелькнули на экранах сонной провинции.

Жизнь во властных структурах едва теплилась. Все замерло в ожидании. Растерянно затихли опрометчиво «засветившиеся».

В первый же день домашнего заключения к Андрею нагрянула взбешенная Альбина. Бурлящее, путаное объяснение окончилось тем, что находящийся на грани срыва Андрей попросту выставил рыдающую, выкрикивающую матерные угрозы девушку за дверь.

Одним счастливым семьянином меньше!

Только двадцать первого августа в квартире объявился заотдыхавшийся Мороз.

Надо сказать, что с вокзала Виталий заскочил в отдел, где и узнал об истории героического выступления крохотного Красногвардейского гарнизона, — так это теперь формулировалось гордыми подписантами. Об отказных письмах никто и не вспоминал.

Сказать, что Виталий был потрясен, — значит, сказать ничтожно мало. Он возвращался в родной город, переполненный впечатлениями и гордый собой, — оказался в нужном месте в нужное время. И, будем скромны, оказался небесполезен. Сколотив один из отрядов самообороны, он сутки провел на баррикадах, откуда сбежал, не назвавшись, после того как победа над ГКЧП стала свершившимся фактом. Его так и распирало поведать Тальвинскому о пережитом и услышать снисходительное одобрение, за которым, несомненно, тот попытается скрыть хорошую зависть. Но то, что Виталий узнал по приезде, переменило всю систему координат. Оказывается, в те самые минуты, когда Андрей, боясь за своего друга, призывал Мороза смириться с неизбежностью, сам он решился на поступок чрезвычайный. Поднять свой голос, одному против всех, когда реставрация не вызывала сомнений! — Мороз гордился другом и стыдился собственного самодовольства. Что бы он там о себе ни воображал, но в эти дни в Москве он был всего лишь один из многих. Тальвинский же оказался единственным! Было, конечно, досадно, что Андрей не решился довериться ему. Но, с другой стороны, и сам Мороз на его месте попытался бы оградить от последствий товарища.

Потому, когда Тальвинский открыл дверь, Виталий всмотрелся в его осунувшееся лицо с набрякшими мешочками под глазами, еще раз представил, что пережил его друг, в одиночку бросивший вызов махине, которую сам же считал непобедимой, и, не в силах сдержаться, обхватил за плечи.

Тальвинский снисходительно хмыкнул:

— Ну что, всех баб на турбазе оттоптал?

И Мороз, собиравшийся огорошить друга своей московской Одиссеей, вместо этого закатил глаза, пошевелил губами, что-то подсчитывая, и даже начал загибать пальцы. Но, будто бы сбившись, ответил с кокетливой неопределенностью:

— Многих!

26

К концу августа на квартиру Мороза заявился дежурный по городу, сообщивший, что подполковник Тальвинский приглашается в горисполком и машина ждет его у подъезда. Должно быть, «проколовшаяся» вместе с Кравцом Панина опамятовала и решилась срочно провести рокировку в своей команде, — о громком демарше Тальвинского ей без сомнения донесли.

Андрей неспешно побрился, принял душ, сварил и выпил чашечку кофе, надел наспех отутюженный костюм. Спустился, определив по часам, что прошло сорок минут, — порученец, поджидая его, безропотно стоял возле дверцы.

В кабинет председателя горисполкома Тальвинский вошел с приготовленной легкой насмешливостью на лице.

Панина в самом деле была в кабинете, но сидела не на своем месте, а за столом для совещаний, почему-то рядом с Муслиным. Напротив них, спиной к двери, сидел еще кто-то, смутно Андрею знакомый.

Прервав оживленный разговор, Панина и Муслин при виде Андрея радушно закивали.

— А вот и наш герой! — объявила Маргарита Ильинична.

Человек напротив крутнулся, поднимаясь, и — Тальвинский остолбенел: это был Воронков.

Растекшись от радости, Воронков подбежал к нему и, как при последней встрече, дотянувшись, водрузил ладошку на плечо, с выражением одновременно восхищенным и покровительственным.

— Ну, проходи, проходи, Андрей Иванович. Милости, так сказать, прошу к нашему, будем говорить, шалашу. Повлек слегка упирающегося Тальвинского к Паниной и Муслину.

— Так у вас теперь общий шалаш? — Андрей здоровался, пытаясь сообразить, что же могло свести трех этих людей в одном месте.

— Чужих здесь нет, — Воронков опустился в кресло, усадив Тальвинского рядом с собой, и сделал разрешающий жест в сторону остальных.

— Все знаю, — веско произнес он. Удивительно все-таки получалось у этого мальчишки быть отечески снисходительным к людям, много его старше. — Телеграмму твою получили своевременно и — довели до Бориса Николаевича, — он выдержал намекающую паузу. — Так вот уполномочен передать, будем говорить, слова, ну и прочее, — надежные люди теперь в особой цене. Валерий Никанорович мне, к слову, в общих чертах обрисовал, какому риску ты подвергался. Это еще счастье твое, что оказались у тебя сочувствующие нашему делу друзья, — он похлопал по руке зарумянившегося Муслина. — А то пришлось бы вслед за мной камеру осваивать! То-то было бы коловращение! Да! Важно, очень важно вовремя решиться на серьезный, судьбоносный поступок! Ведь мало кто знает, а каких-то десять дней назад демократия висела на ниточке: десантная группа ГКЧП всерьез на штурм нацелилась.

— Неужто не отбились бы? — не поверил Муслин.

— Кто?! Какими силами?.. Не смешите меня. Паренек какой-то спас. Примкнул, организовал отрядец самообороны. Очень, говорят, резкий парнишка. А когда насчет предстоящего штурма сведения подтвердились, прямо в логово врага и припустил. Как уж он их там разагитировал, врать не буду, — никто с ним не пошел, побоялись. Но — не случилось штурма. А дальше удача уж лавиной посыпалась. Так-то бывает! А ведь на рожон лез.

— Не слышал, — Муслин восхитился. — Вот кого к Герою бы представить! Рисковал-то всерьез.

— Представили бы. Если б нашли. Да только смылся через день. А в суматохе никто его толком не зафиксировал. Ну, сам виноват: проклюкал удачу!

Воронков засмеялся. Заметил, что шутка не показалась, посерьезнел:

— Но к делу! Здесь я по поручению Президента России. Пришло время ставить команды на местах, работать над властной вертикалью. Тем более что многие не выдержали, будем прямо говорить, проверки на приверженность демократическим ценностям.

Андрей пытался понять, почему ему кажется, что все это он уже слышал. И — догадался — Воронков старательно воспроизводил интонации Ельцина — пусть и в другой тональности. Мальчишка и впрямь чрезвычайно переимчив, — далеко пойдет.

С лица Тальвинского не сходила мука непонимания.

— Что ты все зыркаешь? — приметила наблюдательная Панина. — Небось, ожидал меня в другом месте увидеть?

— Да, да, в самом деле, ты ж не в курсе, — спохватился Воронков. — Госпожа Панина — один из первых руководителей регионов, решившихся на открытую поддержку российских властей. Между прочим, менее чем через сутки после тебя. Ну, и по всем основным позициям договорились: Маргарита Ильинична добровольно отказывается от претензий от кресла, будем говорить, мэра…

— Так ты. вы все-таки решился баллотироваться? — запутался в местоимениях Тальвинский.

— Дружок! Да если б это теперь от меня зависело, — печально вздохнул Воронков, и печаль эта, умноженная, отразилась на подвижном лице Муслина. — Заикнулся было. Но, увы, теперь нахлынули дела иного масштаба. Борису Николаевичу надежная команда ТАМ нужна. А сюда человечка приставим. Из проверенных. Вот и Маргарита Ильинична поддержит, да и поможет первое время. Тем паче работать нам предстоит в тесном контакте. Нужное дело затевает Маргарита Ильинична — решила банк создать. И в этом, безусловно, поможем, — новые, демократической ориентации банки, особенно в провинции, — это сейчас архиважно. Так что, надо будет — бюджетными средствами поддержим. Это ж кровеносная система, по которой деньги польются в промышленность. Пришло, пришло время встряхнуть российскую промышленность. Освободить ее от красных директоров и передать коллективам!

Усмешка коснулась губ Паниной. Но Воронков, увлеченный собой, по счастью, ее не заметил. Он даже вскочил не в силах усидеть на месте.

— Согласны, Маргарита Ильинична?

— Безусловно, — отчеканила Панина. Кто ж не согласится получить в свое распоряжение дешевые бюджетные средства?

— Тогда вашу руку! И не время сейчас поминать прошлое. История не дает нам права на междоусобицы. Вот так-то. Сегодня общее должно подняться над личными обидами. И от тебя, Андрей Иванович, тоже ждем поддержки и мэрии, и Маргарите Ильиничне в ее начинании.

— Я-то, собственно, чем могу быть полезен главе города? — удивился Тальвинский.

— Вот тебе на! Говорили — говорили о новых кадрах. А выходит — впустую! — Воронков в притворной досаде всплеснул ладошками. — Тебе предстоит принимать местное управление внутренних дел.

Андрей, давно понявший, что сюда его пригласили, чтоб сделать какое-то предложение, все-таки оказался обескуражен. И не только он, — стремительно побледнел Муслин.

— Я, между прочим, всего-навсего начальник милиции одного из семи городских районов. Да и по званию…

— Звания имеют свойства расти, если человек того заслуживает, — нетерпеливо осадил Воронков. За внешним неудовольствием выплеснулся все тот же азарт судьбоносца. — На то и революции, чтоб поручики в генералы выходили. Я-то помоложе вас буду. И пост предложен — не чета. Но — надо, и не отказываюсь. К тому же все согласовано. Так что не разочаровывай, дорогой, и — собирайся. Едешь сейчас же со мной в Москву за назначением… Что там у вас?

Он приметил, что Муслин, долгое время державший под рукой тоненькую папочку, потянул ее в карман пиджака.

— Да так. Пустое, — Муслин поколебался. Но Воронков ждал. — Здесь собственно… Мною были проработаны предложения по кадровой реорганизации УВД. — Это не ко мне. Все назначения отныне будет определять новый начальник УВД. ВСЕ, — подчеркнул он, отдавая смешавшегося Муслина в полную власть Тальвинского.

— Ну, что, господа-товарищи? Остальные вопросы вроде порешали, — он поднялся. — Так что по рукам и — побежали в новую жизнь! Андрей Иванович, догоняй, жду в машине!

Изобразив общее энергичное приветствие, вышел.

Тальвинский подошел к окну, возле которого с подрагиваюшими губами стоял Муслин, успокаивающе похлопал по предплечью:

— Предложения сохрани. Вернусь, рассмотрим.

Повернулся к Паниной, ища, что бы сказать. Но та сама подхватила его под локоть, увлекая из кабинета:

— Пойдем провожу.

— Как себя чувствует начинающий генерал? — сладко шепнула она. — На свадьбу-то пригласишь?

— Какая там свадьба! Разбросало по разным баррикадам, — Андрею припомнилось последнее объяснение с Альбиной. Теперь, должно быть, локти кусает.

— Что? Отречемся от старого мира? — хмыкнула Панина.

Намек был неприятен.

— Да ты и сама, как вижу, не потеряла реакции. Быстро Кравца «слила», — уколол Тальвинский.

Панина остановилась, с внезапной силой повернула Тальвинского лицом к себе:

— Вот что, ты! Я тебе когда-то говорила: «Своих не сдаю!». Кравец, конечно, сильно подставился. В кои веки чутье изменило. Но мужик он, имей в виду, крепкий. Мальчики эти шустрые помельтешат, наскирдуют «бабок», да и исчезнут. А кому-то дело делать придется. Так что, глядишь, и подымется. А тебе, Андрюшенька, мой первый подарок к новой должности — бесплатный совет: «Хочешь удержаться на поверхности, не спеши, обрастая новой командой, топтать старых. Земля-то круглая»! Да и насчет свадьбы подумал бы: связи Кравцовские никуда разом не исчезнут. А жениться в такое время на дочке опального. Это — оценят!

Бросив последнее семя, она вывела недавнего изгоя на высокое исполкомовское крыльцо, под которым подрагивала сияющая никелем иномарка с призывно распахнутой дверцей.

(Конец второй части).

Год 2001, февраль (продолжение). Незапланированная встреча

Да, как свежо все в памяти. А ведь прошло почти десять лет!

Кто тогда мог подумать, что ошеломляющие эти, калейдоскопические события августа девяносто первого причудливым образом увяжутся с историей разгрома котовцев и через несколько лет приведут к трагической развязке, разбросавшей их с Виталием Морозом по разные стороны жизни.

Некстати набросившиеся воспоминания так глубоко завладели генералом, что он не сразу расслышал легкий стук в дверь купе. А расслышав, не двинулся с места — наверняка недотепа-проводник припомнил, что забыл забрать билет.

В дверь опять постучали, более настойчиво.

Генерал нехотя поднялся. «Какое-то совершенно разобранное состояние. Надо бы взять себя в руки. Сосредоточиться. Заняться делом. Встреч, подобных сегодняшней, часто не бывает. Похоже, передо мной последний крутой поворот. И в очередной раз проскочить его — этого просто нельзя допустить. А потому — за работу!». Поняв, что мысленно почти дословно воспроизвел одну из любимых чекинских фраз, генерал помотал седеющей головой, отгоняя наваждение.

С показным неудовольствием открыл дверь и … отступил назад.

Чуть прищурившись, глаза в глаза, на него смотрел Виталий Мороз. На лице его, изуродованном кривым шрамом, установилось выжидающее выражение, которое, в зависимости от реакции собеседника, одинаково легко может перейти как в приветливость, так и в угрожающую усмешку.

— Здравствуй, генерал. Не приглашаешь?

— Ты и без приглашения горазд. Здорово, Виташа, — генерал посторонился, пропуская нежданного гостя. С некоторой натянутостью, объяснимой, впрочем, внезапностью встречи, протянул для рукопожатия руку, поколебался и, решившись, обхватил вошедшего за плечи. — Выследил-таки, зараза! Вижу, не утратил прежних навыков. И все тот же. Чего просто не позвонил? По моим сведениям, вернулся ты еще позавчера.

— Тебе, пожалуй, дозвонишься, — Виталий Мороз беспечно уселся на диванчик, бесцеремонно заграбастал початый коньяк, оценил марку. — Не слабо. Никак в одиночку баловаться приспособились?

— Разминался перед твоим приходом, — генерал перехватил бутылку, достал из кейса два дорожных стаканчика. — Так что, за встречу?

— Правильней бы, для начала — за долгую разлуку. Но — не пью, — Мороз аккуратно перевернул один из стаканчиков, прихлопнув сверху.

— Что болит? — генерал нахмурился. — Печень? Желудок?

— Душа. Помнишь еще такое слово? — с раздражающим упорством Виталий разглядывал хозяина купе.

— Что ж, была бы честь предложена. И все-таки — за твое возвращение, — генерал демонстративно наполнил до краев свой стаканчик и, слегка приподняв, лихо влил содержимое в себя.

Зажмурившись, облизнулся.

— Что присматриваешься? Раздался?

— Не слишком. Форму как раз, вижу, держишь. Разве что — закормился.

В висящем пиджаке затрезвонил мобильный телефон.

— Должно быть, наружка звонит доложиться, что потеряли меня, — безмятежно предположил Мороз.

— А вот сейчас и узнаем. Да, — отрывисто бросил в трубку генерал, глазами извинившись перед собеседником. — Понятно. Уже в курсе… От верблюда! Бестолочи! Он сделал паузу, но понял, что, несмотря на обманчиво вальяжную позу нежданного гостя, договорить длиннющую фразу: «Мороз у меня в купэ», — он, пожалуй, не успеет. — Всем отбой!

Зло отключил телефон, метнул в открытый кейс.

Мороз иронически поклонился. Поклонился, впрочем, не отводя глаз. Готовый к внезапной агрессии.

— М-да, далеко же мы ушли друг от друга, — генерал закурил, откинулся.

— Как говорится, извините за хлопоты. Совсем, гляжу, кадры паскудные стали. Даже «вести» толком не умеют. Если и в угрозыске такие же лохи, как эти топтуны, хило вам, герр генерал.

— Еще хуже. Сыскарей твоего уровня и раньше негусто было. А теперь…Пацаны с двухлетним стажем чуть ли не в экспертах числятся. Текучесть бешеная. Да и работают — от сих до сих. Таких энтузиастов, как…, — он чуть не оговорился — «Чекин», — прежде, уже нет.

— Не свезло, стало быть, с подчиненными. А я вот когда-то от одного оченно толкового человечка, ныне покойника, небезызвестного тебе Николая Петровича Лисицкого, слышал, что рыба гниет с головы.

— Брось ерничать! И вообще, Виталий, что это мы с тобой за тон выбрали! Да! Ты был на зоне. Да, я не выручил. Мог — не мог, другой вопрос. Но — не выручил. То правда. И то моя боль. Но правда и в том, что я тебя не сажал. В этом я перед тобой чист.

— Просто-таки в хрустальной чистоте.

— Хотя до зоны твоей, когда обо всем узнал, достучался.

— Главное было до зоны этой живым добраться. Но все равно — за хлопоты спасибо.

— Мало чего я мог тогда, Виталий. Сам был в опале. — Я в этом месте, видно, посочувствовать должен? Или — ножкой подшаркнуть? Ты подсказывай. Веди, так сказать, нить, чтоб не сбился, не брякнул, чего генералу слышать не положено. А исключительно умасливал. И елеем эдак покрапывал.

— Да пошел ты!.. Я ведь ждал тебя.

— Как не заметить! — подмигнул в сторону мобильника Мороз. — Орлы твои меня чуть ли не от зоны «повели». Так два дня и пропасли. Только что такси не подавали. С чего бы такое внимание?

— А вот к встрече нашей и готовился. Интересно было узнать, с чем вернулся.

— И много узнал? — Достаточно, чтоб понять главное: прежняя нежность меж нами, похоже, больше не приключится, — он обратил внимание, что с появлением Виталия вслед за ним заговорил выспренным слогом — как когда-то.

— Смешно бы было. — М-да. Как говорится, характер — судьба, — генерал припомнил одну из последних фраз, что бросил в сердцах шелапутному своему подчиненному перед самым отъездом: «Запомни, Мороз! Или научишься прогибаться, или хреново кончишь. Хотелось бы, конечно, ошибиться!»

Увы, он не ошибся.

Год 1996. Стремные люди

1

Начальник УВД генерал-майор Тальвинский проводил глазами участников вечернего совещания — руководителей структурных подразделений, отодвинул от себя последнюю сводку происшествий и, обессиленный, откинулся в кресле, безнадежно молясь о десяти минутах передышки. Накануне обнаружили убитыми двух девятнадцатилетних парней — боевиков из группировки Будяка. Надо было докладывать в Москву. А пока, как это часто бывало при криминальных разборках, громкое убийство безнадежно зависало.

— Товарищ генерал! — в дверях возникла секретарша — Ангелина Степановна, пожилая, степенная дама, пережившая на своем месте двух предыдущих начальников УВД. — К вам председатель правления губернского банка Панина Маргарита Ильинична.

И, только произнеся эту длинную тираду, посторонилась, пропуская частую гостью этого кабинета.

— Тебе еще лакея в ливрее не хватает, — произнесла, входя, раздраженная задержкой Панина. Громко произнесла, с расчетом на хороший слух секретарши.

— Лакеи — это скорей для тебя. На запятки шестисотого твоего «мерса».

— А у меня и так на запятках — твои гаишники с мигалкой. Ты вообще, назначая мне у себя встречу, не боишься, что слухи пойдут?

— Кто меня знает, тот не поверит. А другие — так они на то и существуют, чтоб сплетни разносить. Тут главное, чтоб это дело дозировать. Ты, кстати, у меня сегодня не первая. В шестнадцать часов Бигбанк был, — он с удовольствием отметил, как встрепенулась Панина, полистал календарь. — В четверг и… да, во вторник вот управляющий филиалом «Менатепа». Неделя встречи с руководителями областных банков. И каждый может выбирать себе сплетню по вкусу. Так что, считай, Маргарита Ильинична, что твое желание совпало с моими возможностями.

Он усадил гостью, лишний раз не без самодовольства отметив, что, в отличие от него самого, прежняя привлекательность Паниной изрядно потускнела. Придававшие ей шарм легкие морщинки на золотистом от солярия лице резко углубились и трещинами принялись разрывать вялую кожу на отдельные неровные пласты.

— Вижу, ты не в духе сегодня, — усевшийся напротив Тальвинский просиял прежней белозубой улыбкой. — А я-то поздравить собирался. Мне тут мои аналитики доложили, что ты аж в двадцатку крупнейших банков вошла. Такими шагами — через пару лет Москву обскачешь.

— Чересчур быстро скачем. Обозы отстали.

— То есть?

— То-то что то есть. С тем и приехала. Кофе предложишь или ждал, когда сама напрошусь?

Подождала, пока он даст указание.

— Не тебе говорить. Но ни один крупный банк не может развиваться без политической составляющей.

В знак согласия Тальвинский склонил голову.

— А моя иссякает. С нынешним губернатором отношения не складываются. Его Бингбанк ангажировал! Начал уже потихоньку областные бюджетные потоки на них переводить. Вчера счета Земельного комитета обнулили. А в Москве теперь и вовсе такое — не подступись! Наши, как с цепи сорвались. Под нашими Панина традиционно понимала узкий круг московских финансистов, в который была вхожа. — Не поверишь, но решили на президентских выборах опять на старого… — пошептала губами, — ставить. Как глаза людям застило!

Она испытующе всмотрелась в безучастного Тальвинского.

— Роковая ошибка! Во-первых, Ельцин всех так достал, что даже не представляю расклад, при котором он может пройти. А рядом никого, само собой, нет. И, стало быть…

Она прервалась, заметив легонько открывающуюся дверь, — Ангелина Степановна ввозила накрытый сервировочный столик.

— Лимон хорошо бы свежий, — вскользь бросила Панина, брезгливо колупнув холеным ногтем заветренный кусочек.

Слегка покраснев, Ангелина Степановна коротко кивнула, вышла и быстро вернулась, неся на блюдечке свежеискромсанные ломтики.

— Теперь достаточно? — с преувеличенной вежливостью поинтересовалась она.

Панина не сочла нужным ответить — отношения между заносчивыми женщинами как-то не сложились. Дождалась, когда кабинет вновь очистится. Придвинулась поближе:

— Победа коммунистов на президентских выборах сомнения не вызывает.

— Чур тебя!

— А нечего чураться. Хуже, чем есть, не будет. Коммунисты, они ведь тоже давно не те. Есть, конечно, и ошпаренные. Так таких всюду хватает. Но в основном люди, как ты говоришь, вменяемые. Вросли, что называется, в новую экономику. Возьми хоть своего тестя. Пять лет прошло как отодвинули. Ну, и чего за это время насоздавали? Развалили, что успели. Лучше его хозяйственника в области как не было, так и нет. С этим хоть согласен?.. Так вот, принято решение — через месяц Кравец заявляется на губернаторские выборы.

Сказав главное, она взялась за чашку, даже не вспомнив о лимонах, которые, по правде, не переносила.

— Так ты что, не знал? — вроде бы удивилась она.

— Мы с тестем о политике не разговариваем. Сохраняем нейтралитет. И без того поводов сцепиться хватает, — скандалы между самолюбивой Альбиной и ее властным отцом в последние годы вспыхнули заново, так что даже забирать в гости внучку дед присылал личного шофера.

— Это печально. Но — есть малые семейные ссоры, а есть большой клановый интерес.

— Мой интерес в этом деле один — обеспечить порядок на выборах.

От такого перла Панина аж поперхнулась.

— Вот что меня в тебе не устает поражать, Андрей, — это как ты, такой видный здоровый мужик, и всякий раз норовишь заново целочкой прикинуться.

Тальвинский нахмурился: пошлость он не терпел во всех ее проявлениях. Но особенно — в женщинах.

— Чтоб обеспечивать порядок — достаточно постовых, — нимало не смутилась его неудовольствием Панина. — А начальник УВД — это не сумма постовых. Это — хочешь, не хочешь — политик. И твоя задача — не порядок на выборах обеспечить. А РЕЗУЛЬТАТ! Или — опять не понимаешь?

Поджав губы, Тальвинский смолчал. Не любил он, когда его вот так принимались загонять в угол, как нашкодившего кота — шваброй.

Панина вскочила, потянулась полнеющим телом, прежним крупным хозяйским шагом прошлась по кабинету:

— Честное слово, Андрей Иванович, мне даже странны эти предисловия. Ведь все прекрасно понимаешь. В Москве твои позиции потеряны. Дай Бог до выборов досидеть. А уж то, что сразу после выборов уберут, так это к бабке не ходи! В любом случае. Кроме одного. Если губернатором станет твой тесть! И это всем надо. А раз надо, будем делать. Мое — финансы. Твое — силовое сопровождение.

— В силовом ты сама поднаторела. Знаю, при банке твоем бандюки Будяковские пригрелись.

— Кто их, сирот, кроме меня, пожалеет. Да и лучше, чтоб под присмотром. — Смотри, Маргарита, с огнем играешь!

— А я не из пугливых. Да и Будяк у меня как раз управляемый. Он четыре завода в моем холдинге под контролем держит.

— Заводы! Да он трижды три умножить не сможет.

— За таблицу умножения не поручусь. Но миллион к миллиону прибавить, — это он справляется. Давно Будяк не тот, кем ты его по привычке держишь. С тобой-то вот потрудней сговориться. Нет, ты подумай! — она всплеснула руками. — Я его еще и уговаривать должна! Так что, господин генерал? Или — все-таки пока товарищ?

— Тебе, конечно, товарищ. Только вряд ли смогу быть сильно полезен. С февраля отбываю на три-четыре месяца в Венгрию, на стажировку. В порядке обмена опытом. Пытался кого-нибудь из замов вместо себя выставить, но… Видно, в министерстве полно лишних денег. А скорее — придумали такой буферный вариант отставки. Напрямую-то шуму много. Как Воронкова из Администрации убрали, так и осмелели. Решили, если он у президента из фавора вышел, так и влияние кончилось. Ан нет! Людей-то он расставлял. Так что связи сохранил.

— Он, может, и да, — Панина скептически поморщилась. — Только тебе-то он сейчас не помощник. Серьезную подпорку из-под тебя выбили. И тем более тебе позарез важно, чтоб Кравец в губернаторы прошел. Оставь вместо себя самого надежного.

— Муслина, конечно?

— В идеале. Твой зам Муслин.

— Скорее — твой.

— Тогда наш. Не будем препираться. Дело-то общее. Тем более в технологиях предвыборных он немножко натаскался. А ты — опять останешься чистеньким и не при делах. Ну, так что, моя милиция меня бережет? Как там любит говорить твой Воронков? По рукам и — побежали?

— Я дам Муслину соответствующие инструкции.

— Вот и славно, — Панина потянулась за сумочкой. — Значит, договорились.

— Кстати, — Андрей поколебался, — мне недавно докладывали о ситуации в связи с предстоящей приватизацией химкомбината. То, что ты там активно играешь, знаю. Но — твое имя всуе поминается. Что за конфликт у тебя с Добряковым? Никак не поделите? Помнится, еще недавно вы с ним не разлей вода были. — Были, да сплыли. Оборзел он. Больно много хочет. — Мне, имей в виду, шум не нужен.

— Так мне тем более. Но и комбинат никому не отдам. Не может крупный банк без серьезного холдинга. Пожалуй, и с Добрыней поделилась бы. Только вот, — она выдержала значительную паузу, — не хочется оказаться причастной к криминалу.

— О чем ты?

— Я по поводу вчерашнего убийства двух мальчиков.

— Это Будяковских «быков»?

— Можно и так сказать, — не смутилась Панина. — Так вот, оказывается, их Добрыня «заказал».

— Ой ли?!

— Есть люди, готовые дать свидетельские показания.

— Даже так? — Тальвинский пытливо всмотрелся в собеседницу. — М-да. Далеко же у вас зашло.

— Могу сегодня же представить свидетелей, — жестко объявила Панина.

— Да это я как раз верю, — он помолчал, гоняя по привычке по столу коробок. — Хочешь, чтоб его арестовали?

Дождался подтверждающего кивка.

— А не боишься? Он вроде на вас с Кравцом тоже компромат имеет?

— На Кравца. Прошу не путать. Потому, кстати, и наглеет. Нельзя нам идти на выборы, имея за спиной такую «бомбу». Заодно и банду его разгромите. В бумагах этих, что мне передали, про многих из них есть. Так что, показать заявления?

Она потянулась к сумочке.

— Уволь. Встретишься с начальником РУБОПа. Организованная преступность — по его части. Я позвоню, чтоб принял.

— Это лишнее. С ним-то мы распрекрасно знакомы. Мне твое согласие нужно было.

— Почему же нет? Бандиты всему обществу поперек горла. Но детали — это с РУБОПом. А они уж потом мне доложат. Рисковая ты все-таки дама, Маргарита Ильинична.

— Большой бизнес без риска не бывает, — Панина попыталась скрыть тревогу. Но оттого Андрей почувствовал ее явственно.

— Маргарита Ильинична, хочу, чтоб ты поняла: я твой союзник. Но — до тех пор, пока мы с тобой по одну сторону закона. А вот если…

— Не брызгай слюной, — все поняла, — нетерпеливо перебила она. — Ну, давай лапу, генерал, пора мне ехать. На девять вечера правление назначила. Да, и еще…Насчет Кости, твоего сына.

— Котьки?! Причем тут?..

— Вчера у меня твоя бывшая была. В соплях. На тебя — ушат вылила.

— Это уж само собой.

— Совсем парень от рук отбился. Оказывается, не в первый раз на наркотиках попадается. Плохо это.

— Куда хуже.

— Плохо прежде всего потому, что он генеральский сынок и кружит над ним всякая приблуда, как мухи над пометом. Твой, между прочим, помет. Изолировать его надо и — срочно. Пока через него на тебя компру не набрали.

— Надо. А куда? Не брюква — не пересадишь. Если только на необитаемый остров?

— На остров, точно. Только на очень даже обитаемый — Великобритания. Там как раз для великосветских охломонов исправдома организованы — колледжи называются. Слышал, нет?

— На генеральскую-то зарплату?.. Только не предлагай взаймы.

— Тебе, пожалуй, предложишь, — под конвоем выйдешь. У меня при банке благотворительный фонд создан — содействия талантливым детям. У тебя Костя талантлив?

— Еще как. Где чего напакостить.

— Вот видишь, стало быть, подходит. На том и порешили. Техническую сторону я с твоей бывшей обсужу. А ты, как всегда, в стороне. Что и требовалось доказать. Можешь не благодарить, — она положила руку на плечо замешкавшегося с изъявлением благодарности генерала. — Какие меж нами счеты? Мы ведь, если еще помнишь, команда. В отличие от тебя, чистоплюй, для меня друзья и по ту сторону закона — друзья.

2

Начальник «убойного» отдела Управления уголовного розыска УВД Виталий Николаевич Мороз вышагивал по коридору «генеральского» этажа. Навстречу ему то и дело попадались торопившиеся сотрудники. Проскальзывая мимо Мороза, они радушно кивали, не задерживаясь и не забывая сохранять выражение деловитой озабоченности. Рабочий день был в разгаре.

В обитой дубом приемной, занимаемой начальником УВД и его первым заместителем, начальником криминальной милиции области Муслиным, на креслах в ожидании вызова тосковали, то и дело украдкой посматривая на настенные часы, два начальника управлений. При виде Мороза оба заметно встревожились. И опасения их оказались не напрасны.

— Проходите, товарищ капитан. Вас ждут, — неулыбчивая секретарша Ангелина Степановна указала на дверь генеральского кабинета, что с ее стороны было и приветствием, и знаком высшего отличия.

Мороз неловко кивнул недоброжелательно насупившимся полковникам и, оказавшись в пространстве меж двумя дверьми, коротко стукнул во внутреннюю:

— Разрешите, товарищ генерал?

Тальвинский оказался один. При виде входящего лицо его осветила знакомая, редкая теперь улыбка.

— Прибыл, командировочный? — подправив наброшенный китель, — в кабинете было прохладно — Андрей с удовольствием обхватил Мороза за плечи. — То, что доставил Воротилу, знаю. Надеюсь, хотя бы на этот раз обошлось без приключений?

— Почти.

— Почти?! Опять?

— Понимаешь, я его в Махачкале засек.

— То есть агентурная информация оказалась точной?

— Хотел уже брать. Но…у местных в это время появилась наводка, что он собрался в Краснодар универмаг «бомбить» — с подельниками.

— И ты, конечно?..

— А чего не попасти? Представляешь, взять прямо на деле, да еще с группой? Это ж для любого суда лакомство. И краснодарские ребята попросили. Короче, договорились, что мое дело «довести» его до Краснодарского аэропорта, а там передаю под наблюдение местной «наружке».

— Комбинацию, стало быть, затеял!

— Да все должно было получиться, Андрюх! Сажусь в тот же самолетик, что и он. На досмотре, как обычно, отозвал мента, показал командировочное, шпалер. Главное, объяснил, что «веду» преступника. Тот олух честь по чести обещал передать командиру корабля. Ну, командир корабля обязан знать, если оружие на борту.

— Дальше.

— Дальше взлетели. Вроде все тип-топ. Сижу за ним, через два кресла. И тут по рации объявление:

— Работника уголовного розыска, сопровождающего преступника, в соответствии с действующими требованиями, просьба до конца полета сдать огнестрельное оружие на хранение. Ты понял, какая подстава?.. Воротило зыркнул и — на рывок. Куда только? Самолет — не такси. Не выскочишь. Повязал, конечно. Но, само собой, уже не до подельников. Так что пришлось вместо разработки сразу на Москву пересаживаться. А оттуда — сюда. Все-таки азиаты — это, я тебе доложу, нечто!

Оживление Мороза выглядело несколько неестественным, особенно к концу рассказа. Он видел, как поджались губы Тальвинского, — верный признак нарастающего неудовольствия.

— И когда это кончится? Мороз насупился: худшие опасения оправдались — голос Тальвинского стал неприязнен. — Сколько раз тебе говорилось, чтоб не смел в одиночку на задержания ездить?! Существуют инструкции. А если б у него пистолет оказался и в салоне стрельбу затеял, где б ты сейчас был?

— Так я предупредил, чтоб прошмонали.

— Отставить пререкания! Пора бы угомониться! Тридцать лет. Начальник отдела областного УГРО. На майора досрочно послали. Народ в подчинении. И все как пацан: в казаки — разбойники не наигрался. По убийству хоть «расколол»?

— «Мокруха», как оказалось, не его. Он в это время в Пригородном ювелирный магазин брал.

— Даже так? Жаль, конечно… А, с другой стороны, «висяк» по ювелирному снимем. Тоже немало. Тоже в министерстве на контроле.

Тальвинский помягчел. Но другие мысли глодали его:

— Остепениться бы пора, Виталий Николаевич. Жениться еще не надумал?

— Так почитай каждый день.

— Пошути мне. Все по студенткам пришибаешь?

— Не только. У меня широкий спектр. И на тебя завсегда подберем.

— На меня больше не ориентируйся. Отпрыгался, — Тальвинский вздохнул сокрушенным молодцем. — Алька моя похлеще тебя сыщик. Домашний досмотр одежды вплоть до нижнего белья. Я тебе скажу, ее бы к нам в кримлабораторию. Да и — вот теперь мои развлечения, — он постучал по столу. — Рабочий день от восьми и до двадцати четырех. Так что, увы! Ну, и, конечно, маленькие семейные радости.

— Дочка?

— О! Растет. Три года — а такие перлы выдает, — челюсть отвиснет. Здесь-то как раз никаких проблем.

— Котька опять что натворил?

— Э! — Тальвинский скривился. — Вчера в группе малолеток прихватили: на даче кололись.

— Я ж полгода назад всех вокруг него пересажал! — несколько преувеличенно удивился Мороз.

— Да будет тебе! Свинья, знаешь, грязь быстро находит. А генеральский сынок, он и в Африке генеральский сынок. Вот проблемища! Вот боль. И чего, собственно, хорошего было ждать, когда на маменьку оставил? Он об нее и прежде-то ноги вытирал. А теперь, когда вымахал… Ты уж, будь друг, заедь в Пригородный, уладь там. Надоело самому светиться.

— Сделаю, конечно.

— М-да, вот где грехи наши отдаются, — Тальвинский мрачно забарабанил пальцами.

— Андрей Иванович, там у тебя в предбаннике два полкана дожидаются. — напомнил Мороз. — Может, я пойду?

— Подождут, невелики птицы.

Дверь раскрылась, и в нее без стука, привычно вошел первый заместитель начальника УВД полковник Муслин.

— Андрей Иванович!.. — начал он от двери, но при виде посетителя значительно замолчал.

Мороз коротко, без выражения, кивнул вошедшему, поднялся:

— Разрешите идти, товарищ генерал?

— Сиди. Пока не отпускал… Что у тебя, Валерий Никанорович?.. Давай только коротко и без этих твоих вечных…тайн мадридского двора. — Я, собственно, доложить. Еду в Законодательное собрание согласовывать ваш годовой отчет. А оттуда, как договаривались, в губернаторскую администрацию. Начинаем подготовку к выборам.

Он поколебался, с выражением скосившись на постороннего:

— Надо бы определиться по позиции.

— Нам-то что определяться? У нас одна позиция — обеспечить порядок.

Тальвинский отметил легкое недоумение в глазах зама, сменившееся пониманием: смышленый Муслин схватывал быстро.

— Езжай. Вернешься — договорим. Да! Вот что еще, — припомнил Тальвинский. — По этим двум убитым будяковским «быкам». Завтра похороны. — Ситуация у нас под контролем.

— Не уверен. У меня информация, что захоронение планируется в самом центре кладбища, чуть ли не на аллее Славы погибших в Чечне. Так что?

— Еще не уточнял, — Муслин смешался.

— Так уточни! И — чтоб ни под каким предлогом! Святотатства не допущу. Ты понял?..Под личную ответственность.

Неловко кивнув, Муслин вышел.

— М-да, ловок, — пробормотал вслед ему Тальвинский.

— Верток, — буркнул подзабытый Мороз. — Рупь за два: за эту аллею он уже получил от Будяка в лапу.

— Никак не успокоишься?

— Мне-то что? Тебе беспокоиться надо. Пригрел змеюку. Его еще в девяносто первом гнать надо было.

— Скор больно судить! Разогнать легче всего. А кто б мне здесь ситуацию разруливать помогал? Сколько пытаюсь тебе объяснить: нельзя человека раз и навсегда осудить. Люди, они эволюционируют. И руководитель должен уметь к пользе своей использовать сильные стороны каждого. Муслин, между прочим, полностью контакты с областными властями перекрывает. Полностью! И за все время ни одного, заметь, несогласованного решения не провел.

— Потому что боялся тебя.

— И будет бояться!

— Это теперь вряд ли. В министерии, народ говорит, у тебя проблемы появились.

— Тоже слышал? Так вот не каркай, отобьюсь. А где ты лично есть, чтоб подпереть?

— Ко мне имеются претензии по должности? — подтянулся Мороз.

— А ты думал?! Ишь ты, — по должности! Да какая мне от тебя польза, что ты как пацан по стране за шпаной гоняешься? Мне свои люди на ключе нужны. На определяющих должностях. Такие, чтоб до конца свои!

— Опять о том же? — расстроился Мороз. — Андрей Иванович! Меня и без того за твоего стукачка держат. Неловко — торчу в генеральском кабинете через голову непосредственного руководства.

— Не опять, а снова! И на этот раз окончательно. С тем и пригласил. Неловко ему, видите ли! А раз неловко, так надо делать, чтоб лишних голов меж нами не было. Короче, Мороз! Через полгода уходит на пенсию начальник Заречного района. Меня к тому времени здесь не будет. В Венгрию месяца на четыре посылают. Но команду дам, чтоб тебя на его место назначили.

— Пощади, отец родной! — взмолился Мороз, хоть и сообразил, что на этот раз — безнадежно. — Ты ж знаешь, мне любые общения с депутатами, главами администраций, подголовками всякими внутреннюю конституцию разрушают. Я в те сферы вообще без противогаза не суюсь. А начальнику райотдела без этого нельзя. Ну, какой из меня дипломат, Андрюш! Христом богом прошу, оставь ты меня с моими бандюками. С ними-то я как раз любой вопрос порешаю. Худо-бедно, а правила игры соблюдают.

— Вот я и говорю — белоручка! Все полегче ищешь. Ничего — с полгодика посидишь на земле. Обуркаешься. А оттуда я тебя начальником РУБОПа выдерну.

— Уж лучше на угрозыск.

— С чего бы? РУБОП сейчас в самом фаворе. Все перспективы там.

— Одна и слава, что на виду. Черновую работу все равно сыскари на местах делают. А эти потом отбирают из собранного, что покрупней да покрасивей, и — подают наверх как собственные результаты. Наплодили новых иждивенцев!

— Ох, и дурак ты, Виталий! Сколько лет тебя знаю и все равно ухитряешься удивить. Короче, розыск у меня и так ручной. А вот РУБОПом с его двойным подчинением я овладеть обязан. Да и бандитов по городу развелось невидимо.

— И результатов — невидимо. Да и откуда взяться? Если РУБОП бандюков этих и «крышует». Будяк туда, знаю, как на работу ходит.

— Вот и разберешься. Все, Мороз, прения объявляю закрытыми. Считай, получил боевое задание.

— Ну, если для тебя нужно.

— Нужно.…И еще! Ты в курсе, что вчера у нас двойное убийство произошло?

— Пока в общих чертах. Я ведь только вернулся. Незамедлительно включусь.

— Как раз не включишься.

— Не понял?

— Сегодня утром в результате комплексной операции областного РУБОПа по этому делу арестован Валентин Добряков и еще семь человек из его группировки. Так вот, мое указание: ко всей этой истории чтоб на пушечный выстрел не подходил… Что желваками заиграл? Ты — ближайший родственник арестованного криминального авторитета. И, если появятся хоть какие-то подозрения в неформальных контактах… Сам знаешь, как наши кадры за чистоту рядов борются. Случись подозрение, и — я не спасу. Так что повторяю…

— Да понял, — пробормотал обескураженный Мороз. — В другое не въезжаю. Добряков, конечно, давно не подарок. Но чтоб вот так, за здорово живешь…Да и какой ему смысл? Я еще понимаю, самого Будяка завалить.

— Без тебя разберутся. А ты двигай. А то там люди в приемной заждались…Куда сейчас?

— Так в Пригородный. Сам просил. К тому же я туда Воротило по ювелирному отдал. Боюсь, как бы «купцы» не налетели. Выйдя в предбанник, Виталий обнаружил, что к двум прежним ожидающим добавилось еще трое. Один из них, начальник Управления по борьбе с оборотом наркотиков, завидев выходящего Мороза, многозначительно царапнул глазом по настенным часам, как бы занося потерянное в ожидании время на будущий счет зарвавшегося генеральского любимчика.

3

Последняя произнесенная Морозом фраза насчет «купцов» без труда расшифровывалась любым профессионалом.

Всякий раз, когда кому-то удавалось задержать серийного преступника, тотчас налетали оперативники из других районов, где были зарегистрированы схожие по почерку преступления, и принимались примерять свои «висяки». Собственно, это как раз нормальная сыскная работа.

Хуже, если, примерив и убедившись, что преступление совершено кем-то другим, сыскари принимались торговаться с задержанным, уговаривая его взять «темноту» на себя.

Просили не Христа ради. Польза зачастую оказывалась обоюдной. Милиция — понятно — снимала с учета «висяк», улучшая показатели раскрываемости. Но и подозреваемый, взявший на себя чужое преступление, в накладе не оставался. Особенно, если за ним значился десяток доказанных эпизодов. Где десять, там и двадцать, — санкция уголовноправовой нормы не резиновая и, сколько эпизодов на нее ни навесь, выше максимального предела не получишь. А взамен — место в хозблоке и еще десятки невидимых с воли маленьких зэковских радостей.

Ну, и, конечно, выезд на место происшествия для проверки показаний. Это — всеобщий хит! Подозреваемый, заблаговременно проинструктированный, будучи привезен на место, в присутствии понятых рассказывает и показывает, как проникал, откуда и что похищал, и так далее. Процедура эта тщательно фиксируется и затем фигурирует в суде как основное, забойное доказательство.

Здесь «пошедшему в признанку» и вовсе лафа: благодарные оперативники и поят, и кормят его от пуза. Наркоман получает «дозу».

Бывало, правда, что потом объявлялись те, кто это преступление и совершил. Но к тому времени оно частенько оказывалось «заиграно в суде».

Вот и держали районные сыскари нос по ветру, выжидая очередной поимки. А, дождавшись, мчались к удачливым соседям и набрасывались на задержанного стаей пираний.

Надо сказать, что практика эта не была в диковинку и молчаливо, на дистанции, одобрялась начальством, с которого тоже спрашивали за процент раскрываемости.

Однако на сей раз ситуация была иной. Старый армавирский вор, четырежды судимый Генка Воротило, «коронованный» на зоне вором в законе еще в семидесятые, никогда и ничего не признавал. Это была его принципиальная жизненная позиция. Но то ли за время совместного путешествия Мороз так расположил его к себе, то ли дубленая шкура с годами прохудилась, а скорее — надо было отбиваться от «мокроты», но только — признался Генка в ограблении ювелирного магазина, что вот уж с полгода висело над Пригородным райотделом. Признался, но с условием — не беспредельничать и «никакую туфту в довесок не впаривать».

Мороз условие принял. А приняв, намеревался выполнить.

С этим и торопился он по январской распутице в отдаленный Пригородный райотдел на стареньком своем «Жигуленке», деньги на который откладывал почти два года.

Автостоянка перед райотделом была забита легковыми иномарками. Поозиравшись, Мороз выискал небольшую, но достаточную, чтобы втиснуться, щель. Но пока он примеривался, мимо, едва не в притирку к его «Жигулям», просвистела перламутровая «АУДИ — 80» и, почти не снижая скорости, точнехонько «вписалась» на единственное свободное место. Через несколько секунд из нее выпорхнул молоденький, принятый полгода назад оперуполномоченный уголовного розыска. Пренебрежительно кольнув взглядом доходягу — «трешку», он через плечико заблокировал пультом двери иномарки и деловито взбежал по отдельскому крыльцу.

Минут через пять, отогнав машину в сторону и поковырявшись с заедающим замком, вошел в отдел и Мороз.

«Купцы» пока не появились. Но в коридорах царило особое, несколько шаловливое оживление. И явно не в связи с поимкой легендарного Воротило. На стульях у кабинета начальника угрозыска воробушками нахохлились две молоденькие девушки, неподалеку от них сбились в кучку четверо парней. Парни держались с мрачной удалью, среди них то и дело вспыхивал злой, настоянный на матерке гоготок, от которого одна из сидевших — хорошенькая блондинка, ухоженная, будто домашняя болонка, — периодически вздрагивала. Здесь же сновали сотрудники, со значением поглядывая на раскрасневшихся барышень.

— Что за гомон? — поинтересовался, зайдя в дежурную часть, Мороз.

— Так по изнасилованию привезли, — сообщил дежурный и умолк, справедливо полагая, что этим сказано все.

В самом деле раскрытые дела по изнасилованию значились у сотрудников угрозыска среди редких, изысканных забав. Цетром всеобщего притяжения становилась, конечно, сама потерпевшая. А уж если в качестве таковой, как в этот раз, оказывалась молоденькая девушка! О! Тогда в кабинет ведущего допрос следователя под всяческими предлогами просачивались сыскари и с озабоченным видом рассаживались по углам, пряча от несчастной жертвы насилия горящие любознательностью глаза.

На сей раз допрос взял на себя сам начальник районного угро. Пятидесятилетний предпенсионник, как и многие из тех, кто начал с простых оперов, карьеры так и не сделал и дослуживал свой срок в сельском районе в окружении двадцатилетних пацанов, неуважительно именовавших его меж собой дедком.

Как раз когда Мороз подходил к кабинету, один из парней, воровато зыркнув через плечо, шагнул и быстро склонился над девушками — очевидно, подругами жертвы насилия.

— Если вы, шалавы, только попробуете вякнуть… — расслышал Виталий. Блондинка съежилась. Но далее произошло неожиданное. Вторая, укрытая за ней, подскочила и влепила удальцу увесистую оплеуху, от которой того повело в сторону.

— Пшел в стойло, быдло! И вообще — зубы чистить надо, — с демонстративным отвращением она помахала рукой, очищая вкруг себя воздух.

— Да я тебя!.. — стыдясь собственного испуга, парень занес руку для удара, так что отважная девчушка зажмурилась. Но вскинутую руку вместе с туловищем развернуло вокруг оси, и в следующее мгновение от сочного Морозовского пинка под зад он головой вперед влетел в толпу обескураженных приятелей, разметав их по стенам, как кегли.

— А ты молодец, — заходя в кабинет, похвалил Мороз раскрасневшуюся девушку, вскользь заметив, что неправильные черты вспыхнувшего лица смутно ему знакомы.

Тучный начальник угро сидел, оседлав развернутый стул, подле съежившейся субтильной девушки, блеклое, распухшее от слез лицо которой носило явные следы жестоких побоев: вывернутая нижняя губа, покрытая коркой спекшейся крови, заплывший на распухшей правой щеке глаз. Дрожащей рукой она придерживала на плоской груди порванную, лишенную пуговиц блузку.

При виде возникшего Мороза старый оперативник удивленно приподнял бровь, этим же неуловимым движением показав, что рад его видеть.

— Наш куратор из УВД, — успокоил он встревоженную девушку.

— Еле своих разогнал. Лезут как мухи. Совсем девку достали, — пожаловался он Морозу. Предложив ему послушать, вернулся к допросу.

— Значит, ты продолжаешь утверждать, что насильник не успел довести дело до конца и тебя… совершить с тобой половой акт? Так или нет?

— Так, — прошелестело в воздухе.

— Ну, и дура, — внезапно рассердился начальник розыска. — Сейчас отвезем на судмедэкспертизу. И все равно вскроется. Раньше половой жизнью жила?

— У меня жених.

— Да причем тут?!.. Мало ли у кого чего есть? Я русским языком спрашиваю, прежде находилась в интимных отношениях с мужчинами? Ну, мужики у тебя были? Да или нет?… Не слышу!

— Да! — потерянно пробормотала девушка. — Но всего один!

— Один так один. Где один, там и два. Я не священник. Устал я от тебя, Таня. И что все врешь-то? Главное, бессмысленно… Иди, посиди в коридоре… Да иди, — поняв причину ее колебания, он сам распахнул дверь и громко, в коридор, продолжил. — Не тронет тебя больше никто. А если кто тронет или угрожать попробует, так я им самим матки повыворачиваю!

— Ну, цирк! — начальник розыска даже не дождался, пока за потерпевшей закроется дверь. — Всякого вроде повидал! Но чтоб насильник обличал жертву, — такого еще не доводилось. Короче, лови сюжет: три девицы под окном… Все студентки-первокурсницы. К бабушке в деревню решили прошвырнуться. А там, само собой, на танцы. Потерпевшая поехала с местным трактористом на его мотоцикле покататься. Вот он ее и укатал за селом. Остальные ложиться спать — ее нет. Ночью стук. Открыли. Глядят: «Ужель та самая Татьяна?». Ну, картину примерно видел. Дрожит и мычит. К утру подруги ее раскололи. Одна, чернявенькая, победовей, сбегала вызвала нас. Только пока мы ехали, изнасилование до попытки усохло. Слышал ведь: стоит на своем, как партизанка Лиза Чайкина. Не успел — и все тут. Трусы снять — снял, все порвал, а — воткнуть не успел. Кто-то якобы спугнул.

— Так, может, и впрямь?

— Если бы. Подозреваемый — дебил восемнадцатилетний. У него повестка в армию на руках. А баб не имел! Типа — стеснительный. Мне б такую стеснительность! Дружки, такие же охломоны, подпоили и подбили: «Мол, в армию девкой идти стыдно. Оттрахай одну». Этот вопросы глупые задавать принялся: что, мол, делать, если не захочет? Опять же разъяснили — «набить морду». Самое меж трактористов первое дело. Бабы, они это любят. Завсегда сначала кочевряжатся, а как по рылу получат, тут же зауважают и сами ноги раздвинут. Главное, бить, пока женское начало свое не возьмет». Вот он, хорек, и выполнил установку по полной программе. Давно, признаюсь, так не смеялся.

Он поднял трубку связи с дежурной частью:

— Ну-ка давайте сюда педрилу этого!

— Девка-то, пока мы сюда ехали, и вовсе передумала: ничего, мол, не было. Хорошо — заявление прямо на месте отобрали. Проводим очную ставку, она — в отказ. И вообще чуть ли не сама себя отлупсовала. Этому бы дурачку понять свое счастье и подпеть. Совсем другой поворот. Любой нормальный мужик на его месте так бы и сделал. Так нет, он теперь, видишь ли, перед дружками гордится. Мужчиной стал! Вообще-то, меж нами, девочками, совет ему не не самый плохой дали. Логика в нем есть, — начальник розыска интимно понизил голос. — По себе знаю: дашь затрещину, порыдает и минут через пять — десять шелковой становится. Ну, если совсем тяжелый случай — можно по печени разок-другой. И без следов! Но чтоб так измордовать, это не по-людски!

В коридоре послышались ободряющие выкрики, и в кабинет ввели прыщеватого долговязого парня в вытертой, пропитавшейся соляркой телогрейке.

— Подумал?

— А чо мне? Что было, то и…

— Ты хоть въезжаешь, что тебе вместо армии семь лет корячится? А?

Парень затоптался.

— На нары в самом деле захотел? Не слышу!

— Да не.

— То-то что не. Ну и?..

— Так чего уж теперь, если уеб я ее?

— А вот она говорит — не успел.

— Да чего там не успел? Очень и успел. Еще врет, лярва!

— Спугнули, говорит.

— Так чего спугнули? Это ж когда было-то? Уж когда еб! А так… и пальцем тоже. Неужто не отличу? Я мужик!

— Ты видал идиота?!.. — начальник розыска захлебнулся негодованием. — Да его в дурдом направить следует!

— Чего в дурдом? Не глупей других.

— Значит, подтверждаешь изнасилование?

— Как это? Не! Все по согласию.

— Хорошенькое согласие, после того как ногами отметелил.

— Так и… Это она поначалу кочевряжилась. А потом очень даже и подмахивала. И это… попросила, чтоб в нее не кончал. Если б насильно, неужто попросила?

— Выходит, еще и ублажил?

— А чо? Я так думаю, ей понравилось. Потому, может, и заявление забрать хочет, что за клевету стыдно.

— Действительно, после такого-то удовольствия еще и жаловаться?.. Вот погоди, отыграются на тебе в камере!

Начальник розыска выглянул в коридор, где дожидался помдеж:

— Все! Оформляйте опарыша. А девку везите на экспертизу. И на этом точка. Переходим ко второму действию. Выкладывай, Мороз, с чем приехал. Если опять по сыночку генеральскому, так все уже порешали. Только между нами — похоже, малый на иглу крепко подсел. Так что ждут нашего Тальвинского огромадные хлопоты. Еще вопросы имеешь?

— Имею. Ты вот мне по старой дружбе поведай, у тебя все мальчики на «тачках»? — Ну!

— Я сейчас глянул: перед отделом сплошь иномарки. На какие шиши они все это напокупали? — Не знаю.

— Как это?

— А так. Не мое это дело. По работе я с него спрашиваю. А дальше — частная, извини, жизнь. Кто и где «бабки» забивает — не моя боль. Понял?

— Нет. Сам-то на чем ездишь?

— На чем надо, на том и езжу. Бестактные вопросы задаешь. Это тебе, слава Богу, не прежние года, когда за каждую покупку на партбюро отчитывались. И вообще, пришел по делу — давай делом заниматься.

4

Едва выйдя из кабинета, Мороз нос к носу столкнулся с Вадимом Ханей. Постаревшим, попритухшим, но с той же беззаботной лукавостью на физиономии. Не виделись они пять лет — со дня Ханиного увольнения из милиции.

— Вадька! Ты что — восстановился?

— Поднимай выше! Перед тобой адвокат с трехлетним стажем, — Ханя горделиво выпятил грудь. — Поначалу, когда меня из ментовки выперли, сильно расстраивался. Бумаги какие-то писал на восстановление. Слава Богу, не пошли навстречу. Теперь очень даже доволен. На меня, знаешь, какой спрос? У! Только успевай вертеться. Зато и сам при «бабках», и следопутам жить даю.

— То есть?

— А как же!. Следователь, он же, если не совсем ошпаренный, от обвиняемого «на лапу» напрямую никогда не возьмет. А тут адвокат. Старый дружбан, который не сдаст. А хитрушек, чтоб «бабки» «срубить», сам знаешь, полно. Из-под ареста там освободить, статью поменять, наказание снизить. Всё, как говорится, в наших руках. Обвиняемый меня, само собой, благодарит. А я уж завсегда с кем надо поделюсь. «Подлянки» никому не бросаю. В нашем деле все должно быть по-честному, на доверии.

— Другими словами, зубами за подзащитного глотку не рвешь.

— Опять смотря кто! Если человек при серьезных «бабках», можно и расстараться. Но и тут мы со следаком, случись чего, одну мазу держать будем. И на судью, если надо, выйдем. Все ж в обойме! Каждый на своем месте.

— А вместе — единая правовая система, — грустно констатировал Мороз. — Что о Чекине знаешь?

— Плох Чекин, — на подвижном Ханином лице обозначилось огорчение. — Пьет по-черному. Из дома выгнали. Пытались мы его к адвокатскому делу пристроить, но — не годен оказался. Не умеет договариваться. Совсем, совсем мужик ломается. Просто ума не приложу, что и делать.. — Вадим Викторович! — закричал выглянувший в коридор помощник дежурного. — Начальник следствия разыскивает. Не могут без вас начать.

— О! Всем Ханя нужен. Извини, опаздываю. Очень у меня сегодня вкусная двести первая. [12]. Держи визитку и не теряйся. Если срочно понадобится адвокат, имей в виду — я тебя «забил».

Вадим Ханя многозначительно потёр пальцы — он снова был в полном порядке.

Мороз же направился к выходу.

— Виталий! — внезапно окликнули его.

Из глубины коридора к нему шагнули те самые подруги потерпевшей.

Теперь, длинноногие, в коротеньких юбочках под распахнутыми приталенными пальто, с распущенными волосами вокруг свежих лиц, они стояли перед ним одинаково стройненькие и изящные, будто чайные ложечки.

— Чего так официально? Зовите меня запросто и без затей — Виталий Николаевич, — прикидывая, кто из двоих мог его окликнуть, Мороз всмотрелся в дерзкие глаза влепившей лихую пощечину брюнетки. Заметно волнуясь под его взглядом, она торопливо сдула наплывший на глаз локон. Как когда-то ее мать. Ну, конечно!

— Марюська! Чтоб я сдох, Марюська!

— Узнал! — гордясь перед подругой, она небрежно протянула ладошку.

— Но с трудом! — Мороз в демонстративном восхищении крутнул ее вокруг оси.

— Что? Изменилась? — подначила раскрасневшаяся девушка.

— Не то слово, — «подружка с ее безукоризненными чертами лица и припухлым ротиком все-таки поинтересней», — вскользь подметил он. — Так это вашу, стало быть, подужку?…Как же вы, девочки, дошли до жизни такой?

— Говорила я этим дурам, нечего в глухомань ехать, — помрачнела Марюська. — Жизнь понаблюдать захотелось. Вот и получили полной мерой… Кстати, это Оля!

— Да уж, хлебнули сельской экзотики. На всю оставшуюся жизнь, — глубоко, объемистой грудью вздохнула Оля, бросив на Мороза быстрый взгляд.

«Положительно — получше будет».

— Ты нас не подвезешь к центру? А то сюда-то приволокли. А отсюда за так никто не хочет.

— Конечно, таких-то красавиц, — приобняв обеих за тоненькие — наверняка по шестьдесят — талии, Виталий шагнул на мороз. Ощутил, что обе — каждая со своей стороны — охотно к нему прижались.

Кажется, намечалось очередное приключение.

— И как она теперь жить, бедная, будет? — Оленька озабоченно потрясла головой, окутав ее заклубившимися мягкими светлыми волосами. — У нее ведь жених. Узнает — бросит. Такой идиот!

— Бросит — значит, доброго слова не стоит, — маленький Марюськин ротик зло искривился. — Сколько ей говорили, расслабься, живи сегодняшним днем. Так нет, все для него себя берегла. Вот и доохранялась.

Оленька расстроенно провела пальчиком по глазу, проверяя, не потекла ли краска.

— Знаешь, она нам рассказывала, как все было, — поделилась Марюся. — Она сперва долго сопротивлялась. Пока сил хватало. А когда уже всё, лежала и звезды считала. Много-много звезд!..Там и впрямь люди какие-то проходили. Еще до того. Она им кричать стала. Так они, сволочи, быстрей на другую сторону…

— Все быдло, — убежденно объявила она. — Его счастье, паскуды, что он на Таньку, а не на меня попал.

— И что бы было? — отогревая застывшие замки на дверцах машины, заинтересовался Мороз.

— Целым бы не ушел. В крайнем случае сделала бы вид, что хочу взять минет. Да и — откусила!

Мороз, раскрывая перед ними дверцы, захохотал было, но, скосившись на упрямый, иссеченный морщинками лобик Марюськи, осекся: девочка не шутила.

— Сударыня, вы случаем не мужененавистница? — слабосильный аккмулятор кое-как «схватил», и машина двинулась к шоссе.

— Еще чего? По обоюдному согласию всегда пожалуйста, — повернувшись в полоборота к устроившейся на заднем сидении Оленьке, Марюська подмигнула, вызвав понимающий мелодичный смех.

— Ладно, рассказывай: откуда свалилась? — оборвал Мороз: пошлости в женщинах не терпел. — Что ты? Где? Вообще — как? — Вообще — всегда! — Марюська вытянула длинные ноги, потянулась. — В этом году поступила на филфак. Бабушка умерла. Квартиру забрали. Так что живу в общаге. Вот вместе с девчонками. Старею — скоро восемнадцать стукнет.

— А… родители?

Марюська хмыкнула:

— Маманька как в девяносто первом укатила с папашей, так до сих пор по гарнизонам с ним мотаются. Он все еще майорствует, тупица. А она рога ему на всех полигонах нанизывает. Но зато и не бросает. Такой вот вариант женской верности. Так что живут — не разлей вода.

Она цедила злые, полные презрения слова, а сама не сводила испытующего взгляда с Мороза. Он и сам вслушивался в себя, ощущая странное сочетание звенящей пустоты и облегчения. Все эти годы он избегал упоминаний о Садовой, боясь разбередить то, что едва зарубцевалось. И вот теперь услышал и — ничего! Оказывается — боль умерла.

Дорога полетела весело. Мороз едва отбивался от сальных Марюськиных подколов — по несколько нарочитой развязности он определил, что девочка прошла не через одни руки; сам он травил бесконечные анкдоты, то и дело исподволь поглядывал в зеркало заднего вида, где неизменно встречал ответный взгляд Оленьки.

Наконец, оживление само собой спало: заметив переглядывания, Марюська примолкла и отвернулась к окну.

Да и Мороз впился глазами в лобовое стекло: затертые «дворники» не справлялись с обильными хлопьями снега, что сыпал на грязную мостовую и, едва коснувшись ее, таял, присоединяясь к мутным соляным потокам воды вдоль бордюров. Машина устало затрусила по трамвайным путям — они въезжали в центральную часть города.

— Может, перекусим вместе? — предложил опасающийся потерять Оленьку Мороз. Впереди возникла подзабытая, но дорогая ему вывеска — «Шашлычная «У Зиночки».

— Не знаю. Как Оля, — хмуро протянула Марюся.

— Я — за, — зардевшись, согласилась та.

— И это примечательно. Кажется, образовывается консенсус. Нас ждут великие дела, — Мороз вывернул руль к крыльцу, едва удержав заскользившую на гололеде машину.

5

Кафе, прежде шумное и сиявшее надраенной инкрустацией, оказалось пустынным и на удивление неопрятным — кажется, Зиночка переживал не лучшие времена. Лишь у барной стойки нахохлился одинокий облезлый опоек.

Они уселись за угловой столик под рогатой вешалкой, на которой развесили верхнюю одежду.

— Чего будете? — из-за барной стойки вразвалочку вышла женщина лет сорока с засаленным меню в руках.

— Шашлычки фирменные, само собой, — значительно улыбнулся Мороз, предлагая опознать в нем прежнего завсегдатая. — Шашлычки-то хоть стоящие?

— Нормальные, — официантка сделала росчерк в исписанном блокноте. — А «из выпить»?

— Выпить? Мне если только пивка. А девушки… Магомедов, кстати, у себя?

— Был у себя.

— Тогда…Девчат, вы пока определяйтесь, а я тут нырну на минутку к старому приятелю.

Тут он заметил, что безразличная перед тем официантка с застекленевшим лицом смотрит за его спину. Он перевел взгляд на стенное зеркало: в кафе входили двое крупных парней в кожаных меховых куртках, из тех, кого безошибочно называют качками. Обивая заснеженную обувь о ножки столов, они прошли в подсобное помещение, привычно отбросив барную стойку.

— Так я отлучусь, — Мороз поднялся.

— Вы б лучше попозже, — официантка механически опустилась на свободный стул. Но тот, кого она пыталась предупредить, окончания фразы не расслышал, — следом за визитёрами Мороз проскользнул в подсобку.

— Да я не отказываюсь, — услышал он напряженный Зиночкин голос. — Но говорю, — много! Выручки такой нет. Клиент бедный стал. А аренду, сам видишь, поднимают. Скажи Будяку — пусть снизит. Половину смогу. Больше — хоть продавай. Какая тогда вам польза?

— Ты чего здесь бакланишь? Отказываешься платить?

— Я не отказываюсь. Я заплачу. Но — много. Не вытягиваю. Поговори с Будяком!

— То есть ты хочешь, чтоб я из-за какой-то чурки самого Будяка беспокоил? Так я тебе скажу: это не его уровня проблема. Это наша с тобой проблема. И ты ее, хорек, решишь. Потому что иначе шалман свой ты не продашь! Сгорит он факелом, и — все дела! Привык за Добрыней отсиживаться. Но теперь все: кончился Добрыня и твоя лафа вместе с ним. Нам будешь отстегивать.

— Как хочешь, но без Будяка не решим, — безысходно повторил Зиночка.

— Почему же это не решим? Оченно даже и решим! А ну, кыш в стороны! — Мороз раздвинул плечиком встревоженных рэкетиров, втиснулся в кабинетик.

— Здравствуй! Здравствуй, Зиночка, — он приобнял обескураженного чеченца. — Остальным стоять выжидательно!

Судя по мгновенному затишью, начальника «убойного» отдела городские рэкетиры хорошо знали. И — не с лучшей стороны.

— Не надо, слушай, — тихо попросил Зиночка.

— Да все нормально, — с обаятельной улыбочкой Мороз повернулся к вымогателям. Определил старшего.

— Промышляем? — ласково поинтересовался он, поджимая его к стене.

— Слушай, Мороз, у тебя свой базар, у нас свой. Давай разбежимся и — все дела, — преодолевая нарастающий страх, предложил тот. — Дурашка! Что ж ты так дерзишь-то папе? Это у тебя, паскуды, базар, а я к делу государеву приставлен. И я тебе докажу, что живешь ты неправильно, — Мороз шлепнул ладонью по могучей, набычившейся холке. В лице его появилась такая нескончаемая нежность, что рэкетира перетряхнуло.

— Это люди работают! Вот он работает, — страстно зашептал Мороз. — Заводы работают, пока их до конца не растащут. А ты, гнида присосавшаяся! На что ты в этой жизни создан? Отвечать!!

— Виташа! Нэ надо! — Зиночка быстро обхватил его за левую руку и потянул назад, в отличие от рэкетиров, угадав, откуда будет нанесен первый удар.

— Прошу, дорогой, нэ надо здесь! — от волнения Зиночкин почти неуловимый акцент резко усилился.

Мороз недоумевающе всмотрелся в суетящегося Магомедова. Краем глаза заметил, что второй парень нервно теребит молнию куртки. Быстро шагнул к нему и с силой дернул молнию вниз, выдрав ее с мясом.

С той же блуждающей улыбочкой безошибочно обнаружил за поясом пистолет.

— Ой, а что это за железка такая изогнутая? — подивился он. — Какая симпатявая!.. Отставить переглядываться.

— У меня разрешение есть, — хмуро произнес парень, неприязненно разглядывая порванную куртку.

— Так что ж ты молчишь-то? — возмутился Мороз. — Это ж все меняет. Какой дурашка стеснительный. А ну, кажи живей.

Дождавшись кивка от напарника, парень вытянул из кармана втиснутое в свиную кожу удостоверение.

— Гляди-ка! Охранная фирма, — приятно удивился Мороз. — А мы с тобой, Зинуля, было решили, что рэкета какая-то уличная заявилась. Я-то грешным делом подумал, не пристрелить ли? А тут во как обернулось! Так как? Что охраняем, то имеем? А ну-ка поглядим, настоящее ли оно?

Неспешно, переводя откровенно подстрекающий взгляд с одного на другого, принялся раздирать картон на куски. Не дождавшись желаемой реакции, с силой долбанул отобранный пистолет о кирпичный стояк в углу, обрушив на цементный пол коробку со стеклянными банками.

— Оружие, между прочим, зарегистрированное. Твое счастье, что ты мент. А то за базар можно бы и ответить, — парень казался посмелее своего напарника.

— Так я ж не на работе, прелесть моя! — возликовал Виталий.

— Ладно, пошли, — оборвал слабую Морозовскую надежду отвести душу старший. — С ним без нас разберутся. А с тобой… за подставу ответишь.

Хмуро кивнув, он сделал движение к выходу. Но стремительный Мороз, оказывается, его уже перекрыл.

— Куда это вы собрались? — недопонял он. — Я так думаю, ваше место, ребята, в клетке. Рэкет, угроза работнику милиции… Полный, можно сказать, джентльменский набор… Пиши, Зина, заявление. Я сейчас наряд вызову и упакуем!

— Нэ надо наряд. Пусть идут.

— То есть? Да ты чего, Зин? Такой случай!

— Пусть идут, — угрюмо повторил маленький чеченец. — Не было никакого рэкета, и все тут. Показалось тебе. Друзья это мои. Пропусти!

Он отвел глаза от заухмылявшихся рэкетиров.

— Как скажешь, — Мороз разочарованно отступил. Пропустил первого. Но, когда мимо проходил старший, придержал его за локоть. — Ты все-таки передай Будяку: Зиночка — мой друг. И если еще хоть раз хоть одна ваша харя… Вижу, ты понял.

— Я, конечно, передам, — подтвердил тот. Быстро, втянув голову, шагнул к выходу и уже оттуда пробурчал. Так, чтобы расслышали остающиеся. — Но и тебе не сто лет отпущено. Родича твоего урыли. Найдутся и на тебя люди.

— Да я вас, сволочей, сам всех повычеркиваю! — Мороз сделал вид, что собирается броситься вдогонку. Но пугать было некого — оба визитера выскочили на улицу.

— Ну, и как это понять? — обратился к Магомедову разочарованный Мороз.

— Они теперь решат, что я тебя специально позвал, — безнадежно произнес тот.

— Да хрен бы с ними. Повязали бы сейчас на месте, кинули в обезьянник и — образцово-показательный процесс. Ни одна зараза после не сунулась бы.

— Что не сунутся? Эти не сунутся. Через других все сделают.

— Да встряхнись, Зинка, ты под защитой правоохранительных органов!

Но поникший Магомедов шутить был не склонен. — Тоже мне — защита! Ты что, один такой здесь? А РУОП, а налоговая, слушай? Один, да?!

— Причем тут?..

— Притом, что не будет мне теперь жизни… И что ты прямо не вовремя? И так трудно стало: чечен ведь я. Семья на мне. Выживут из города, куда? В беженцы? Или, может, — за автомат?!

— Очнись, Зинка! Что ты как не ты? Кто тебя выживет? О чем говоришь?

— Э, слушай! Вы б лучше, когда Добрыню сажали, думали. При нем хоть какие-то правила были. А эти!.. Жизни нет! Сестра из Грозного с семьей приехала. Пустил. Как не пустить? Теперь домой хожу, соседи глаза воротят. Террористск… — он запутался среди заковыристых звуков, — говорят, гнездо. Как чего надо занять, идут. А все равно — гнездо! Мальчишка соседский. В доме моем, можно сказать, вырос. В спину чеченской мордой кричит. Потом среди ночи приезжают какие-то, приветы передают. Почему, говорят, не воюешь с неверными? Раз не воюешь, давай деньги на борьбу. Даю, куда денешься? Здесь прихожу — эти! Э! Ладно, поеду к Будяку. Может, еще договорюсь…Валька!

Из подсобки появилась спитая тетка в нечистом халате.

— Убери тут, слушай. Накрошили.

Он вышел в зал. Глянул на поджидавшую официантку, на притихших за дальним столиком девушек:

— Меня сегодня не будет. Столик обслужишь за счет заведения. Мои гости!

Обозначив кивок головой, быстрой походкой вышел.

Следом, натянув на голову ветхий «пирожок», потянулся от барной стойки и одинокий пьянчужка, все это время прислушивавшийся к разговору в подсобке.

«Да, — пробормотал он, выходя. — Любопытно! Очень любопытно. Кажется, появляются варианты». Если бы Мороз не задержался в подсобке, то, несомненно, узнал бы в благообразном выпивохе бывшего «саблезубого тигра сыска» Юрия Александровича Марешко.

— Это ты их, да?! — Маринка азартно кивнула на дверь, через которую перед тем вышли рэкетиры. — Знаешь, как вылетели? Я как раз Ольге рассказала, как ты тогда на турбазе…

Глаза обеих девушек были полны восторга.

— Что? — не дослышал Мороз. Что-то в нем вновь замкнуло. Что-то вот-вот…

В зал с совком в руке выбралась уборщица. Позвякивая собранным стеклом, на нетвердых ногах двинулась к урне.

— Не может быть! — Мороз вскочил, перепугав и подружек, и официантку. — Этого не…Вал?!.. Валентина Матвеевна, вы?!

— Узнал-таки, — огорченно пробормотала старуха.

Еще два года назад Валентина Матвеевна Каткова оставалась лучшим судебно-медицинским экспертом области. Скосила трагедия, о которой много говорили в городе. В 1994 году по наступлении восемнадцатилетия разом были призваны в армию ее сыновья-близняшки. Оба, едва пройдя учебку, оказались в Чечне. Мать даже успела получить от них одно бодрое письмо на двоих — повезло, попали служить в одну часть. И следом, через месяц, — два тела с одинаково перерезанными глотками.

Говорят, что Каткова «подвинулась» сразу. Но то, что она спилась за какой-то месяц, — это Мороз знал доподлинно.

И все-таки увидеть умнейшую, доброжелательную сорокатрехлетнюю Валентину Матвеевну в образе безобразно опустившейся старухи, — это в нем никак не сходилось.

— Но как же так! Вы — и?.. — Мороз поперхнулся.

— Бывает, — успокоительно произнесла меж тем та, что была прежде Катковой, возобновляя свое движение к урне.

— Но почему?! — выкрикнул Виталий. — До сих пор не пойму. Вы же мать. Могли не допустить! Простите, конечно, что по-живому. Но — пацанов на живодерню! Да к тому же Тальвинскому обратились бы. Уж для вас-то!

— Кто?! — отбросив совок, так что битое стекло задребезжало о плитку, она повернулась, и через старушечий облик блеснула горькая усмешка прежней Катковой.

— Не может быть. Этого не может быть! — окончательно перепугав девчонок, Мороз ухватил ее за плечи и с силой тряхнул, так, что клацнули зубы. — Чтоб Андрей вам в этом отказал, этого не может быть! Значит, вы не то сказали, не так объяснили. Ну же!

Требовательно вгляделся в слезящиеся мутные глаза.

— Значит, не так, — тихонько освободившись, согласилась старуха и, опустившись на пол, прямо руками принялась сгребать рассыпавшееся стекло в подставленный совок.

— Ну нет! — Виталий метнулся к стойке, на которой стоял телефон, торопясь, набрал номер:

— Ангелина Степановна! Это Мороз! Генерал на месте?.. Я понимаю, но… Да, очень срочно.

Восстанавливая дыхание, шумно отдышался.

— Слушаю, Виталий Николаевич, — послышался вальяжный бас Тальвинского.

— Андрей Иванович! Я приношу извинение, что отрываю…

— Давайте ближе к делу. У меня люди.

— Да, конечно. Но — я встретил Каткову. Вы слышите? Валентину Матвеевну Каткову!

Тишина в трубке показалась глубокой и гулкой.

— Андрей Иванович! Она говорит…Она к вам по поводу детей…Чтоб не посылать…Не обращалась?

— Да, — после паузы подтвердил Тальвинский. — И я в тот же день связался с военкоматом. Мне обещали.

— Но — тогда почему? Разве вы с облвоенкомом?..

— Вопрос пришлось решать на другом уровне, — в голосе Тальвинского угадывалось раздраженное нетерпение.

— Но разве не надо было убедиться? Отследить? — не отступился Мороз.

И — нарвался.

— Вы что в самом деле, полагаете, у генерала других дел нет?! — взъярился Тальвинский. Тут же вернулся к сдержанно-неодобрительному тону. — Виталий Николаевич! У меня совещание. Так что давайте на эту тему в другой раз. Единственно — могу заверить, — с иронией, предназначенной для посторонних слушателей, произнес Тальвинский, — все, что тогда мог, я сделал. Надеюсь, меня слышно?

Мороз тихонько положил трубку, присел возле безучастно застывшей женщины, приблизил к себе окровавленную ладонь, поцеловал, слизнув языком стеклянную крошку.

— Простите. Может?.. — он показал на столик.

Но она, покачав головой, медленно, при общем молчании, все с тем же наполненным совком в руке скрылась в подсобке.

— Так что будете пить? — напомнила официантка.

— Водки! — прохрипел Мороз.

— Так. И сколько? — она поднесла карандаш к блокноту.

— Много! Очень, очень много!

6

— Разрешите унести, Андрей Иванович? — Ангелина Степановна натренированно заскользила по кабинету, прибирая оставленные на столах бумаги с пометками. Возле задумавшегося у окна генерала приостановилась. Дождалась разрешающего кивка:

— Может, чаю?

— Водки хорошо бы. Шучу. Кофе. И покрепче.

— А чай бы лучше. Ведь и без того по десяти чашек в день.

— А вы считаете?

— Что я? У вас на лице весь счет, Андрей Иванович. Отдохнули бы!

— В могиле отдохнем.

— И шуточки, между прочим, плохие. Злую карму притягивают, — посетовала Ангелина Степановна. Но, уловив злое движение головой, деловым тоном закончила:

— У вас в двадцать один совещание с замами. Может, отменить?

— Ни в коем случае. Работаем по плану.

— И еще — в приемной Игорь Викторович Сутырин. Он в отпуске, но просит принять по личному вопросу. Я скажу тогда, чтоб завтра.

— Через пять минут пусть заходит. Андрей прикрыл глаза. А когда открыл, секретарши в кабинете не было, и из приемной доносился гул «уничтожителя бумаги».

Вновь вспомнился скверный разговор с Морозом. Оставалось только догадываться, где и как мог нарваться «блуждающий опер» на сошедшую с орбиты Каткову и что наговорила ему ополоумевшая от горя баба.

Тот, двухлетней давности случай и без того саднил застарелой заусеницей.

В не самое удобное время обратилась к нему тогда Валентина. Только разрешился конфликт между президентом и Верховным Советом (надо же — «разрешился конфликт», — подивился обтекаемости собственных формулировок Тальвинский, припомнив почерневшие от танковых залпов стены). Обе стороны требовали от всех и от каждого изъявления жесткой поддерживающей позиции. Но, посчитав их равными друг другу, в смысле — равно удаленными, Андрей в те дни предпочел отлежаться в госпитале.

Нейтралитет не прошел: в начале чеченской компании в область нагрянула комиссия МВД. Копали основательно. Не смог отвести угрозу и Воронков: последовательно выступающий против гайдаровской линии, он тогда впал в немилость. Спасибо, выручила Панина. Через свой банковский мир вышла на правительство. Впрочем это было уже позже, когда ситуация и вовсе достигла точки кипения.

А в тот момент до той точки надо было еще дожить.

Да, не в то время и не в том месте попросила Каткова о помощи.

Обычно практичная, взвешенная, в этот раз, будто предчувствуя беду, ворвалась к нему в кабинет, преодолев сопротивление и растерявшегося адъютанта, и даже непроходимой Ангелины. И прямо при присутствующих только что не бухнулась в ноги, умоляя помочь.

И помог бы, конечно. Уж кому-кому. Но — нельзя было вот так при посторонних. И не все эти посторонние были своими. Плохо, конечно, и то, что облвоенком в то время играл за другую команду. А значит, обратиться к нему лично, не поставив себя в зависимость, было нельзя.

Сложные тогда вязались комбинации. Едва-едва разрулил.

И все-таки ведь не отказал. Пусть не напрямую, но поручил доверенному начальнику райотдела на своем уровне решить вопрос через призывной военкомат. И тот пообещал, причем — уверенно: не раз проворачивал. А через неделю прибежал потерянный: насчет Катковских пацанов райвоенкомат получил прямое указание от облвоенкома.

Все стало ясно: посторонние, которые были не своими, забросили на него сеть — на злоупотребление служебным положением. Еще бы! Начальник УВД, отмазывающий детишек любовницы от выполнения священного долга.

Это и была цена вопроса.

Но не объяснять же все это Морозу, патологически не способному понять, что существуют отношения более сложные, чем «ты за меня, я за тебя».

«Засиделся в пацанах. Вот тяну наверх, а будет ли еще толк?»

— Разрешите, Андрей Иванович?

Выдохнув, Тальвинский заставил себя упруго подняться из кресла.

— Прошу, прошу, Игорь Викторович! Не зря я тебя уговорил: санаторий явно пошел на пользу. Вид просто юношеский.

На самом деле за последние годы Сутырин не то чтобы постарел, но — как-то оплыл. И обычная прежде в нем живость теперь возврашалась лишь во время редких совместных посиделок, где Сутырин неизменно избирался тамадой.

— Во всяком случае отдохнул и — готов к новым свершениям. Испытанная старая гвардия бьет, что называется, копытом. Так что — жду указаний!

Понимая, о чем пойдет речь дальше, Тальвинский ограничился молчаливым приглашением занять гостевое кресло.

— Да, вот, — будто только припомнив, Сутырин извлек красочную открытку. — Прошу вас быть вместе с супругой.

С момента, как Тальвинский был утвержден начальником УВД, в общении со своим прежним шефом, а ныне — заместителем по следствию он взаимно перешел на «ты». И то, что теперь у Сутырина проскользнуло вдруг искательное «вы», утвердило Тальвинского в его догадке.

— Даже без приглашения бы прорвался, — пробасил он. — Юбилей старейшего работника — это мы отметим по высшему разряду.

При последней фразе Сутырин поежился.

— Может, есть что-то, что хотел бы в подарок? Давай без стеснений. Все равно деньги отпускать. Так лучше — с пользой.

— Да какой там подарок? Нет для нас, старых пахарей, лучшего подарка, чем право трудиться на благо родины, — произнес шутливо начальник областного следствия.

Тальвинский благожелательно промолчал. И Сутырин, поерзав, решился.

— Андрей Иванович, у меня в кадрах разговор был. Дали понять, что надо оформляться на пенсию. Якобы вы в курсе.

— Да, в самом деле. Сколько ж можно злоупотреблять вашей безотказностью? Пора и молодым на авансцену выходить.

— Кому?! Андрей Иванович, ты что, действительно Чугунова на мое место прочишь? Так ведь он никакой. Развалит управление за полгода. Давай иначе. Вместе подберем кандидатуру. Года три, даже — два, проработает у меня в замах. Натаскаю. А там и — сам рапорт подам с легким сердцем. Ну, куда мне в пятьдесят пять — цветы, что ль, на даче выращивать? Сил-то невпроворот. До сих пор дважды в неделю в теннис бегаю.

— Что говорить? В работоспособности ты нас всех еще умоешь. Но, сам знаешь, — мы на тебя итак срок службы продлевали. Второй раз в министерстве просто не поймут.

— Это я сам порешаю! Людишки свои пока не перевелись, — Сутырин приободрился. — Мне главное, чтоб ты был за. А, Андрюш? Все-таки, извини за напоминание, я тебя не раз вытаскивал. А то, что на совещаниях часто цепляемся, так — для пользы дела стараюсь!.. Так что?

Вопрос он задал иным, потухшим голосом, — молчание начальника УВД было ответом.

Тальвинский поднялся, заставляя тем подняться и просителя. Протянул руку:

— Извини. Через десять минут совешание… Я подумаю, что можно сделать.

Но хитреца Сутырина обтекаемой этой фразой не обманул. И руку тот пожать не спешил:

— Ну что ж, все понял: последовательно чистишь кадры. Подбираешь удобных людей. Только удобные люди, они хороши как кивалы. А вот с кем в работе останешься?

Коротко кивнув, повернулся и подпрыгивающей своей походкой направился к выходу.

И хоть жаль было Андрею старого полковника, но останавливать его не стал.

7

Шашлычная «У Зиночки» по-прежнему пустовала. Редкие посетители, заглянув, спешили ретироваться, даже не раздевшись.

За единственным занятым столиком, в окружении зажавшихся в углу девушек, пил Виталий Мороз. Пил вглухую. Так, как не пил никогда. Собственно, был он уже, что называется, никакой. Лишь бормотал что-то, вливая в себя очередную дозу, и — всхлипывал.

— Виталий, пора уходить, — не в первый раз, стараясь быть твердой, потребовала Марюся.

— Сколько ж он в себя влил-то и — все на ногах. Уж свалился бы наконец, что ли, — пробормотала напуганная внезапным преображением Оленька. Ее слабеющие попытки распрощаться пресекались Морозом решительно и, как сам заявлял, непокобелимо.

— Напиться — это мы завсегда, — Мороз расслышал последнюю фразу, тяжело поднялся, расплескивая очередной фужер водки. — Тут мы — гусары! Но — только за прекрасных дам. За вас, девочки!

Подобрался, согнув браво локоть, поднес бокал ко рту, встрепенувшимся орлом глянул на спутниц:

— Господа офицер-ры! За дам — стоя!

Потная голова его запрокинулась, так что стал виден натужно движущийся острый кадык, через силу вталкивающий в сопротивляющийся организм очередную порцию спиртного.

Его еще хватило, чтоб гордо склонить голову, несколько боком, но поставить-таки пустой фужер на скатерть. Вслед за тем глаза закатились, и — крупное тело рухнуло на пол, вызвав сотрясение барной стойки. Впрочем, сам Мороз грохота не услышал, — заснул еще в полете.

— Ну, слава тебе господи! Наконец-то отмаялись, — обрадовалась истомившаяся официантка. — Чего делать с ним будете, девки?

— Мы?! — Оленька ухватилась за пальто. — Пусть себе валяется. Надо же. Показалось сначала — чумовой мужик. А это — чума какая-то! Пошли, Маринк. Может, еще на дискотеку успеем.

— А..он?

— Сам нажрался, пусть сам и очухивается. Наша, что ли, забота?..Эй, ты чего у него в карманах роешься?

— Ключи от машины… Во!

— Нельзя его сейчас в машину, — забеспокоилась официантка. — Ночью минус десять обещали.

— Мороз на морозе не замерзнет, — пробормотала Марюська, листая обнаруженный паспорт. — А, вот и адрес. Не так и далеко.

— Ты что, за руль собралась? — догадалась Оленька.

— А чего? Меня учили.

— Дурочка! Зимой, ночью. И сама на поддаче.

— Гололед, — подсказала официантка.

— Во! Да и было б из-за кого? А то — упившийся старпер. Такого из машины до дому тащить — надорвешься. Что ты лыбишься?

— Да вспоминаю, как маменька как-то на себе пьяного мужика приволокла. Похоже, это у нас семейное. Помогите на заднее сиденье втиснуть.

— Все-таки ты, Маринка, точно — с вальтами, — разгадала давнюю, мучившую ее загадку Оленька.

8

Мороз провел огромным языком по шершавому нёбу, приоткрыл набухшие, как у вурдалака, веки.

Он лежал в плавках на собственной расстеленной диван-кровати, при свете настольной лампы, и… — с трудом он приподнял голову, — на краешке этой самой диван-кровати, спиной к нему, в одних трусиках, склонилась над книгой какая-то девица. Чудны дела твои, господи, — Марюська!

Напоминая о себе, он простонал и — рывком сел.

Ойкнув, Марюська отбросила книгу и схватилась за лежащий рядом халат:

— Не смотри!

«Стало быть, ничего не было», — констатировал Мороз.

Выполняя наказ, отошел к «стенке», в которой у него было припасено с полбутылки коньяка, сделал пару крупных глотков. В голове воссияло, в желудок излилось блаженство.

— Фу! Все не так уж сумрачно вблизи. Удивительное все-таки изобретение человечества — коньяк. Второе после колеса… Можно, леди? — укутанная в мужской халат Марюська забилась с ногами в кресло. — Кажется, вчера я был недостаточно comme il faut. Интересно, каким краном меня сюда затащили?

— Вот этим, — она протянула руки, но тут же схватилась за распахнувшийся ворот. — Извини, но больше нечего было надеть. Как-то, знаешь, не рассчитывала у тебя здесь оказаться.

— Да сними ты его к черту. Прятать такой роскошный бюст под рваным халатом — это, не знаю, как если на статую Венеры натянуть шинель… Погоди, а машина?!

— Под окном.

Где?! — он выскочил на лоджию. — Эн би эй — это просто фантастика. Слушай, а как же ты все это…организовала-то?

— Дура потому что. Пожалела. Вот жду, пока трамваи пойдут. Главное, заснуть не смогла. Теперь все лекции просплю. Выйди, я оденусь. Только время с тобой потеряла.

— Какое такое время? — в голове его призывно зашумело.

— А такое. Может, у меня свидание было назначено?

— Ага, — под его ищущим взглядом она сжалась:

— И не думай.

— Что ж тут думать-то? Вину отслужу. Оставлять такую девушку в полном, можно сказать, безнадзоре, — это не в наших гусарских традициях.

Не теряя времени, выдернул ее из кресла, рывком сорвал халат.

— Черт! Как же ты в самом деле…

— Виташка, не смей! Я закричу!

— Тсс! Молчи, грусть, все испортишь.

Наклонившись, обхватил пересохшими губами набухший сосок и потянул — как малину с куста.

Светало. Тихо задребезжал будильник.

— Не зажигай свет, — пробормотала Марюська. — У меня еще соньки в глазах. Включи лучше какой-нибудь просыпательный мультик.

«Мультик!» — нашаривая пульт, хмыкнул Мороз. Комната тускло осветилась. Марюська лежала, блаженно-расслабленная, с зажмуренными от света глазами. — О! Похоже, проспали, — намекающе произнес он.

— Тогда я первая в ванную! Чур, не подглядывать! — подхватив разбросанную одежду, Марюська выскользнула из комнаты. А еще через минуту сквозь шум душа послышалось мурлыканье — она что-то напевала.

«Еще и певунья. Такая вот тростиночка-хрустиночка. Едва пеленки на прокладки сменила, а в постель к мужику прыгнуть — как улицу на красный свет перебежать. Озорное поколеньице».

На самом деле в масштабах поколения — это он хватил. Перебывали здесь всякие поколения. И никаких комплексов по поводу женской раскованности прежде он не испытывал. Раздражала почему-то Марюська. И даже нет, не она сама по себе. В конце концов девочки для того и растут. Но — почему-то уязвляло, что она так легко уступила ему. — Глубокоуважаемый сэр! Вас ждут к завтраку! — услышал он.

Через пять минут, затянув ненавистный галстук, Мороз заглянул на кухню, где Марюська, в морозовском переднике поверх миниюбочки, свежая и оживленная, нарезала бутерброды. На плите, ворочаясь в кипятке, фырчали яйца — будто мужики в парилке.

Беззаботность ее, в которой легко угадывалась привычка хозяйничать в чужих кухнях, привела его почему-то в тихую ярость. И хоть все это было глупее некуда, в нем нарастало неконтролируемое желание позлить эту сладкоголосую певунью, вывести из себя.

— Ты извини меня за сегодняшнюю ночь, — прислонившись к косяку, произнес он. — По-дурацки как-то все получилось.

— Садись ешь. Кофе остынет.

— Как-то так, между делом. Извини уж.

— Бог простит.

— Так ты не сердишься?

— Не занудствуй, — она нахмурилась.

— Знаешь, я вчера все выбирал меж вами. А теперь так думаю, что не очень и прогадал: в общем-то ты не хуже своей подружки. Правда, там еще грива. — Заткнись, наконец.

— Но ты тоже, знаешь, хороша. Призналась бы честно, что менструация. Я бы, пьяный-пьяный, а отстал. А теперь и тебе, наверное, неприятно. И — простыня в крови.

— Что?! Простыня? — она отшвырнула нож, вылетела в прихожую, принялась натягивать сапоги. Но дрожащие от ярости руки не справлялись. Тогда, подхватив их, сорвала с вешалки пальто, сумку.

— Марина, я что-то не то…

— Отмоешь… Скотина! — с шумом выскочила на лестничную клетку и прямо в колготках побежала вниз.

«Бабы какие-то ошпаренные пошли». Все-таки было что-то неестественное в ее оживлении. Что-то не стыковалось. Не отошедший еще от ночного коньяка Мороз присел на кровать, механически провел рукой по простыне.

И — вдруг понял: это не была менструация. Он оказался её первым.

8

Февраль девяносто шестого лютовал на славу, будто восстанавливая температурный баланс после слякотности нескольких предыдущих лет. Температура опустилась до сорока, так что дежурные милицейские машины приходилось прогревать всю ночь, невзирая на хроническую нехватку бензина.

В районах свирепствовали пожары. Деревянные дома, особенно с печным отоплением, вспыхивали каждую ночь. Пытаясь уберечься от пронизывающего все и вся холода, люди перетапливали слабые печи. Давно не ремонтируемые, они задыхались от избытка бушующего внутри огня и то и дело через щели выплевывали наружу брызжущие искры. Поэтому милицейские сводки были переполнены сведениями о погибших в огне. Особенно много гибло малолетних детей и пьяных.

В один из таких дней Виталий Мороз стоял недалеко от входа в университетский корпус, укрывшись за звенящим от прикосновения стволом дерева и пытаясь укутать мерзнущий нос в куцый воротник несменяемой своей курточки на паралоне.

Из двери одна за другой выпархивали группки студенток и, повизгивая, перебегали в одноэтажное здание напротив — университетскую столовую.

Увидел он недавнюю потерпевшую — Танечку. Прошло, должно быть, больше месяца. Но происшествие заметно на нее подействовало. Девушка шла, сгорбившись, с потухшими, углубленными внутрь глазами на затертом безрадостном лице.

«Должно, с женихом так и не сложилось», — определил Мороз.

Следом на крыльцо выскочило трое шумных, наперебой выкрикивающих что-то парней с головами, неестественно повернутыми назад. Сладко и трепетно сделалось Морозу — в центре группки оказалась Марюська. Неправильные черты лица были полны властным весельем, щечки, едва выскочила она на мороз, разрумянились, маленький ротик капризно округлился. Марюська, конечно, не была красива. Но сколько же очарования разглядел он на этот раз в прежней маленькой дурнушке.

Чуть сбоку от основной группы с независимым видом шла Оленька. Хмурясь, она поминутно подправляла свежую прическу и, уверенная, что на нее не смотрят, нервно слизывала яркую помаду с полных, сексапильных губ, пытаясь не выказать ревности к триумфу подруги.

Они почти прошли мимо, когда Мороз решился:

— Марина!

Краска спала с ее лица.

— Ба! Какие люди! — на первый план незамедлительно вышла Оленька. — Не прошло и месяца, а мы уже очухались? Вы хоть Маринке собственную доставку оплатили? Маришк, чем он расплатился-то? Деньгами или?…

— Не тараторь, — оборвала та. — Что ты хотел?

— Поговорить.

— Тогда говори. Только быстро.

Мороз неловко огляделся.

— Пошли, пошли, — поторопила остальных Оленька. — Оставим престарелого Ромео.

Она подхватила одного из парней под локоток и повлекла дальше.

— Тогда уж Отелло, — буркнул тот.

Реплика имела успех. Отойдя метров на пятнадцать, все вновь остановились. Оказавшаяся центром внимания Оленька что-то преувеличенно возбужденно рассказывала, то и дело тыча через плечо пальчиком. Что именно, понять по озадаченным ухмылкам, было нетрудно.

— Говорливая у тебя подружка, — неприязненно подметил Мороз.

— А ты когда-нибудь других видел? Выкладывай, с чем пришел. А то у меня через полчаса пара начинается. Если насчет денег за простыню, так смогу отдать со стипендии. Или — подожди, перехвачу у кого-нибудь в столовой.

— Это называется — мордой об стол. Марюся, — Мороз замялся. — Ты прости, если можешь. Правда, прости. Я ведь и подумать не мог, что… ты до сих пор не имела мужчин.

— Ну, не имела, теперь имею. Тебе-то что?

— Я, наверное, свинья свиньей. Как считаешь?

— Вопрос не по адресу. Ветеринарный техникум через две остановки.

— Знаешь, после нашей последней встречи я все думаю…

— Значит, на пользу? Извини, но я в самом деле мерзну.

— Не мудрено, — ляпнул он, разглядывая коротенькую юбчоночку.

И — поплатился.

— А вот это точно не твое дело.

— Так то и не радует. Я хотел сказать, — пролепетал Мороз, теряясь под ее злым взглядом. — То есть, чтоб ты была…бывала у меня, когда захочешь. Вот, — он всунул в ее ладошку связку ключей от квартиры. — В любое время. Что тебе в самом деле в общаге кантоваться?

— Да уж лучше в общаге! — губы ее задрожали. — Хоть простынями не попрекают — казенные. Так что забирай в зад свое имущество.

— Возьми! Я в самом деле хочу, чтоб ты со мной была.

— Хочется-перехочется. Да тебе, по-моему, и так твое уж отпущено. И вообще — не комплексуй. Сошлись-разошлись. Дело-то житейское. Не страдайте на луну, вьюнош. Другим, им ведь тоже хочется!

Через плечо Виталия она послала одному из поджидавших чарующую, манящую обещанием улыбку.

— Ну, и!.. — Мороз подбросил ключи на ладони, размахнувшись, по параболе забросил в глубокий сугроб у водосточной трубы. — Чтоб больше никому не досталось!

Резко повернувшись, он зашагал к остановке.

9

Под утро в квартире Мороза раздался звонок. Ещё спросонья он ухватил трубку. В последние недели у него вошло в привычку бросаться к аппарату. Издеваясь над самим собой, он все еще безнадежно надеялся на звонок Марюси.

— Срочно в УВД, — голос на том конце провода был отрывист. — Объявлена тревога.

— Опять учебная? Надоели эти игрища. Слушай, скажи, что не застал. Отоспаться хочется.

— Какая на… учебная?! У нас групповой побег.

К управлению, когда до него добрался Мороз, со всех сторон спешили офицеры. У большинства форменные ушанки были завязаны на подбородке.

Пройдя мимо постового, Мороз не стал подниматься к себе, а привычно свернул налево, в дежурную часть.

Знакомый капитан с повязкой «Оперативный дежурный по УВД» сипло кричал что-то сразу по двум телефонам. Не переставая говорить, он через стойку протянул Морозу отпечатанный текст сообщения.

«В ночь на 5 февраля 1996 года из судебно-экспертного отделения псиихиатрической больницы имени Литвинова путем избиения и связывания медицинского персонала и последующего отмыкания дверей отобранными ключами совершен групповой побег арестованными, направленными для прохождения судебно-психиатрической экспертизы. В числе девяти бежавших:…».

Мороз начал спускаться глазами по списку, привычно запоминая данные.

И тут увидел то, чего внутренне боялся. Все точно — «Добряков Валентин Васильевич, 1963 г.р., арестованный по ст. 102 п. «з»…

— Но как все это?…

— Как? Как? — дежурный бросил трубку. — А просто. Отметелили медбратьев, отобрали ключи, да и ушли себе гулять. Даже вооруженной охраны не было. Вот уж подлинно бардак наш расейский — пока гром не грянет…А ведь сколько раз поднимали вопрос!

— Но как до медбратьев-то добрались? Там же все через решетки.

Но дежурный, разглядев кого-то за спиной Мороза, вскочил, вытянулся в струнку.

— А чего до них добираться? Они у нас крутые: сами на контакт рвутся, — пояснил Морозу заиндивевший заместитель начальника штаба УВД. Он же по должности — начальник дежурной части. — Свежих новостей нет?

— Только что еще одного взяли, товарищ подполковник! — доложил дежурный.

— Стало быть, семеро пока в бегах. С воинскими гарнизонами взаимодействуете?..

— Так точно. Отрабатываем согласно плану «Перехват». Совместно перекрыли дороги. Васильковский гарнизон ведет сейчас прочесывание…

— Это знаю. А ты чего в штатском, Виташа?

— Только вошел. Форма в кабинете, — Мороз все не мог оторваться от удивительной строчки в списке бежавших.

— Вижу — в ступор впал, — заметил замначштаба. — Пошли-ка ко мне. Еще не то расскажу. Я ведь только из психбольницы вернулся. Думаю, не сомневаешься, кто огранизовал побег?.. И правильно. Добрыня, конечно. Он там три дня провел. И с первой минуты с медбратьями схлестнулся. А нравы там простые. Непокорных учат. И даже любят это дело. Выводят по ночам по одному и — резиновыми дубинками.

— Решили поучить?

— Представляешь, сидят откормленные такие хряки — поздоровше тебя будут — и сопли пускают. Привыкли, сучары, глумиться безнаказанно. Вот и — схлопотали. Всех троих рядком родич твой положил. А потом штаны поспускал и дубинки ихние им же на задницы водрузил. Жаль, не всунул. Хорошо хоть без оружия были.

— Погоди, ты мне лучше скажи, как он туда попал?

— Как? Как? — буркнул подполковник, открывая дверь с надписью «Штаб УВД». — По постановлению старшего следователя прокуратуры Препанова. Помнишь такого?

— Вас генерал просил срочно… — поднялась секретарша.

Кивнув, замначштаба в сопровождении Мороза прошел в кабинет, в точности напоминающий генеральский, только поуже, бросил в кожаное кресло истекающую влагой шинель. Достал из скрытого бара бутылку водки, приглашающе показал Морозу, который отрицательно мотнул головой, и, не задерживаясь, оглоушил полстакана.

— Имеешь вопросы? — заметил он.

— Для начала один: на хрена его туда загнали?

— Хороший вопрос. Душевный. Давай следующий. Потому что на этот ответа не имею. Прокуратура без нас все оформила. Они, видишь ли, процессуально независимые фигуры. Как раскрыть надо, так на цырлах ползут, потому что понимают, что без розыска с его агентурным аппаратам они никто! А чуть появилась возможность сливки на халяву снять — опять независимые, — и подполковник, проведший последние часы на людях и истомившийся от длительного воздержания, длинно и цветисто выругался.

— У кого в производстве розыскное дело?

— Это неважно. Во всяком случае для тебя.

— То есть как? Добрыню мне легче найти, чем кому другому. А потом ведь его еще взять надо.

— Надо! Правда. И найти тебе легче, чем другим, — тоже правда. И взять у тебя шансов больше. Но именно поэтому ты будешь заниматься другими делами. Или у тебя дел мало?

— Может, объяснишься?

— Я еще и объясняться должен. Совсем обнаглел, — рявкнул, придавая себе строгость, замначштаба.

Нетерпеливо запульсировал селектор.

— Слушаю, товарищ генерал.

— Тебе что, не передавали, что жду?

— Бегу, Андрей Иванович.

— Кравцу охрану обеспечили?

— Все сделано! И президента губернского банка Панину предупредили, — замначштаба отпустил кнопку.

— Тут такое дело, Мороз! Добрыня записку оставил. Кравцу вроде как стрелку объявил. «Замочить» грозит. А допустить этого нельзя. Потому что он вице-этот. спикер и, считай, кандидат в губернаторы. Так что если проколемся…

— А Паниной?

— Догадался? Тоже счетчик включил. Требует, чтоб добились прекращения преследования против него. Иначе — сам понимаешь. Похоже, старые дела какие-то меж ними.

— Да чего там «похоже»? Кстати, а кто из охранников первым предложил поучить?

— Ты думаешь?! — замначштаба встрепенулся. — А что? Как версия. Отработаем! Но вот именно потому, что ты такой понятливый, сюда и не суйся. Крепко обморозиться можно.

Вновь нетерпеливо затрезвонила генеральская связь.

— Пошли, пошли! Андрей Иванович, сам знаешь, ждать не любит.

— Так Тальвинский в курсе?

— Он и приказал насчет тебя. В общем, ставлю тебе от его имени задачу по этому побегу — держаться подальше. Целее будешь.

Первый, кто подвернулся Морозу, едва он вышел в коридор, будто специально оказался Препанов, ныне следователь областной прокуратуры. Он озабоченно торопился в сторону приемной, волоча объемистый портфель из крокодиловой кожи.

— Какие люди! — Мороз перегородил дорогу. — Здорово, кровавый следователь Препанов.

— Все плоско шутите, Виталий Николаевич! Извините, но я тороплюсь на заседание к генералу.

— Ягненок в жаркий день спешил к ручью напиться. Ну, как же там без главного организатора побега?

— Неостроумно. Простите, но я не привык опаздывать.

— Так совещание все равно задержали.

— И на сколько?

— Да на время нашего разговора. Поручено снять с тебя первые показания. Скажи-ка, друг мой Препанов, с чего это ты удумал направить Добрякова на судебно-психиатрическую экспертизу? Какие такие сокрушительные показания получили вы за время краткого пребывания его в следственном изоляторе, что надумали сделать месячную передышку? Или — в отпуск собрался?

— Прошу прекратить ерничать! К сожалению, на контакт со следствием Добряков не пошел. Во время первого же допроса у него начался эпилептический припадок.

— Скажи пожалуйста! Каким хрупким оказался!

— Психическое расстройство подтвердили и сокамерники.

— Ну, если сокамерники!

— Представьте себе. Говорят, даже на прогулке начинал бормотать: «Все золото находят. А мне одни черепки достаются». Ночью едва не задушил одного из сокамерников. Требовал вернуть какие-то векселя. Если бы не подоспели контролеры!..

— Да, это серьезно. Надо же как скрутило: и эпилепсия, и шизофрения разом. Трудный случай.

— К тому же я счел необходимым провести экспертизу на наличие хронического алкоголизма.

— Чего?!

— Да! Для полноты следствия. Статья 20 УПК нас обязывает…

— То есть для полноты?! — пальцы Мороза непроизвольно сжали руку Препанова, отчего тот болезненно поморщился. — Положим, мужика проверить на хронику ради чистоты эксперимента даже интересно. Но только для этого точно не надо из тюрьмы выпроваживать. Скажи, друг Препанов, ты как, выпиваешь?

— Простите, мне больно…По праздникам.

— А как насчет на другой день продолжить?

— Если только гости.

— То есть факт похмелья установлен, — констатировал Мороз. — А теперь представь, что я это записал в протоколе твоего допроса и передал экспертам с вопросом: «Не страдает ли следователь Препанов хроническим алкоголизмом»? Догадайся с трех раз, какое будет заключение?

— Но это некорректная постановка вопроса. Требуется изучить всю совокупность. — Да я тебе без всякой совокупности скажу: тебя, Препанов, как пьющего и похмеляющегося, непременно признают хроническим алкоголиком, остро нуждающимся в лечении. И вот, чтоб это выяснить, ты, вместо того, чтоб работать с арестованным, подозреваемым в организации группового убийства, финтюлишь его на месяц в психбольницу, из которой немощный эпилептик Добрыня благополучно сбегает, положив рядком трех медбратьев. Надо полагать, безнадежных дистрофиков. А почему ты его не направил куда-нибудь в желудочный санаторий? Или, вот еще свежая мысль, — в гинекологию на предмет обнаружения бешенства матки? В уме ли ты, Препанов?

— Повторяю, мне больно, — Препанов освободил предплечье, тоскливо оглядел пустой коридор в надежде на избавление. — И вообще, я вынужден протестовать против подобного тона. Я не обязан отчитываться… Наконец, я постоянно докладывал по делу руководству и получил соответствующие рекомендации.

— Уже теплее! То есть не самостийно?!

— Безусловно. В отличие от вас, я никогда не забываю, что мы солдаты правопорядка, а без дисциплины побороть преступность невозможно.

— Понятны ваши огорчения. И кто же дал такое указание?

— Товарищ Препанов! — из приемной выглянуло негодующее лицо Ангелины Степановны. — Да что же это вы в самом деле? Давно все собрались. Вас генерал вынужден ждать! Может, это в прокуратуре принято…

— Так мне сказали… — Препанов, с кроткой укоризной глянув на обманщика, шагнул дальше.

— Так кто?! — удержал его Мороз.

— Тот, кто уполномочен! Да пустите же! Вы что, намерены мне руку вовсе отвинтить? Я работаю в контакте с РУБОПом, если хотите знать. Вопрос также согласовывался с руководством УВД. — С Тальвинским?!

— Ну, знаете, вас заносит. У генерала и без нас дел хватает. А вот с его первым заместителем я согласовал…

Обескураженный Мороз отпустил захват, и следователь Препанов, обиженно шмыгнув носом, проворно исчез в приемной. Через секунду вновь выглянул:

— С прискорбием вынужден отметить, что вели вы себя не по-товарищески.

И вновь пропал, на этот раз окончательно.

— Что думаете насчет побега, Виталий Николаевич? — пропустив Препанова, Ангелина Степановна, с тревогой следившая за Морозом, задержалась.

— Да много чего думаю, Ангелина Степановна. А вот чего в толк не возьму: кому понадобился Добрыня на свободе?

10

«Жигулевский» доходяга — аккумулятор отказался «схватывать», едва стрелка термометра перевалила за минус пять. Так что Мороз, еще недавно гордый и неприступный автовладелец, вновь остался безлошадным.

По вечернему, продуваемому дубленым северным ветром городу особенно не нагуляешься. Разве только если передвигаться перебежками. И перебежки эти должны быть стимулирующими.

Именно таким способом и надумал добраться до дому Мороз, тем паче, что рюмочных, кафе и закусочных на маршруте «УВД — квартира» было предостаточно.

Правда, с отправной точкой — шашлычная «У Зиночки» — вышел облом. Дверь темного безжизненного помещения была опечатана налоговой инспекцией № 3. Зиночка оказался провидцем, — методов воздействия на неплательщиков у Будяка, как выяснилось, хватало.

Зато в следующей на маршруте точке Мороз принял сразу полуторную — сто пятьдесят — порцию, которую больше не снижал на последующих перевалочных пунктах. Так что к собственному подъезду он добрался, груженный шестьюстами граммами хорошей кристалловской водки. Может, потому и не обратил внимания на горящий в его окне свет.

Лишь добравшись до квартиры и достав ключи, почувствовал неладное: на коврике у входной двери разглядел потеки.

Тихонько расстегнув молнию на куртке, Мороз подышал на застывшие руки, снял с предохранителя теплый от подмышки «Макаров». Стараясь действовать бесшумно, провернул ключ и — по-кошачьи впрыгнул в квартиру. Которая оказалась пуста. Если, конечно, не считать сложенной на спинке кресла женской одежды. Отдельно лежала кожаная миниюбочка. Оставалось только гадать, почему ее обладательница не отозвалась на довольно шумное вторжение.

Скинув куртку, Мороз тихонько приоткрыл дверь ванной комнаты. Прямо на кафеле стоял его магнитофон, а под душем, спиной к нему, с наушниками на голове и с мочалкой в руке что-то мурлыкала и слегка двигала бедрами в такт музыке Марюська.

Мороз присел на край ванной, испытывая не столько возбуждение, сколько растерянные в далеком прошлом умиление и нежность. Брызнувшая на одежду струйка душа привела его в чувство. Боясь быть застигнутым на подглядывании, он поднялся, придал себе молодецкий вид и, аккуратно отодвинув наушник, поинтересовался:

— Спинку потереть?

В следующую секунду брошенный шланг окатил наглеца с головы до ног, а взвизгнувшая Марюська инстинктивно села на корточки, бессмысленно прикрывшись мочалкой. Впрочем тут же, застыдившись собственного испуга, заставила себя подняться и ленивым движением задернула шторку:

— Стучать надо… Между прочим, чтоб особенно не возомнил, пришла вернуть ключи. Я их нашла. А то раскидался. Что у нас институт — помойка?

— Спасибо, благодетельница.

— Подай халат, — из-под шторки высунулась рука с требовательно пошевеливающимися пальчиками.

Тихонько приблизив лицо, Мороз осторожно провел языком вдоль мокрого запястья.

— Я сказала: халат! — грозно вскричала девушка. — Ты что вообще вообразил? Просто в общаге неделю как нет горячей воды. Вот и воспользовалась. И, между прочим, простынку тебе новую купила. Жлобина!

— Вот она-то нам и пригодится, — восхищенный Виталий распахнул шторку и, мокрую, протестующую, подхватил гостью на руки, прижав к повлажнейшей рубахе.

— Немедленно пусти! Холодно! — взвизгивая, отбивалась Марюська, не делая впрочем попытки соскочить на пол.

— Марюся! Я хочу сказать, как же я, — он поколебался и — выдавил-таки, — счастлив.

— Я должна вернуться в общагу, — бессмысленно, теряясь под его счастливым взглядом, пролепетала девушка.

— Это теперь вряд ли.

11

Жизнь Виталия Мороза изменилась. И круто.

Вечером, едва освободившись, он торопился домой, где царила освоившаяся с ролью хозяйки «маленькая разбойница».

Часто, возвращаясь, он заставал ее приятельниц, с существованием которых вполне примирился. А белокурая обольстительница Оленька, слегка пококетничав, примирилась с мыслью, что шансов отбить его у подруги нет, а потому вполне по-товарищески общалась с Виталием, лишь изредка, больше по привычке, постреливая глазками.

Нередко, ухайдаканного после тяжелого дня, тащили они его куда-нибудь на дискотеку. И Виталий, хоть и упираясь, шел. Правда, поначалу среди юных барышень — а здесь было полно малолеток — ощущал себя неловко и даже, предупреждая возможные насмешки, приспособился называть всех вокруг дочурками, за что в свою очередь схлопотал кличку «папик». Но после того, как ему случилось выкинуть с дискотеки пару упившихся «бычков», уже Марюське то и дело приходилось отбивать своего друга от нахальных, домогающихся его тинейджерок.

Зато когда случалось ему возвращаться поздно вечером, а то и под утро, Марюську он заставал не в постели, а задремавшей в кресле. Протерев заспанные глаза, без упреков и расспросов отправлялась она на кухню разогревать то ли поздний ужин, то ли ранний завтрак.

Меж ними не произносилось слов любви. Оба словно боялись спугнуть хрупкое установившееся согласие. Но нередко внезапно просыпался он среди ночи, напуганный мыслью, что в квартире никого нет. И тогда, тихонько включив ночник, приподнимался на локте и подолгу смотрел на посапывающую рядом девочку, переполненный нежностью и умилением. Непривычное это чувство усиливалось пониманием непрочности происходящего. Марюся переживала их отношения со всей безрассудностью и жертвенностью первой любви. Но — чувство в молоденьких девочках вспыхивает мгновенно и ярко, будто бенгальский огонь. И также стремительно затухает, оставляя на месте снопов искр, щедро разбрызгиваемых вчера, тоненький чахлый дымок. Да еще при капризном, взрывном Марюськином характере. Сегодня она находит отраду в собственной способности к покорности и самоотречению. Но завтра, когда новая эта женская забава ей приестся, норов возьмет свое и — тогда прощай, мимолетное счастье.

Впрочем об этом он старался не думать. Прежде, уловив зачатки серьезного чувства, Мороз торопился расстаться с очередной подругой. Теперь же ощущал себя наркоманом, прочно «подсевшим на иглу», понимающим, что гибнет, но не имеющим сил, а главное — желания прервать сладкое это погружение в никуда.

Бывало, правда, и иное. Когда Марюська, внезапно проснувшись, заставала Виталия лежащим в темноте с открытыми глазами.

— Что ты? — тревожно бормотала она.

— Так, мысли о работе. Ты спи, спи, — поглаживая, шептал он, и Марюська, успокоенная, вновь засыпала, поудобней приладившись у него на груди.

Однажды, пробудившись под утро, она услышала из кухни что-то похожее на всхлип. И обнаружила Виталия, сидящим за столом. Кулаки подпирали подбородок.

— Что, что, Виташа?! — подбежала она. — Тебе плохо?

— Устал безмерно, — вопреки привычке держать все в себе, прохрипел он. — Знаешь, решился уйти из милиции.

— Ты — и уйти?! — не поверила Марюська. — Но — как ты без этого? — Понимаешь, Марюся! Потерял я себя. Что-то делаю, кого-то ловлю. Но — кого? Для чего? Раньше думал: вся эта грызня вокруг власти, дележ «бабок», — это Там, среди Тех. А у меня свое дело. Занимаюсь тем же, чем до меня люди века и века назад, — подчищаю грязь. И — как будто неплохо. А теперь вижу — не получается быть вовне. Все равно ты втянут. Просто используют вслепую. Будто котел взорвали, и все перемешалось. Бандюга Будяк с такими же дебилами, как сам, контролирует заводы. И, когда я планирую оперативные комбинации там, где есть его интересы, то делаю так, чтоб о цели не догадались мои собственные сотрудники. Потому что не знаю, кто из них Будяковский информатор. Приходит молодое пацанье, чуть старше тебя. Ты думаешь, они и впрямь смотрят на меня открытыми глазами? Впрочем, вру, смотрят — не могут понять, как этот дефективный за столько лет не наработал даже на приличную иномарку. Они идут в ментовку, чтоб набраться связей, надыбать какой-нибудь материал покомпроматистей и — сдаться на нем подороже.

— Но это, наверное, временное.

— Наверное. Только есть такое дремучее слово — преемственность. Ведь не осталось никого, Мариша! Сыщик, следователь — такая же штучная профессия, как физик или там историк. Чтоб овладеть, нужны годы. А у нас одна серятина осталась. Ведь ни один из тех, с кем начинал, не поднялся. Или — спились. Или — сломались. Или — досиживают где-нибудь кое-как на неполном служебном соответствии. Трое — сами через тюрьму прошли. Многие поуходили. А те, что сейчас наверху… Ни один из них, считай, с «земли» толком не стартовал. Околицей, околицей и — сделали карьеру. Понимаешь, Марюся, какая получается управленческая закономерность? Система отторгает ярких и поднимает, будем говорить, аккуратных, опасливых. То есть ей, получается, не нужны индивидуальности. Нужны управляемые! Которые, если надо, станут давить. На другое-то не годны!

Он заметил, что она перебирает босыми ногами на холодном полу. — Ты иди спать, Марюсенька. Застращал я тебя. На самом деле все не так уж сумрачно вблизи. Открою какое-нибудь частное детективное агентство. Подберу оперов, из бывших. Буду искать вещи, машины украденные. Это-то я умею. Главное — чтобы непричастный.

— А как же твой любимый Тальвинский? Сам ведь рассказывал, что нужен ему. — Тальвинский? — Мороз помрачнел. Всмотрелся куда-то вглубь себя. — Полагаю, обойдется. … Что застыла? — Просто удивилась. Привыкла, что ты сильный. А, оказывается, я тебя совсем не знала.

— Разочаровал?

— Да нет. Удивил.

— И слава Богу! Любовь заканчивается, когда люди перестают друг другу удивляться.

Сказал, и — оба вздрогнули: слово «любовь» впервые пробежало меж ними.

12

К середине февраля Тальвинский отбыл в длительную командировку в Будапешт, возложив исполнение обязанностей начальника УВД на первого своего заместителя полковника Муслина. Еще через две недели в Минводах задержали предпоследнего из сбежавших. Теперь на свободе оставался всего один, но — самый опасный — криминальный авторитет Добряков.

Разбухшее уголовно-розыскное дело было все испещрено схемами, фиксирующими малейшие, даже самые отдаленные связи бежавшего. Все каналы информации, адреса, казалось, прочно перекрыты. Агентура второй месяц пребывала в состоянии «..Товсь!». Раскинутая сеть подрагивала от напряжения, но — оставалась пустой. Добряков оставался неуловимым.

Впрочем, начисто забыть о себе он не давал. То и дело по городу пробегали слухи, что его видели якобы недалеко от резиденции КПРФ, подстерегающим Кравца, — об угрозе расправы знал весь город. И тогда заново вводился план «Перехват» и среди личного состава милиции объявлялось чрезвычайное положение.

Но через короткое время появлялась смутная информация, что Добрыня погиб, пытаясь по льду перейти Волгу.

Новый слух на короткое время успокаивал, потому что в него хотелось поверить всем.

Хотя процесс розыска постепенно вошел в вялотекущую стадию, дело полностью не остановилось. Пригородный райотдел успешно провел агентурную разработку одного из избитых санитаров, заподозренного в причастности к организации побега. Задержанный за хулиганские действия в общественном месте, совершенные в нетрезвом состоянии (технология подобных дел хорошо отлажена), санитар уже на второй день начал давать показания «по низу» [13]. Выяснилось, что побег организовывался боевиками Будяка — причем именно под Добрыню и при этом — без его ведома. Просто была поставлена задача — создать ситуацию, при которой тот должен попытаться вырваться на свободу. Но для чего и зачем все делалось — этого санитар не знал. Больше того — не назвал он и конкретных фамилий. А при попытке допросить официально и вовсе «пошел в отказ».

Так что интересная вроде информация до поры оказалась невостребованной. Всеми, кроме отстраненного от поиска бежавших Мороза.

Он часто обдумывал обстоятельства побега. Сначала — как любитель кроссвордов, который бесконечно возвращается к трудному, не поддающемуся разгадке слову. Но потом, когда стало известно, что бежавшего Добрякова активно разыскивают не только ФСБ и милиция, но и Будяковские боевики, за внешней бессвязностью событий Виталий начал, как ему казалось, постигать логику происходящего. Первое: не мог Валентин Добряков рваться в психушку, заранее рассчитывая оттуда сбежать. Слишком легко рвущаяся цепочка. Достаточно того, что, если б не головотяпство дурака-следователя, в психбольнице он бы никогда не очутился. И решение о направлении на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу было принято или вопреки его желанию, или — без всякого его содействия. Стало быть, кто-то организовал это решение и через Муслина провел в жизнь.

А вот когда он оказался в психушке, будяковская группа создала условия для побега. Здесь ситуация выглядела беспроигрышной: самолюбивый Добрыня никогда и никому не позволял безнаказанно унижать себя. А значит, надо было просто создать взрывоопасную обстановку, что при помощи «купленного» санитара оказалось не так трудно.

Но тут же новый, главный вопрос: зачем Будяку, после ареста Добрыни подмявшему под себя весь его прежний «бизнес», освобождать человека, им обобранного. Да еще без его ведома. Ага! Именно что без его ведома. Его встречали! Скорее всего, чтоб убить. Единственно, не рассчитали, что умный Добрыня увлечет за собой в побег еще восемь человек. И когда такая компания «брызнула» в разные стороны, группа захвата, видимо, растерялась и упустила Добрякова. Так! Здесь пока все логично. Итак! Добрыня скрывается, грозя расправой, а подвластная Паниной будяковская группировка разыскивает его, чтобы… Конечно же! Кто первым выйдет на Добрыню, тому и достанется компромат. Вот вокруг чего все вертится. Это же очевидно! Так же очевидно, как и то, что Добрыня не мог бы оставаться столько времени неуязвимым, если бы ему не помогал кто-то из города. Мысль самому выйти на Добрыню, чтобы не дать уничтожить документы Котовцева, все сильнее овладевала Морозом. Но, как он ни бился, как ни напрягался, вспоминая кого-то из прежних общих знакомых, не охваченных розыскными схемами, не находил ни одной лазейки: все возможные подходы были, казалось, опробованы и перекрыты.

Порой задумывался он об этом в самых неподходящих местах. Иногда — на затянутых совещаниях. Иногда, просыпаясь ночью. Иногда, как, например, сегодня, забежав после работы в ближайшую рюмочную, чтобы «накатить» сотняшку водки.

— Про что бормочем, Виталий Николаевич? — Мороза участливо рассматривал подошедший к его столику маленький человечек со склеротическим лицом, расцвеченном кустами капиляров, и прозрачным пушком, роящимся вкруг лысой головы, — Юрий Александрович Марешко. До ухода на пенсию — начальник ОБХСС Красногвардейского района. Впрочем о его милицейском прошлом можно было догадаться, присмотревшись: из-под пальтишка выглядывали застиранные форменные брюки.

Мороз кивнул: больше по привычке быть вежливым со старшими, чем от радушия, — неприязненное отношение Рябоконя и Лисицкого к своему шефу передалось и ему.

— Похоже, не вовремя, — огорчился Марешко. — А я-то, старый дурак, обрадовался встрече. Надеялся пообщаться и даже стаканец собрался перетащить.

— Валяйте, — смутился Мороз.

— Вот и ладненько, — Марешко сноровисто переместился за его столик. — Что, если не секрет, тревожит молодого коллегу?

— Так, мысли вслух. По работе.

— Не по поводу родственника вашего, Валентина Добрякова?

— Откуда знаете?

— Не знаю, конечно. Но — что угадал, рад. Я ведь, не поверите, вас здесь с неделю караулю.

С лукавым самодовольством Марешко встретил недоумевающий взгляд.

— Не удивляйтесь. Тут по «шайбам» наших бывших полно, — он кивнул подбородком на двух пожилых мужчин по соседству, в которых по оценивающей беглости взгляда угадывались бывшие оперативники. — Что-то вроде ветеранского клуба. Так что маршруты ваши примерно прочерчены.

— Что так сложно? Могли бы, если нужен, вычислить, где живу. Да просто позвонили бы. В любом справочнике…

— А не хотел светиться. Разговор у меня к вам вполне конфиденциальный.

— Это по побегу-то? Чего тут конфиденциального? По всему городу третий месяц только о том и говорят.

— Когда говорят все, не слышит никто. А у меня к вам накопилось кое-что приватное.

— Боюсь, у вас неточная информация. Я побегом не занимаюсь, — Мороз, не скрываясь, глянул на часы, — через полчаса Марюська обещала появиться дома.

— Торопитесь. Все вы нынешние торопитесь. Даже самые лучшие. А вы не торопитесь. Потому что не в том истинное искусство опера, чтоб загнать. А в том, чтоб выждать. Да и не о побеге я, — Марешко поднес к губам стаканчик водки и, будто с блюдечка, отхлебнул. — Хотя и в связи. Я тут неподалеку живу. Раздобудьте для меня часик.

— Да у меня…Ну, если полчаса.

— А нужно бы часик, — с тихим упрямством повторил старый оперативник.

— Юрий Александрович, я ведь и впрямь к побегу никакого отношения. И по времени — зарез, — Мороз черканул пальцем у горла. Не раз сталкивался он с прежними сослуживцами, которые, выйдя в отставку, даже необходимости спуститься в булочную придавали видимость особой, оперативной целесообразности. И, покупая батон, не забывали оглянуться через левое плечо. А уж поучить кого из действующих, — ради такого удовольствия можно было пуститься на любые ухищрения.

— Вы правы, скучновато на пенсии, — к стыду Мороза, догадался Марешко. — Но вас искал не за этим. И не за тем, чтоб на след бандита Добрыни выводить. Его-то дни сочтены.

— Откуда известно?!

— Да оттуда, — рыба заглотила наживку, и опытный рыбак не торопился тянуть леску. — Так вот, по поводу Добрыни вашего. Его разыскивают одновременно и наша с вами контора, и — будем говорить, конкуренты. — Тоже не новость. — Причем самое для него неприятное — разыскивают скоординированно. И, главное, имея общую цель. Он ведь никому живым не нужен, — Марешко подмигнул, будто сладеньким поделился. — И давно б убили. Да он их обхитрил. Сыграл в ихнюю игру и — обхитрил, — с хитреньким лицом он поманил Мороза пальцем, призывая пригнуться. — Но — это все дело времени. Ошибка вашего бывшего друга в том, что он рассчитывал на переговоры с помощью шантажа. Запугать пытался. А у них другой резон — убить и с трупом, что называется, «закопать» информацию. — И откуда только вы все знаете?

— Скажите, Виталий, у вас много дел?

— Этого добра всегда хватает.

— А у меня, знаете ли, теперь мало. Поэтому в отличие от вас у меня есть время все знать. — И все-таки?

— Через мои источники.

— Вы ж на пенсии.

Марешко покивал — как бы чуть сверху вниз:

— Вот вы, Виталий Николаевич, знаю, — сильный сыщик. Вы всю свою агентуру в «корки» обуваете»? [14].

— Нет, конечно.

— Правильно. Самых лучших держите как собственный золотой резерв. Вот и я тоже. Те, что официально были, — само собой, передал. Но — и только.

— И чем же вы им теперь платите?

— А любовью. Успех агентурной работы прост — агента полюбить надо. Тогда и он — с отдачей. Ему ведь и так непросто двойной жизнью существовать. А с тобой — и выговорится. И сочувствие получит. Я-то знаю. Нынешние, скороспелые, агентом брезгуют. Зато и результат соответственный… Впрочем, разговорец мой к вам не о Добрякове. Бог с ним в конце концов. По мне, чем больше эти беспредельщики друг друга пожрут, тем оно лучше. Добрыня просто заплатит за то, чем не владеет.

— О чем вы?

— А вот про это только разве у меня. Это особый, знаете…

— Тогда до следующего раза, — конечно, все, что здесь с эдакой хитрецой подпускал Марешко, выглядело убедительно. Пожалуй, Мороза даже уязвило, что тот, похоже, до сих пор умеет просчитать варианты на большее число ходов, чем он сам. Но и только. В надежные источники информации старого опера он не слишком поверил. Тем более там, где оказался до сих пор бессильным весь подключенный агентурный аппарат МВД и ФСБ. — Если что, звоните. Всегда рад по-товарищески пообщаться. Ну! — он протянул руку. Но Марешко пожать ее не спешил.

— Значит, я ошибся, — разочарованно пробормотал он. — Жаль, не так о вас подумал. Лисицкий в этом случае пулей бы полетел. А впрочем как угодно!

Собираясь вернуться к приятелям, Марешко потянулся за недопитым стаканчиком.

— Что Лисицкий? — не понял Мороз. — Причем тут?

— Чутье у покойного Николая на ключевую информацию было необыкновенным. Особенно, — он огляделся значительно, понизил голос. — Если касалось это, скажем, Маргариты Ильиничны Паниной. Но впрочем, вы правы, кому теперь нужны лишние хлопоты…

— Пошли.

— И — славненько! — Марешко расцвел всеми своими капилярами, засуетился. — Мой домишко тут буквально в двух минутах. Щас только в соседний магазинчик — пузырек прихвачу. И кружок, знаете, ливерной. — Буквально через три минуты у входа! — прокричал он, одновременно прощаясь с товарищами. — И даже не думайте, вы мой гость! — исчезая, гордо добавил Марешко, хотя Мороз, признаться, и забыл предложить деньги.

… — Так и?.. — напомнил Виталий, оглядываясь в типовой двухкомнаткой квартирке с тусклой, заляпанной «стенкой» семидесятых, когда подобная мебель, блистающая свежей полировкой, составляла гордость добытчивых хозяев.

— Щас, щас. Потерпите! — суетился Марешко, накрывая обшарпанный журнальный столик, под обломанную ножку которого был подложен молоток. Судя по въевшемуся белесому пятну, закусок этот стол видел больше, чем газет и жарналов.

Квартира была по-мужски опрятна. То есть чиста. Но не вычищена.

— Да я в самом деле не надолго. Давайте о деле, — бесполезно уговаривал Мороз снующего беспрестанно хозяина.

— Вот-вот уже! — тут же, ойкнув, выбегал и возвращался с липкой баночкой лече, так что скоро и ставить было некуда.

Отчаявшись остановить суету, Мороз самолично свернул головку бутылке, разлил по полбокала, ухватил Марешко за руку, впихнул в единственное кресло и, не давая опомниться, втиснул в руку бокал:

— Давайте за встречу и — ближе к делу.

— Ну, давайте. И — помянем, — безнадежно согласился Марешко. Мороз ожидал, что так же, как и в рюмочной, он лизнет краешек бокала. Но Марешко с неожиданным проворством влил себя все содержимое. — Смелости набираюсь, — пояснил он, стеснительно улыбаясь.

Мороз не отреагировал. Лишь прямо посмотрел в раскрасневшееся лицо, требуя прекратить бесконечные предисловия.

— Да, да! Вы правы. В самом деле, когда-то, да надо было решиться. Лучше, как говорится, поздно. Вот только огурчик! Рекомендую, кстати. И рассолец мой!.. Сколько лет молчал…

— Вы это уже говорили.

— В самом деле? Волнуюсь. Может, помните из разговоров, что после гибели Алексея Владимировича Котовцева документы исчезли?

— Да, конечно. Их все разыскивали… Что? Вы?! — Мороз поперхнулся.

Марешко пожевал белесыми губами. Глубоко вдохнул и с сапом вытолкнул из себя воздух, как ныряльщик, решившийся на опасное, глубинное погружение.

— За два дня до того Котовцев, как водится, представил информацию о ходе разработки в обком. Тогда без этого нельзя было. Фигуранты-то все крупные руководители, само собой — члены партии. Больше того! главным подозреваемым получался ни много ни мало секретарь обкома партии, курировавший торговлю и промышленность. А им тогда как раз был, как вы, должно быть, помните, самолично товарищ Кравец. Потому о ситуации было доложено непосредственно первому секретарю. А Первому — его перед тем на усиление прислали — все это оказалось очень на руку. Самое для него время было гнездо коррупции обнаружить и тем себя проявить. Потому и затребовал к себе непосредственно Котовцева с обличающими материалами. Чтоб тоже, значит, иметь, что в Москву доложить. Вызвал наутро. Тогда визит к Первому был — как к господу Богу. Да что к Богу? Тот ведь в партийной иерархии должностей не занимал. Потому Алексей Владимирович бумаги нужные еще с вечера приготовил, чтоб прямо из дома, значит… М-да, ушел и — не дошел! И документы сгинули.

— Про то все знают.

— Опять торопитесь! — Марешко хихикнул. Подлил себе водки и — махнул. — Все знают, да не про всё знают. Вы уж меня не подгоняйте. И без того — выдавливаю. Потому как за день до того у меня у самого любопытный разговорец состоялся. Под утро ко мне прямо на дом человечек приехал. Да что там теперь? Госпожа Панина прикатила. Она вместе с Кравцом главной фигуранткой в разработке проходила. А тут — прямо на квартиру. И — неприкрытым текстом — это она всегда умела: на арапа взять, — предложила сделку. Я должен организовать, чтоб документы… исчезли. А они мне…

— И дорого ли предложили?

— Дорого. Вы-то не знаете, у дочки моей лейкемия была. Помочь могла только операция по пересадке костного мозга. А их в те времена практически не делали. Разве что для самых избранных. Кто только ни пытался. И Алексей Владимирович тот же, уж на что при связях мужик был…Обречена была дочка. А тут!

— «Кинули», поди?

— Нет, все сделали. Она после шесть лет прожила. Такова вот цена, — Марешко пожевал губами, сдерживая невнятное бульканье в горле.

— Давайте-ка заканчивать с этим темным делом. То есть вы дали наводку на Котовцева, когда он ушел с документами?

— Да, это так. Я и дал. Короткий, знаете, звонок. Посошок перед уходом на удачу накатили. А я — на него накатил, — Марешко то ли хихикнул, то ли всхлипнул. — Только вот никак не ожидал, что убьют Алексея Владимировича. Зачем? Отними, да и… Не Гулливер был. Никак, знаете, не ожидал.

Марешко затих.

— Видимо, в этом месте я должен поплакаться о несложившейся вашей доле, — догадался Мороз. — Так вот плакаться не буду. И ваше счастье, что поблизости Рябоконя больше нет. Вот уж кто б вас сейчас от души пожалел. Засим, как говорится…

— Реакцию вашу пылкую принимаю. И не в претензии — заслужил порицание. Но как профессионал ведете себя неумно.

— Это еще почему?

— Эмоции из-под контроля выпускаете. Забыли, зачем разговор начался. Да, хотелось, знаете, выплакаться! Уж извините. Столько лет в себе!.. Но — вы-то мне зачем для этого? Нашел бы кого из сверстников. Глядишь, еще и утешили б. Одну школу проходили. А вам я…

Марешко поерзал, ища опору, чтоб подняться, протянул руку за помощью Морозу. Но тот, будто ненароком, отодвинулся. Понимающе покачав головой, Марешко нагнулся, выдернул вдруг из-под ножки молоток, отчего столик тут же перекосило, поднялся с усилием и, перебирая венозными ногами, прошел в ванную, откуда тотчас донеслись звуки ударов, — Марешко крушил облицовочную плитку. Вышел он минут через десять — заляпанный строительной пылью и с завернутым в старую газету свертком.

— Держите, — протянул он. — Тринадцать лет хранил. Теперь вот передаю эстафету.

— Что здесь?

— Все, что Коля покойник искал, да и вы как будто домогались. Здесь, — в голосе его появилась торжественность. К этому моменту старый Марешко долго готовился, — задокументированные факты преступной деятельности бывшего секретаря обкома, а ныне кандидата в губернаторы, бывшего товарища, а ныне господина Кравца, а также его приспешницы нынешнего крупного банкира Паниной.

— Но — откуда?!

— Считайте — из ниоткуда. Алексей Владимирович Котовцев кем-кем, а дураком точно не был. Потому для аудиенции взял все нужные документы, кроме самых-самых. Первоисточники: фотографии, звукозаписи, прочее, — в сейфе оставил. А где ключ от сейфа хранит, я один знал… Да, замечательно умели мы работать! Особенно славненько взятку в бриллиантах задокументировали. Обставили — прямо в упаковочке. Ах, лихо было! Нынешние так не могут, — поцокал он язычком. Но тут же сморщился, осознав неуместность самодовольства. — Промежду прочим, тут есть сводки наружки — зафиксированы две встречи Паниной с Добряковым. Как раз накануне убийства. Так что если дружок ваш бывший на себя убийство Котовцева взять соберется, да еще назовет подстрекателей! то с этими-то документиками для любого суда вопросов не будет, кто, как теперь говорят, заказчик. Потому убить вашего дружка для Паниной вопрос, знаете, выживаемости. Тем паче они-то уверены, что недостающие бумаги из портфеля стибрил он. А он, дурашка, их в этой уверенности и поддерживает! Чтоб на крючке держать. То есть друг друга дурят. А главный рыбак, выходит, в тени. Нет, что ни говорите, умели мы комбинировать!

— Вижу. И что ж решили теперь-то из тени выйти? Наскучило без комбинаций?

— Вы меня, юноша, напрасно глазами сверлите. Все, что можно, давно изнутри иссверлено и расточено. Думаете, жить с таким грузом — в радость? Я ведь, еще когда соглашался, понимал, что выламываю себя. Но — знал, на что шел. Шесть лет лишних, знаете.

— Ну, и … доживали б.

— Наверное. Только не для того бомбу держал. Еще тогда, в восемьдесят девятом, когда вы засаду со складом затеяли, почти решился. Но — Кравец к тому времени первым стал. Так что через него бы все равно не перескочили. И — побоялся. А теперь самое время взорвать. Вон как к власти рвутся!

— Взорвать, но — опять чужими руками?

— Точно! — пьяненький Марешко тоненько икнул. — Такая уж, видно, моя планида. У самого-то смелости не хватит. Панина — она ведь и ныне дама серьезная. Тут меня врачи повеселили: опухоль нашли. Эк удивили! Того, дурачье, не знают, что она во мне с восемьдесят четвертого зреет. Так что… А вы — как это теперь молодежь говорит? — оторва. Не чета другим нынешним. Вот и — развлекитесь. Там, в материалах, и мое собственное объяснение найдете. Все изложил. Все приготовил. Даже опись присовокупил… Ну, вижу — задержал.

Мороз постоял, взвешивая на весу папку.

— Значит, Добрякова убьют за то, чем он не обладает?

— И непременно! И славненько! — захихикал, поощряя его понятливость, Марешко. — И хорошо. И — концы в воду. А у вас после этого свобода маневра. Никто ведь ничего. Так что выстрелите, когда сочтете нужным. Чтоб наверняка. Я б на вашем месте — перед самыми выборами.

— Я должен увидеться с Добрыней.

— Что, простите?!

— Вы организуете мне встречу с ним.

— Я?! Да вы, собственно… Я тихий пенсионер.

— Вы!.. Вы, Юрий Александрович, как когда-то Рябоконь говорил, паучило, что, единожды сплетя сеть, от нее не откажется. И сеть эта, как теперь понимаю, у вас сохранилась.

— Предположим, — не без снисходительности подтвердил Марешко. — Но выйти на Добрыню — это, знаете ли, особый случай…Да и к чему?

— Считайте, хочу получить официальное признание. Так что, есть возможность?

— М-да, вижу, ошибся, — огорчению Марешко не было предела. — Загубите дело. Больно риск любите. Я ж вам и без того все козыри передал. Всего и осталось-то — карты сдать.

— Смотрите, не выведите, сам искать начну. Тогда и впрямь шансов меньше — без шума не обойдется. А значит, и материалы ваши могут похериться. Так как, есть каналы?

— Уж если на то пошло, — с неодобрительной хитрецой Марешко вытащил из «стенки» кусок фанеры, за которым открылся вцементированный сейфик.

— Домашняя картотека, — манипулируя кодом, стеснительно пояснил он. Вытащил из пачки бумаги листок, протянул Морозу. — Имя Тариэл ничего не говорит?.. А! То-то. Его в свое время Лисицкий с Рябоконем завербовали. Только вот в корки обуть не успели. Я после Колиной смерти в сейфе его пошуровал и обнаружил. Ну, и — пригрел!

— Сильны вы, погляжу, по покойницким сейфам шарить!

— Так на пользу! Тариэл, он теперь…

— Знаю. И что мне с того?

— А то, что ни в одной схеме, ни в одной цепочке, что наши под контроль взяли, его нет. Он ведь с Добряковым официально с восемьдесят девятого оборвался. Но не все так просто. Кто-то же, да подкармливает Добрыню этого. И информацией снабжает. Так что — попробуй!

— Опять — чужими руками, — Мороз сложил «вербовочный» лист, сунул в карман. Приготовился высказать все, что думает о маленьком этом, пережившем себя человечке. Но встретился со слезящимися, больными глазами, с набухшими над ними вялыми веками и, коротко кивнув, вышел.

— Удачи тебе! — Марешко перекрестил ушедшего со спины.

13

— Занят! Вишь, сколько народу? — рыкнул на Мороза здоровенный охранник, подпирающий собой табличку «Директор рынка». Вокруг и в самом деле стоял гомон от стремящихся проникнуть за заветную дверь. Снизу доносился гул торгового павильона. В крике, ругани и беспорядочном гомоне этом угадывалась некая скрытая заорганизованность.

— Иди и доложи, что его срочно хочет видеть начальник отдела угро Мороз. Слышал про такого? — не отстал Виталий.

— Слышал чего-то, — охранник зевнул. — А только совещание. Во-он там книга. Иди запишись назавтра.

— Вот что, у меня мало времени, чтоб его на холуев терять. Поэтому живо докладывай или… Виталий отодвинулся: дверь открылась изнутри. Оттуда выглянуло владетельно озабоченное лицо:

— Что в самом деле шум позволяешь?! — напустился директор рынка на смутившегося охранника. Но, переведя взгляд на скандалящего посетителя, осекся.

— Вижу, помнишь, — Мороз оттер плечом загораживающего путь громилу и беспрепятственно проник в пустой, как оказалось, кабинет. Уселся, покручиваясь, в кресло хозяина кабинета.

— Никого не впускать, — рявкнул тот.

Тариэл, за прошедшие годы изрядно облысевший, с мешками под цепкими недобрыми глазами, подошел к бесцеремонному гостю, склонившись через него, приоткрыл ящик стола и нажал на кнопку, отключая мотающийся диктофон.

— Техника безопасности, — пояснил он, усаживаясь подле, на стул для посетителей.

Мороз покрутил пальцем над собой, безмолвно спрашивая о наличии подслушивающих устройств и одновременно намекая на интимный характер визита.

— Каждое утро проверяюсь.

— Разумно, — Виталий вытащил из кармана пиджака и бросил перед Тариэлом согнутый лист бумаги.

Тот раскрыл осторожно. Еще раскрывая, начал пунцоветь.

— Воды не надо, нет? — слегка обеспокоился визитер. — Тогда хорошо. Это ксерокс.

— Вижу. Думал, нет ничего. Лисицкий погиб. Рябоконь уехал. Ты не приходил. Семь лет не приходил. Почему?

— Не было нужно для дела.

— А для себя? Все ваши ходят.

— Я свои проблемы пока сам решаю. Подлинник хочешь?

— Что надо?

— Сведи с Добрыней.

— С кем?!

— Ц-с-с-с! Не заходись.

— Да!.. С чего решил? Кто так подставил? Или — шутишь? — Тариэл вскочил и даже голос от возбуждения слегка повысил: предположение, что он связан с Добрыней, испугало директора рынка едва ли не больше, чем воскресшая «вербовочная» расписка.

— Стало быть, и впрямь Будяк ищет?

— Не то слово, слушай. И РУБОПовцы тоже: каждый день с моих слухи снимают. Но от этих-то хоть откупиться можно. А вот будяковское «бычье» — это всерьез. Специально бригадира посадили — рынок пасти.

— Вот ведь как бывает, — понимающе покивал Мороз, подмигивая. — Всё перекрыли. А тебя — нет. Молчи!.. Не трать мое время и слушай. То, с чем я сюда пришел, никто не знает. И не должен знать! Сводишь меня с Добрыней, получаешь вольную. Годится?

— Да ты, слушай, совсем!.. Ну, положим, нашел бы я ход к Добрыне этому. И что? Без его ведома привести тебя? Да он меня самого, как цыпленка!..

— Зачем без ведома? Скажи ему: Мороз просит встречи. И еще — о встрече никому не скажу. Буду один. И — без оружия.

От такого наглого вранья Тариэл даже не нашелся поначалу что возразить.

— Смеешься, да? Да кто ж в такое поверил бы?

— Добрыня поверит, — ледяным голосом произнес Виталий. — Так что?

— Не знаю даже. Это ж — фантастический такой… Даже если бы нашел?.. Да и где?.. А с бумажкой? Как знаю, что не обманешь?

— Отдам в тот момент, как увижу Добрыню.

— Но он не знает!.. — Тариэл оборвался испуганно — проговорился-таки.

— И не узнает! — пообещал поднимаясь Мороз. Оторвал от ксерокопии чистый уголок. Черканул. — Вот мой домашний телефон. Жду звонка. Скажешь только: «Готово». И — сориентируешь по месту. Будь! Идем проводишь. Наори там на меня, чтоб не привлекать.

— За что?

— Нашел что спросить. За чем к тебе наши лезут?

— Так… за деньгами, продуктами. Так достали, слушай. Давно б послал.

— Вот и … потренируйся! Заодно и душу отведешь.

14

Все-таки беду он накликал — с Марюськой они повздорили. И — накрепко. За неделю до того на дискотеке ему почудилось, что Марюська принялась ухлестывать за каким-то сексапильным хлюстом, пользовавшимся всеобщим успехом, — кажется, какой-то ударник из какой-то там группы. До сих пор бывало наоборот. Принявший на грудь лишнего Мороз позволил себе замечание по поводу женского достоинства. Марюська фыркнула, и в следующем танце уже откровенно терлась о потертые джинсы партнера. Надо признать, повел себя Мороз после этого несколько несдержанно. Не найдя других аргументов, подошел к танцующей паре, прихватил упирающегося музыканта за руку, завел, несмотря на ругань бегущей рядом Маришки, в переполненный женский туалет, посадил прямо потертыми джинсами в унитаз и спустил воду.

Конечно, парень был не виноват. Но в тот момент это было меньшее из зол.

— Легавый! — процедила Маринка, развернулась и вышла.

На другой день, когда Виталия не было дома, она забрала вещи. И с тех пор квартира осиротела.

Вот уж какой день он убеждал себя, что все закономерно. И лучше раньше, чем позже. И вообще — пора реанимировать старый сексблокнот. Но — не реанимировал. А, наоборот, продолжал бросаться ко всякому телефонному звонку. Поэтому, когда спустя день после разговора с Тариэлом, ближе к полуночи, зазвонил телефон, Мороз кинулся на трубку аки коршун.

— Через сорок минут, последняя электричка на Черногубово, третий вагон с хвоста, — услышал он. — Нэ забудь прихватить только, про что договаривались.

— Выезжаю.

Тариэла увидел сразу, со спины. В ночном вагоне среди нескольких ночных опойков, выпотрошенных сидений и разбросанных окурков, холеный, в испанской дубленке кавказец выглядел разряженным фламинго посреди российского скотного двора.

— Ты додумался, как одеться, — Мороз подсел к нему. — В таком прикиде лучше бы на поезде.

— Нэ лучше. Принес?..Пакажи!

Жадно всмотрелся через полиэтиленовый файлик в подлинник.

— Отдашь раньше. Иначе Валентин спросит, что взял? Что объясню? Так? Нет?

— Так. Убеждаюсь, что привел к Добрыне, и отдаю.

Двери с хрипом закрылись. Хрустнув старыми суставами, электричка лениво припустила в ночь.

Разговор не клеился. На редкие вопросы Мороза Тариэл отвечал односложно. Его потряхивало от страха. И в сущности это можно было понять. Малейшая информация Будяку, что все эти месяцы он покрывал беглеца Добрыню, и судьба директора рынка была предрешена. Какие интересно причины могли побудить трусоватого грузина пойти на безумный риск?

Минут через тридцать по составу прошел, вглядываясь в редких пассажиров, милицейский наряд. Узнав Мороза, один из сержантов коротко козырнул, собрался что-то спросить у приготовившего билет Тариэла, но, решив, видно, не мешать, прошел в следующий вагон.

— Узнали, да? — обеспокоился Тариэл.

Мороз безразлично пожал плечами:

— Долго нам еще? — электричка притормозила на очередном темном полустанке.

— Да нэт… Пора!

И, неожиданно вскочив с места, Тариэл устремился к выходу с такой резвостью, что замешкавшийся Мороз едва успел вслед за ним протиснуться сквозь начавшие закрываться двери.

В лицо пахнуло ночным ознобом и тающим, порхающим под станционным фонарем снегом. Отойдя вглубь платформы, постояли, желая убедиться, что никто, кроме них, из электрички не вышел. Однако из первого вагона вылезло трое и, переваливаясь под тяжестью сумок, двинулись к центру перрона, к лестнице.

— Местные, — успокоил Мороз своего запаниковавшего провожатого.

— Оружия нэт, как договорились? — уточнил Вартан.

— Сказал — нет. А вот ты, похоже, не пустой, — он давно обратил внимание на то, что левая рука Вартана то и дело непроизвольно терлась о дубленку.

— Жутковато. Ну, пошли! — выдохнул Тариэл, поднял воротник дубленки и первым шагнул на ведущие с платформы ступени.

Подоспевшая к лестнице троица замедлила ход, уступая дорогу незнакомцам. Здесь, на пустынном полустанке, при качающихся на гудящем ветру фонарях, люди чувствовали себя особенно слабыми и беззащитными.

Темнота , разрываемая лишь ленивым собак из-за заборов, Тариэла не смущала, — петлял по улицам достаточно споро. Виталий поначалу пытался запомнить маршрут. Но после того, как они дважды перескочили через забор и прошли дворами, окончательно махнул рукой и ориентировался единственно по сопению идущего впереди.

Здесь! — они остановились у слабоосвещенного деревянного домика.

— Что это?

— Дом, — резонно объяснил Тариэл. — Когда-то под дачу купил. Жди, проверюсь. Значит, как договорились. Стучу. Ответит. Сразу отдашь. Так? Нет?

— Так. Не мельтеши.

Тариэл пропал во дворе, оставив Виталия на окраине глухого станционного переулка. Далее угадывалось сплошное темное пятно — за полем начинался лес. От ватной тишины сделалось жутковато. Случись с ним что-то сейчас, и ни одна душа там, в далеком УВД, не хватится его по крайней мере до понедельника. И уж во всяком случае никто не догадается искать его здесь, в сорока километрах от города, на маленьком полустаночке, название которого он и сам так и не разобрал. Впрочем, ему, вероятно, будет и вовсе все равно, где и когда найдут его тело. Может, всплывет из-подо льда. А может, по весне обнаружат торчащие меж набросанных веток обглоданные зверьем босые ступни.

— Сюда давай, — послышалось из темноты.

Следом за грузином, зубы которого принялись выбивать неудержимую нервную дробь, Мороз подошел к двери.

— Приготовь, — прошептал тот и — коротко, с интервалами постучал.

Мороз напрягся в ожидании шагов. Но их не было.

— Кто? — послышалось из-за двери. Обладатель голоса, а это, несомненно, был Добрыня, сам, стоя у входа, караулил чужие звуки.

— Мы, — тихо произнес Тариэл, требовательно пошевелив укутанными в золотые перстни пальцами, в которые Мороз и вложил заветную расписку.

— Пусть он ответит, — послышалось изнутри.

— Это я, Валентин, — подтвердил Мороз.

Дверь раскрылась. Сильная рука подхватила Виталия и втянула в темный коридор.

— А ты давай, что принес, и — подождешь на улице.

— Так холодно, слушай!

— Попрыгай зайчиком. Через часик что от тебя останется — то впущу.

Послышался скрежет запираемого засова. Та же рука обручем обхватила запястье Мороза и повлекла его наверх.

— Осторожно. Здесь двух ступенек нет. Оступившийся Мороз определил, что нет и перил.

Скрип двери. Тусклый свет сорокаваттной лампочки поначалу ослепил Виталия, заставив зажмуриться. А когда, проморгавшись, он открыл глаза, то в трех шагах за накрытым клеенкой столом сидел перед ним Валька Добрыня и, прищурившись, его рассматривал. Взгляд его, насмешливо-требовательный, остался тем же. Но внешность сильно изменилась. Крупная облысевшая голова с тяжелыми вислыми усами казалась намертво спаянной с туловищем мощной шеей, выпирающей из-под джемпера, и придавала ему сходство с обрюзгшим, усталым моржом.

В скупых движениях его, впрочем, угадывалась прежняя резкость и взрывная сила.

— Не узнать тебя, — признался Мороз.

— Да и ты изменился. Все сыскаришь?

Мороз сунул руку под куртку. И тут же то же сделал Добрыня.

— Совсем мы друг от друга отвыкли, — Виталий вытянул и бросил на стол удостоверение.

Под выжидающим взглядом расстегнул молнию и широко развел полы в стороны, поднял низ джемпера:

— Прежде тебе моего слова хватало.

— Прежде! Где оно? — Добрыня кивком разрешил Виталию опуститься на стул, неспешно развернул удостоверение:

— Ишь ты, капитан.

— Капитан, капитан.

— А чего не майор?

— Скоро буду.

— За меня, что ль, рассчитываешь? А номер-то у нас какой! ФО 7301. Фо — это что? Фуфло сокращенное? — кинул удостоверение назад, через стол. — Ну, и с чем пожаловал, капитан?

— За тобой.

— М-да, по-прежнему лих, — протянул Добрыня. — Встретились, называется, дружки.

— Моя б воля, я б тебя век не видел. Но… Есть информация, что нычку твою вот-вот накроют. И хорошо еще, если наш РУБОП. А может так случиться, что первым до тебя Будяк доберется. И тогда будет совсем плохо. Потому и пришел, чтоб сдать тебя, пока жив еще.

— Ишь какой орел. Вижу, и впрямь не терпится майоришку за меня схлопотать. Только у меня-то на этот счет свои планы. Мне еще с некоторыми гражданами разобраться предстоит.

— Ни с кем ты не рассчитаешься, — охолонил его Мороз. — Панина и Кравец — ты ведь по ним сохнешь — со всех сторон в охране. А вот тебя убить команда, по моим сведениям, поступила. Так что никаких разборок, Валя, не будет. А будет тебе холодная могила без пламенных речей. И глупей всего, что пришьют тебя за то, чего на самом деле не имеешь. Нет ведь у тебя никакого компромата!

— Цок-цок-цок!

— Хватит пыль пускать. Компромат этот на самом деле совсем в другом месте запрятан.

— Откуда решил?

— Знаю, Валя. Лучше объясни — зачем вообще все это затеял?

— Зачем?! Да они карьерой, жизнью мне своей обязаны! И — что? Вешают на меня будяковские разборки. Это ж он сам своих порешил. — Есть доказательства?

— Доказательства ему! Я тебе чего, мент, что ли? Говорю, что знаю. Мужиков моих пересажали, акционерки под Будяка перекинули. А теперь и вовсе додумались самого из списка живущих исключить. И все потому, что делиться не захотелось. Жадность сильнее страха оказалась! Чего пялишься? Комбинат химический, слышал, делить принялись?

— Да вроде, — недоуменно припомнил Мороз.

— Вроде! — передразнил Добрыня. — Живешь, как отмороженный. Это — кусище! Под Панинский банк все делается. Но двадцать процентов должны были быть мои. Обещано было! … Только не рассчитали малек!..Что глядишь? Да, мне здесь не круто. Но, думаю, и они там не больно сладко спят. И если уж договориться не желают, так к глотке ихней подобраться я еще успею!

— Не успеешь, Валя. Потому я и здесь. Злости в тебе много, гляжу, накопилось. Только вот хитрости прежней, видно, от недосыпа поубавилось. Хочешь отомстить? Помогу. Мы едем сейчас вместе. Я тебя привожу в дежурную часть города. При мне пишешь заяву о том, кто на самом деле убил Котовцева. Если и впрямь знаешь. Выдергиваем из дома следователя прокуратуры, фиксируем показания. А я на другой же день публично оглашаю компромат на твоих лепших друзей. И — сгорят оба как свечки. Ну, ты понимаешь. В результате ты жив, а они… Что и требовалось доказать. Акции комбинатовские, конечно, не получишь. Но — живой. И — с врагами поквитаешься. И еще — обещаю, что лично возьмусь за убийство этих парней. А сейчас что ты можешь?

— Что могу? А вот чего, — зло ощерился Добрыня, показывая из-под полы рукоятку «ТТ». — Ишь ты! Напиши ему, кто убил. Нашел писателя! Да я сам и убил!.. И не зыркай! Не хотел, конечно. Сколько лет тому. Совсем ведь пацан был. С Маргаритой тогда у меня роман закрутился. Любила она больших мужиков. Вот и подбила, чтоб бумаги отнял. Наговорила хрен знает чего! И, мол, провокация готовится, и — еще что-то. Сам знаешь, каковы мы по молодости, когда сперма в башке хлещет. Ну, и… Удара вот не рассчитал. Да он еще как-то затылком об асфальт приземлился. Но все равно не думал поначалу. На другой день уж узнал. Вот тогда мы с Паниной друг друга за жабры и взяли. Я ей, когда портфель отдал, она стала с меня еще какие-то бумаги требовать. А у меня ума хватило сказать, что припрятал, мол. Прилично мне тогда досталось. Информация где-то просочилась. И покрутили дружки твои нынешние на славу. Думаешь, чего тебя тогда Тальвинский отмазал? И впрямь, что ль, о судьбе твоей девичьей обеспокоился? Команду получил. Потому что задача была — под меня дело подвести и — на убийство расколоть. А ты только в ногах путался.

Прервался, вглядываясь в посеревшего Мороза:

— Эх, Виташа, Виташа. Как был шебутной отморозок, так и остался. «Мы с тебя возьмем показания! Спасем!». Да кто вы-то?! Если РУБОП, так они давно у Паниной подкармливаются и Будяка «крышуют». Не задумывался, почему против него в городе никто подняться не может?..То-то что! Так что мне что РУБОП ваш, что Будяк, — одна хренотень. А вот где ты сам во всем этом? Сеструху потерял. Со мной расплевался. Чем меня поучать, спроси себя, с кем остался-то? И для чего все? Чтоб на моем месте Будяк расцвел? При мне-то хоть, худо-бедно, по понятиям жили. А теперь что?

Мороз смолчал. Возразить ему в самом деле было нечего. А говорить пустые слова, в которые и сам потерял веру?

— То-то, парень. Никто меня в твоей ментовке с признанием этим не ждет. Так ли, эдак ли, а — порешат. Потому у тебя свой путь и — Бог навстречу. А я свой до конца дойти собираюсь. А там!.. Так что? Валентин всмотрелся в задумавшегося Мороза.

— Так что скажешь, опер? Полюбовно разойдемся или — попробуешь взять? Можем и покружить по старой памяти. Здоровьишка у меня и теперь поболе твоего будет. Да и аргумент имею.

Не отводя взгляда от Мороза, он похлопал по пистолету.

— Хорошо, уйдешь, — принял решение Мороз. — Но при условии.

— Лих. Еще и условия ставишь?

— Ты пишешь мне явку с повинной.

— А пососать не предложишь?!

— А я тебе обещаю, что использую ее только, когда тебя убьют. Иначе, Валя, из этой конуры нам подобру не разойтись.

— Даже так? — Добряков прикинул. — А что? Нокаут с того света — это даже великим боксерам не удавалось. Слово?

— Слово.

— Ты последний отморозок на этой земле. Потому верю. Тариэл тебя к электричке проводит. А насчет того, что в кольцо взяли… Я завтра с утра в город перемещусь. Есть запасная нычка, о которой вообще никто не знает. Так что еще повоюем, — Добрыня склонился над ящиком, вытащил шариковую ручку и старенькую заляпанную тетрадь, выдрал неисписанный листок.

— Как там положено? Явка с повинной, да? — краснея от усилия, принялся быстро строчить.

Со стороны наружной двери послышался звук — кто-то скребся.

— Застыл, сучонок, — усмехнулся Добрыня. — Ничо, потерпит!

— И как ты его приручил? Ведь колотится от страха. А надо же — помогает.

— Самым простым способом — компроматом. На чем еще в наше время влияние держится? … Возьми! Здесь все. И — признание в убийстве. И — Панина с Кравцом. Весь букет. Но помни: отдаю при условии, что вытащишь на свет только если меня уроют. — Я дважды не повторяю.

— Тогда чего уж? — стук, более настойчивый, возобновился. — Пойду впущу. Пусть отогреется. А там — посошок на дорожку, и — на Запад поедет один из них! На Магадан — другой! — фальшивя, пропел он под скрип лестницы.

… — Да слышу, потерпишь! — послышалось снизу.

Потом звук откидываемого засова. И вдруг — вскрик, вслед за тем выстрел, еще!

Не мешкая, будто того и ждал, Мороз опрометью рванул по темной лестнице, выскочил через распахнутую дверь и едва не споткнулся о постанывающего Добрыню, сжавшего пальцы левой руки на горле хрипящего под ним Тариэла.

— Сдал-таки, сучонок! — выдохнул Добрыня. Другой, раненой рукой он безуспешно тянулся к поясу.

В темноте отчетливо были слышны приближающиеся голоса.

— Не стрелять! — приподнимаясь над лежащим, закричал Мороз. — Добряков ранен. Сопротивления не окажет. Я — капитан милиции Мороз! Не стрелять!

Новый выстрел, откуда-то со стороны, бросил Виталия на подрагивающего Вальку.

— Ах, вы! — пробормотал Мороз, окончательно поняв, что стреляющие из темноты пришли не брать, а именно — убивать. Сдвурушничал хитрющий кавказец. Рассчитал, как «закрыть» весь компромат одновременно.

Дотянувшись до пояса Добрыни, Мороз выдернул пистолет, обхватил двумя руками и, перевалившись на спину, принялся стрелять на звук приближающихся шагов. Удовлетворенно услышал вскрик. Потом ему почудился шум сзади. Успел даже повернуть дуло пистолета назад. Но — уже опускалось что-то на голову, и не было времени увернуться. Яркая вспышка, острая боль. И — сознание Виталия Мороза погрузилось во мглу.

15

…Звуки приглушенных голосов. Мороз с усилием размежил веки. Похоже на больничную палату. В ногах разговаривают несколько человек в белых халатах. Голос одного из них — мужчины — показался знакомым.

— Глядите, очнулся!

— Никак ты? — опознал-таки Виталий заведующего кожно-венерологическим диспансером, с которым за эти годы успел сойтись. — Тогда не понял.

Он попытался приподняться.

— Нечего понимать. Жив и — слава Богу. Тебе пока вредно разговаривать.

— Опять не понял. Насколько помню, в меня стреляли. Потом хорошенько чем-то оглоушили. Почему ж я?.. Почему в вендиспансере-то?! Или спид стал передаваться через удары по башке?

— Уймись. Ты не в вендиспансере, а — в больнице при следственном изоляторе. Я уж месяц как сюда главврачом назначен.

— Где?!

— Ой, девочки, встает!

На Мороза навалилось несколько тел.

— Колите живо! Да что у вас руки-то, как с перепою?! — расслышал он и заново «отключился».

… — Не больше получаса.

— Да, да. Я постараюсь.

Препанов вошел в палату, в которой находился лишь один пациент. Под страстным взглядом бывшего капитана милиции Мороза следователь прокуратуры почувствовал себя неуютно.

— Здравствуйте, Виталий Николаевич, — произнес он, опасливо обустраиваясь на соседней койке.

— Чего так официально? — небритая исхудалая щека лежащего скривилась. — Можешь, как прежде, — товарищ Мороз.

— А вы мне, к сожалению, больше не товарищ. Вы, извините, теперь бандит.

— И опять неверно формулируешь. Если бандит, то почему «извините»? Выкладывай, с чем притащился. Я так понимаю…

— Вы правильно понимаете. Только прошу не нервничать. Вот, предъявляю, — Препанов склонился над портфелем, вытаскивая наружу свежую пока, но заметно располневшую папочку уголовного дела, — копия постановления о вашем аресте и — должен вас кратко допросить.

— Отчего же кратко?

— Более детальный допрос не возможен пока в силу вашего состояния здоровья.

— Заботливый, — Мороз с нарастающим изумлением пытался вчитаться в мелькающие формулировки и цифры: покушение на убийство, превышение служебных полномочий. Укрывательство…И что? Все это ему? Какая-то фантасмагория!

— Ни черта не вижу, — в глазах замелькали блики. — Давай лучше … по-человечески. Хотя по-человечески — это у тебя никогда не получалось. Хотя бы своими словами.

— Мне странно, что вы хорохоритесь после всего.

— После чего всего?

— Вы в больнице три недели. За это время мне удалось полностью восстановить картину ваших вопиющих преступлений.

— То есть тебе удалось?

— С помощью товарищей из РУБОПа.

— Даже так? И почему же мною заинтересовался РУБОП?

— Вы прекрасно понимаете. Только не ерничайте, Мороз. И давайте без этих ваших дешевых усмешечек. Нам все известно.

— Рад за вас. Так и мне интересно знать.

— Как угодно. Вы, будучи связаны с бежавшим из-под стражи убийцей Добряковым…

— Где он?

— Застрелился из своего собственного пистолета.

— Застре?!..Да он двигаться не мог!

— Не надо делать большие глаза! Вы же были рядом.

— Да, был. И он был жив. Я кричал, чтоб не стреляли!

— Мороз! Довольно хитрить. Поймите, теперь это бесполезно. Выявлено все! Вы, несмотря на прямой запрет, установили с преступником тайную связь. Зная, где он скрывается, не только не сообщили руководству, как то предписывал долг офицера. Но, напротив, систематически общались и, как мы полагаем, «наводили» его на людей, которым он угрожал убийством.

— Это ты доказал?

— Но это же очевидно! А когда люди, активно оказывавшие содействие в розыске преступника, обнаружили Добрякова и попытались его задержать, вы вместо того, чтоб оказать содействие, напротив, открыли огонь из чужого пистолета и тяжело ранили одного из них. — Так. А чужой пистолет — очевидно, тоже мне в пику?

— Конечно. Вы сознательно не взяли табельное оружие, понимая, что по нему вас найдут.

— И кто же эти энтузиасты, что отправились ночью за сорок километров брать бандита Добрыню? Наверное, общественные помощники милиции. Или… погоди, догадаюсь. Юнаты! Палки я во всяком случае точно у них видел.

— Издевка ваша неуместна. Это, к вашему сведению, сотрудники охранного частного предприятия, охраняющие господ, которым Добряков при вашем содействии угрожал расправой. Естественно, они сделали все, чтобы предотвратить…

— Естественно. Что, Пашуля, опять выполняем руководящий заказ? Тогда вот что. С этой минуты я буду давать показания только начальнику УВД, прокурору области или своему непосредственному шефу. — Вынужден вас огорчить, Мороз. Но по личному указанию исполняющего обязанности начальника УВД контакты с вами для офицеров МВД возможны только с его санкции. Так что, хотите — не хотите, а придется вам терпеть мое общество. — И это — общество?

— Вы корпоративным узам предпочли родственные криминальные связи. Честь офицера для вас оказалась ничто по сравнению…

— Хватит тарахтеть. Слушай, Препанов. То, что ты дурак, — это, увы, факт твоей биографии. Но — не законченный же подонок. А другой вариант для тебя не существует? Да, я действительно вышел на Добрыню. Но не для того, чтоб спасти, а чтоб склонить к сдаче. — Вынужден огорчить. Вина ваша в полном объеме закреплена экспертизами, а также свидетельскими показаниями очевидцев. Семь человек, Мороз! И все говорят одно и то же! Вы открыли стрельбу, несмотря на их требования сложить оружие.

— Смешно бы было…Хотя постой! Но — я же получил от Вальки явку с повинной! Какой же мне смысл было его «колоть», если я пособник?!.. Явку в моем кармане…Вы что, тоже?..

— Нет, никаких документов ни при вас, ни при осмотре трупа не обнаружено…Виталий Николаевич! Вам воды или, может, позвать врача?

— Чего уж там? Теперь я и без врача свой диагноз могу поставить.

— Любопытно. И?…

— По-моему, меня загнали в полную задницу.

… — Ты даже еще не догадываешься, насколько твой диагноз точен, — подтвердили от двери, где вот уже несколько минут стоял, прислонившись к косяку, исполняющий обязанности начальника УВД полковник Муслин.

— Господи! За что ж все сразу-то? — простонал Мороз.

— А за грехи! — объяснил Муслин, подходя вплотную. — И за гордыню прошлую. За все теперь ответить придется… Вы пока идите, товарищ следователь. Слаб еще наш больной. Дня через три продолжите.

— С тем, что останется, — пристально глядя в лицо Морозу, добавил он. — Шучу, шучу!

Муслин нетерпеливо помог подняться растерявшемуся Препанову, показал рукой в сторону двери.

— Но необходимо побыстрее предъявить обвинение. Мы и так нарушаем сроки. У меня указание облпрокурора, — заупрямился следователь.

— Всё выполним! У нас, знаете, свои методы убеждения. Подготовим к допросу в лучшем виде. Уж для родной-то прокуратуры!

Он выставил следователя из палаты, нетерпеливо повернулся.

— Ну, здравствуй, Мороз, — теперь распиравшее его торжество можно было не сдерживать. — Всегда знал, что рано или поздно бандитское начало возьмет в тебе вверх. Вот оно и случилось.

— Ну да, как же! Взяло бы вверх, ты б у меня сейчас на посыльных бегал.

— Опять хорохоришься. А ведь боишься, а?

— Опасаюсь.

— А надо бояться. Дрожать. Потому что за дверью дожидается моей команды кум [15]. А власть кума в местах изоляции — это тебе еще предстоит освоить. Ты у меня теперь все тюремные науки превзойдешь.

— Это не сомневаюсь.

— Хотя — можем и сдружиться, — голос Муслина сделался приторно-сладким, будто липучка для мух. — Догадываешься, о чем я?

Мороз, слегка озадаченный, предпочел отмолчаться.

— Не веришь. А напрасно. Прошлые обиды можно забыть. А вот содействие…

— Стучать, что ли, предлагаешь?

— И, милый, это само собой. Тут-то какие проблемы?.. У меня разговор поинтересней.

Муслин отошел, резко открыл дверь, убеждаясь, что никого нет поблизости. Вернулся.

— Вижу, ты уже смекнул, что тебя ждет. Казенный дом, дальняя дорога. И это еще не самая черная краска. До казенного дома можно ведь живым и не добраться. А можно все это разом похоронить, — склонился было интимно. Но глаза Мороза ему не понравились и потому предпочел остаться хоть и на соседней койке, но — в некотором отдалении. — Дело еще переиграть не поздно. В сущности никого ведь даже не убил. И в то, что оказался там, чтоб бандита взять, тоже можно при некоторой фантазии поверить. А тогда остается разве неосторожная стрельба. Так ты ведь решил, что это на тебя нападают. Так?

— И что?

— Ну, и получится тогда по максимуму — превышение пределов необходимой обороны. Из органов, само собой, придется уволить, тут никуда не денешься. Слишком много шуму. Да что для тебя органы! Если договоримся: те, кто служить продолжит, долго будут благосостоянию твоему завидовать. Получаешь условное наказание. Это — гарантия.

— Твоя, что ли?

— Есть и повыше люди. Главное, чтобы интерес к консенсусу был обоюдным. Понимаешь?

— Пока нет. От меня-то что требуется?

— Надо бумаги вернуть.

— Так давай вернем и — дело с концом, — охотно согласился Мороз.

— Правда?!

— Конечно. Только скажи какие. И — с моим удовольствием.

— Выдрючиваешься?! Эту охоту я у тебя быстро отобью. Не хитри со мной, Мороз, — Муслин погрозил пальцем. — Сам знаешь, какие. Те, что от Добрыни получил.

— Если б получил что, все у вас бы давно было. Вы ж меня всего обшарили.

— Правильно. Только и он не дурак был, при себе держать. А вот где — наверняка сказал!

— С чего бы?

— А с того, что родич! А потом, если б не сказал, на кой ляд ему тогда было явку тебе писать?..Ой!

Несмотря на боль в груди, Мороз резко выбросил руку, сдавив бицепс незванного визитера.

— Стало быть, нашли явку?!

— Не знаю ничего. Пусти же, черт! — Муслин рывком высвободился. Морщась от боли, отскочил, потираясь. — Ничего! Я тебе докажу, что на силу всегда другая сила найдется. Здесь при изоляторе пара спецзэков сидит. Очень даже умелые уговорщики. Как бы тебе с ними в камере не оказаться! Так что?!

— А ничего. Не о чем мне с тобой, холуй, говорить.

— Во даже как! Ну что ж, за холуя отдельно ответишь. А бумаги сдашь. Сдашь! Когда шкурой своей дубленой ощутишь, что колония для тебя — рай недосягаемый. Взвоешь. Приползешь. А я соглашусь. Только условия тогда другие будут. Не понимаешь по-человечески. Так я тебя утрамбую! Мы тут, кстати, у тебя в квартире с обыском были. — Да? И много нашли?

— А это как посмотреть. Девочка там сидела, как царевна в тереме. Все горевала, куда же это дорогой её Виталик сбежал. Как бы ей по твоей вине совсем плохо не стало.

Муслин быстро отбежал к двери.

— Что зыркаешь? Волк! Отзыркался! Теперь даже не свобода на кону. Жизнь твоя!

— И твоя.

— Что?!

— Знаешь, почему я выживу? Очень к тебе вернуться хочется. И к хозяевам твоим. До зуда хочу. Веришь?

— Верю. Потому и не выживешь.

16

В августе того же, 1996 года поздним вечером в уютном холле губернского банка расположились трое. Один с потемневшим лицом нервно перелистывал разложенные перед ним материалы. Двое других, мужчина и женщина, были, казалось, всецело увлечены изучением рекламных проспектов. Однако быстрые взгляды, которыми они изредка, скорее даже против воли, обменивались, выдавали крайнее напряжение.

Наконец начальник УВД Андрей Иванович Тальвинский оттолкнул от себя газетные вырезки. С ненавистью скосился на тома уголовного дела с отметками судебного архива.

— Кто все это организовал? Ты? — неприязненно обратился он к отмалчивающемуся в угловом кресле Муслину.

— Он только выполнил свою работу, — сочла своевременным вмешаться Панина. — Пойми, Андрей Иванович, как бы плохо ты о нас ни думал, но есть факт. Мороз за нашей…за твоей спиной поддерживал негласные контакты со своим родственником. И взят он был при попытке организовать бегство Добрякова. Хорошо еще, что удалось предотвратить.

— Откуда это известно? Мороз и — организация бегства преступника! И кто это там собирался арестовывать Добрыню? Будяковское бычье? Кому вы тут мозги вправляете?

Тальвинский обвел обоих тяжелым недобрым взглядом.

— Да, вижу: Мороз оказался вместе с Добряковым. Но где хоть одно доказательство, что он и прежде был с ним связан, а не вышел на него, чтобы задержать? Я знаю Виталика Мороза! Предать он не способен органически.

— Должно быть, потому там и оказался, — не отрываясь от чтения, предположил Муслин. — На каком-то этапе просто определился, что богатый родственник Добрыня ему ближе, чем разваливающаяся система. Как волка ни корми…

— Полагаю, Муслин, что нам отныне не сработаться, — процедил Тальвинский.

— Как скажете, Андрей Иванович, — замнач УВД поднялся, вытащил из папочки приготовленный рапорт об увольнении, положил перед шефом и вышел, коротко кивнув ему и разрешающе прикрывшей глаза Паниной.

— Я его к себе забираю — вицепрезидентом, — пояснила Панина.

— Так заслужил!

— И даже больше, чем ты думаешь. В какой степени Мороз на самом деле виноват, то не мое дело. Для этого есть суд. Он все вердикты и раздал. А вот то, что Добрыня перед смертью передал твоему любимцу материалы, компрометирующие Кравца, — об этом мы получили информацию достоверную. И если б Мороз не оказался так удачно изолирован, сейчас бы и тесть твой не стал губернатором. Да и нам бы с тобой схудилось. Так-то. Хочу, кстати, напомнить, Андрей Иванович, что губернатор поручил мне срочно привести тебя к нему в администрацию. Нехорошо так к родственникам относиться. Второй день как вернулся, и до сих пор с тестем повидаться не удосужился. А нам одно общее дело делать. Область-то, Андрюшенька, теперь под нами. Большие многобюджетные дела начинаем… Да, кстати, держи.

Панина с небрежностью кинула перед колеблющимся Тальвинским несколько заполненных бланков.

— Что это? — брезгливо оттолкнул он их от себя.

— Копия твоего банковского договора и выписка со счета.

— Какого еще?!.. Семьдесят тысяч долларов?!

— Это в связи с твоим Костиком.

— Ты ж говорила, что все технические вопросы решишь сама.

— Я и решила. Видишь ли, по правилам консервативных британцев, чтобы ребенок учился у них, нужно подтверждение благосостояния родителей — не меньше двадцати тысяч фунтов стерлингов на счете. Пришлось открыть. Ну, не на твою же бывшую было такие деньги оформлять. А потом — провели несколько удачных операций. Вот и — пополнилось.

— Как это называется, погоди? — Андрей припоминающе прикрыл глаза. — Подцепить на крючок? Так, кажется?

— Брось, Андрюша, мне голову морочить. Во-первых, ты с этого счета ничего не брал. Так что хочешь — порви и забудь.

— Ну да. И мой сын не учится в Англии.

— Во-вторых, счет этот, чтоб ты не дергался, из числа наисекретнейших. Доступ к нему имеют один-двое из самых надежных. А, в-третьих, — Панина вздохнула, — надоел ты мне, Тальвинский, если по правде, хуже любого Мороза и Добрыни, вместе взятых. Ну, чего ты выеживаешься? Ты вот со своими коллегами — начальниками УВД регионов общаешься? Говорили они тебе, какие «бабки» имеют?

— Такие разговоры не приняты.

— Это точно. И без того все ясно. Ну, а о домах, квартирах, машинах, о бабах, наконец! Об этом вы говорили?.. Небось, у всех джипы да коттеджи. А тебе, наивняку, и невдомек, откуда все. Так, что ли?

— Ну, положим.

— А не хрен тут класть! Все имеет рыночную цену. И цены эти известны. Твоя, например, должностенка идет на уровне с начальником таможенного управления и стоит где-то в районе двухсот пятидесяти тысяч баксов.

— Положим, от трехсот.

— То есть приценивался?

— Ориентировался.

— И правильно. Так вот тогда я тебя, счетовод, спрашиваю: если столько платят, чтоб должность занять, то сколько с нее имеют?

Она покачала удрученно головой, нетерпеливо глянула на старинные часы:

— Ну, все. Довольно рефлексий, генерал. Поднимайся живо. И без того с полчаса заставляем губернатора ждать. А ему еще в Москву сегодня лететь. Да хватит же, говорю! Мужик ты или нет? Сейчас не девяносто первый, Андрюша. А девяносто шестой! Можно, конечно, до конца жизни целочкой прикидываться. А можно — и нужно — жить так, как живут все нормальные люди вокруг тебя. Иначе, извини, — не поймут!

(конец третьей части).

ГОД 2001, февраль(окончание). Зачеркнутому — верить.

— И все-таки ты везунчик: такую жену отхватил, — Тальвинский приподнял стаканчик, салютуя Виталию, и с удовольствием сделал крупный глоток.

Неожиданный маневр подействовал безотказно: жесткие черты Мороза сами собой разгладились.

— Это и впрямь нечто, — охотно подтвердил он. — Представляешь, она ведь, оказывается, последние шмотки продала, чтоб адвоката нанять. А после приговора прорвалась — буду, мол, ждать. Ну, насчет ждать, тут я, как понимаешь, иллюзий не испытывал, — чего не ляпнешь в запале. И вдруг в конце девяносто шестого заявляется на зону и требует срочно нас расписать, поскольку-де от меня беременна. По-моему, все так опешили, что никто не удосужился элементарно подсчитать. Маленькая авантюристка. В лице Мороза проступило растроганное выражение.

— Все знаю. Девочке поначалу действительно здорово досталось. И из квартиры твоей выгнать хотели. Да и на саму крепко насели. Думали, знает что-то. Хорошо — я вовремя вернулся. Хоть здесь вовремя.

— Хоть здесь, — эхом повторил Мороз. — Ты не думай: за Марюську, что под опеку взял, я тебе благодарен. Может, потому и пришел.

— Да и ты, Виташа, можешь верить или нет. Но ждал я тебя. Потому что сохранить хочу. И для начала — помочь адаптироваться. Хочешь по старой линии вернуться?

— В ментовку?! Упаси Господь.

— Ну, это после пяти лет заключения и мне не пробить. А частное сыскное бюро — это бы твое. Дел поначалу подброшу. Кражи, угоны — обычная уголовка, без всякой политики. А там — развернешься. Клиентура пойдет. Заодно и моих поучишь. Совсем никакие стали, — он заново огорчился. — Так как?

Вопрос был вымученным, можно сказать, лишним. Просто все это время генерал ждал реакции собеседника. Но — не дождался.

— М-да. Отвык я что-то на зоне от многословия, — мотнул головой Мороз. — За предложение, как говорится… И прочая. Я и сам о том подумывал. Другого не умею. Только сначала от занозы избавлюсь.

— Тогда начинай, — генерал отер рот салфеткой, твердо посмотрел на собеседника. — Ведь не о прежних проказах повспоминать ты в это купе заскочил.

Мороз словно колебался.

— Не мнись, гусар. Выкладывай, что накипело. А то что-то не узнаю брата Колю. — Брат Коля, увы, в земле сырой. А вот у меня до тебя вопросы имеются, — Мороз всмотрелся в хмурое лицо. Определил в нем достаточную степень понимания. — Сам знаешь, какие.

— Как не знать? И сразу отвечаю: как начальник управления внутренних дел я тесно работаю с областной администрацией, в том числе непосредственно с моим тестем — губернатором Кравцом, выполняя все те указания, которые получаю, — в пределах его полномочий. А иногда — и за пределами.

— А также…

— А также оказываю содействие в работе всем областным и городским учреждениям. Включая губернский банк.

— И его президенту…

— Паниной Маргарите Ильиничне. Моей бывшей любовнице, а ныне человеку, в руках у которого весь городской бюджет, а значит, и финансовая стабильность области. И, как бы ты к ней ни относился, буду делать это и дальше, поскольку…

— Котька как?

— Что?!

— Котька, сын твой. До сих пор в Англии?

— Да, закончил колледж. Сейчас там же трудится в банковском представительстве.

Тальвинский только теперь понял подоплеку вопроса и раздраженно сощурился.

— Во-во, — подтвердил его догадку Мороз. — А на зарплату, даже генеральскую, дальше Улан-Уде сына не отправишь. Крепко повязали, Андрюш? Ладно, проехали. Не о том я сейчас. На носу новые выборы. Так вот хочу знать, теперь ты за кого.

Тальвинский, прикрыв глаза, покачал головой, поводил вопросительно пальцем меж двуми стаканчиками и, после отрицательного кивка, долил себе коньяку.

— Сколько раз представлял этот наш с тобой разговор, Виташа. И — ни разу не угадал. Получается, летим рядом, но — на разных эшелонах. Того не учел, что эти пять лет ты будто замороженный пробыл. И чтоб понял меня, тебе для начала оттаять бы хорошо. Определиться, где нынче страна. Не только в оправдание говорю. За это время не просто пять лет оттикало, — эпоха сменилась. Утвердилась своя вертикаль власти, свои правила игры.

— То есть жируют те, кого ты сам еще в восемьдесят девятом сажал?

— Да, именно. Это теперь и есть власть. Единая и неделимая. Плоха ли, хороша. Плоха, конечно! Но то, что у тебя в голове, это, поверь, бессмыслица.

— Ну, отчего же? Если я выну бумаги, подтверждающие, что и Кравец, и Панина твоя разлюбезная — не только ворье с многолетним стажем и взяточники, но и убийцы…

— Стало быть, Панина права, и документы сохранились. От Добрыни получил?

— В настоящее время это не имеет никакого полового значения.

— Пожалуй. Только — чего добиваешься? От меня, в частности?

— Чтоб определился.

— То есть намекаешь, что я с ними завязан?

— Ваши формулировки по-прежнему безупречны, — Виталий слегка поклонился.

— В принципе — правильно намекаешь. Да, завязан. Так же, впрочем, как все нынешние со всеми нынешними. И не потому даже, что жаден. А потому, что иначе в кресле бы своем давно не сидел. Поскольку переплетение интересов, о которых сказал, это и есть признак становления новой власти.

— Бандюки в законе?

— Именно. Но — обрати внимание на вторую часть насмешливой своей фразы — в законе. Страна поделена. И те, кто ее поделил, в том числе вчерашние бандиты, теперь хотят жить по правилам.

— По своим правилам.

— Они для всех установлены. Для правых и для виноватых. Собственник хочет быть уверен, что то, что он нахапал, у него не отнимут. Так было в Штатах в период первоначального накопления. Так теперь и у нас.

— Плевать мне на Штаты. По мне наисущественнейшая разница в том, что не там, а здесь живут и жируют госпожа Панина и твой тестюшка — господин Кравец.

— Гляжу, эдаким Монте-Кристо себя ощущаешь. Так я тебя, братец, расстрою. Все, кто составляет основу нынешнего общества, сплетены меж собой в огромную паутину. И у каждого из них похожее прошлое. Ты что, всерьез полагаешь, что, выбросив свой компромат, вызовешь бурю страстей? Вопли негодования?!.. Только в том случае, если кто-то зацепится за него, чтоб скинуть Кравца и отобрать пару лакомых кусков у Паниной. Кстати, наверняка зацепятся. Но что далее? На месте обоих окажутся точно такие же ухари со своим темным прошлым. И — все! Круги на воде.

— Тебя послушать, так на Руси и честных людей не осталось.

— Отчего же? Есть, и немало. Только — они не становятся губернаторами и президентами банков. Хотя, знаешь, Виташа, о чем я сейчас подумал: пожалуй, что и нет. Проблема-то еще глубже. Те честные, на которых ты тут уповаешь, они ведь теперь тоже по-другому честные. Не потому, что принципами замучены, а просто — не свезло, понимаешь, губернаторами стать или, скажем, банчок отхватить. А дай возможность украсть, так и не упустят. А это уже иная категория. Резерв завистников. Так-то вот.

Виталий слушал, опершись локтями о хрупкий столик и опустив подбородок на побелевшие от напряжения кулаки.

— Вот ты как заговорил. Стало быть, Котовцев тот же, Коля Лисицкий, Марешко сломанный… — Марешко два года назад повесился втихую.

— Не знал. Что ж, плюсую. Чекин спившийся, Рябоконь, где-то сейчас догнивающий. Все это теперь не в счет? Все это было между прочим? Шлак?! Так что ли, гражданин начальник?

— Так! — жестко отрубил генерал, стремясь жесткостью тона сбить нарастающую в собеседнике неуправляемую волну. — Такое на изломах истории встречается сплошь и рядом. Шанс был — в девяносто первом. Но не мы с тобой сделали со страной то, чем она стала. Не мы! И мстить сейчас за тех, кого просто перемололо в этих жерновах! С таким же успехом ты можешь мстить, я не знаю, потомкам опричников, уничтоживших старые боярские роды.

— Эк как приспособился!

— Я вжился в это. И пытаюсь сейчас достучаться до прежнего, верившего мне Виталия. Обстоятельства нынче другие. Жизнь, пока ты сидел, стала много сложней. Не такой, как хотелось. Но у нас-то с тобой другой жизни тоже не будет. Либо вживляемся в эту, либо…

— В никакую. С опричниками мне дружиться не довелось. А Кравца и Панину премного не уважаю. И твердо знаю: каждому должно воздасться. И что могу, то воздам! Может, только для этого судьбина меня и протащила через эти пять лет. Замороженный, говоришь? Морозили и впрямь крепко. Меня, между прочим, по всем земным законам быть здесь не должно. Потому что выжить я не должен был. Дубили, дубили, да не доубили.

Мороз закашлялся. — Получается, вернулся мстителем, — подвел нехитрый итог генерал. — И в руках — перст судьбы. Бывает. Тогда зачем все-таки ко мне пришел? Документы у тебя в загашнике. От моих ты лихо отрываешься. Где чьи избирательные штабы расположены, известно. Так что флаг в руки.

— Эк, сколько теперь в тебе намешано. Похлеще моего. И что повязали тебя накрепко, тоже понимаю. Поэтому, если выстрелю компрой, по касательной обязательно в тебя попаду. Так? — всмотрелся. — Та-ак. Но ведь разве мало между нами доброго было? Потому и предлагаю — вместе.

— То есть?

— Вместе топим. Ты! С моей помощью. Но — ты!

— Зачем тебе это?

— Считай, трезвый расчет. Целесообразней, если компра через тебя пойдет. Сам же говоришь, другой полетный эшелон. Иные слои атмосферы. Соответственно — лучше слышно. А тебе шанс. Ну, ты меня понял.

— Чего не понять? — генерал с сожалением покрутил опустошенную бутылку. — Приходишь из ниоткуда и так, между прочим, предлагаешь пустить всю сложившуюся жизнь под откос. Просто — как друг! А чего в самом деле не подухарить?

— Не настаиваю.

— Думаешь, самому не хочется? Еще как. Особенно ночью бывает. Встанешь отлить. И если хоть одной мыслью шалой струю спугнешь, все — дальше без стакана не уснуть. И вот примешь, бывает, стакан этот и так сладко возмечтается! У!.. Куда там твои нехитрые планы. Только в отличие от тебя к утру понимаю, что, как бы ты ни перевернулся, кроме шума и вони, ничего другого не будет…

— В разные мы с тобой сортиры ходили.

Андрей прервался, с некоторым удивлением усваивая услышанную фразу, и — захохотал.

Улыбнулся невольно и Мороз. Это был прежний завораживающий хохот молодого Тальвинского, не откликнуться на который было невозможно.

— А что? Положим, и соглашусь, — Тальвинский оборвал смех — будто на кнопку нажал. — Тестюшка мой, конечно, зажрался. И второй его срок — этого область и впрямь не перенесет. Тут можно подумать.

Он предугадал движение Мороза.

— Но только его! Панину не трогаем. Она, если в чем и была виновна, давно свое существование оправдала. Банкует, впрыскивает деньги в промышленность. Между прочим, к сведению отсутствовавших: область — одна из немногих, где пенсии в срок выплачиваются. Короче, искусство компромисса есть движение навстречу. Я берусь свалить основного фигуранта. Ты — забываешь о Паниной. Тем паче, если помнишь: мстить женщинам — это как-то не по-офицерски. Так что? Договорились?

Андрей с залихватской решимостью протянул руку, стараясь не встретиться глазами, чтобы не выказать тревогу.

И — не напрасно. Пожать его руку Мороз не спешил.

— Обоих! — коротко произнес он.

— И на меньшее ты не согласен! — в этом, увы, Андрей не сомневался с той минуты, как распахнул дверь купе. Так что в этом смысле вся их встреча оказалась сплошным бегом на месте. Взглянув в окно, Тальвинский обнаружил, что поезд пожирает уже московское предместье.

— Пожалуй, пора, — Мороз, сообразительный никак не меньше бывшего шефа, поднялся. — Выходит, не сговорились.

— Куда ты? До вокзала еще с полчаса.

— Мы стандартными путями не ходим. Не люблю конечные остановки, — Виталий продемонстрировал отмычку от поездных дверей, потянулся к засову.

— Подожди, — Андрей положил ладонь на его плечо, не удержавшись, чтоб не сжать пальцами, — мышцы оставались такими же каменными, как и прежде.

— С кайлом тренировался, — усмехнулся Мороз. — Прощай, Тальвинский. Совсем прощай.

— Дай еще подумать.

— Сколько?

— День не много?

— Хорошо. До завтра.

— Копии можешь передать?

— Желаешь убедиться? — Мороз вытащил из-за пазухи пачку ксерокопий, бросил на столик. В дверях задержался:

— Я тебя сам найду. Или — если экстренно, вот номер пейджера. В кошачьей своей манере выскользнул в коридор.

«Все предусмотрел, — со смесью досады и восхищения подумал Андрей. — И все так же любит эффекты». Он поймал себя на том, что ему хочется догнать Мороза, остановить его. Но давно не был генерал господином своих желаний.

Андрей приподнял перевернутый стаканчик, задумчиво провел пальцем по запыленному, не тронутому коньяком ободу. Спохватившись, нащупал брошенный мобильник, не глядя, набрал номер.

— Мороз только что сошел с поезда под Москвой. Полагаю, не сегодня-завтра появится в городе. Организуйте наблюдение. Если сами работать разучились, упадите в ноги фээсбэшной «семерке». И я вам очень желаю — чтоб на этот раз без проколов!

«Жизнь, жизнь, жизнь, — в такт колесам пробормотал Андрей. — Кто бы мне объяснил, почему тянешься к одним, а оказываешься непременно среди других».

И, не теряя больше времени, нетерпеливо схватился за оставленные документы.

— Какие люди! — непривычный на Старой площади, Тальвинский, которого только что запустили в кабинет с табличкой «Заместитель Главы Администрации Президента РФ», смущенно приблизился к вышедшему из-за стола изрядно отяжелевшему, но не утратившему живости Воронкову.

— А ну-ка, повернись, сынку! — обхватив массивного Тальвинского с привычной покровительностью за плечо, Воронков покрутил его. Оценил увиденное. — Поплохел! Сколь не виделись? Года три?

— Пожалуй, и побольше.

— Меняемся, меняемся, увы. А внутри?.. Ладно, не мнись.

— Так это кабинет что — ваш? То есть..

— Ну-ну, не дури. На ты. Как были. А кабинет не мой. Приятеля. Я его пока к президенту на доклад выгнал, чтоб не мешался, — Воронков шлепнул Тальвинского по ляжке и, довольный шуткой, первым зашелся в смехе. — Ну, и — впечатление опять же производит. Я через этот кабинетик много, сказать по правде, контрактов подписал. Обстановка, знаешь, к спорам не располагает! — А твой, то есть кабинет?..

— Моего теперь нет. Чисто — в бизнесе. Да и хватит с меня административщины. Главное, вешки надежные рассставил, — Воронков значительно пошлепал по чужому столу. — Каждый на своем месте дело делать должен.

— Это точно. Было бы дело.

— Будет. Я ведь с прежним-то почему разбежался? Окружил себя ворьем. Растащили полдержавы. Добро бы еще с пользой. А то все по карманам. Но теперь, дай Бог, поднимать начнем.

Бесцеремонно залез в чужой бар, выудил бутылку коньяка, разлил по стопке:

— Ну, за встречу…! — выпил, не закончив фразу и тем оставив Тальвинского в сладком предчувствии. — Ты сколько лет на одном месте-то ишачишь? Дай Бог памяти…

— Девять.

— И не обрыдло?

— Не мне решать. Где Родина прикажет, там мы — все как один.

— Родина! Дождешься от нее, как же. Родине тоже подсказать иногда не мешает. Большие дела задумываются. Надежные люди нужны. Пора тебе расти над собой. Как полагаешь?

Андрей поднялся. — Всюду, где я тебе буду полезен, — буду полезен.

— Хорошо сказано, — расшифровал заковыристую фразу Воронков. — Есть мыслишка на большую воду тебя вывести. Как специалист, сомнений не вызываешь. Ну, и — здесь предварительно проговорил. Думаем попробовать тебя для начала на замминистра. Чтоб немножко обуркался, себя перед нужными людьми проявил. Заодно и вашего министра подстимулируем. Спорен стал. Не за ту команду играет. Понял, нет?

Андрей поспешно отвел глаза, боясь выдать вспыхнувшую в них безудержную радость.

— Понимаю, — по-своему оценил его волнение Воронков. — Решение масштабное. Так что раскинь мозгами. Время есть. Для начала закончим несколько делишек по нынешней твоей функциональности. Как полагаешь, тесть твой себя самого еще не пересидел? Хотим другого человечка на губернаторство поставить. Хватит коммунякам в средней полосе жировать. Что скажешь?

— Так… как и ты. Он хоть мне и тесть, но если по совести…

— Вот по совести и решим. Значит, здесь у нас противопоказаний не имеется?

— Да без вопросов. Дело есть дело.

— Это хорошо, — несколько озадаченно протянул Воронков.

«Поторопился согласиться», — понял свою оплошность Андрей.

— Но Кравец — это как раз вопрос решенный. Он теперь так и так непроходной. Есть более важная проблема. С тем и пригласил.

Предчувствуя недоброе, Тальвинский насторожился.

— Ты знаешь, я всегда был за то, чтоб вкладываться в собственное производство. Из-за этого кредо и с прежней президентской командой рассорился. Но — нынешний как будто адекватен. Да и времени оттягивать решение нам не отпущено. Свое производство налаживать надо. Как полагаешь?

— Мысль бесспорная. У нас по области половина предприятий в простое, чуть не треть населения фактически безработные.

— И мне область не чужая. Потому — решил химкомбинат поднимать. Очень он в мой холдинг впишется.

— Но контрольный пакет комбината, насколько я знаю…

— Именно что. Я ведь недавно у САМОГО на аудиенции был. Вот и взял, понимаешь, встречное обязательство поднять нашу область и тем доказать, что может Россия своими силами выжить. Без внешних инъекций. Ну, и чтоб от мафии очистить. У нынешнего это, слышал, наверное, — пунктик. — Большому кораблю большое плаванье.

— Подстава большая. Получил карт-бланш. А, взявши, как говорят, за гуж, — средств выбирать не станем. Потому как или мы через пару лет отрапортуем, или нас, как водится. Ставка, сам понимаешь, такая, что жалеть тех, кто под ногами, не приходится, — Воронков сделал паузу и, не отводя от Тальвинского пристального взгляда, размеренно произнес. — Будем отбирать комбинат у Паниной.

Как ни готовился Андрей к подвоху, но удержать себя в руках не сумел.

— С Паниной можно договориться и сделать из нее союзника. Я берусь…

— Не надо. Слишком много помельтешила баба. Засветилась еще когда коммунистов поддерживала. А это помнится.

— Но у нее сильный банк. — На силу всегда сила найдется, — Воронков посмотрел значительно, напоминая, откуда запомнилась ему эта фраза. — Через пару дней начнет проверку налоговая полиция. Уголовное дело под это уже приготовили. Поизымаем в центральном офисе все компьютеры и — через недельку, глядишь, сама в ноги бухнется. Дело апробированное. Но потребуется силовая поддержка на месте. Так — ты готов? Только сразу!

— Мы с Паниной тесно работали.

— То есть, нет?

— Сам посуди! Большая бы мне цена была, если б вот так резво умел от тех, кто рядом, отступаться?

— Да или нет?!

— Ты сам, я знаю, человек слова. Должен понять.

— Жаль, не узнаю прежней реакции. И впрямь постарел, что ли? Андрей Иванович! У тебя деньги есть?

— Так… Сколько нужно? — Андрей сунулся в бумажник, но по хохотку Воронкова сообразил, что в очередной раз «сморозил» глупость. — Да есть кое-что.

— В Панинском банке?

— Он у нас самый надежный.

— И — сколько?

— Я не пом… Тысяч шестьдесят.

— В долларах? Неплохо. Это как же надо было экономить, во всем отказывать, чтоб с зарплаты начальника УВД накопить. Жена-то, помнится, не работает.

Пунцовый Андрей обреченно мотнул головой.

— А еще?

— Что?!

— Еще, спрашиваю, где есть накопления?

— Нет. На меня больше ничего нет.

— А не на тебя, но для тебя?

Андрей вскинулся было возмущенно. Но Воронков сидел на столе, с любопытством разглядывая какого-то сувенирного чертика. Что-то в этой «расслабухе» было неестественное. Какое-то особое ожидание.

— Да! — решился Андрей. — В офшоре.

— И — сколько?

— Где-то семьсот тысяч, — выдохнул он и с содроганием заметил удивленные глаза. «Значит, все-таки не знал. Просто взял на понт. И я — как пацан «раскололся»!».

— Не густо. А еще?

— Всё.

— И на чем она тебя повязала? На криминале?

— Нет! Что. вы? — Тальвинский и впрямь возмутился. — Этого я себе не позволял. Я офицер!..Так, отдельные преференции. Но — все в рамках!

Поняв неуместность своего возмущения и ту безудержную власть, в которую сам только что отдал себя этому человеку, Андрей замолчал угрюмо и, не спрашивая разрешения, потянулся к коньяку.

Воронков, по-прежнему сидя на столе, меж тем разглядывал его с холодным интересом, не переставая болтать ножками.

— М-да, жизнь нас забрасывает. Это хорошо, — неожиданно произнес он.

— Что хорошо?

— Все. Что разговор у нас честный получился. Не во всем, конечно. Слышал, что еще порядка четырехсот тысяч у тебя на Багамах «зарыто».

— Но!..

— Но — в целом признался. Стало быть, основа для доверия налицо. Так я понимаю?

— Да вообще-то…

— А главное, хорошо, что деньги эти у тебя есть.

— Я, пожалуй, сяду. Что-то меня от всего этого повело.

— Нет, это и впрямь замечательно, — Воронков развеселился. — Ну, сам подумай, как ненадежно иметь в союзниках безупречного человека. За которым ничего нет. Это ведь как голый на борцовском ковре — ухватиться не за что. Как такому довериться? А когда компромат на соратника имеешь, и — работается легче. И — что важно — по человечески понятней. Понял? Нет?

— Как скажешь.

— Вот так и скажу. Так что — берем панинский комбинат? Только живо…

— Да.

— Хорошо. Ты пока на втором плане будешь. Основная нагрузка на первом этапе ляжет на налоговиков.

— Но Панина! Она-то всей информацией владеет. И не только на меня.

— Это само собой. Не дура! А потому — очень бы кстати получилось, если б и у тебя на нее серьезная встречная компра нашлась. И для тебя важно. И для меня. Мне ведь с ней так и так насчет комбината торговаться придется. А с «увесистой» компрой всегда легче договариваться — глядишь, дешевле сольет. Но если нет…

— Есть! — вскричал Андрей. — И еще как есть!

— Да? Вот и хорошо. Вот и удачно.

— Конечно же! Виталий!

— Ви?.. Мороз? Так он, слышал, в заключении.

— Освободился. Ты историю с убийством Котовцева помнишь?!

— Еще бы.

— Так вот Мороз нашел и сберег документы, подтверждающие, во-первых, факты преступной деятельности и Паниной, и Кравца, и, во-вторых, что именно Панина организовала убийство Котовцева! Как тебе?

— Да это!.. Выше крыши. Только не блеф ли? — А сам оцени, — Тальвинский извлек из кейса полученные перед тем материалы, с показной небрежностью протянул Воронкову. Тот с недоверчивым видом поднес к глазам. Но очень скоро принялся нетерпеливо перебирать, то и дело присвистывая.

— Да. Спасибо за гостинчик. На такой компре я у нее не только комбинат задаром, но — еще и банк впридачу подгребу, — азартно объявил он. И тут же забеспокоился. — А Мороз — отдаст подлинники?

— Мне-то?!.. Разреши воспользоваться? — Тальвинский выудил из кармана оставленную Морозом записку, набрал телефон. — Пожалуйста, информация для абонента шестнадцать восемьсот пядьдесят два — «Ты прав, Виташа! Дружба превыше всего. Но пассаран! Немедленно жду твоего звонка на телефоне..» — он обнаружил надписанный на аппарате номер, продиктовал диспетчеру пейджинговой связи.

Повесил трубку:

— Ждем-с!

Патетическое послание заставило Воронкова поморщиться. — Сколько он запросит?

— Запросит? — вопрос оказался для Тальвинского неожиданен. — Понятия не имею. Думаю, ничего.

— За ничего и результат — ничего. Ста тысяч ему хватит?

— Долларов?!

— Не тугриков же. — Он, насколько знаю, планировал передать это в прессу или — в один из предвыборных штабов.

— А вот этого категорически нельзя, — быстро отреагировал Воронков. — Категорически! Компромат имеет переговорную силу, пока он в наших руках. Если «выстрелит» где-то, то — убрать Панину, может, и уберем. А «уронить» ее в цене уже не получится. Так что, если Мороз твой заартачится, предложишь вдвое.

— Да не заартачится он. У него идея фикс — Панину и Кравца свалить. А как мы это сделаем, его не волнует. И потом — мне он верит.

Раздался зуммер связи с приемной.

— Слушаю, — склонился Воронков.

— Там какой-то Мороз. Говорит, что…

— Соедините. Держи!

Андрей схватил трубку, предвкушающе улыбнулся:

— Виташка! Все образовалось. Я рассказал о…нашей проблеме. Короче, ты сейчас звонишь не куда нибудь, — он сделал вопросительное движение бровями, и Воронков подтверждающе кивнул, — а в администрацию Президента. И — чтоб долго по телефону не распыляться — здесь к твоей информации проявлен большой интерес. Ты меня слышишь?

— Да. А как ее планируется…реализовать?

— Будет предъявлена…фигурантам. После чего под угрозой огласки им придется лишиться и постов, и бизнеса. Ты понял? Это то, Виташа, чего ты так уперто добивался. И — вопреки всему, добился. Больше того, намекну, что страдания твои окупятся. Сто, — разглядел поспешный жест раздвинувшего пятерню Воронкова, — сто пятьдесят тысяч долларов — как тебе это? Что молчишь? Язык разом отсох от счастья?

— То есть — материалы покупают?

— Само собой. А как ты думал? Сейчас все цену имеет. Задаром, что ли, ты свои круги ада выписывал?.. Короче, дружище, я сейчас возвращаюсь к себе. И жду тебя с бумагами. Виташка, ты даже не представляешь, как я рад, что все так здорово разрешилось, и мы опять вместе, — Андрей сочно хохотнул. — Всё! Обрадуй жену. Исстрадалась, бедняжка… Что? Кончай свои шуточки и живо выдвигайся ко мне. Жду!

Тальвинский положил трубку, хохотнул:

— Вот натура. Я, говорит, подумаю. Даже здесь не может не повыдрючиваться.

— Так он согласился? — Воронков ткнул пальцем в телефон.

— Ты ж слышал!

— Не очень, — Воронков что-то прикинул. — Вот что, наше дело стремное — лишнего риска не любит. Мало ли как там карта ляжет! Ты решай со своим Морозом. А я с этими копиями прямо сейчас к Кравцу нагряну. Он сегодня как раз в Совете Федерации тусуется. Возьму на арапа, чтоб кандидатуру снял. Ему ж неизвестно, что оригиналов у меня пока нет. Сейчас главное, чтоб не просочилось. А ты возвращайся к себе и — будь на стреме.

Подошел в упор, пытливо заглянул снизу вверх:

— Большое дело начинаем. Большие перспективы. Но и — много работы.

— Работы не боюсь. А без дела соскучился.

— Вижу, как ожил. Только что копытом не бьешь. Значит, не охолодела еще кровь-то? Готов к труду и обороне?

— Всегда.

— Тогда по рукам и — побежали. Нас ждут великие дела.

Андрей шагал по коврам Администрации Президента, кивал попадавшимся навстречу с новым чувством причастности к происходящему и даже, возвращая пропуск, позволил себе легкую шутку:

— Далеко не убирайте.

И поймал ответную приязнь — в нем угадали своего.

«БМВ» он обнаружил припаркованным на дальней площадке. Белобрысый водитель, растянувшись вдоль сидения, тихо «балдел», нацепив наушники.

При виде начальства вскочил и принялся суетиться, возобновляя в машине прежний порядок.

— Товарищ генерал. Я тут… Думал, вы дольше.

— А я не дольше. Но — прочнее.

— Куда теперь прикажете?

— Домой. С песнями.

— Хорошее, вижу, у вас сегодня настроение!

— Друга, понимаешь, потерянного вернул.

— Здесь?! — с недоверием обернулся в сторону серого здания водитель.

— Вообще вернул, — Андрей с удовольствием отметил, как, пропуская его выезжающую с заветной стоянки машину, постовой на Китайгороде перекрыл движение и взял под козырек. Да! Жизнь продолжается. — А ну! Включай фарсаж и… покажи на что годишься! Нас ждут великие дела.

— Даже не сомневайтесь! Пулей домчу.

От мягкой упругой качки Тальвинский задремал.

— Товарищ генерал! — расслышал он. Неохотно открыл глаза. Москвы давно не было. Машина стремительно летела по окаймленному деревнями шоссе. Андрей скосился на спидометр. Стрелка устойчиво подрагивала на ста шестидесяти километрах. — Телефон, товарищ генерал.

Тальвинский дотянулся до пульсирующей трубки, сдерживая зевоту, нажал на кнопку.

— Товарищ генерал! — от всполошного голоса дежурного по УВД дремота схлынула разом.

— Что у вас?

— Сообщение из Москвы, из аппарата Совета Федерации. Двадцать минут назад прямо во время встречи с представителями президентской администрации от обширного инфаркта скоропостижно скончался губернатор области. Примите наши соболезнования, Андрей Иванович.

Оцепленное милицией кладбище было переполнено истомившимся народом. Накрапывал дождь. Гроб с незакрытым телом давно стоял на возвышении, возле могилы, вырытой посреди центральной аллеи. Невдалеке от родственников умершего, среди которых выделялся скорбной выправкой начальник УВД, расположился военный оркестр и солдаты с оружием — для салюта.

На кладбище собрался весь областной бомонд. Отсутствовала единственно президент губернского банка Панина. Но это удивления не вызвало. Сутки назад банк был опечатан, и у самой Паниной хватало иных забот. Меж собравшимися были замечены руководители коммунистической фракции в Госдуме, двое губернаторов из соседних областей. И тем не менее траурную церемонию не начинали. Шепотом передавали друг другу, что ждут представителей Президента. Слабо надеялись и на приезд самого Президента, что резко бы повысило рейтинг похорон. Наконец, из-за поворота послышались звуки сирены, и вице-губернатор заспешил к дороге — встречать. — Кто? Кто? — нервно переговаривались ожидающие, наблюдая за выбирающимися из машин москвичами. Общее любопытство удовлетворяли вхожие и потому — самые сведующие.

Пока гости шли к могиле, были опознаны все: и министр внутренних дел в сопровождении двух начальников главков (последние дни по городу пошли слухи, что Тальвинский уходит на повышение); и заместитель Главы президентской Администрации. Заместитель Главы что-то оживленно говорил шедшему чуть впереди полному лысоватому человеку, который время от времени снисходительно кивал в знак согласия. Его-то, не сходящего с экранов телевизоров, узнали разом и без подсказок — Воронков, «серый кардинал» Администрации, один из самых яростных вдохновителей новой правительственной концепции — широкого подъема российской промышленности. — Вы сами начнете или?… — тихонько уточнил вице-губернатор.

— Начинайте, мы в конце, — разрешил заместитель Главы. Он с любопытством разглядывал могучий, из глыбы гранита памятник по соседству, возвышавшийся над прочими кладбищенскими плитами, как жираф над стадом кенгуру, — с золоченой надписью у подножия «На память братанам от братей и семьи». Быть похороненным на аллее Славы среди городской братвы считалось круто.

Желающих привлечь к себе внимание оказалось много. И речи, несмотря на поторапливания распорядителей, следивших за реакцией москвичей, затянулись.

— Послушай, ты не знаешь вон того? — зыркавший от скуки по рядам заместитель Главы подтолкнул Воронкова.

— Где? — неохотно отвлекся тот от занимавших его мыслей.

— Да метрах в семидесяти. Во-он у заброшенной могилы. С рослой девахой.

— О! — Воронков оживился. — Виталий Мороз, собственной персоной. Эк как его жизнь покорежила. А ты чего вдруг приметил?

— Чего?! — Замглавы пригляделся. — Да нет, точно — он! Со стороны шрама-то не признать. А вот как левой щекой повернулся… Помнишь, в девяносто первом мальчишку на баррикадах, что штурм тогда предотвратил? Мы его еще разыскивали, чтоб к Герою представить!

— Он?!.. Мать честная! Во жизнь как закручивает. Я всегда говорил: стеснительность — черта характера не для России. Ведь чего только мужик не натерпелся. Едва, слышал, выжил. А не сбежал бы тогда, погодил денек, сейчас сам бы всех разруливал!

— Может, доложим? Поднимем?! Положительные герои теперь очень кстати. Ведь в самом деле: если б не он, ничего, гляжишь, нынешнего для нас бы и не было.

От собственного предположения заместителя Главы перетряхнул озноб.

— Нет! — отмел идею Воронков. — Теперь это никому не нужно. Поезд ушел. А там — свои герои давно рассчитаны на первый-второй. Если только лет через двадцать, когда опять начнем историю переписывать. А вот мне он сегодня более чем нужен.

Движением пальца он поманил подвернувшегося порученца.

Мороз во все той же вечной куртчонке, подрагивая под порывами пронизывающего ветра, пытался прикрыть собой озябшую Марюську. Несмотря на холод, глаза девушки, разглядывавшей пышную процессию, были полны любопытства. — Виташа! А вот тот розовощекий поросеночек — это кто? Очень знакомая физиономия.

Мороз коротко оглянулся:

— Тот боров? Воронков собственной персоной! Я тебе о нем рассказывал.

— Надо же какой важный.

— Ворон! Наверняка на запах падали прилетел — поживу учуял. Та еще молодая поросль!

Он заметил, что губки Марюси побелели и, стянув зубами перчатки, потянулся растереть ее щеки.

— Замерзла, бедненькая!

— Еще бы! — она капризно переступила сапожками. — Ну, где твой Тальвинский?

— Потерпи. Ему тоже неудобно отойти, пока всё не закончится.

После завершающей, проникновенной речи заместителя Главы гроб, наконец, закрыли, под музыку и орудийные залпы опустили в могилу, к которой тотчас выстроилась длинная цепочка бросающих комья людей.

— А вы точно договорились, что материалы передашь на кладбище?

— Я же сказал.

Раздраженная интонация его Марюське не понравилась.

— Ну-ка посмотри на меня! — потребовала она. — Подними башку, говорю! Хватит глаза отводить. Опять все сначала?

— Не трудись. Ты мне давно все объяснила. Это называется — «сбылась мечта идиота». И очень приличные деньги.

— Это не приличные деньги, Виталик. Для нас с тобой это богатство. Просто другая жизнь!

— Да, конечно. Как скажешь.

— Что значит?.. Эй, эй, Мороз, ты чего это?

— Тошно. Понимаешь, они там чего-то меж собой переиграли. И информация вдруг понадобилась. Не потому что — прониклись. А просто — в жилу пришлась. Понимаешь?

— Да не глупей тебя! Но разве ты не этого добивался? Помнишь из школы: «Что у кого убудет, у другого прибудет»?

— Вот и Тальвинский то же говорит.

— И правильно говорит. Ты ж, надеюсь, не рассчитывал мир перевернуть?

— Да нет, наверное.

— Тогда что смущает?! Что тебе за это заплатят? И слава Богу. Уж если кто заслужил, так ты! И тот же Коля твой, будь он сейчас жив, первым бы сказал: «Бери деньги и — не принимай в голову». Разве не так?

— Но он же не может сказать, — Мороз чуть скосился на звук приближающихся шагов.

— Вы Виталий Мороз? — требовательно уточнил подошедший.

— Кому Виталий. А кому Виталий Николаевич.

— Приглашают, — посланник значительно указал подбородком на стоящую особняком московскую команду.

— Кому надо, сам подойдет.

Дико взглянув, тот исчез.

Мороз приобнял насупившуюся жену:

— Не заводись. Я же согласился. Хоп? Все в порядке?

— Н-не знаю…Посмотри, кто идет.

Из общей группы отделился Воронков. Под прицелами удивленных взглядов колобком докатился до Мороза.

— Рад видеть, Виталий Николаевич! — с удовольствием, сдерживаемым пониманием момента, поздоровался он. — Вижу, не меняешься! Все такой же резкий. Наслышан о твоих злоключениях. Жаль! Не узнал своевременно. Помог бы. Мне-то подобные катаклизмы куда как знакомы!

Воронков намекающе кивнул насторожившейся девушке.

— Он ведь, Виталий Николаевич-то, когда-то едва меня не «окрестил»! Но впрочем, не о том! … Чем заняться думаешь?

— Сыскное агентство откроем, — недовольно зыркнув на отмалчивающегося Мороза, ответила за него спутница.

— Это все баловство. Фантики. Хочу дело предложить.

— С тобой-то? — не удержался Мороз.

— Собираюсь поднять ваш химкомбинат. Производство обновить. Иностранцев серьезных подбиваю, чтоб вложились. Как тебе?

— Так что тут скажешь? Смешно бы было. Там одних рабочих мест с десяток тысяч.

— По плану реконструкции будет двенадцать. Команда подобрана. Огурец к огурцу! Со дня на день приступают. Но — проблема!

— Будяк! — догадался Мороз.

— И не только! Расплодили посреднических фирм, как грязи! Присосались клопы к комбинату так, что все мало-мальски живое высасывают. Нужен замдиректора по безопасности. Вымести всю эту нечисть. Да и вообще — настоящую охранную систему отладить.

— Это вы нам предлагаете? — уточнила бойкая девушка.

— Контракт серьезный. Налоговые, РУБОП, ОМОН в помошь — это всё без вопросов. Хотя опасно, конечно! Бандит, он всегда бандит! Тем более, когда из-под него жилу золотую выдирают. А тебе, понимаю, после пережитого дух бы перевести. Но — может, все-таки пораскинешь? Мне ведь на эту должность позарез надежный человечек нужен. Такой — чтоб ни купить, ни объехать. Очень бы у нас сладилось! А? Как? По рукам и — побежали?

Он протянул ладонь. Но ладонь оказалась «подвешенной» в воздухе.

— Хотя тебя нынче никаким контрактом не сразишь, — по-своему понял заминку Воронков. — На сто пятьдесят тысяч меня, считай, вскрыл, хитрец. Но ничего. В убытке не останусь. Теперь с твоими бумагами уроню Панину по самое некуда. Так-то!

Увлеченный, как всегда, собой, он не заметил того, что увидела встревожившаяся Марюська, — щека Мороза принялась быстро подергиваться.

— Так это все под тебя? — глухо произнес Виталий.

— Само собой. Но и под Тальвинского. А теперь и под тебя. Вливаешься в команду. Да и давно, по чести, пора. Ты ж штучный мужик, Виталий. А полжизни загубил среди какого-то отребья. Холодно, поди, в куртчонке-то! Ништяк! Подле меня отогреешься.

Довольный шуткой, захохотал.

— Да, согреться бы не мешало! — сквозь зубы подтвердил Мороз. — У тебя зажигалка есть?

— Зажигалка? Держи, конечно. Только что тут можно?.. — Воронков недоуменно повертел головой, вопросительно глянул на девушку, которая, почему-то побелев, прикрыла глаза. Только когда Мороз выхватил из-за пазухи тугую пачку бумаг и принялся поджигать ее снизу, до Воронкова дошло, что происходит. Он даже сделал движение кинуться, потом оглянулся беспомощно на далекую охрану. И лишь поняв тщетность усилий, разом обмяк и тупо смотрел, как разгорается на его глазах то, что за несколько секунд перед тем было грозным компроматом.

— Не смог, — виновато глядя на юную жену, пробормотал Мороз.

— Что уж теперь? — в тонкой ее усмешке проглядывала причудливая смесь досады и восхищения. — Как ты там говоришь? Прорвемся.

— Да, Мороз, дорого мне обойдутся твои непредсказуемые шуточки, — медленно выходящий из стопора Воронков обескураженно потряс головой.

Уже сделав шаг в сторону, озадаченный олигарх скосился на очищенную от снега убогую плиту из мраморной крошки и с трудом разобрал полустершуюся, ничего не говорящую надпись — «Лисицкий Николай Петрович. 1960–1989. Горел и — сгорел ».

КОНЕЦ

Примечания

1

«Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности»; в настоящее время — «Отдел борьбы с экономическими преступлениями»

2

В соответствии с комментарием к ранее действовавшему Уголовному кодексу РСФСР, хищение на сумму свыше десяти тысяч рублей признавалось совершенным в особо крупных размерах и каралось вплоть до смертной казни

3

Разработка подозреваемого с помощью агента-камерника»

4

Согласно уголовно-процессуальному законодательству, орган дознания может возбудить уголовное дело о любом преступлении и расследовать его до десяти суток, после чего дело для дальнейшего производства должно быть передано следователю

5

«Изолятор временного содержания», где содержатся до трех суток задержанные, в отношении которых решается вопрос об аресте

6

На милицейском жаргоне «палка» — поставленное на учет раскрытое преступление. Работа сотрудника оценивалась в зависимости от количества выявленных преступлений. Поэтому обэхээсники, как правило, сосредоточивались на выявлении незначительных эпизодов, что не требовало кропотливого труда

7

Согласно комментарию к УК РСФСР, хищение на сумму до пятидесяти рублей квалифицировалось как мелкое; от пятидесяти и выше рассматривалось как значительное

8

Оперативно-розыскная деятельность

9

Увольнение из органов внутренних дел за дискредитацию

10

Контрольно-ревизионное управление

11

Жаргон.: «лица, отбывшие наказание, которым запрещено проживание ближе ста километров от Москвы»

12

Статья 201 уголовно-процессуального кодекса — ознакомление обвиняемого с материалами дела перед их направлением в суд

13

Агенту-камернику, специально подсаживаемому к разрабатываемому лицу

14

Оформление официального агентурного дела на вновь завербованного агента с постановкой на секретный учет

15

Жаргон.: оперативный работник в местах заключения

Content

Семен Данилюк
Милицейская сага

Год 2001. Возвращение

Год 1989. Четыре августовских дня

День первый. Среда

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

День второй. Четверг

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

День третий. Пятница

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

День четвертый. Понедельник

Год 2001, февраль (продолжение). Проводы генерала

1991, август. На стремнине

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

23

24

25

26

Год 2001, февраль (продолжение). Незапланированная встреча

Год 1996. Стремные люди

1

2

3

4

5

6

7

8

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания