Семен Данилюк

Арбитражный десант

Пролог. Сначала было слово

Их было двое. Брызжущий энергией, не ведающий сомнений аспирант и поживший, умудренный профессор-экономист.

В 1988 году аспирант пришел к профессору с предложением создать банк. Его распирали идеи, но, увы, — при пустых карманах. И где найти денег для старта, он решительно не представлял. Зато у профессора, к тому же проректора Тимирязевской академии, было полно связей, а значит, возможностей добыть начальный капитал.

В аспиранте пульсировали страсть и убежденность фанатика, которые с неотвратимостью бура разрушили профессорский скепсис.

По замыслу аспиранта, банк должен стать не больше не меньше, локомотивом экономического возрождения страны.

Так они и назвали своё детище — инновационный банк «Возрождение».

С этого момента их имена для всей страны встали рядом: амбициозный президент Владимир Викторович Второв и вдумчиво-осторожный председатель Наблюдательного совета Иван Васильевич Рублев.

Впрочем, не рядом. На слуху у всех было имя Второва. Он определял политику банка. Он принимал все стратегические, как стало модным говорить, судьбоносные решения.

И решения эти оказывались удивительно верными. За короткое время «Возрождение» не просто ворвалось в финансовую элиту, а превратилось в крупнейший коммерческий банк страны, второй после сбербанка — по объему вкладов населения и первый — по внедрениям научных разработок в промышленность.

Рублев не вмешивался в хозяйственную деятельность, полностью передоверившись молодому партнеру. Зато во всех внешних и внутренних столкновениях подпирал его своим политическим и научным авторитетом.

Столкновений таких становилось все больше.

Второв был сколь талантлив, столь и удачлив. А удачливость рождает уверенность в непогрешимости, преобразуя амбиции в апломб. Нетерпимость, всхоленная успехами, привела к тому, что он разогнал команду, которую сам когда-то набрал, и которая вместе с ним преодолевала трудности роста. В банке появилось множество случайных людей, участились случаи воровства. Освободившиеся деньги все чаще направлялись не на новые вложения, а на покупку дорогостоящей недвижимости, в том числе вилл за рубежом. Банковский баланс, подобно корабельному дну, обросшему ракушками, стал терять устойчивость. И все-таки Рублев, единожды уверовав, продолжал поддерживать Второва во всех конфликтах, руководствуясь проверенным принципом «не навреди».

Тем паче «Возрождение», согласно международным рейтингам, вошло в число пятисот крупнейших мировых банков. Могучие западные финансовые группы охотно предлагали совместные коммерческие проекты. Знаменитые АБРО, Дрезднер и Дойче-банки предоставили синдицированный кредит на восемьсот миллионов долларов.

А это значит, что «Возрождение» переходило в новую, высшую категорию — «транснациональные корпорации».

И тут грянул роковой август 1998 года. Дефолт потряс всю устоявшуюся финансовую систему. Тряхнул он и «Возрождение». В отличие от владельцев прочих, так называемых системообразующих банков, Второв и Рублев не бросились «сливать» капиталы. Верные изначальной идее, они принялись бороться за спасение детища. Несмотря на полученную пробоину, банк оставался на плаву. Нужно было лишь горючее, чтоб запустить его заново. Таким горючим мог бы стать стабилизационный кредит центробанка.

Поначалу это казалось вполне реальным: в условиях полного финансового хаоса, когда миллионы людей лишились накоплений, а тысячи предприятий оказались парализованными, помочь выправиться банку с сетью филиалов, покрывшей всю страну, значило бы возобновить кровообращение в экономике.

Но — метался по министерствам Второв, носился по Госдуме и Совету Федерации Рублев, а вопрос не решался.

И вскорости вскрылась подоплека: на банк предъявил права не кто иной, как влиятельнейший из олигархов — Марк Онлиевский, владелец финансовой корпорации «АИСТ» и крупнейшей нефтяной компании «Сигманефть», которого заглазно называли не иначе как кошельком Семьи. Во всяком случае, влияние его на администрацию и правительство были столь огромны, что желания Онлиевского тут же трансформировались в волю государства.

Несмирившийся банк, похоже, был объявлен вне закона. Охотничий рог протрубил. И в ожидании безнаказанной травли крупного зверя собирались лучшие охотничьи команды, подползали в надежде отхватить кусок браконьеры — одиночки.

А добыча вырисовывалась немалая. Даже после нескольких месяцев раздрая в банке оставалось активов почти на четыре миллиарда долларов.

И тут железная воля Второва вдруг надломилась. Где-то в металле оказалась раковина. Боясь лишиться всего состояния, он согласился втайне от Рублева передать Онлиевскому самое ценное из банковского имущества, включая крупнейший в стране кондитерский холдинг.

На Рублева предательство человека, в котором он был уверен едва ли не больше, чем в себе самом, подействовало сокрушительно. Его еще хватило на то, чтоб решительно отказать Онлиевскому и добиться на Наблюдательном совете увольнения Второва.

Но что делать дальше, он не знал.

Всякая управляемость после изгнания Второва оказалась нарушенной. Прежнюю команду тот разогнал, а пришедшие на смену, пользуясь безвластием, торопились обогатиться за счет гибнущего банка. Собственно, торопились все.

Кредитники вовсю торговали кредитными и залоговыми договорами, департамент имуществом принялся потихоньку реализовывать на сторону банковские здания и автотранспорт, управляющие иногородними филиалами, стремясь отделиться, подписывали задним числом фиктивные векселя или договоры займа.

Банк растаскивали по частям, как ставриду с праздничного стола.

Привыкший полагаться на Второва, Рублев не знал, как спасти ситуацию, и не мог смотреть на происходящее.

Иван Васильевич был самолюбив, но и самокритичен. Автор многочисленных монографий и учебников, один из тех, кого называли отцами рыночной экономики, он любил юбилейные славословия. Но, слушая льстецов, понимал истинную цену того, чего удалось добиться. Он слыл толковым преподавателем, но великих учеников не вырастил. Он входил в сонм ведущих ученых-экономистов, но переворота в науке не совершил. А его прекраснодушные теоретические построения, извращенные молодыми циниками, обернулись на практике массовым обнищанием и рваческим разворовыванием страны.

Банк — универсальный, могучий локомотив экономики, должен был стать его оправданием в этой жизни. Тем главным, что смог бы он предъявить господу Богу, когда наступит время расплачиваться по счетам.

И вот теперь это огромное, живое еще тело, сотрясается в конвульсиях. А он ничем не может помочь.

Угнетенный, совершенно разрушенный, Рублев попросту сбежал на дачу за шестьдесят километров от Москвы. Так, должно быть, в голод сбегали родители, не нашедшие, чем накормить умирающих детей.

Здесь и нашли его зять Игорь Кичуй со своим дружком Андреем Дерясиным.

Предложенный ими план спасения банка — дерзкий и реальный одновременно, а главное, исходившая от обоих уверенность в успехе, встряхнули Рублева и вывели из состояния ступора.

Узколицый, пунцовый от смущения Андрей Дерясин, доказывая что-то, раскачивался с пунктуальностью метронома. Игорь Кичуй, высоченный, на голову выше долговязого приятеля, но узкоплечий и худощавый, в своих неизменных адвокатских очочках, извивался над Дерясиным потревоженной коброй.

Они горячились и перебивали друг друга, то и дело выхватывая привезенные схемы и графики. А Рублев не столько вслушивался, сколько всматривался, до такой степени напоминали они сейчас молодого Второва.

Эти двое двадцатипятилетних наглецов ничего не боялись, убежденные в скором, решительном успехе.

Зато сам Рублев отчетливо понимал: четыре миллиарда долларов на кону — это как знаменитое испанское наследство. Не будет ни легкой, ни тем паче быстрой победы. А будет тяжелая, изнурительная, быть может, кровавая война.

Но это был шанс, который давала судьба.

На другой день Иван Васильевич Рублев приехал в банк, где царила полная анархия, и начал энергично действовать.

Прежде всего он разыскал многолетнего заместителя Второва Александра Павловича Керзона и уговорил вернуться — на должность президента. В помощь ему поступили два новых вице-президента — Кичуй и Дерясин.

Их совместными усилиями оказалось пресечено массовое воровство, восстановлено единоначалие. Благодаря такту и авторитету Керзона крупнейшие кредиторы согласились на отсрочку платежей. И главное — удалось остановить панику среди вкладчиков, бросившихся поначалу снимать свои деньги. На Наблюдательном совете утвердили план финансового оздоровления и выхода из кризиса.

Все было готово, чтобы заново запустить банковскую машину на полную мощность. Но для этого требовалось любыми путями изыскать всего-ничего пустячок — двести миллионов долларов. Ту самую стартовую канистру бензина, без которой невозможно стронуться с места. А центробанк по-прежнему категорически отказывался выдать стабилизационный кредит.

Более того, усилились слухи, что у «Возрождения» со дня на день вообще будет отозвана лицензия на право осуществления банковских операций. А без нее «Возрождение» оказалось бы в отчаянном положении. Ему приходилось бы платить по долгам, но он лишался возможности зарабатывать. Как зло пошутил Онлиевский, банк без лицензии все равно что хищная рыба, выброшенная на берег. Сил еще полно. Бьется, трепыхается. А воды лишена. И с каждой минутой отмирают все новые и новые органы.

Впрочем, в политическом климате страны среди полного застоя дунул обнадеживающий ветерок. Между администрацией президента, лоббировавшей интересы Онлиевского, и правительством начались трения. Правительство пыталось получить новый внешний заем, а перепуганные дефолтом иностранцы требовали продемонстрировать реальные шаги по выходу из кризиса.

Реанимация крупного банка могла бы выглядеть таким шагом.

В Государственной думе, где Рублев частенько бывал в качестве эксперта, руководители большинства фракций заверяли его в своей поддержке. К тому же многолетний дружок Рублева и тезка его Иван Серденко, избранный заместителем председателя Госдумы, выразил уверенность, что в новой обстановке администрация, боясь волнений, вынуждена будет уступить и поддержать банк.

Именно по его совету Рублев подготовил докладную записку в администрацию президента, которую Серденко вызвался передать и поддержать от имени Думы. В докладной записке содержались предложения, от которых, казалось, государство не сможет отказаться: «Возрождению» выдается стабилизационный кредит в размере двести миллионов долларов. А взамен собственники банка уступают государству пятьдесят один процент акций. То есть во имя сохранения банка Рублев готов был отказаться от контроля над ним.

Многое, очень многое зависело от решения администрации.

Часть первая. По праву сильного

1

Иван Васильевич Рублев выключил телевизор, так и не поняв, что именно происходило на экране. Потому что весь находился во власти своих неотвязных мыслей. Сейчас, когда он был один, русацкое, в оспинках лицо Рублева оказалось лишено обычной, выработанной годами приветливости. Он словно смыл ее, как лицедей грим после представления. Нижняя губа, обхватившая верхнюю, образовала упрямую скобку, маленькие карие глаза сощурились, рассыпав лучики морщинок, ноздри на коротком, слегка приплющенном носе конвульсивно подергивались. Из зеркала напротив на Ивана Васильевича смотрело лицо боксера-средневеса, изготовившегося к решительной схватке.

Дверь тихонько приоткрылась, и Рублева сзади обхватили женские руки. То подкралась дочь Инна. — Все волнуешься? А ты расслабься. Нервную энергию следует тратить только тогда, когда от тебя хоть что-то зависит, — она нежно прижалась носиком к его волосам.

Умиленный Рублев потерся затылком о поглаживающую ладонь, — после замужества дочери они стали видеться куда реже, чем прежде, — он сам подарил молодым квартиру. Теперь встречались в основном в банке, где Инна продолжала работать помощником президента. И лишь изредка, как теперь, она вырывалась к отцу в гости.

Через голову Рублева Инна зыркнула на разложенные на столе черновики. Озадаченно присвистнула.

— Ты что, на самом деле собираешься отдать контрольный пакет государству? Но ведь сам говорил, что все свои деньги вложил в банк. Зачем же тогда отдавать его чужим людям?

— Как раз, чтобы запустить.

— А если они возьмут акции, а банк не запустят, с чем останемся мы?

— Банк необходимо запустить! — сквозь зубы процедил Иван Васильевич. Понимая, что получилось чрезмерно резко, примирительно похлопал дочь по руке. — Тогда и деньги вернутся, и всё прочее окупится.

— Вам, великим экономистам, виднее, — заметив знакомую скобку на лице отца, Инна изобразила шутливый реверанс. — А вот что касается досуга, тут предоставь мне решать. Вид-то у тебя совсем квелый. В ближайший выходной беру мужа и вытаскиваем тебя на лыжи. Когда у нас, кстати, ближайший выходной? И когда вообще был последний?

Напористо зазвонил телефон. Рублев виновато пожал плечами и потянулся к трубке.

— Иван Васильевич, — услышал он голос президента «Возрождения» Александра Керзона. — Хохму хотите услышать? Оказывается, меня «заказали».

— Как это? — опешил Рублев.

— Обыкновенненько. Поступил киллерский заказ.

— Это ты так шутишь, Саша?

— Да я бы пошутил, — голос Керзона, несмотря на попытку выглядеть ироничным, непроизвольно подрагивал. — Только вот напротив сидит наш начальник службы безопасности. А, как вам известно, у господина Подлесного с чувством юмора дефицит.

— Выезжаю, — коротко объявил Рублев. Поднялся, поспешно развязывая кисти пижамной куртки. Увидел встревоженное лицо дочери.

— Да нет, обычные производственные проблемы. А вот выходной, похоже, и впрямь не скоро.

2

Начальник управления администрации президента Российской Федерации Семен Анатольевич Бобровников с безысходной тоской вгляделся в лежащюю перед ним записку и нервно оттолкнул от себя. Не работалось. Несмотря на седеющие виски, Семен Бобровников был молод. Лишь в прошлом году отметил тридцатилетие, а уже два года занимал нынешнюю, высокую должность. Со стороны карьера его виделась головокружительной. Но у самого Бобровникова если и возникло головокружение от успехов, то разве что в первый год своего стремительного возвышения. Себя теперешнего Бобровников, надо сказать, нашел не сразу. В начале девяностых, как и многие, попробовал заняться свободным предпринимательством. Вместе с дружком по институту Палием заключил контракт на поставку продуктов из Казахстана на условиях предоплаты. Идея выглядела безупречной, доход гарантированным, — Россия жила страхом перед надвигающимся голодом, и продукты сметались на пути к прилавку. Друзья заняли деньги и направили их казахскому партнеру. Получение предоплаты тот подтвердил факсом из двух пунктов. В первом пункте выражалась благодарность за своевременный перевод, во втором — сожаление в связи с невозможностью выполнить условие контракта: правительство Казахстана, оказывается, запретило отпускать за границу продукты без специального разрешения. Разрешения, само собой, так и не последовало. Видимо, все это настолько огорчило честного казахского парня, что вернуть деньги он позабыл. Во всяком случае на факсы, письма и телеграммы больше не отвечал.

Из неудач следует делать выводы. А они бывают очевидные и — глубинные. Очевидный вывод лежал на поверхности — они попали на кидалово. Глубинный же и главный вывод, к которому пришел Бобровников, заключался в том, что «сделать» серьезные деньги в России без властной «крыши» невозможно. Следовательно, нужно заиметь административный ресурс.

Перспектива поступить на государственную службу и неспешно делать карьеру, обрастая связями в бизнесе, показалась нетерпеливому юноше долгой и муторной.

Куда более соблазнительным выглядел другой путь — самому создавать властные структуры. Семен Бобровников увлекся новым веянием — выборными технологиями.

Он точно знал, что каждому человеку при рождении отпущен дар, ради которого он, собственно, и появляется на свет. Дар этот может быть самым неожиданным. Важно лишь выявить его, и тогда ты состоишься.

Бобровников нашел себя в качестве политтехнолога. За три года он провел несколько избирательных компаний в регионах и все — с неизменным успехом. С ним щедро расплачивались, к тому же предлагали завидные должности. Но размениваться на провинцию вошедший во вкус Семен не захотел. Он чувствовал, что созрел для свершений на куда более высоком уровне.

И — не просчитался. Вскоре удачливый политтехнолог был замечен и привлечен в команду по организации президентских выборов 1996 года, во время которых не только грамотно выполнял прямые обязанности, но и рисковал свободой, а то и жизнью, доставляя в избирательные штабы «черный» нал.

Заслуги Бобровникова в победе Ельцина были оценены надлежащим образом. При раздаче наград он получил должность начальника управления Администрации президента, в зоне ответственности которого оказались банки и финансовые структуры. Тогда же, в девяносто шестом, он инициировал создание компании «Роскор» и банка «Балчуг»[1], в уставной капитал которых государство вложило пять миллионов долларов. Во главе их Семен поставил надежного человека — Палия. Официально в служебной записке Бобровников аргументировал создание новой компании необходимостью обслуживания оперативных нужд администрации. Но истинной целью Семена Анатольевича было начать скупку предназначенных к приватизации предприятий, что при умелом использовании должностного положения сулило огромные выгоды.

Однако вскоре Бобровникову пришлось поумерить амбиции. Люди, поддерживавшие его, рассорились с бывшим союзником Онлиевским — не поделили влияние на президентское тело. Влияние «семейного кошелька» оказалось поувесистей. Прежнего главу администрации, а вместе с ним и ключевых членов команды, из Кремля и со Старой площади выдавили. Бобровников, правда, должность сохранил. Но — чисто номинально. Объем полномочий его резко сузили. Даже возможность помогать собственному детищу — компании «Роскор» — сократилась до крайности. Именно вследствие этого в марте девяносто восьмого, накануне дефолта, когда банк «Балчуг» схватился с банком «Возрождение» в схватке за институт «Техинформ», Бобровникову пришлось приказать Палию отступиться. Сам повлиять на ситуацию он теперь не мог. Обращаться же за помощью к новому главе администрации — значило напомнить о подзабытом вложении пяти миллионов — с непредсказуемыми последствиями. Меж тем «Роскор» оставался для Бобровникова тем запасным аэродромом, куда он рассчитывал десантироваться в случае увольнения.

Семен Анатольевич вновь подтянул к себе записку председателя Наблюдательного совета «Возрождения» Рублева, на основании которой предстояло составить соответствующие рекомендации. С любопытством прошелся взглядом по вынесенному в «шапку» знаменитому банковскому логотипу — «Есть истинные ценности».

Рублев просил из резервов центробанка стабилизационный кредит в двести миллионов долларов, предлагая государству взамен контрольный пакет.

При таком варианте реанимация универсального банка с пятьюдесятью филиалами по всей стране не требовала рисковых вложений. А эффект — и экономический, и политический — для государства был бы оглушителен.

Но сколь заманчивой выглядела ситуация, столь и опасной. Передавая поручение, глава администрации недвусмысленно напомнил о личной заинтересованности Онлиевского в скорейшем отзыве лицензии у банка. А то об этом можно было забыть! Слишком нахрапист и неуступчив в достижении своей цели господин Онлиевский. Такая мелочь, как государственые интересы, при этом в расчет им не принимается.

Так что поручение, можно сказать, отдавало подлянкой, и самым безвредным для личного карьерного здоровья было бы попросту замурыжить записку в столе.

Но, с другой стороны, не всё выглядело столь однозначно. Резко набирал политический вес новый глава правительства — Примус. Который, как известно, Онлиевского не переносит. Кроме того, за банк просил не кто иной, как заместитель председателя Госдумы Серденко, апологет борьбы против засилия олигархов. Лично просил.

А серьезные услуги в политике не забываются. Да и всему обществу такое решение было бы, как глоток воды посреди засухи.

Бобровников задумчиво подмигнул своему отражению в зеркале: «Почему бы собственно и нет? В конце концов тварь я дражащая или право имею? Ведь есть еще истинные ценности. Тем более — всё как будто так и так идет к унылой отставке».

3

БМВ председателя Наблюдательного совета подъехал к самому входу в банк — дверь в дверь. Иван Васильевич в какой раз укоризненно скосился на собственный мобильник: в Центробанке с утра шло правление, на котором решалась судьба «Возрождения». И звонка все еще не было. Оба охранника выскочили первыми и, бдительно оглядываясь, встали так, чтобы отгородить выходящего председателя совета. Иван Васильевич удрученно поморщился. Прежде он прекрасно обходился одним водителем, но после известия о готовящемся убийстве президента банка Керзона Рублеву также пришлось согласиться на усиление мер безопасности.

Удручающая, вязкая тишина встретила Рублева при входе в банк, — половину персонала пришлось сократить, а оставшиеся предпочитали не высовываться из кабинетов.

Знаменитые напольные, восемнадцатого века часы, встречавшие посетителей оглушительным боем, при виде председателя совета слабо вздохнули, всхрипнули и — бессильно затихли, — что-то надломилось в механизме, два века не дававшем сбоя.

По парадной, с потухшим золоченым тиснением лестнице Рублев поднялся на второй этаж, в «командный» отсек, где располагались кабинеты президента банка и его замов. Здесь же выделили помещение и для председателя совета.

Обширная приемная, прежде вечно заполненная людьми, увешанная картинами, уставленная экзотическими деревьями и цветами, с журчащим в уголке фонтанчиком, теперь выглядела запустело. Лишенный воды фонтанчик исчах и запылился, цветы и деревья исчезли, на стенах темнели прямоугольники, — следы картин, распроданных с аукциона. Барная стойка с узорчатым зеркалом посередине наспех прикрыта куском черной материи, — будто в доме покойника. На всем, по ощущениям Ивана Васильевича, проступали следы тлена.

Первой, кого встретил в приемной Рублев, оказалась Инна. При виде входящего отца она радостно просияла и поспешила навстречу, озабоченно вглядываясь в него.

— Ну вот, стоит недоглядеть и — пожалте — костюм толком не отутюжен. И, конечно, опять перхоть. Щеткой хоть можно было смахнуть, горе ты мое? Просто — ребенок. Как ты вообще прежде без меня обходился?

Инна принялась отряхивать ворот пиджака. А покорный Рублев расслабленно улыбался, отвлекшись на минуту от навалившихся проблем.

Инна появилась в его жизни восемь лет назад, когда семнадцатилетней девушкой приехала поступать в московский ВУЗ. То есть гипотетически она присутствовала, конечно, много раньше. Но отец и дочь не виделись друг с другом. Брак с ее матерью оказался неудачным. Уже после свадьбы Рублев понял, что не любит жену: то, что казалось любовью, обернулось увлечением. Тем не менее какое-то время они прожили вместе, пытаясь наладить отношения. Но тут у Ивана Васильевича случился легкий флирт со студенткой, о котором стало известно жене. Женщина самолюбивая, она подала на развод. А получив его, уехала в Ростов к родителям. О том, что на Дону у него родилась дочь, Рублев узнал лишь через несколько лет, когда жене потребовались деньги на покупку кооперативной квартиры. Деньги он дал и — продолжал давать. Но до ребенка его так и не допустили.

И лишь по приезде Инны в Москву они познакомились.

Все эти годы Иван Васильевич прожил холостяком.

Безусловно, не был он тем затворником, каким представлял его банковский молодняк. Бывали увлечения, порой даже длительные тайные романы. Но первая и единственная женитьба, кажется, навсегда отвратила его от семейной жизни. Он обратился в застарелого холостяка, поддерживая в своем жилище мужскую чистоту. То есть без разбросанных вещей и невымытой посуды, но с пылью на зеркалах и на мебели.

Приезд дочери изменил все. В доме появилась женщина. Улыбчивая, нежно-ровная, она взяла отца под опеку, заботясь о нем вплоть до мелочей. Так что вскоре он сам не мог понять, как до сих пор обходился без нее. Со своей стороны Рублев словно задался целью за короткое время восполнить дочери то, чего недодал ей в детстве. Таскал ее по выставкам и спектаклям, бесконечно делал подарки, чаще — дорогие и бестолковые, — которые она принимала с неизменной благодарностью, хотя сама ничего никогда не просила. Что бы ни происходило меж ними, ощущение вины перед дочерью, которую обрек на безотцовщину, не оставляло его.

Несколько раз предпринимал он попытки оправдаться. Но разговоры эти Инна с неизменной ровностью пресекала на корню: что было, то прошло и — вычеркнуто. Рублев отступался. Сама же она за эти годы не позволила себе ни малейшего упрека.

Они просто нашли друг друга: отец и дочь.

В личную жизнь Инны Рублев старался не вмешиваться. Готовился сыграть свадьбу дочери с многолетним ее ухажером Андреем Дерясиным, открытым незлобливым парнем, очень Рублеву симпатичным. Но Инна объявила вдруг, что выходит замуж за Игоря Кичуя, — похоже, более настойчивый Кичуй отбил невесту у застенчивого дружка.

Рублев, хотя и неприятно пораженный, принял и это без возражений. В конце концов как с Андреем, так и с Игорем его объединяло главное — любовь к Инне.

Дверь конференц-зала распахнулась, и оттуда стремительно вышел Андрей Дерясин. При виде Инны невольно покраснел.

— Иван Васильевич, у нас как бы засада, — привычным своим немного капризным баском всеобщего любимца произнес он. — Опять эта оглашенная заявилась. Совершенно отвязная тетка.

«Оглашенной» и «отвязной теткой» была Манана Юзефовна Осипян, генеральный директор кондитерской фабрики «Юный коммунар», жемчужины банковского холдинга.

Из приоткрытой двери конференц-зала донесся низкий гортанный звук с какими-то металлическими вкраплениями, — словно ножом по сковородке скребанули.

— О, слыхали? — ткнул в ту сторону Андрей. — Она там Керзона поедом пожирает. Похоже, до потрохов добралась. Может, подключитесь? Он подпустил в интонации кавказского акцента:

— А то ведь можно потерять человека. Так просто-таки стоит вопрос.

О том, что появилась куда более серьезная угроза потерять Керзона, ни Дерясин, ни Кичуй до сих пор не знали. Рублев, Керзон и начальник банковской безопасности Подлесный договорились держать информацию о киллерском заказе втайне, — дабы не нервировать остальных.

Рублев вздохнул с шутливой обреченностью, подхватил дочь под локоток и шагнул туда, откуда доносились звуки перепалки.

В конференц-зале, в уголке огромного овального стола для совещаний, расположились трое.

Двое вдавившихся в кресла мужчин: дородный президент банка Керзон и вице-президент Кичуй, — и нависшая над ними хрупкая женщина — Манана Юзефовна Осипян.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогая Манана Юзефовна, — с фальшивой радостью воскликнул Рублев. — Опять чем-то вас огорчили?

Осипян разогнулась, тряхнула забранными в кичу смоляными волосами. Несмотря на сорок четыре года, она сохранила стройную фигурку и выглядела бы совсем молодо, если бы не мешки под глазами, бурые, будто спитые чайные пакетики. Да и сами сочные глаза смотрели устало и как-то озлобленно.

Во всяком случае улыбка Рублева не сделала ее более дружелюбной.

— Еще один сказитель явился, — констатировала Осипян.

Керзон ехидно склонил голову в сторону Рублева, как бы передавая венец мученичества.

— Что вас привело на этот раз? — все с той же приветливостью полюбопытствовал Рублев.

— Вот, — Осипян ткнула плохо прокрашенным, желтоватым ногтем курильщицы в лежащий буклет «План финансового оздоровления банка «Возрождение».

— Разве в нем что-то неясно?

— Мне главное неясно: как именно банк собирается заново запуститься.

— Может, вам экономиста нанять, чтоб объяснил? — съязвил Кичуй, при виде подмоги приободрившийся.

— Вот вы и объясните. Всё больше пользы, чем зубы скалить.

Она опустилась на стул. Указала Рублеву на место подле себя.

— Как член Наблюдательного совета и как глава кондитерского объединения имею я право лично выслушать, каким боком кризис в банке обернется для меня?

— Имеете, — покладисто согласился Рублев, усаживаясь. Он огляделся, решая, кому поручить разъяснения. — Может быть, я? — вызвалась Инна, которая ночами помогала мужу шлифовать программу.

— Это еще кто? — изумилась Осипян. — Почему секретутки вмешиваются в наше совещание?

Инна посерела. Рублев нахмурился.

— Это не секретарша, — поспешил Керзон. — Это мой помощник. И она в курсе всех деталей.

— Все равно — ее дело десятое: протоколы вести да справки подкалывать. Я хочу всё услышать от первых лиц банка, — не отступилась Осипян.

Нижняя губа Рублева, предвестник вспышки гнева, заползла на верхнюю. Скандальная Манана ненароком угодила в самое уязвимое его место — оскорбила дочь. И запасы рублевского добросердечия разом иссякли.

Вовремя вмешался Керзон.

— Уровень вице-президента вас устроит? Он указал на Дерясина.

С сомнением оглядев зарумянившееся юношеское лицо вице-президента, Осипян неопределенно пожала плечиком. Достала из сумочки длинный янтарный мундштук и принялась неспешно ввинчивать в него сигарету. Некурящий и не терпящий курящих женщин Рублев едва заметно отвернул стул. Давно не находилось бабы, которая бы вызывала у него столь устойчивую неприязнь.

Андрей Дерясин пружинисто поднялся. Взгляд его нашел глаза Керзона, и тот поощрительно прикрыл веки. Андрей заметно волновался. В новой должности вице-президента ему приходилось трудно: как актеру, привыкшему ко вторым ролям и вдруг введенному в основной состав. И все-таки он сильно возмужал. Даже обращенная к президенту непроизвольная мольба о поддержке была скорее данью привычке, — как и его дружок Кичуй, Дерясин потихоньку привыкал принимать решения за других. — Собственно, реализация плана, чтоб заново запустить банк на полную мощность, рассчитана как бы на шесть месяцев…

Готовясь к длительному выступлению, Андрей подтянул к себе план. Но Осипян опередила его.

— Лекция мне здесь не нужна, — объявила она. — На сегодня ваш банк парализован. Расчетные счета арестованы. Активы ваши хваленые разворовываются, так что скоро их может и вовсе не остаться. Чтоб запуститься и разблокировать счета, вам нужны деньги. И немалые, — Осипян подняла палец, давая понять, что подступается к главному для нее вопросу. — Так вот: где вы их собираетесь взять?

— Мы рассчитываем на стабилизационный кредит центробанка, — отреагировал Керзон.

— Оп-ля! — Манана, не стесняясь, хлопнула себя по бедру. — Кредита возжелали. Да на него еще Второв полгода назад зарился. А денежек как не было, так и нет. Да и кто даст банкроту?

— А вот как раз банкротом обзываться не надо! — задиристым фальцетом выкрикнул Кичуй. Он вскочил и принялся раскачиваться рядом с Дерясиным. Так что оба стали похожи на два часовых маятника, — подлиннее и покороче. — Мы сами знаем все наши проблемы. Но мы не банкроты! Количество наших активов намного превышает объем долгов. — Пока превышает, — Осипян, прищурившись, затянулась.

— Почему, собственно, пока? — обиделся Игорь. — Да у нас одной забалансовой, «дочерней» собственности на миллиард триста долларей! Вам известно, что это такое? Или, может, прикажете краткий банковский курс почитать? Могу презентовать учебник.

— Игорь! — осадил Кичуя Рублев.

— Не, ну а чего она нас мордой по столу возит!

Под гипнотизирующим взглядом тестя он неохотно опустился на место.

— На этот раз у нас действительно есть уверенность, что кредит центробанка будет выделен, — заверил Манану Рублев, в ком на самом деле уверенности с каждой минутой оставалось все меньше. — Вопрос решается на самом высоком уровне.

— Хотелось бы верить, — Осипян с сомнением по-мужски цыкнула. — Но если все-таки откажут?

— Тогда мы используем иные возможности изыскать деньги, — отчеканил Дерясин с откровенным вызовом.

— Вот-вот, это уже теплее. Вот об этом, прошу, поподробней, — Осипян потянулась через стол, будто собралась ухватить Дерясина за горло.

Но тут из приемной донесся оживленный заливистый голос, и истомившийся в безвестности Рублев вскочил, ибо принадлежал этот голос заместителю председателя Центробанка Борису Семеновичу Гуревичу. Поднялся и Керзон: Гуревич когда-то начинал свою карьеру в банке «Возрождение», и с того времени они сохранили приятельские отношения. Раскрылись сразу обе дверные створки, и образовавшегося проема едва хватило, чтобы пропустить разбухшее тело. Керзон сокрушенно качнул головой: за полгода, прошедшие с последней встречи, Борис ухитрился еще располнеть. Впрочем, все взгляды тут же невольно сосредоточились на вошедшей следом эффектной спутнице Гуревича. Молодая, броско одетая, она шла, обмотанная шалью, выбрасывая ноги через передние разрезы в юбке и будто тем самым подгоняя приземистого Гуревича. Что-то очень знакомое угадывалось в ней.

— Извините за опоздание, — улыбаясь сконфуженной улыбкой, Гуревич подал пухлую ладонь Рублеву и Керзону, изобразил общий кивок всем остальным и уже собрался опуститься в подставленное кресло, но спутница его кашлянула предостерегающе, и Гуревич спохватился: — Да, позвольте представить, моя младшая сеструха, Ирина Холина. Вцепилась в меня клещом — возьми с собой. Хочет сделать репортаж о вашем банке. Как, Иван Васильевич, разрешите ей поприсутствовать?

Теперь все окончательно признали знаменитую журналистку, чьи экономические обзоры в «Коммерсанте» и «Эксперте» становились событием. Мелькала она и на экранах телевидения — то в аналитических программах, то в репоражах о светских тусовках, на которых появлялась в обществе крупнейших бизнесменов или политиков.

— Я хорошо знала Второва, — объявила Холина теплым, чуть хрипловатым голосом. — И мне в самом деле любопытно то, что происходит у вас. А главное, это будет интересно и читателю. Осмелившиеся бросить вызов Онлиевскому не могут не быть интересны. По нынешним временам это круто.

— Поверьте слову, она вам пригодится, — объявил Гуревич, заметив, что Рублев, сторонящийся всякой шумихи, колеблется. — Во-первых, это вам не таблоиды — серьезный уровень. Во-вторых, связи. А вам в теперешней ситуации как раз и надо общественное мнение изо всех сил подогревать. Никак нельзя, чтоб все совершалось втихую.

— Дорогой Иван Васильевич, клятвенно обязуюсь, что ни одного материала без согласования с вами не дам, — Холина молитвенно соединила ладони, отчего вид ее сделался умилителен и сексуален одновременно. Во всяком случае мужчины смотрели на сошедшую из другого мира приму с безотчетным восхищением. Хотя назвать ее красавицей — значило бы погрешить против истины. Эффект определялся умелым применением косметики и подобранным со вкусом нарядом — явно от кутюр. А больше — искрящейся уверенностью в собственной неотразимости. — Что ж, мы рады, — Рублев сделал приглашающий жест. Дерясин поспешно схватил свободный стул, выронил, подхватил у пола и подставил, смущенный собственной неловкостью.

Холина опустилась, благодарно наклонив голову. Будто только сейчас заметив женщин, она скользнула по ним взглядом, то ли приветствуя, то ли фиксируя их присутствие.

Осипян и Инна, не сговариваясь, поджали губы: женщины остро чувствуют пренебрежение. Явление светской дамы примирило их друг с другом. — Так с чем пришел, Боря? — нетерпеливо напомнил Рублев.

— Погодите чуток, — сконфуженно прохрипел Гуревич. Отдуваясь, он привычно загладил назад отдающие рыжиной курчавые волосы. Крапчатое лицо его после подъема на второй этаж покрылось бисером пота. — Воды? — Керзон взялся за бутылку минералки. — Или, может, чего покрепче?

— Покрепче вам понадобится, — Гуревич обнажил мелкие ровненькие зубки. — Словом, господа-товарищи, только что закончилось внеочередное правление центробанка. Всё рушится. Еще у тринадцати банков пришлось отозвать лицензию. Просто-таки повальное что-то.

Он сокрушенно покачал крупной головой.

— Хватит душу тянуть. Ты скажешь, наконец, о главном?! — рявкнул Керзон.

— Вас не тронули… Эк вы какие нервные стали! Хотя очень всё было проблемно. Словом, вот вам позиция центробанка. Вопрос с отзывом лицензии приостанавливается.

Вздох облегчения прервал его.

— Да, да. Даем вам еще чуток подышать и — с толком использовать время. Много, поди, скопилось непроведенных платежей? — Очень, — хмуро подтвердил Керзон. — Но у нас есть реальный расчет: как только мы получим в центробанке стабилизационный кредит, что позволит…

— Да никто вам этого не позволит! — нервно перебил Гуревич. — Центробанк денег не даст. Это сегодня тоже окончательно подтверждено.

— Но как же так, Боря? — голос Рублева взволнованно дрогнул. — Это фактически наши деньги, которые мы из года в год отчисляли в резервы как раз на такой случай. Потом мы же не за ради Христа. Взамен отдаем государству в управление контрольный пакет. Так что и риска никакого. Мне обещали, что еще раз рассмотрят. Должны были… походатайствовать.

— Походатайствовали! — подтвердил Гуревич. — Сегодня как раз заново рассматривали. Решение — отказать. Что смотрите? Нашлись ходатаи и с другой стороны. Догадываетесь, кто? Уж если совсем начистоту, скажу больше, Иван Васильевич. Решение в вашу пользу о выдаче кредита было почти принято. Тем более — поступила соответствующая рекомендация из администрации президента. Но тут как раз прямо во время заседания глава администрации сам позвонил шефу. Вроде какая-то у них там меж собой накладка произошла и рекомендацию отзывают. Так что скажите спасибо — хоть по лицензии успели проголосовать. А то бы и ее лишились. Что касается контрольного пакета вашего банка, решено от него отказаться. Мол, сами вляпались, пусть сами и выкарабкиваются. Нечего государство впутывать.

— Так как же тогда?… — Дерясин обескураженно переглянулся с Игорем Кичуем.

— Но ведь кредит — это же ключевое было! — Игорь вновь вскочил. — Невозможно запустить проржавевшую машину хотя бы без смазки.

Оговорка вызвала понимающие грустные усмешки.

— Вот и ищите, чем смазывать, и кого, — буркнул Гуревич. — Изыскивайте, как раньше говорили, внутренние резервы. И чем быстрей, тем лучше.

Рублев поднялся, расстроенный:

— Как-то все вечно в спешке, бестолково. И позиция Центробанка, Боря, для меня… негосударственная. Сами же плачетесь повсюду, что разрушено кровеносное обращение. Каждый день вон лицензии отзываете. Мы ведь единственные, кто еще может помочь заново раскрутить расчетную систему. У вас под рукой. Так помогайте, а не сочувствуйте впустую! Что ж это выходит? Чуть цыкнули на вас — и всё? До интересов страны и дела нет?

Гуревич удрученно развел пухлые ладони. Рублев беспомощно посмотрел на остальных и столкнулся с сочувствующим взглядом Мананы Осипян, то ли слушающей, то ли с интересом его разглядывающей.

— Как хочешь, Борис, но без стабилизационного кредита мы не выплывем. Я сегодня же обращусь в правительство!

— Иван Васильевич, дорогой мой! — Гуревич умоляюще приложил коротенькие, будто венские сардельки, пальчики к груди. — Да въезжайте вы наконец в реальность. То, что сегодня сохранили лицензию, — это вообще воля случая. Просто звезды совпали. Кроме того, Ельцина напугали волнениями вкладчиков. Да и не столько вкладчиков. На это чхали они, меж нами, девочками. У него скоро переговоры с западниками. Вот и гасит напряг. А как пройдут, тут же вас опять мочить станут. «Заказ»-то на вас никто не снимал.

— А говорили, Онлиевский вышел из фавора, — при слове «заказ» Керзон вздрогнул.

— Да о чем ты, Сашок? Послушай человека, который из кремлевских предбанников сутками не вылезает, — Гуревич сокрушенно выпятил нижнюю губу. Требовательно посмотрел на сестру. Холина кашлянула. Придала голосу пародийно-дикторский тон:

— Последние кремлевские новости. Решением Дедушки в состав делегации на переговоры с главами западных правительств включен господин Онлиевский.

Хмыкнула:

— Он там каждый день тусуется. Говорят, лично подготовленные проекты правит. Так что, ребята, на скорую политическую кремацию этого господина можете не рассчитывать. Еще всех нас переживет. — Мужики, мужики! — Гуревич подбадривающе пристукнул по столу. — Не повод отчаиваться. Вы выиграли время. Это уже кое-что. А там — или эмир умрет, или ишак сдохнет. Озабоченно прищелкнул по циферблату «Роллекса»: — О! Мне пора! Оставляю за себя сестрицу.

Он подбадривающе ткнул кулачком в вялое плечо Керзона и, в сопровождении Рублева, покатился к выходу.

— Да, такие у нас, в верхах, царят нравы, — Борис Семенович доверительно подхватил Рублева под локоток. — Если б знали, Иван Васильевич, как устал от беспредела, от заказухи этой! Эх, сорваться бы куда!

— Так возвращайся к нам, — без улыбки предложил Рублев. — У нас каждый штык на счету.

— На пепелище-то… — Гуревич понял, что шутка получилась неловкой. Смутился. — Ладно, ладно, не дуйтесь, Иван Васильич, на самом деле еще повиляем хвостиком. Я и так всегда мысленно с вами, — он потянулся к уху собеседника. — Жаловаться, поймите, бесперспективно. Важно любой ценой раскочегариться, пока и впрямь лицензию не отобрали. Разблокировать счета — вот задача из задач! Потому думайте, что можно быстро распродать. Сейчас всё, что можно, надо продавать, а деньги пускать на расчеты! Просто-таки все, что можно, продавать — и в топку. Продавать — и в топку! Или — уж сразу сдаваться.

Гуревич еще раз вздохнул безысходно-сочувственно и удалился.

Рублев вернулся к притихшей группке за огромным столом… — Так что будем делать? — пытаясь скрыть глубокое разочарование, он подбадривающе вздернул подбородком. — Похоже, на Центробанк рассчитывать не приходится. Есть у нас что-то, что и впрямь можно быстро продать хотя бы за сто пятьдесят миллионов?

— Минимум двести! — не уступил Кичуй. — Это же не с бухты-барахты цифра. Математические как бы расчеты, — Дерясин схватился за таблицы. — Каждая копейка другую тянет. Если быть совсем точным, то и двести мало…

— Оставьте, ради Бога! — отмахнулся Рублев. — Так что?

Как-то само собой все взгляды искоса сошлись на директоре фабрики «Юный коммунар». Финансовая оценка кондитерского холдинга, проведенная за месяц до дефолта, определила стоимость его в триста пятьдесят миллионов долларов. Семьдесят пять процентов акций фактически принадлежало банку.

— Даже не думайте! — Манана Юзефовна продемонстрировала холеный кукиш. — Потому и приехала, что знала, чего от вас, сволочей, ждать. Когда меня три года назад Второв и вот этот господин, — она ткнула в Керзона, — обхаживали, так что обещали? Не помните? Златые горы: собрать под моей эгидой всю кондитерку страны.

Кичуй фыркнул:

— Так когда от барышни добиваешься взаимности, чего в горячке не наобещаешь!

— Вы бы, юноша, не выпячивали так свою невоспитанность, — цыкнула Осипян. Оглядела неприязненно остальных. — Они тут проворовались да разодрались и за счет моего бизнеса решили делишки поправить. Ишь прыткие! Могла бы, сама у вас свои акции назад выкупила. А так — во вам дам продать!

— Это как же вы нам помешаете продать наши акции, хотелось бы знать? — съязвил задетый за живое Дерясин, — умела вздорная Манана настроить против себя даже самых выдержанных.

— А как угодно! Поняли? Как угодно!! — голос Осипян, жесткий, будто из жести, вдруг сорвался на звук лопнувшей струны. Она поспешно отвернулась.

— Да что же вы в самом деле, Манана Юзефовна! Не надо так! — Рублев, до того со скрытой неприязнью следивший за задиристой бизнесвумен, — деловых баб по правде не терпел, — при виде слез растерялся. — Вот возьмите же, пожалуйста!

Он принялся неловко тыкать в нее носовым платком.

— И потом ничего еще не решено. Есть другие варианты. Мы, например, на днях выезжаем на переговоры с западными банками-кредиторами. Очень может быть, с ними договоримся, чтоб еще подбросили. Так, Игорь?

Кичуй неопределенно повел худым плечом.

— Будет врать-то, — Осипян вернула Рублеву платок. Глаза ее оказались сухими, и скупая косметика не размыта. — Имейте в виду, я вам все сказала. Попробуете за спиной продать, не будет у вас врага злей меня. Так и помяните. На том прощевайте.

Она задержалась. Повернулась к Рублеву.

— А знаете что? Мы же с вами прежде почти не встречались. Приезжайте-ка ко мне на фабрику. Ведь, поди, и знать не знаете, что это такое — технологический процесс. Второв, тот бывал и вникал в детали, за что уважала. И вам бы, остальным, не мешало. Может, тогда призадумаетесь, прежде чем российскую кондитерку на сторону зафинтюлить. А то — привыкли пустые деньги гонять: сотня миллионов туда, сотня сюда. Цены рублю не знаете. Изобразив общий поклон, удалилась.

— О, бой-баба! — воскликнул Дерясин.

— Ты б язык придержал, — внезапно осек его Керзон. — Эта бой-баба с двадцати лет на производстве. Лучший, может, технолог страны. Семью, считай, из-за одержимости своей потеряла. Если б у нас в банке таких побольше сохранилось, глядишь, не развалились бы…

Он смутился:

— Впрочем это, конечно, лирика. Распродавать так и так придется. Все, что можно, из холдинга выдергивать.

Рублев хмуро кивнул.

— Гадливое какое-то чувство, — пожаловался он. — Но и другого выхода, похоже, нам не оставили. Андрюша, ты как будто говорил, что на кондитерку есть покупатели?

— Да выходили на меня пару дней назад из «МАРСЛЕ» ихнего, — неохотно подтвердил Дерясин. — Но демпингуют, гады иноземные, отчаянно. Холдинг стоимостью триста пятьдесят миллионов бакеров хотят купить за сорок.

— И что ты ответил?

— Спросил: а спинку не почесать? С тех пор вроде отвяли.

— Выйди на них сам заново.

— Иван Васильич, да нахалюги же! — вскинулся Дерясин. — Александр Павлович, вы-то хоть!..

Но поддержки у Керзона он не нашел.

— Придется отдавать, — подтвердил тот. — И потом не надо забывать: триста пятьдесят миллионов — это в лучшие времена. Да и то не менее полугода экспертиз и согласований. А чтоб после дефолта, да еще быстро… Так что поторгуйся для порядка. Может, до семидесяти-восьмидесяти поднимешь.

— Да хоть бы и восемьдесят! Что они решат, если надо двести? — Вот и наскребите двести, — надбавил в голосе Рублев. — Сколько, Игорь, у нас, ты сказал, общая стоимость дочерних компаний? Миллиард триста?

— Да это я для Осипян сказал. На самом деле уже много меньше. За это время столько всего втихую распродали! Понимаете, Иван Васильевич, забалансовые активы, они и есть забалансовые. Их приобретали вроде бы для банка, но на учет в банк не ставили. А оформляли на разных «физиков» да «юриков». — Чтоб сам банк не перегружать. Тут и налоговые, и антимонопольные фишки, — как мог, разъяснил Дерясин.

— Это я, положим, понимаю, — раздраженно поторопил Рублев, предчувствуя, что за излишне подробными объяснениями скрывается новая неприятность.

— Чаще всего акции покупались на специально создаваемые компании, хозяевами которых формально числились сотрудники управления холдингом, — Кичуй, смущенный необходимостью излагать прописные истины, очевидные для всех, кроме тестя, потер переносицу. — На каждого из них регистрировалось по десятку, а то и больше таких компаний.

— Как же это можно? Многомиллионные акции доверять какому-то клерку? — наивно поразился Рублев. Раньше в технические детали он не вникал. — Пока банк стоял крепко, риска практически не было, — вмешался Керзон. Он взъюжил начавшие седеть вихры. — Все сотрудники находились под контролем. А вот как посыпался — тут каждый оказался сам по себе. Большинство просто поувольнялось. И теперь разобраться, кто за какую компанию отвечал, да и вообще подобрать все заново, трудно. Их же в банке чуть ли не семьсот значилось. Словом, не хотели вас огорчать…Говори, Игорь. Он кивнул Кичую.

— Иван Васильевич! — отчаянно выдохнул тот. — Вчера обнаружилось, что из компьютера исчез реестр дочерних предприятий.

— «Убили», разгильдяи?! — вскрикнул Рублев.

— Может, случайно «убили», — повел плечом Игорь. — А может, скачали втихую, а уж потом и стерли. — Мананка увела! — убежденно объявил Дерясин. — Больше некому! Не зря она тут выступала, что любыми способами помешает. Вот и — слиходейничала. А чего? — ответил он на недоверчивый взгляд Рублева. — Подкупила кого-то и — все дела. Точно — она! — Ну, она не она — это пока вилами на воде, — поморщился Керзон. — Мы уж тут без вас меж собой посоветовались. Нам сейчас срочно учет восстанавливать надо. И помочь может только один человек… Олег Жукович, бывший начальник управления холдингом. — Больше некому! — подтвердил Дерясин. — Он единственный, кто всю поляну сек. Сам этих компаний в свое время насоздавал немеренно и должен помнить, что на ком значится.

— Это с которым нехорошая история вышла? — Рублев помрачнел. — Но он как будто запойный.

— Может, и так, — не стал спорить Дерясин. — Но только и выбора у нас как бы нет. Поэтому если отмашку даете, сегодня же съезжу к нему на дом. А тогда уж будем поглядеть.

В конференц-зал зашла сотрудница аппарата и подала Керзону свежий факс.

Керзон развернул и — посерел.

— Факс от господина Суслопарова, — объявил он, значительно глянув на Рублева. — Послезавтра будет в Москве. Требует новой встречи с президентом банка. Как говорится, нечаянная радость. Игнат Суслопаров был владельцем одной из крупнейших в России нефтяных компаний. В отличие от остальных «нефтяных генералов», свободные деньги он не перегонял на Запад, а держал на депозитных счетах в самом надежном из российских банков — в «Возрождении». Как сам говорил, в загашнике. Дело в том, что Суслопаров вел переговоры с «Бритиш Петролеум» о совместном строительстве наливного терминала на Северном море. И деньги, по его расчетам, могли понадобиться в любую минуту. Переговоры затягивались, и запас рос. К августу 1998 года на счету суслопаровской «Сахра-нефти» скопилось около трехсот пятидесяти миллионов долларов. Едва грянул дефолт, деньги «зависли», — центробанк заблокировал счета. Суслопаров попытался как-то договориться с Второвым, а когда на его место вернулся Керзон, насел на него. Поначалу диалог велся более-менее цивилизованно: Керзон обещал что-нибудь придумать, Суслопаров кивал, и они фиксировали протоколы о намерениях. Однако попытки Керзона спасти деньги доверившегося банку олигарха к успеху не привели: никакие бухгалтерские проводки центробанком не принимались. Наконец выдержка окончательно изменила олигарху, решившему, что его просто «кидают» на огромную сумму. С этого времени жизнь Керзона, и без того нелегкая, превратилась в сущий ад. Суслопаров отказался от услуг юристов и в общении с президентом «Возрождения» вернулся к лексике своей молодости, когда работал монтажником на буровой. В последнее время впавший в буйство «нефтярь» и вовсе начал неприкрыто грозить Керзону физической расправой. Во всяком случае, по информации начальника банковской безопасности Подлесного, именно потерявший огромные деньги сибирский олигарх выступил заказчиком убийства президента банка «Возрождение». — Ох, и в темное дело мы с вами влезаем, мужики, — со смешочком констатировал Керзон. — И чем дальше, тем жутчее.

Но в глазах его, которые не успел он отвести, Рублев угадал страх.

— Что ж, — Иван Васильевич поднялся. — Картина как будто проясняется. Ты, Андрей, езжай к Жуковичу. Раз уж другого выхода нет, возвращай его в банк. Ну, а я завтра съезжу на «Юный коммунар». Не думаю, что пропажа реестра дочерних компаний — это работа Осипян, но — поговорю. Тем более сама приглашала. А послезавтра вместе с Игорем вылетаем в Амстердам, в АБРОбанк. Чем черт не шутит, может, удастся убедить западных кредиторов, что для того, чтоб вернуть восемьсот миллионов, нужно дать еще двести. Тогда, глядишь, и холдинг распродавать не придется. — Блажен, кто верует, — буркнул Дерясин.

4

На выходе из банка Андрея Дерясина догнала Ирина Холина.

— Послушай-ка, Андрюша, — с обычным журналистским панибратством обратилась она. — Жукович — это ведь тот, который для банка готовил аукцион по покупке оборонного института? Андрей кивнул.

— И его тогда как будто заподозрили, что он слил информацию, и свои же избили до полусмерти?

— Да, всё так. Заподозрил его Подлесный, наш нынешний начальник банковской службы безопасности. А потом оказалось, что предал совсем другой. Жукович оскорбился, уволился. И какой после этого получится с ним разговор, даже не представляю.

— Тогда я, пожалуй, с тобой, — объявила она с бесцеремонностью женщины, не знающей отказа у мужчин. — Обожаю психологические триллеры.

Служебный «Мерседес» дожидался у входа. Шофер-охранник, который по инструкции должен был открывать дверцу, одновременно укрывая вице-президента своим телом, позевывая, сидел за баранкой.

Похоже, Холина с правилами безопасности была знакома.

— А чего у тебя этот боров сиднем сидит?

— Так намотался за день, — неловко предположил Андрей, пропуская ее в машину.

Водитель прошелся хмурым глазом по незнакомой пассажирке. — Домой? — требовательно уточнил он.

— Н-нет, пожалуйста. Мне еще тут надо заехать, — Андрей смутился. Он пока не освоился с новым статусом, с тем, что кто-то должен обслуживать тебя и даже подставляться вместо тебя под пули, и испытывал неловкость, которой разбитной водитель научился пользоваться, то и дело «отбивая» себе новые льготы и привилегии. — Придется еще заскочить в одно место…ничего, если задержитесь? Водитель промолчал с видом человека, привыкшего страдать от барских причуд. — Вот адрес. Это на Сущевке. Добросите и — тогда свободны. На самом деле Андрей рассчитывал, что после встречи с Жуковичем его довезут до дома. Но сказать об этом напрямую показалось неудобным. Стесняясь собственной робости, он скосился на Холину. Однако та, занятая юбкой, неловко завернувшейся под шубой, похоже, ничего не заметила. Обрадованный водитель засигналил, заставляя охрану заранее распахнуть шлагбаум, и — рванул по вечерней Москве. Как обычно, подрезая, поджимая, сигналя, — разгоняя перед собой всех, кого считал ниже себя. Если же самого его сзади подпирал, отгоняя, какой-нибудь «Джип», он ни в коем случае не уступал дорогу. Напротив, принимался бубнить про зарвавшихся новых русских, которых стоило бы тряхнуть как следует, но купленное ГАИ смотрит не на их фортели, а в их кошельки.

Заставить его ездить по правилам хотя бы в тех случаях, когда не опаздывали, Андрей так и не сумел.

— Я что, какого-нибудь Федька вожу? — обижался водитель. — Я вице-президента «Возрождения» вожу. Тут каждая минута тысячами долларов пахнет.

И Андрей просто перестал вмешиваться. Тем более, что случаев, когда бы он не опаздывал, почти не было. Опаздывать — стало его привычным состоянием. Слишком много заинтересованных людей из тех, кому нельзя отказать, добивались встречи с ним. Чаще всего лишь для того, чтобы в очередной раз выслушать уверения, что банк стоит и выстоит. Но и это являлось частью его работы — вселять оптимизм.

Он повернулся к откинувшейся журналистке.

— Что на самом деле заинтересовало вас в нашем банке? — полюбопытствовал Андрей, больше, чтоб прервать неловкое молчание.

— Так вы у нас отныне едва ли не борцы с олигархическим засилием, — беззаботно ответила Холина. — Играете не по установленным правилам. Вам предлагают сдаться Онлиевскому, за хорошие, между прочим, деньги, а вы, дурни, упираетесь. Всё чего-то об общественном благе хлопочете. Вот и любопытно поглядеть, чья возьмет. Да и где быть репортеру, как не среди взбунтовавшегося гарнизона?

На самом деле это была не вся правда. И не главная правда.

Хорошо зная чиновничьи нравы и расклад сил в кремлевских коридорах, она нисколько не сомневалась, чья возьмет. Так или иначе сопротивление Рублева будет подавлено, и банк, а вернее, то, что от него останется, подложат-таки под всеядного Онлиевского.

Но банковская команда! Сам Рублев и люди, пошедшие за ним, — что станет с ними? Сейчас все они заодно, рвутся в бой — последний и решительный. Но пройдет время, иллюзия быстрого успеха испарится. Накопится раздражение от неудач. А под руками — огромное разлагающееся тело бывшего банка с зарытыми в нем миллиардами. И как поведут себя эти безусловно честные мальчики тогда? Ведь чем меньше веры в общую победу, тем сильнее будет желание отхватить хоть что-то для себя. Уже не взирая на других.

Все они вызвали в Холиной ассоциацию с санитарными врачами, десантировавшимися в чумной зоне. Они борются с чумой, сами рискуя ежеминутно заразиться. И слушая на сегодняшнем совещании каждого из них, Ирина прикидывала, кто и как долго сумеет устоять против стяжательской инфекции.

Наблюдать разложение нравов, — вот на самом деле безумно интересный материал.

Разумеется, Дерясину она об этом не заикнулась, а, напротив, похохатывая, принялась пересказывать какую-то тусовочную байку. Умница Холина, если хотела, умела становиться обаятельной болтушкой. Но когда они подъехали и Андрей вышел первым, Холина, задержавшись, склонилась к водителю:

— Значит, так, красавец! Стоять и ждать! Подкалымить не терпится? Охранник хренов.

Водитель резко обернулся, собираясь поставить дамочку на место, но, разглядев, осекся. Потому что увидел главное: с такой лучше не связываться. — Так я чего? Он сам предложил, — обреченно буркнул он. — Долго ждать-то?

— Пока не усохнешь. И далее: еще раз услышу подобные разговоры с вице-президентом, добьюсь, что уволят с волчьим билетом. Или в автобазе на воротах сидеть будешь, или колымить от бордюра. А теперь быстро вылез и — открыл даме дверь. Более не замечая его, повернулась к поджидающему Дерясину: — Да, да, вылезаю, Андрюша. Годы! Неповоротлива стала. И преизящнейше выпорхнула наружу, опершись на подставленную водителем руку.

— Мерси-с, зараза!

Всего в пятидесяти метрах гудела забитая машинами вечерняя Сущевка. А двор панельной девятиэтажки был тих и сумрачен. Нахохлились над асфальтом побитые безглазые фонари, и освещался он лишь тусклым отсветом покрытых зимней накипью окон. На ржавой металлической двери в подъезд выделялось наклеенное объявление: «Твой дом — твоя крепость. Жильцы! Сохраняйте бдительность. Не давайте цифры кодового замка посторонним людям. Сведения о подозрительных передавайте лифтеру».

Призыв был услышан. Очевидно, чтоб не проговориться, жильцы попросту сломали замок, — дверь оказалась распахнутой настежь. Впрочем сообщать сведения о подозрительных все равно было некому. Стояла в подъезде сколоченная дощатая будка, но самого лифтера в ней не оказалось. Судя по слою пыли, никогда и не было.

Зато на полу во множестве валялись раскиданные пустые бутылки и бумажные мешки из-под строительного мусора. Из-за лифта несло кислым запахом нестиранных носков и доносилось похрапывание, — под батареей примостились бомжи.

— Б-рр, — Холина поежилась.

— А что вы ждали? Нормальная московская многоэтажка, — Дерясин нажал на кнопку лифта.

— Потому и «б-рр». Надеюсь, в квартире у него поприличней.

Андрей промолчал. Он не видел Жуковича более полугода, а, по отрывочным сведениям, тот по-прежнему нигде не работал и — много пил.

На площадке восьмого этажа Дерясин принялся озираться, вспоминая. Выручила музыка, доносившаяся от двери слева. — Надо же, оранж под Моцарта, — удивилась Холина.

— Это как раз у Олега. Стало быть, дома, — Дерясин ткнул пальцем в звонок и продолжал жать, пока не заклацали засовы.

— Хотел бы я знать, что миг грядущий нам готовит, — шепнул он, на всякий случай прикрыв журналистку спиной.

Дверь распахнулась. И Дерясин невольно подался назад, — на пороге стоял Жукович. Желчные, заостренные черты лица его обрюзгли, под запавшими глазами набрякли синюшные скатки. Патлатые волосы слежались и напоминали придавленный парик, в спешке нахлобученный наискось.

— Ты?! — одновременно вырвалось у обоих.

— Я-то я, — вяло подтвердил Жукович. — А ты чего вдруг надумал?

— Повидаться. И… вообще.

— Разве что «вообще», — Жукович помялся. Интенсивно, по-лошадиному, принялся втягивать воздух, — лестничная клетка наполнилась тонким ароматом «Мадам Клико». — Ориентацию, что ли, сменил?

Из-за спины Дерясина выступила свежая, благоухающая Холина:

— Здравствуйте. Олег, кажется? Надеюсь, не забыли меня?

При эффектном появлении женщины Жукович сделался совершенно угрюмым:

— То-то чувствую, чем-то знакомым воняет.

— О! Вот теперь и я вас признала. А то мне врали, будто вы джентльменом стали.

— Фуфло вам гнали! Вы вообще, с чем сюда вдвоем приперлись?

— Может, ты нас все-таки запустишь? — Дерясину надоело стоять на лестнице. — Что-то больно к гостям неприветлив.

— Так незваный гость, он и есть неожиданный, — Жукович неохотно отодвинулся, пропуская их в узенькую прихожую, поклеенную обоями под кирпичик. Ирина, собиравшаяся положить на трюмо перчатки, предусмотрительно провела пальцем по поверхности: в слое пыли появилась свежая борозда.

— Жену я неделю как выпер, — без затей объяснился Жукович. — Пускай у родителей чуток оклемается. А то кудахтала тут с утра до вечера, мол, губишь себя пьянкой. Так это ж никакого здоровья не хватит — такую гадость о себе с утра до ночи выслушивать. Хотя… — он разудало ощерился, — выпивка, и при том неумеренная, действительно имеет место быть. Очень она мне досуг скрашивает. В чем сокрушенно признаюсь.

Он поглядел, как стягивает Дерясин кашемировое пальто, пощупал костюм.

— Дорогое сукнецо. Вижу, забурел.

— Есть немного, — неловко подтвердил Андрей. — Ты в комнату позовешь или?…

— В общем-то можно и в прихожей. Но… Ладно, вам же хуже, — непонятно пригрозил Жукович, подошел к ближайшей двери, из-за которой доносилась музыка. — Мы тут, правда, фестивалим немножко. Так что — заходите, знакомьтесь.

И — решительным жестом толкнул дверь.

За круглым с облупленной полировкой столом, уставленном обглоданными, заветренными закусками и, само собой, водочкой, сидел, опершись на локти, заросший щетиной мужчина, на вид, лет тридцати пяти, в несвежей тельняшке, распираемой атлетическим торсом. Глаза его с легким монгольским разрезом, мутные, будто забродивший океан, с прищуром смотрели на вошедших. Очевидно, увиденное не впечатлило его. Левая рука с якорем на запястье донесла стаканчик с водкой до рта и — опрокинула.

Не отрывая глаз от холеной гостьи, он потянул пальцами из банки шпротину. Масло потекло по рукаву тельняшки. Брезгливая Ирина скривилась.

Заметив это, сидящий с чувством рыгнул.

— Знакомьтесь, — Жукович разудало повел рукой. — Мой лучший, можно сказать, друг. Только вернулся из плаванья. — Тогда все понятно. Матрос в смысле моряк, — съехидничала Холина.

— Именно что так, — человек в тельняшке прикрыл один глаз, и, будто снимающий мерку портной, прошелся сверху вниз вдоль длинной юбки Холиной, демонстративно задержался на двух передних разрезах, отчего бойкая женщина неожиданно заалела. — Что, слюна потекла? — обозлилась она.

— В общем более-менее. Правда, на мой вкус, бедро худосочно и титьки, наверное, без лифчика отвисают. А так ничего. Еще бы штукатурку с тебя содрать, чтоб поглядеть, какая ты на самом деле. — Какая бы ни была, да не про твою честь.

— Как знать, — глаза его сделались колючими. — Ну, что ты меня сверлишь, фифочка? Привыкла, поди, что мужики соплями исходят. Кисея бродячая! — Это что-то из ряда вон! — привыкшая безнаказанно насмешничать над мужчинами, Холина, столкнувшись с неприкрытым, подзаборным хамством, растерялась.

— Что, в самом деле, за бухарь? — нахмурясь, тихонько поинтересовался Дерясин у Жуковича.

— Зачем же так официально? — у моряка оказался неожиданно тонкий слух. — Зовите меня просто — господин Лобанов.

И он поглядел на Дерясина с таким откровенным вызовом и с такой отчаянной, радостной готовностью поскандалить, что Андрей смутился.

— Он иногда бывает смирный, — успокоил гостей Жукович, чрезвычайно довольный их испугом. — А ты, Дэни, кончай людей стращать. Люди из банка приехали. Чего-то хотят. Так что давай сперва выслушаем.

— Так раз хотят, это ж совсем другое дело, — моряк вновь потянулся к бутылке. Приподнял ее в сторону Дерясина, но тот хмуро отказался. — Понятны ваши огорченья. Кроссовки жмут и нам не по пути. — Похоже, давно пьете! — Дерясин демонстративно затолкнул носком под диван выкатившуюся оттуда бутылку. — Всего-ничего, третий день, — Жукович отчего-то обиделся. — Знаете, вы выкладывайте, с чем приперлись. Если с добром, так нечего рыло воротить, подсаживайтесь к столу. А если антиалкогольные лекции читать, так этого добра я…

— Вообще-то мы как бы за тобой, Олег, — Андрей смахнул с угла дивана наваленные газеты, вытер освобожденное место платком и усадил оскорбленную Ирину.

— Что значит «за мной»?

— Прослышали, что до сих пор не работаешь. Хотим предложить в банк вернуться. Все-таки среди людей. При деле.

— Кто это «мы»? — Жукович насупился. — Подлесный, что ли? Еще не настучался по моей башке?

— В банке сейчас новая команда, — поспешил успокоить его Андрей. — Я и Кичуй — вице-президенты.

Жукович моментально перекинул через руку грязную салфетку и прогнулся в холуйском раже. Патлы свесились вниз:

— То-то гляжу, на нем шкеры крокодиловой кожи! Дэни, грубиян проклятый, как же мы так опростоволосились? Даже портянки к приходу высоких гостей не погладили. Еще и на «ты» себе позволили. Знать бы раньше — ковровую дорожку расстелил. Впрочем — нет. Ее мы уже, кажись, пропили. Под одобрительные аплодисменты собутыльника Жукович раскланялся.

Холина поднялась. Сморщила уничижающе носик. — Похоже, это уже клиника.

— М-да, пожалуй, — огорченно согласился Дерясин. — Ну что ж, приятно, как говорится, было повидаться.

— Как же, приятно вам! — Жукович зло скривился. — Ишь, с какими они подходцами научились. Благодетелем сюда заявился. Из трясины меня вытаскивать. Человеколюб хренов! Что? Тю-тю на Воркутю? Разбежались дочерние компании? Дерясин вздрогнул:

— Так и ты уже знаешь! — А вы что думали? Понаделали компаний на «физиков», и они будут тихонько ждать, пока вы там меж собой определитесь, кому как делить? Да не, милые: люди тоже кушать хочут. Я и то слышал, что на рынке нашими «дочками» вовсю торгуют.

— Вот это и хотим остановить, Олег.

— Так и — …флаг вам в руки!

— Если уж до конца откровенно, — пропал реестр.

Жукович присвистнул:

— Далеко зашло. Слышал ли ты, о друг мой Дэни?

— Да, какая-то в державе Датской гниль, — опорожняя очередной стаканчик, важно подтвердил Лобанов. — Надо же, какие у нас морячки начитанные пошли, — не сдержалась мстительная Ирина.

— Так скушно в плавании. Вот и упражняешься «Гамлетом», — то в переводе Лозинского, то — Пастернака. А то еще большая радость, если удастся порнушку отхватить. Оченно отвлекает. Ирина приготовилась сказать новую колкость. Но Андрей раздраженно дернул ее за рукав, — не препираться пришли.

— Практически мы ставим все заново, — заявил он. — Нужны проверенные люди в команду. Как ты, Олег.

— Будет тебе словесным поносом дристать! — зло перебил Жукович. — Ведь на самом деле вам от меня надо, чтоб реестр восстановил, и — только.

— Хотя бы для начала это. Работа будет хорошо оплачена. — Хорошо — это сколько? — с живой насмешливостью отреагировал Жукович. Голос его хлестанул вверх. — Накормлен обещаниями! До сих пор жалкие пятьдесят тысяч, что были обещаны за аукцион, пачками сыпятся. Только почему-то все во сне. И мне плевать, что те, которые обещали, уже смылись. Рыло и душу мне набить не забыли. А вот денежки, честно заработанные, заплатить — видишь ли, не сложилось. Все вы для меня одинаковы. Ишь как ловко — нахапали, разбежались и вроде теперь никто ни перед кем не виноват! А то, что я по милости опричничка вашего — Подлесного полтора месяца с инфарктом провалялся — это опять не в счет? За скобки вынесли?! Кем он, кстати, у вас? — Начальник службы безопасности, — неохотно, предвидя реакцию, сообщил Дерясин. — О, как! По заслугам и честь, — Жукович хлопнул себя по ляжкам. — Каков банк, таковы и работнички. И ты мне посмел предложить к этой паскудине!.. — Почему к нему? С ним как раз у тебя никаких контактов не будет. Все вопросы напрямую со мной или с Игорем. Впрочем, все это теперь неважно. Я же не знал, что ты после инфаркта и тебе нужен покой. — Как раз ни в коем случае. Покой ему последнюю неделю только снится, — Лобанов с хохотком прищелкнул по стакану. — Так что для смены обстановки поработать чуток его мотору как раз не повредит. Это я вам авторитетно как судовой механик заявляю. А вот словеса ваши насчет «заплатим» — в самом деле дешевка. Дерясин помрачнел.

— Может, мы без этого матросика все-таки договорим? — он с силой потянул Жуковича в коридор.

— Можете, — вальяжно разрешил Лобанов. — Но толку не будет. Потому что я его еще обломать могу. Ежели захочу, конечно. А вот ты со своей макияжной куклой навряд ли.

— Да не вернусь я туда! Знаю этих кидал.

— А чтоб не кинули, мы контрактик составим, — матрос провел в воздухе вилкой, будто текст чертал. — Все пропишем. Но самым первым пунктиком оговорим, что в силу договорчик вступает с момента выплаты подъемных. Сколько там тебе недодали? Пятьдесят? Плюс, стал быть, проценты набежали и — за вредность: утруска организма дорогого стоит. Это у нас… Черт, всегда с арифметикой нелады были. Для верности на полтора умножим и — цифру прописью.

И он опять приложился к стакану, не переставая следить за удивленным Дерясиным.

— Ничего не скажешь, подкованный судовой механик, — не сдержалась, чтоб не съязвить, Ирина. — Чувствуется большой опыт сутяжничества. — Есть малек, — добродушно подтвердил Дэни. — Так что скажешь, вице — хренице?

— В банке сейчас как бы не до жиру. Каждый доллар считаем. Но если это твое условие, Олег?

— Условие! — подтвердил Жукович. — Да и то я б еще сто раз подумал…

— Хорошо. Завтра же переговорю с Керзоном.

— С Керзоном? — заинтересовался Дэни.

— Вам-то что?

— Да просто подумалось: неделя как вернулся. Устал вроде шланговаться, — он с хрустом потянулся, задумчиво огладил небритые щеки. — Пойду-ка я, пожалуй, тоже к вам на работу.

— Судовым механиком? Так в банке своего флота нет, — снасмешничала Ирина.

— Я без него не согласен, — скороговоркой выпалил Жукович. — Возьмете его, пойду и я. Это тоже условие.

Дерясин куснул губу:

— И кем желаете? Слесарем-сантехником? Электриком? Чего можете?

— Могу и слесарем, и электриком, — лениво подтвердил морячок. — А могу и банком командовать. Нам, пролетариям, где бы ни работать, лишь бы не работать. И вот что, мальчик, — он поднялся, шагнул к Дерясину, оказавшись на полголовы ниже, что его совершенно не смутило. — Ты завтра на утречко пропуск мне закажи. Может, если надумаю, и впрямь подгребу вместе с Олегом. Там и с должностенкой определимся. Помрачнев от этого снисходительного «мальчик», Дерясин сухо кивнул и вместе с Холиной поспешил покинуть негостеприимную квартиру.

В спину им донеслось довольное похохатывание.

— Полный отстой, — процедила Ирина, едва шагнув в лифт.

Андрей лишь сумрачно кивнул. В этом они сошлись. Но что оставалось делать? Кроме Жуковича, никто другой восстановить реестр не сумел бы.

5

Рублев тихонько зашел в обшитый мореной доской кабинет директора фабрики «Юный коммунар». Не сразу разглядел затерявшуюся за огромным столом Манану Юзефовну Осипян. В ярком желтом блузоне она напомнила Рублеву махонькую канарейку, забившуюся в угол огромной клетки. Впрочем это была вполне бойкая канарейка. Покусывая неизменный мундштук, она неприязненно вслушивалась в монотонный мужской голос из селектора. Посторонний звук в кабинете насторожил ее, и она приподняла замыленные усталостью глаза. Но, кажется, Рублева не заметила. Невидящий взгляд ее скользнул вдоль стен, затем, не меняя выражения, сквозь вошедшего и, описав круг, остановился на чем-то, лежащем на столе. Увиденное волшебным образом смыло с нее усталое безразличие и вернуло взгляду знакомую задиристость.

— Ты, вот что, не увиливай! — с кавказским акцентом перебила она бубнящего абонента. — Передо мной график и будь добр — соблюди!.. И нытьё оставь! Выполни сначала. Мужчина ты или как? Завтра жду в одиннадцать с рапортом о выполнении. А вот к нему уже можешь смело присовокупить докладную на снабженцев. Право ныть, его тоже заслужить надо. Будь!

Азартно бросила трубку. Прищурилась, кажется, только теперь заметив гостя.

— Всегда, как разволнуюсь, так — акцент просыпается, — пожаловалась она, перейдя, к слову, на безупречный русский. — И откуда? Из своих сорока четырех лет…

— Быть не может!

— Оставьте это! Все мои анкетные данные знаете, — Осипян вытряхнула из мундштука окурок, продула, ввернула новую сигарету и с аппетитом затянулась. — Так вот тридцать из них в России прожила. И ведь все равно — то и дело выскакивает откуда-то без спросу кавказский говорок. Как кашель.

Она в самом деле зашлась сухим кашлем хронической курильщицы.

— Вам бы курить поменьше, — осторожно посоветовал Рублев.

— Увы! Теперь точно — поменьше осталось. Жизнь потихоньку-потихоньку к закату наклонилась, — она хмыкнула. — Так что, показали вам наше хозяйство? Побывали, так сказать, в горниле?

— Да. Спасибо. И в музей ваш знаменитый сводили. Могучее впечатление. Настолько все отлажено. — То-то что отлажено. А цену этой отлаженности понимаете? Годами синхронизировали. А вот разломать — в минуту можно.

— Требуется наша помощь?

— Не приведи Господь! — шумно испугалась Осипян. — Здесь мы и без вас расстараемся. Вы нам только не мешайте! Христом прошу. Все, что от вас требуется, — тылы мне гарантировать, пока я работаю. Чтоб знала, что сзади, с черного хода, никто не подберется. А вместо этого сами норовите нож в спину воткнуть. Понимаете о чем я, любезный Иван Васильевич?

Любезности в ее густом голосе как раз не чувствовалось. — Хорошенького Вы о нас мнения, — Рублев натянуто улыбнулся.

— Как раз такого, какого заслуживаете.

— Манана Юзефовна! Что-то вы совсем, погляжу, не в духе, — несмотря на потуги Рублева перевести разговор в легкое, шутливое русло, тон кондитерши становился все более неприязнен. — Я, конечно, понимаю, бывают дни особых дамских настроений. Но все-таки… — Дни дамских настроений закончились еще неделю назад, — во взгляде Осипян мелькнул проблеск лукавства. Ей неожиданно понравилось, что безукоризненно вежливый председатель банковского совета вышел из себя. — Кстати, я для вас здесь не дама, а директор кондитерского холдинга, в котором банку принадлежит контрольный пакет. И, насколько знаю, банк собирается этот пакет спустить, даже не удосужившись поставить меня в известность.

— А чтоб не сдали, вы выкрали из банка реестр дочерних компаний, — в тон ей «выстрелил» Рублев.

— Какой реестр? У вас что, реестр пропал?! — поразилась Осипян. — А документы по моему холдингу тоже?!

Она выскочила из-за своего командирского стола, ухватила ручкой Рублева за ворот и — потянула к себе.

— Я тэбя спрашиваю!..

— Да нет же. Ваши документы на месте. Хранятся в сейфе, — обескураженный Рублев не без труда высвободил рубаху.

— И на том спасибо, — Осипян, тяжело дыша, опустилась рядом. — Ох, вы и разгильдяи! Еще хуже, чем думала. Это какой же бардак надо развести, чтоб из-под носа целые базы данных уводили.

Она с любопытством глянула на понурого председателя банковского совета. Подтолкнула вдруг его локтем:

— Слушай, а с чего вы взяли, что это для меня выкрали?

— Старое правило. Ищи интерес.

— Ну, вы даете! — Осипян, похоже, так удивилась, что не очень и обиделась. — Напрягите извилины: зачем мне ваш реестр? Сколько у банка дочерних компаний и участий?..Двести, триста?

— Много больше.

— А таких холдингов, как мой, тоже сотни? Или все-таки, дай Бог, с десяток? — Таких единицы, — Рублев принялся загибать пальцы. — Да, пожалуй, такого больше нет.

— Так вот и соображайте, вы ж профессор. Сами говорите, ищи, кому выгодно. Мне-то какой смысл утянуть ваш реестр? Или все после этого забудут, что банку принадлежит кондитерский холдинг на триста пятьдесят миллионов долларов? Может, в депозитарии сама собой сотрется соответствующая запись? Ан дудки! Нет у меня возможности втихую от вас, сволочей, сорваться. Хоть и хочется. А вот какой-нибудь леспромхозик, или цементный заводик, или коттеджные земли в Подмосковье в сутолоке заиграть вполне можно. Вот в каком направлении искать надо. Логично, нет?

Рублев неохотно кивнул. — Я об этом не подумал, — признался он понуро. — Не специалист, знаете ли.

— А вы, похоже, ни в чем не специалист, — не пожалела его Осипян. — Только пальцы веером разводить горазды, — мы достигнем, мы преодолеем! Замполит вы, — вот кто. Ох, похоже, влипла я с вами.

— Слушайте, что вы всё по мне, как трактором, ездите? Могли бы как-то и… не так агрессивно. В конце концов, нравлюсь я вам или нет… — Нет!

Рублев хмыкнул:

— За откровенность отдельное спасибо. Но я все-таки ваш партнер и пришел по вашему приглашению. Остались же законы восточного гостеприимства!

— Это правда, — Осипян быстро поднялась.

— Что?

— Что разговор назрел. И что гость тоже… Вы на машине?

— Да, — опасливо подтвердил Рублев в ожидании новой выходки. — Только я сам за рулем.

Вчера Подлесному удалось доподлинно установить, что единственным объектом готовящегося покушения выбран президент банка Керзон. Узнав об этом, Рублев отказался не только от охраны, но и от шофера.

— А водить-то вы хоть умеете? — Осипян с сомнением пригляделась. — Ладно, придется рисковать. Подвезёте меня до министерства пищевой промышленности. По дороге и пообщаемся — на нейтральной территории. Воленс-неволенс — но о чем-то договориться нам действительно надо. Чтоб раз и навсегда.

По сырому Гоголевскому бульвару в негустом потоке машин со стороны Воздвиженки неспешно двигался личный «СААБ» Рублева.

Прямо перед машиной через дорогу нахально перепорхнула беззаботная студенческая стайка в вязаных шарфах и с воздушными шариками.

— Совсем мы с вами с этой работой от жизни отстали. Москва-то к Новому году готовится, — завистливо подметила Осипян.

Дома на противоположной стороне бульвара были увешаны рекламными щитами — «Снежное шоу Славы Полунина», «Новый год в Арлекино. Включено всёёёё!», «Москва — Токио. 31 декабря. Новогодняя ночь в Гостином дворе».

— Где отмечаете? — спросил Рублев, дабы заполнить паузу.

— Как всегда. Дома, с сыном. Если не сбежит стервец. Пятнадцать исполнилось. Так что — может, и вовсе одна.

Рублев скосился влево и вдруг — столь резко вывернул машину к обочине, что едва не врезался в ползущий впереди «Жигуленок».

— Это к чему бы так? — желчно поинтересовалась повисшая на ремне безопасности Осипян. — Может, я и была с вами недостаточно вежлива. Но не настолько, чтоб мордой о стекло.

Она проследила за взглядом своего спутника и — прервалась обескураженно.

— Неужели…Второв? — глазищи ее широко раскрылись. На заиндевевшей бульварной скамейке спиной к ним нахохлилась одинокая рыхлая фигура.

— Думаете, это он? — Манана почему-то перешла на шёпот.

Рублев неуверенно кивнул. Еще какое-то время посидел за рулем, словно сомневаясь: — У него через месяц после…ухода из банка обширный инсульт случился. — Да, я слышала.

— Похоже, недавно выписали. Хотите подойти?

— Нет. Боюсь, — Манану передернуло. — Я лучше здесь.

Рублев кивнул, перебежал дорогу, перебрался через низенькую витую решетку и принялся со спины подступать к сидящему: сначала — стараясь окончательно убедиться, что не ошибся, затем — колеблясь, стоит ли затевать разговор. Но уже знал, что не удержится и все равно подойдет. Он выбрался на аллею и остановился перед опершимся на трость, углубленным в себя человеком.

Ни хруст снега, ни громкое дыхание рядом не вывели сидящего из состояния задумчивости. Лишь после паузы он неохотно, с усилием поднял лобастую голову.

— Т-ты? — вяловато удивился он. — З-зачем? Слова давались ему с трудом. Левая, перекошенная книзу половина рта не поспевала за правой.

Рублев сглотнул слюну: инсульт совершенно изуродовал знакомое до деталей лицо.

— Проезжал мимо. Увидел. Ну, как ты, Володя? Слышал, что болел. Чем сейчас занимаешься?

— С Б-богом беседую. А вы, з-знаю, все там же. Об-борону держите, — сквозь гримасу пробилась знакомая усмешка. — Держим, — коротко подтвердил Иван Васильевич.

— Страстот-терп-пец ты наш. Не устал т-треп-пыхаться-то?

— Кому-то надо.

Второв раздраженно насупился:

— И как?

— Непросто, конечно. Но — появились перспективы. За тебя у нас Керзон.

Иван Васильевич принялся было рассказывать о банковских событиях, но заметил, что собеседник нахмурился, и — прервался.

— Про наших что знаешь? — спохватился Рублев. — Рассказать, кто где?

— Н-нет. И… не инт-тересно.

Глаза Второва в самом деле подернулись пленкой безразличия.

Разговор не заладился. Рублев переступил ногами, собираясь попрощаться.

От Москвы-реки донесся тугой гул церковного колокола Храма Христа Спасителя.

Взгляды обоих пересеклись. И оба поняли, что припомнилось им одно и то же: заливистый звон церкви Всех Святых на Кулишках — под банковскими окнами.

— Да-а, — выдохнул Второв. — Част-то в-вот думаю: для ч-чего все б-было? Для чего столько всего, чтобы вот так кончилось?..

Он потряс головой, раздраженный внезапной для самого себя откровенностью, и, боясь услышать ответ, нетерпеливо замахал здоровой рукой:

— Н-ну, иди, Иван В-васильич. П-поговорили и…иди.

Рублев повернулся.

— Ив-ван В. в… — окликнул его Второв. — Ты в-вот что…д-держись т-там.

— Постараюсь, — благодарно кивнул Рублев. — Может, тебе что надо? Помочь хоть чем?

— Иди же ты, н-наконец! Что ж так н-не п-понимаешь-то?! — с ненавистью выкрикнул Второв.

Рублев кивнул тягостно и пошел к машине.

Возле ограды обернулся на громкий женский крик. — Нашла-таки! — с противоположной стороны к скамейке спешила женщина в накинутом пальто. Рублев вгляделся: это была бывшая жена Второва. — И что ж ты такой непослушный! Как дорогу-то перешел, Господи? Ведь задавили бы. Как свят, задавили бы!

Она подбежала к сидящему, который, откинув в сторону негнущуюся ногу и навалившись на трость, с усилием поднимался.

— Да не мучайся, помогу. Пойдем потихоньку. Там и бульончик готов. И сериал твой скоро начнется.

В хлопотливом голосе ее причудливо перемешались страдание и радость. Когда-то они разошлись, потому что на неё его не хватало. Теперь он принадлежал ей — без остатка.

Вернувшийся в машину Рублев склонился на руль.

— Страшно-то как, — пробормотала Осипян. — Вчера еще глыба. А сегодня — вот так. У него хоть деньги на жизнь остались?

— Что? — Рублев поднял голову. Он был захвачен своими мыслями. — Да, конечно. Для чего только? Вот есть миллион, есть десять, есть сто! Ведь, строго говоря, прожить безбедно достаточно и миллиона. Но нет, ты стремишься к десяти. А лучше — к ста и более! И так бесконечно. Почему?!

Он требовательно посмотрел на Осипян.

— Деньги. Вечная цель человечества, — пожала плечиком та. Банальный вопрос вызвал банальный ответ.

— Да вот не цель же! — Рублев рассердился. — Вот плохо и мелочно, если цель. И заведомо обречено. Потому что тебя же они и сожрут. Никто не рождается шлаком! Шлаком становятся! Понимаете?

Увидел, что она не понимает.

— Да где тебе! Баба и есть баба, — раздраженно выкрикнул человек, еще за минуту до того бывший безукоризненно вежливым профессором. — Мы вот с ним, с Володей начинали. И цель-то была! — не находя слов, Рублев потряс руками. — Великая! Империю финансовую создать! Чтоб на всю страну! Технологии научные поднять и через банк — запускать в промышленность! Вроде как обновление через стволовые клетки. Как американцы через автомобили поднялись, а мы чтоб через инновационное финансирование! И в роли сердечника наш банк. Над нами сперва смеялись. А мы-то двигались! И вполне могли достичь своего. Могли же! — он с невольным укором глянул на ковыляющую по бульвару фигуру. — Вот где цель! А деньги что? Средство. А потом у Володи произошла вроде как подмена цели. Захватило его всевластие. Все больше и больше захотелось! Уже неважно, для чего. Важно достичь. И как с высоты рухнул, так сразу и надломился. Я так про эту его болезнь думаю. Денег-то на дожитие у него преизрядно.

Он виновато повернулся к спутнице. На него с живым интересом смотрели огромные глаза-маслины.

— Что-то я тут в запале брякнул лишнего?

— Да. И слава Богу. — Она успокоительно положила ладонь на его руку. — Даже не думала. Недооценила я вас. Не замполит вы. Политрук. Мне только любопытно: как же вы дальше-то с таким замахом жить собираетесь? — Да все то же. Буду держать позицию. И ради того, чтоб сохранить банк, на все пойду!

— На всё? — Осипян вновь насупилась. — И мой холдинг продать?! Только начистоту.

— А что остается? Чтоб не утонуть, нам придется сбрасывать балласт.

— Балласт! — выкрикнула она с прежней злостью. — Лихо! Цель у него, видишь ли, великая! А что со мной будет, и в голове не лежит? А то, что холдинг мой — это пятьдесят процентов росийской кондитерки? Причем лучшие пятьдесят. Это вам невдомек? У меня только на «Юном коммунаре» оборот по двадцать миллионов рублей в день. Рентабельность десять процентов! И это когда весь рынок рухнул!

Рублев обескураженно тряхнул головой:

— Манана Юзефовна, успокойтесь. Заверяю, что переговоры с покупателем будем проводить цивилизованно, с вашим участием. Еще и получше нас хозяина вам подберем!

— Да уж хуже некуда! — огрызнулась Манана. — Слушайте, вы что, всерьез полагаете, что без вас на мою кондитерку женишков не хватает? Зарятся. Каждый день обхаживают. Факсами и любовными телеграммами засыпают. Между прочим, у вас за спиной. Другого боюсь, чего вы, похоже, не знаете или вам до того дела нет. Она ухватила его за пуговицу.

— Обаяют-то заграничные «кондитеры». «Марсле», не к ночи будь помянут, особенно домогается. Только нужно им на самом деле уничтожить всё, что нами наработано, да на моих площадях свои «Сникерсы» да «Марсы» паленые гнать. Еще бы — такой рынок на халяву под себя подмять! А я, милостивцы мои, всю жизнь на российскую кондитерку проработала. У нас такие эксклюзивы, какие Западу и не снились. Только раскручивай. Еще девятнадцатого века технологии сохранились. Да хоть сливу в шоколаде возьмите. А халва взрывная, что во рту тает? Я сама над ней десяток лет работала, прежде чем до секрета дошла. А грильяж в шоколаде? Основу до сих пор старухи месят. Ни весов, ни дозаторов. Пробовали секретец утянуть, ан — хрена с два! Вся рецептура на кончиках пальцев. И что? Всё в утиль прикажете? Цель у него, видишь ли, великая! А не получится если? Затравит вас Онлиевский. Порвет на куски. И — нет цели! А то, что за это время российскую кондитерку за здорово живешь уничтожите, так это ничего? Спишется? Да? Хотели как лучше? Да?… Да оставьте себе свой дурацкий платок!

Она зарыдала, уткнувшись лицом в «бардачок». Обескураженный Рублев погладил ее по подрагивающей спине.

— Да ладно вам. Еще же ничего не случилось, — бормотал он. — Пока только наметки. Еще раз просчитаем, прикинем. Не чужие!

Осипян подняла опухшее лицо.

— Я просто оглашенная баба, — всхлипнула она. — С мужем разошлась. Вот такой муж был! Вам такого черта с два найти. Известный на всю страну человек. И то — не выдержал. Бросил. И дурак был бы, если б не бросил. Ведь по шестнадцать-двадцать часов на производстве. Сыну пятнадцать лет. И — что? Много он меня видит? Иногда, впрочем, видел, пока я его в Англию в колледж не загнала! Так он там какой-то ноотбук спёр. Специально, понимаете? Чтоб в тюрьму посадили. Чтоб мамочка родная о нем вспомнила. Мамаша! Всем мамашам мамаша. А вы фабрику продать хотите. Сволочи вы после этого! Не хочу ни в какое министерство. Везите меня назад. Мне еще совещание с технологами провести надо.

— Знаете что, — предложил Рублев. — Я завтра вылетаю на переговоры с западными кредиторами. А по возвращении подъеду. Может, что и придумаем! Добро?

Он примирительно протянул руку.

— Придумает он! — проворчала Осипян. — Чтоб придумать, мозги иметь надо.

Иван Васильевич лишь покачал головой, — к ее взбрыкам он, кажется, начал привыкать.

В тот же вечер Рублев дал указание Дерясину переговоры о продаже кондитерского холдинга приостановить.

6

— Как фамилия?! Лобанов? — Керзон вскочил. — А представляется как Дэни?

— Как господин Лобанов, — буркнул Дерясин. Переглянулся с Кичуем. Керзон, до того вяловатый, придавленный ожиданием неизбежной встречи с Суслопаровым, при упоминании Лобанова вспыхнул радостью. Как отчаявшийся человек, для которого внезапно забрезжила надежда. — Черт! Выходит, есть еще фортуна. А когда обещал придти? Главное, чтоб не передумал. У него ведь ветер в голове гуляет.

Керзон схватился за трубку связи с секретаршей:

— Немедленно позвоните в бюро пропусков. Как только подойдет такой — Лобанов, тут же чтоб проводили ко мне… Нет, пожалуй, проверьте прямо сейчас. По параллельной связи. Ага! Жду.

Оживление его было неестественным. Кичуй глазами спросил Андрея, понимает ли он что-то. Но тот, и упоминувший-то про шалого морячка вскользь, в связи с Жуковичем, скроил недоуменную гримасу.

Дородный Керзон грохнулся в кресло, шумно откинулся.

— Как раз оформляет пропуск. Хоть одна хорошая новость. Чего переглядываетесь, юные други? Решили, что не в себе? Так будешь не в себе. Не каждый день на тебя «заказ» оформляют, — с поддельной веселостью объявил он.

— Как это «заказ»? В смысле?… — синхронно отреагировали Кичуй и Дерясин. — В том самом, — с мазохистским удовлетворением подтвердил Керзон.

— Но откуда известно? — оба вытянули шеи.

— Сами понимаете, не из официального сообщения ТАСС. Служба безопасности установила еще неделю назад. А вчера получили сведения о заказчике, — похоже, работа моего друга Суслопарова.

— Но это странно все-таки, — Дерясин вскочил и принялся раскачиваться, как делал всегда в минуты крайнего волнения. — Конечно, Суслопаров, чего говорить, как бы не подарок. — В рафинированном воспитании его точно не упрекнешь, — ввернул Кичуй. — Но все-таки не «браток» тамбовский. Существуют же цивилизованные правила. — Заказ — штука серьезная. Его еще заслужить надо, — изрек Кичуй. — А то не заслужил, — Керзон обиделся. — Он же на триста пятьдесят миллионов налетел. И меня считает прямым виновником. Какие после этого правила? Тут любой в разгон пойдет.

— Но смысл, Александр Павлович? Смысл! — Кичуй нервно снял очочки и принялся протирать их галстуком. — Заказывают, чтоб деньги отбить или там не возвращать. А тут — в чем логика? Ну, убьют вас…Тьфу-тьфу, конечно, — он заметил, как метнулся взгляд Керзона. — Но деньги-то тем не вытащишь.

— О, рациональные компьютерные чада! Во всем им логическое зерно подавай. Да без всякого зерна прихлопнут и — спасибо не скажут. Закусил мужик удила — не верну, так сотру! Кстати, в этом как раз и есть логика. Этого убью, следующий, глядишь, порасторопней начнет искать способ рассчитаться. Да и сколько раз грозил напрямую. Не, заказал! Непременно — заказал.

Кичуй и Дерясин попритихли. Никому из них прежде не приходилось сталкиваться с чем-то подобным. И вот смерть пахнула холодом совсем рядом. Но от того, что острие косы ее направлено на другого, каждый из них почувствовал наряду с состраданием невольное, подленькое облегчение.

— Дайте Подлесному команду срочно увеличить охрану! — спохватился Кичуй. — И семью бы, Александр Павлович…

— Да сделано. Только, сами понимаете, против хорошего киллера — все это семечки. Найдет, где и как ущучить, — со смешком отреагировал Керзон. Но голос, впрочем, подрагивал.

Дверь распахнулась, и Дерясин увидел вчерашнего морячка. Был он неправдоподобно свеж, небрежно изящен и — неожиданно — молод. Несмотря на декабрьский мороз, в узконосых «лодочках». Свободный голубоватый джемпер обтекал атлетический торс. И даже вчерашняя небритость за ночь преобразовалась в зарождающуюся шелковистую бороду.

От «морского» его вида остались лишь глаза. Муть в них осела, и теперь они отливали пронзительной голубизной. Будто море наутро после шторма.

— Здорово, Палыч, друг старинный, — нараспев произнес он.

— Дэнька Лобанов, собственной персоной! — Керзон вскочил с невиданной для тучного тела быстротой, устремился навстречу, едва не споткнувшись, и обхватил руками за плечи. — Объявился-таки чертяка блудный. Садись же, садись.

Он с силой усадил Лобанова у края стола, рядом с Андреем. Сам уселся напротив. Спохватился. — Ох, я ж вас не познакомил.

— Вчера уже схлопотал это удовольствие, — холодно отреагировал Дерясин.

— Кичуй, — оказавшийся напротив Игорь даже не привстал. Просто протянул через стол длинную, как коромысло, руку. — Но мы ждали Олега Жуковича. Где он? — Завтра появится. Приводит себя в порядок, — Лобанов хмыкнул. — Появится, приступит. Бог с ним пока, — нетерпеливо вклинился Керзон. Ему явно было не до Жуковича и не до проблем с восстановлением реестра.

Кичуй и Дерясин удивленно переглянулись.

— О себе лучше давай. Где ты? Что? — президент все не мог успокоиться. — Я ведь тебя, подлеца, разыскивал…Рассказывай же, куда запропал, Что будешь? Чай? Кофе?

— Потанцевать. Не суетись, Палыч, — Лобанов осмотрелся. Втянул воздух. Хмыкнул. — Надо же — Второвым до сих пор пахнет. А случилась со мной, Палыч, незадача. Подписался под Владивостоком рыбные финансовые потоки отследить. За приличные вроде «бабки». Отследил на свою голову. Заказ-то мэрия сделала, — вроде как для борьбы с браконьерством. А на самом деле — чтоб поторговаться. Ну, и сторговались на моем материале. И так складненько у них сошлось, что лишним для всех я сам как бы оказался. Вот и пришлось мне прямо по морозцу сигануть в гавань и с километр вплавь — до ближайшего сейнера. Тот как раз уходил в путину. Выбирать не приходилось: либо в путину, либо… Он спикировал рукой вниз. — В пучину, — почти любовно закончил за него каламбур Керзон. — Так что и порыбачить случилось. Даже профессию судового механика освоил.

Лобанов подмигнул Дерясину.

— Да, в чем тебе не откажешь: всегда умел найти на свою задницу приключения, — восхитился Керзон. — Погоди, так это получается, что тебя тоже как бы «заказали». — Не как бы. А более чем. Но почему собственно — «тоже»?

— А потому что мы с тобой, похоже, товарищи по несчастью. А товарищи должны друг друга что?… Ты мне очень нужен, Дэни! Да что мне? Банку, — спохватился Керзон. — Статус — вице-президент с соответствующим окладом!

Заметил, как нахмурились Кичуй с Дерясиным.

— Вот тоже — вице. Головастые ребята. Очень серьезная подбирается у нас команда. Заряженная общей идеей. Сам убедишься — жив еще корпоративный дух! А?

Но патетический его тон Лобанова, похоже, не впечатлил.

— Статус, оклад, команда, — кисло посмаковал он. Прошелся ироничным взглядом по хмурым вице-президентам. — Это все мальчиковые игрища взамен казаков-разбойников. Да и разговорами про корпоративную честь, прочие ля-ля, не обессудь, со второвских времен раз и навсегда объелся. И преданность моя простая — ты платишь, тебе предан. Предложит больше другой — не обессудь. Главное — чтоб хороший контракт.

— Будет, — полоснул Керзон. — Готовь свой вариант, подпишу.

Дерясин и Кичуй вновь переглянулись. В обоих нарастало раздражение.

Лобанов подметил это. Прищурился вызывающе.

— И еще. Я, Палыч, как ты знаешь, человек короткого дыхания. От длительной дистанции утомляюсь. Да и имею мыслишку: под будущее лето шарахнуть на джипах через Африку. Впрыснуть чуток адреналинчика.

Он мечтательно зажмурился.

— Так что, если согласен, давай забьем на полгода.

— Согласен, — без паузы подтвердил Керзон. — Хотя… думаю, адреналинчику тебе и здесь достанет. Мне во всяком случае мало не кажется. И раз уж стартовали, попробуй прокачать одну стремную ситуацию. Завтра у меня встреча с таким нефтяным генералом… Суслопаров фамилия. Всё очень за гранью. Вплоть до киллерского «заказа». Так вот нужен твой свежий взгляд. Секретарша откроет свободный кабинет и — принесет документы. Вникни и заходи. Лады? Поищи, может, есть хоть какая-то щель, чтоб нам с ним разойтись. Иначе…

Керзон уныло вздохнул: бодриться у него больше не получалось.

Лобанов поднялся, изобразил общий дурашливый поклон:

— Он постарается.

И вышел.

— Можно хотя бы поинтересоваться?… — уязвленно потребовал Кичуй: до сих пор лучшим специалистом по придумыванию тонких, нестандартных ходов считался он сам.

— В самом деле, Александр Павлович. Мы как обычно принимаем любое ваше решение. Тем более ситуация как бы стремная, — Дерясин почесал затылок. — Но все-таки — кто этот малый и с чем его едят?

— Это? Законченный отморозок, — неожиданно отрекомендовал Лобанова Керзон. — Но — талантивый, бесяга! Несколько смущенный собственной суетливостью и выказанным страхом, он улыбнулся искательно.

— Четыре года назад пришел он ко мне совсем пацаном. Какой же это был год? Если сейчас ему двадцать пять… — Сколько?! — не поверил Дерясин.

— Да, он всегда старше своих лет выглядел. Это, видно, от манеры держаться идет. Привык со всеми на равных. Так вот в банк он пришел, соответственно, в двадцать один. И вот так же небрежно, на «ты», предложил наладить работу с ценными бумагами. Тогда это направление только-только зарождалось. И что думаете? За неделю подготовил ТЭО и бизнес-план. Когда я отвел его к Второву, тот тоже проникся и дал добро. Кстати, он как раз и изрек первым это — «талантливый отморозок». Это уж когда они с Лобановым передрались. Как раз через год. Дэни к тому времени дело широко поставил. Команду собрал. Все как один старше его. Но — слушались беспрекословно. Есть в нем стержень магнитный! Кстати, того же Жуковича он привел. Когда деньги хорошие пошли, Лобанов потребовал от Второва пересмотреть условия контрактов, чтоб его команда получала процент от прибыли. Нормальное по нынешним временам желание. А тогда… Второв считал, что право работать на банк за зарплату уже счастье. И схлестнулись, как два кремня, — аж искры. Один просить не умеет. У другого на ультиматумы аллергия. Пытался их образумить. Бизнес-то деньги приносить стал. Какое там! Амбиций в обоих с избытком. На правлении Лобанов публично обозвал Второва жлобом и ушел. — С таким характерцем и мы наплачемся, — неприязненно предсказал Кичуй.

— Очень может быть. Но Лобанов, он многостаночник: и антикризисное первым освоил, и конвертационные схемы, — за что ни брался, всегда успех. Но что да, то да: бешеное самолюбие. Потому и не задерживался нигде. Решал проблему и — уходил. Денежки обещанные, правда, выбивал сполна.

— Так это что ж получается? — Игорь недоуменно поглядел на Керзона. — До сих пор мы позиционировали себя как команда единомышленников. А теперь, выходит, берем на работу наемника. Если завтра перекупят, так он банк сдаст влегкую?

— Может, и так, — Керзон потер подбородок. — Я ведь его изнутри не щупал. Внутрь он никого не пускает. Но поскольку ситуация у нас с вами самая что ни на есть аварийная… У меня во всяком случае. Тут не до сантиментов. Спасатели нужны. А этот из лучших. Вот когда выпрямимся, если даст Бог, — он с трудом удержался, чтоб не перекреститься, — тогда и распрощаемся. Нет возражений? Возражений не последовало. В конце концов именно Керзон оказался под прямой наводкой вражеской артиллерии. Ему и решать.

К концу дня Керзон вновь пригласил Дерясина к себе. Следом в кабинет вошел Лобанов. Кичуя в банке уже не было: вместе с Рублевым вылетел в Амстердам.

— Толково прописано, — Лобанов бросил на стол план финансового оздоровления. Андрей против воли зарделся от удовольствия.

— На бумаге толково, — уточнил Лобанов. — Без двухсот лимонов долларов на разгонку все это обычный онанизм.

— Неужели? А мы-то, дураки, сами не знали, — разочаровался Дерясин. После романтической Керзоновской рекомендации втайне он ждал от этого наглеца чуда.

Сам Керзон разом утух. Бледные губы его обреченно задрожали:

— Стало быть, насчет Суслопарова…

— А вот как раз насчет Суслопарова есть одна мыслишка, мужики, — с той же насмешливой ленцой процедил Лобанов. — А заодно и насчет того, как добыть деньжат. — Не понял, — раздраженно пробасил Дерясин. — Причем тут добыть? Суслопарову, наоборот, возвращать надо. Если б было чем.

— Так в этом вся фишка. Как в теннисе: чем сильней на твою сторону колотят мяч, тем легче отбить, — не надо даже самому лупить. Достаточно использовать энергию противника и подставить ракетку. Почему бы нам не использовать в своих целях самого Суслопарова? Я тут кое-что накидал.

Он вытащил из-под стопки мелко исписанный лист бумаги. Все трое, не сговариваясь, сдвинулись теснее.

7

Игнат Суслопаров приехал в банк в раздраженном, взвинченном состоянии. Впрочем в таком состоянии он пребывал отныне постоянно. В отличие от прочих иностранных компаний, «Бритиш петролеум» не испугался дефолта. Во всяком случае не настолько, чтобы бросить на полдороге сулящий серьезные выгоды Архангельский проект. Для самого Суслопарова проект этот чем дальше, тем больше становился определяющим. Постройка наливного терминала и перерабатывающего завода на Белом море изменяли весь нефтяной расклад в стране. Сам он после этого из крупного сибирского нефтепромышленника превращался в стратегического олигарха, обеспечивающего сырьем весь северный регион. Конечно, Игнат не был настолько наивен, чтоб не понимать: другие владельцы нефтяных вип-компаний постараются помешать его резкому усилению. И свидетельства тому уже появились. В том же Петербурге, который он считал своей вотчиной, в последние месяцы началось активное выдавливание его предприятий. В декабре были застрелены два менеджера, отвечавшие за работу автозаправок «Сахранефти». Новый мэр разводил руками, делая вид, что не в силах повлиять на криминальные структуры. Да что Питер, если даже Глава администрации Сахры, еще вчера покорный, вдруг начал требовать внесения в местный бюджет задолженности по платежам. Положим, этого зарвавшегося щуренка «обломать» нетрудно. Но многомиллионные претензии предъявила федеральная налоговая инспекция. И это уже куда посерьезней. Потому что за всем этим ощущалась одна дирижирующая рука — ненасытный Онлиевский, которому всегда и до всего есть дело, полагающий всю страну зоной своих интересов. Два года назад он безуспешно пытался перекупить «Сахрунефть». Теперь, как видно, решил, что пришло время скрутить ослабевшего конкурента. Так вот Игнат не был наивен. Он сделал ответный ход: предложил участие в наливном проекте «Лукойлу» и «Газпрому» и — получил принципиальное согласие. После этого даже пронырливый нетопырь Онлиевский, этот достойный потомок детей лейтенанта Шмидта, вынужден будет уйти с чужой территории. Оставалось запустить проект. Но никто: ни осторожный «Бритиш петролеум», ни ухватистые российские «нефтяри», — не собирались сразу, без гарантий возврата, вложить свои деньги. Кто-то должен рискнуть первым. И Игнат как главный закоперщик готов был это сделать. Готов, но не мог. Средств, получаемых от реализации нефти и нефтепродуктов, после обвального падения цен едва хватало, чтобы покрывать расходы. Триста пятьдесят миллионов долларов, зарытых в «Возрождении», — вот верное и единственное решение всех проблем. Но надежд добраться до них у Суслопарова оставалось все меньше, — банк безнадежно тонул. И это ввергало Игната в неконтролируемую ярость. В последнее время он жаждал встреч с Керзоном не столько для обсуждения вариантов решения проблемы — в реальность этого он перестал верить, — сколько ради удовольствия выплеснуть в хитрую откормленную банкирскую ряху скопившуюся ненависть и — сладострастно ощутить переполнявший того ужас.

Внизу, возле охранника, нефтяного «генерала» встречал Андрей Дерясин.

— Что? Все жируете на чужие деньги? — Суслопаров прошелся задиристым взглядом по золоченым перилам лестницы. — Ничего, ешь ананасы, рябчиков жуй. Погодь, я вас, халявщиков, скоротенько упеку в Бутырку. Там ужо пороскошествуете. А кого и подале зашлю.

— Александр Павлович Керзон ждет, — лаконично произнес Дерясин. Повернулся к секьюрити:

— Охрану господина Суслопарова проводите в комнату отдыха.

Старший группы вопросительно посмотрел на шефа.

— Ступайте, — разрешил Игнат. — Если что, я им, сволочам, сам морды понабиваю. Ну, веди, холуй.

— Я, если вы запамятовали, вице-президент банка, — вспылил Андрей.

— Значит, вице-холуй! — довольный собой, Суслопаров загоготал. — Ну, давай, давай, не задерживай! И рожи не корчь. На обиженных, знаешь, воду возят.

Резко повернувшись, Дерясин шагнул по гостевой лестнице. Лица его, подрагивающего от обиды, шедший позади Суслопаров не видел. Впрочем уже на первом пролете Андрей взял себя в руки, памятуя, что главное сейчас — заставить сибирского хама принять подготовленные условия.

Во всяком случае, пропуская Суслопарова в президентский кабинет, он вновь лучился приветливостью. В кабинете, кроме самого Керзона, находился незнакомый Игнату бородатый парень в джемпере, рассматривавший вошедшего с неприличной пристальностью.

— Какие люди в нашем доме! — Керзон с оживленным видом вскочил навстречу. — А я гляжу, назначенное время истекает. Думаю, может, планы переменились.

— Это ты мне, что ли, время назначил? — Суслопаров, проигнорировав протянутую руку, прошел к столу. — Время жить и время умирать я сам определяю.

С удовлетворением отметил, что при этих словах наигранная веселость схлынула с Керзона.

— Чего пацанами обложился? Вдвоем остаться боишься? Так ты свое так и так схлопочешь. Пусть твои мальчики пока погуляют.

Керзон смешался:

— Дело в том, что я пригласил людей как раз по вашему вопросу.

— Да нет, это не мой, это твой вопрос, — не дал договорить Суслопаров. — И если не хочешь, чтоб я по тебе при подчиненных прошелся… — У нас имеется конкретное предложение, которое мы планировали с вами обсудить, — пришел на помощь своему президенту Дерясин. — Мы за это время как бы…

— Да чхал я! — оборвал его Суслопаров. — Еще один предложенец выискался. Собрались тут бездельники. Тебе сколько лет? — Причем тут?..Двадцать шесть, — буркнул Андрей. — Я в двадцать шесть скважины после Губкинского бурил. Чтоб своими руками мать-землю общупать. С исподнего. А ты тут ловко пристроился возле чужих денег погреться. Ишь — предложение у него! Ты мне украденное вынь да положь. Не затем я сюда пришел, чтоб трепотню вашу слушать!

— Тогда зачем? — сквозь зубы процедил бородатый. — Приперся сюда зачем, спрашиваю?

— То есть? — не сразу понял Суслопаров. — Чего-о? Ты вообще знаешь, тля, кому тыкаешь? Ты — кто?

— Конь в пальто, — представился незнакомец.

— Это… — Керзон сделал Лобанову страшные глаза. — Это, Игнатий Петрович, наш новый эксперт правления господин Лобанов. Дело в том, что именно он…

— Не мельтеши, Палыч, сам представлюсь, — Лобанов положил ему на плечо руку, заставив суетливого президента опуститься в кресло. — Так вот, ответь, мил-друг, чего тебе от нас надо: деньги вернуть или самолюбие свое ущербное вот об этот косяк почесать?

Насмешливый взгляд его хлестанул по озадаченному олигарху, давно отвыкшему от мысли, что хамство может быть улицей с двусторонним движением.

— Наобсуждался с вами довольно. На всю оставшуюся жизнь хватит! — рявкнул Суслопаров. — Иль, думаете, не знаю, что у вас еще почти на четыре миллиарда долларов заныкано? А вы мне тут пургу гоните, вместо того чтоб из этаких деньжищ мои кровные триста пятьдесят отсчитать. — Да могли б, давно вернули, — простонал Керзон.

— Поймите же, Игнатий Петрович, — Дерясин, уловив в тоне олигарха сомнение, придвинулся ближе. Тон его сделался едва ли не сюсюкающим, как с капризничающим ребенком. — Активы в самом деле числятся. Но, считай, что и нет, потому что неликвидные. Зарыты по разным местам и обратить их быстро в деньги нельзя. Особенно пока банк не работает. Это тот самый локоть, что как бы и не укусишь.

Керзон доверительно склонился:

— Даже если бы захотели вернуть только вам… А мы очень хотим, — поспешно поправился он, — не дадут другие. Те же иностранцы, перед которыми у нас обязательств на восемьсот миллионов долларов! Первые же выплаты, — и нас начнут банкротить. А тогда всё, что соберем, выплачивать сможем только по очередям.

— А твоя очередь, брат олигарх, у двери, — Лобанов, на которого Суслопаров все это время невольно косился, злодейски присвистнул. — Так готов все-таки к конструктивному разговору или ну его на хрен, эти деньги? Будем выше?

— Ну-ну, — Суслопаров скептически глянул на часы, отмеряя меру собственного долготерпения.

— В общем как бы так, — заторопился Дерясин. — Единственный способ, чтоб мы с вами рассчитались, — это сделать, чтоб банк заново набрал обороты. Для этого всё готово. Надо только выбить из ЦБ двести…

— Двести пятьдесят, — подправил Лобанов.

— Да. Миллионов долларов. И…

— Вы сразу отдадите их мне? Так выбивайте! — разрешил Суслопаров.

— Центробанк не дает нам кредит, — сокрушенно признал Керзон. — Главное, наши же резервы. Но — не дает.

— Мне-то для чего эти ваши байки слушать? — Суслопаров нахмурился.

— Надо помочь выбить кредит, — простенько объявил Лобанов. — Из этих денег мы сразу вернем тебе пятьдесят «лимонов».

— Да вы… Вот это так наглецы! — почти восхитился Суслопаров. — То есть мало что чужими руками жар загрести хотите. Так еще из этого жара, дай Бог, седьмую часть они отдать соизволят… Да я вас, поганцев, в пыль разотру! Перестреляю к черту, чтоб земля таких кидал не носила!

Губы Керзона задрожали. Сквозь наигранное оживление проступил безотчетный страх. Дерясин обреченно отвернулся: переговоры не задались.

— Опять Рэмбо попался, — хмыкнул Лобанов. И вдруг, от собственной незатейливой шутки, развеселился и захохотал, обнажив ровные, как морские камешки, зубы. Хохот этот оказался столь заразительным, что даже Суслопаров невольно скривился, пытаясь удержать в себе улыбку. В этом плечистом самоуверенном наглеце, позволявшем вести себя с ним так, как не дозволяли даже губернаторы, он признал мужика своей породы. Редкой, по его собственному убеждению, флибустьерской породы. Когда во всем до конца: и в слове, и в деле.

— Ну, перестреляешь всех, дальше-то что? — посерьезнев, полюбопытствовал Денис. — Ты ж мужик, в общем-то, по слухам, вменяемый. Иначе б не подмял под себя такую махину. Ты не торопись отметать. Вникни, что предлагаем. Тут же все интересы совпадают. Деньги эти — единственный путь нам разойтись. И для тебя они, может, нужней.

— Что значит «может»? Мои денежки-то.

— Твои. Именно что. Но — тоже зарыты. А тебе их позарез в Белое море вложить надо. Онлиевский-то поджал, поди?

Суслопаров при упоминании ненавистной фамилии поморщился, что не укрылось от Лобанова.

— То-то что, — продолжал он наседать. — Отслеживай алгоритм. Ты выбиваешь двести пятьдесят для банка. Банк проводит неотложные платежи, разблокирует счета и начинает дышать. Пятьдесят отпускаем тебе сразу. Больше не сможем. Да тебе больше для старта и не надо. А далее — выплачиваем ежеквартальными траншами, подгоняя под твой график строительства. За два года закроем долг, да еще с процентами. Вот здесь вся цифирь прописана до центика. Можешь показать своим аналитикам. Ну! Или лучше вместо живых денег пулять?

— А если Вы рассчитываете, что скорее вернете деньги через банкротство, так об этом остыньте думать, — вставил расхрабрившийся Дерясин. — На банк наш Онлиевский глаз положил. Пытается себе прибрать. Как думаете, что достанется остальным?

— Потому и денег своих у ЦБ выпросить не можем, что Онлиевский всех за глотку взял, — вдохновенно заверил Керзон.

— Да уж, какие из вас Онлиевскому супротивники, — съязвил Суслопаров. — Но почему решили, что я — то смогу и, главное, захочу?

— Так в этом вся фишка, — воодушевился Андрей, но Денис перебил: — Насчет смочь, так одному тебе, положим, тоже его не осилить. Ну-ну, только не делай опять грозную нюню… Он с дерзким панибратством приобнял насупившегося олигарха: — Я вовсе не к тому, чтоб обидеть. Просто больно Онлиевский политического весу набрал. В одиночку против него рыпаться бессмысленно. Но за тобой «Газпром» и «Лукойл». Они же с тобой в одном интересе? Озадаченный Суслопаров едва заметно кивнул.

— А втроем вы — сила. После дефолта президентишке нашему на кого, кроме вас, нефтярей, опереться? Другие-то деньги он продристал. Плюс «Бритиш». Тоже куда как серьезно. Проект этот ваш совместный ему как флаг в руки на западных переговорах. А запустить можно только нашими деньгами. Вот и выходит, что все звезды сошлись, чтоб у нас с тобой роман приключился. Так что, сольемся в экстазе?

— Это все еще поизучать надобно, — Суслопаров провел пальцем по стопке аналитических материалов.

— Так, господи, Игнатий Петрович, — всполошился Керзон. — Мы ж разве темним за вашей спиной? Наоборот, жаждем, чтоб все прозрачно.

— Ладно, ладно, — поморщился Суслопаров. — Бумажки эти отнесите в машину. Сегодня-завтра мои хлопцы поизучают. И если все без подвоха, переговорю с мужиками. Полагаю, поддержат. Тем паче Онлиевскому, тварюге, давно пора хвост прищемить. Я послезавтра как раз обещал в президентскую администрацию заехать, — там и докумекаем.

— Может, мне с вами? — вызвался Керзон. — Справку нужную дать, подпереть.

— Ты, пожалуй, подопрешь, — огрызнулся, поднимаясь, Суслопаров. — Жди, сам перезвоню.

От двери обернулся к Лобанову:

— Тебя, кстати, кто научил старшим тыкать?

— Умею и на «вы», — похвастался Денис. — Ежели обоюдно.

— А еще нефтяников беспредельщиками называют, — то ли выругался, то ли похвалил Суслопаров и в сопровождении суетящегося, груженого документами Керзона вышел.

— Нескушный мужик, — оценил Суслопарова Лобанов. Подмигнул Дерясину, который все не мог поверить в удачу. — А что, брат Андрюха, не испить ли нам «отверточки»? Пожалуй, грамм по сто пятьдесят мы с тобой уже наработали.

— Завсегда! — восторженно согласился Дерясин. Переполнявшее его возбуждение искало выхода. — И как это ты его, Дениска, так ловко обработал? Ведь посмотришь — тигр! А ты с ним запросто. И ведь смирился! Знаешь, я всю жизнь мечтал, чтоб самому вот так уметь: чтоб не снизу вверх, а со всеми на равных. А вот не выходит. Сейчас самого вроде в начальство произвели, а все равно — робею. Да и по жизни. Ты вон чуть что, порвал всё и — в путину куда-то или там в Африку. А я…Сосед по лестничной клетке — хам из хамов. Жену публично кроет, так что мат по всему подъезду стоит. Иной раз думаешь, врезать бы. А вместо этого при встречах здороваюсь. Может, не дано?

— Пустое, Андрюха, — Денис слегка потрепал его по плечу. — Всё еще состоится. Чуток уверенности доберешь, обуркаешься и — состоится. Какие твои годы?

— И то, — Андрей благодарно кивнул. Всего за сутки делового общения от прежнего недоброжелательства к Лобанову в нем не осталось и следа. Напротив, как само собой разумеющееся он признал верховенство нового товарища.

Дверь распахнулась, — вернулся Керзон. Непривычно оживленный.

— Ну что, мальчиши, — он приобнял обоих. — Вроде прорвались. Суслопаров прямо при мне договорился о встрече с Вяхиревым. Похоже, стронулось с места. Тьфу-тьфу, конечно. Эх, если б еще у Рублева получилось западников уломать, вот тогда бы, считай, полная виктория!..Но ты, Дэнька, еще больший наглец, чем я думал. Суслопаров ему мил-друг. Это ж Суслопаров! Ты против него болотце против океана. Бровью шевельнет, и — считай, нет тебя. Эх ты, мальчиш мой Кибальчиш любимый!

От полноты чувств Керзон потянулся обнять Лобанова.

— Насчет Кибальчиша — это не ко мне, — Денис неуловимым движением увернулся от увесистых объятий. — Мне так по сердцу как раз Плохиш. Большой был прикольщик.

8

Керзон, не в силах сосредоточиться, лихорадочно ходил по зашторенному наглухо кабинету.

Вернувшийся из Англии Рублев привез обнадеживающие новости. Конечно, предложение выделить «Возрождению» еще двести миллионов долларов западные банки-кредиторы не стали даже обсуждать. Зато удалось уговорить их «заморозить» долги, пока «Возрождение» вновь не наберет обороты. В Лондоне остался Кичуй, который на месте согласовывает детали нового договора.

Для банка это серьезная отдушина.

Но главной новости, которой Керзон ненасытно ждал, все никак не поступало, — Суслопаров упорно не выходил на связь. Хотя в администрации президента он должен был побывать еще вчера.

Набравшись смелости, Керзон несколько раз набирал номер Суслопаровского мобильника, но — абонент хронически оказывался «вне зоны действия сети».

Полный дурных предчувствий, Керзон в надежде получить хоть какую-то информацию позвонил в центробанк Гуревичу.

— Кто? Суслопаров? А чего ему у нас в ЦБ делать? — безмятежно удивился тот. — Он ведь не банкир. Хотя слышал от сеструхи, что вчера вечером вроде как улетел взад в свою Сахру.

— Как это улетел? — похолодел Керзон. — Он же собирался мне сообщить о результатах!

Гуревич хихикнул:

— Уж и не знаю, что там у вас за особые отношения. Но — был он в администрации президента — это точно. Вместе с Вяхиревым, кстати.

— И что?!

— Потусовались они там пару часов. Но с чем и у кого, не знаю. Туда не вхож. А дальше сел на собственный самолет и — тю-тю. А что? Собирались вместе по девочкам? Третьим возьмете?

— Да пошел ты со своими приколами, Семеныч! — Керзон бросил трубку и рухнул в кресло. Он понял главное: безупречный, казалось бы, вариант Суслопарова не устроил. А значит, над ним самим по-прежнему маячит угроза расправы.

Проклятый «заказ» лишил Керзона сна и покоя. За эти дни он полностью переменился. Прежде, вальяжно— снисходительный даже в критических ситуациях, теперь он флаконами пил успокоительное, но это мало помогало. Больше не выходил из банка, ночуя прямо в кабинете. Но даже здесь с трудом удерживал себя от того, чтобы не запереть дверь изнутри. Хотя в приемной постоянно дежурили два автоматчика, всякий раз, когда кто-то входил, он вздрагивал, боясь увидеть перед собой таинственного киллера. Огромный стол по его приказу передвинули в угол, подальше от окна, — снайпер, если он знал расположение мебели, мог выстрелить наудачу с соседней крыши. Сейчас он ждал Подлесного, который все эти дни неустанно рыскал по своим связям, стремясь выйти на «киллерскую цепочку».

Дверь резко распахнулась, и Керзон невольно вжал голову в плечи.

В бесцеремонной своей манере — без стука — зашел Лобанов.

— Ох, и видок у тебя, Шарапов, — при виде взъерошенного, с воспаленными глазами президента он озадаченно качнул головой. — Крепко, похоже, пробрало. Что, от Суслика никаких новостей?

— Суслик! Если б суслик, — пробормотал Керзон. — В Сахру укатил наш суслик!

— Как это? — Лобанов озадаченно поскреб бородатые щеки. — И что? Даже без контрольного звонка?

— Контрольный звонок! Если только контрольный выстрел, — из объемистой президентской груди вырвалось что-то похожее на всхлип. — Боюсь, отказался он от нашего предложения. Или не смог на ЦБ надавить. Главное, что на полный разрыв пошел. И Подлесного до сих пор нет! Сколько можно шляться! За что деньги платим?

— Ты б себя в руки малек взял, Палыч. А то уж больно не в себе. По банку и то разговоры ползут.

— Разговоры! — обиженно произнес Керзон. — Одни под прицелом, а другим — разговоры да советы влегкую давать! Охваченный внезапной горячечной идеей, он ухватил Лобанова за руку. — Дэнька! Я ведь к тебе неплохо всегда относился, а? Помогал. Не чужие, правда?

— Ну, — Лобанов осторожно высвободился.

— Слетай в Сахру! Не в службу, а в дружбу, слетай. Прорвись к нему. Объяснись. Ведь ты с ним как-то умеешь. Ну, не могу я ему его денег вернуть. Что ж теперь? Застрелиться?!

Чувство юмора на минуту вернулось к Керзону. С шутливой безнадежностью махнул рукой:

— Хотя впрочем самому можно не утруждаться… Ужас вновь завладел им. — В конце концов мы ж с ним вроде договорились. Он обещал. Слово давал. При тебе, помнишь? И вот теперь нате… Даже мобильник отключил. Ты его на это мужское слово возьми, а? Дэни! На колени встану. Вот до чего дошел.

Тучный Керзон в самом деле принялся сползать на пол.

— Да блюди ты себя, Палыч! А если войдут? — Денис бросился поднимать его. — Вот ведь подступило как. Может, еще Подлесный через свои каналы уладит. Чего горячку-то пороть? — И хорошо, если уладит. Уладит, так я тебе отзвонюсь. А если нет? Тогда на тебя надежда. Ну? — из уголков президентских глаз сами собой потекли слезы.

— Ладно, не бери в голову. Мы тут с Жуковичем начали план восстановления реестра набрасывать. К завтрему закончим и — сгоняю.

— Не, не, — зашептал Керзон. — Прямо сейчас. Прямо лети! Тут, может, час все решит. Давай подпишу командировочные и — лети. Нет важней дел. Так да?

— Ладно, — согласился Лобанов. — Скажи, пусть берут билет на утренний рейс.

— На ночной, — дожал его Керзон.

Начальник банковской службы безопасности Вячеслав Иванович Подлесный появился у Керзона лишь под вечер. Сколько бы работы ни наваливалось на бывшего фээсбэшника, вид он сохранял по-утреннему свежий и энергичный. Поджарый, сплетенный из сухожилий, он, казалось, не знал физической усталости.

— Извините за вынужденное опоздание, Александр Павлович, — в обычной своей манере Подлесный остановился, не дойдя немного до стола, будто для отдания рапорта. Вгляделся в воспаленные глаза президента банка. На неподвижном лице его против воли мелькнуло сострадание.

— Так что, что? — быстро произнес Керзон. — Не тяни же! Виделся со своими…как их? Источниками.

— Встречался, — начальник службы безопасности без разрешения опустился на стул, чего обычно себе не позволял. — Намотался.

— Не тяни. Совсем плохо, да? — Керзон подсел, искательно заглянул в глаза.

— Не слишком хорошо. Но — могло быть и хуже.

— Куда уж хуже, — Керзон нервно повел шеей. — В подъезд заходишь — трясет. Выходишь и ждешь, ждешь, откуда она прилетит. Пока дома жил, тоже покоя не знал: от малейшего скрипа вскакивал — а ну как ОН уже внутри! За ночь к входной двери по десятку раз подходил, засовы перепроверял, хоть кругом, в прихожей и на лестнице, понапиханы охранники. Нынче и вовсе в банке отсиживаюсь, а — всё то же. Мания просто! Никому такого не пожелал бы. Так что говори напрямоту, что узнал. Страшней уж не станет. Что угодно, только б ясность.

— Что ж, — Подлесный понимающе кивнул. — Повстречался я с моим человечком с Петровки. Вычислили они наконец цепочку, по которой заказ пришел.

— Суслопаров?!

— Всё на нем сходится. Но главное — вышли на организатора. Через него появляется шанс отследить киллера. Можно брать по цепочке, замести всех, — в лице Подлесного мелькнул профессиональный азарт. — Хотя, конечно, официально доказать Суслопарову, что именно он «заказал» убийство, не удастся, — такие вещи напрямую не делают. Но — остальных: организатора, исполнителей, — возьмем. Устроим показательный процесс!

— И что тогда? Суслопаров отступится?

Подлесный пожал плечами.

— Да ты! — Керзон вскочил. — Ты вообще здесь зачем? Чужой кровью славы борца с коррупцией добиваешься?! Профессиональные гены взыграли? Глупость какая! Пока вы там брать их по одному будете, меня, глядишь, и прикончат. Ты дело говори. Можно заказ отменить как-то, а, Слава?!

— Есть вариант, — подтвердил Подлесный с разочарованным видом. — Стремный, правда. Но раз уж главная задача от вас угрозу отвести… Суслопаров — это он и впрямь больше со злости. Выгоды экономической нет. Так что на том конце вроде готовы отыграть назад. Но тут уж люди серьезные влючились. Счетчик.

— Сколько?!

— Пятьдесят тысяч долларов.

— Согласен! Когда отдать?

— Так быстро это не делается, Александр Павлович. Пока в одну сторону передашь, пока в другую, — дня три, а то и больше.

— А мне так и существовать с веревкой на шее? Так, да?

Подлесный удрученно смолчал.

— Выходит, так, — безнадежно принял Керзон. — Что ж? Поживу еще в банке.

Неожиданная ассоциация пришла ему в голову и с прежней, утраченной, казалось, ироничностью добавил:

— В стеклянной банке.

9.

По возвращении в банк Олега Жуковича назначили на прежнюю должность — начальником управления холдингом. Впрочем в подчиненном подразделении бывал он редко. Помещение, выделенное под управление, напоминало длиннющий пенал, порезанный на отсеки пластмассовыми перегородками. Так что каждый видел каждого.

Этот западный стиль Олег не терпел. Под взглядами подчиненных он напоминал сам себе краба в аквариуме. Поэтому старался забегать сюда как можно реже. До начала или по окончании рабочего дня, чтобы вынуть из сейфа или положить туда нужные документы. Основное же время проводил в глухой каморке под лестницей, которую сам для себя облюбовал. Здесь ему никто не мешал заниматься тем главным делом, ради которого он вернулся в банк и которое целиком захватило его, — он продолжал день за днем восстанавливать исчезнувший реестр. Увлекательное это занятие напоминало разгадывание кроссворда. Одна обнаруженная компания давала ключ к следующей, пока не выявленной. Не доверяя компьютеру, он составил причудливую схему и заполнял ее, будто Менделеев свою таблицу. Даже озаглавил «менделеевкой».

«Менделеевку» эту он тщательно хоронил от постороннего глаза и по вечерам неизменно убирал в объемистый сейф, расположенный в управлении.

Закончив работу к двадцати одному часу, Олег отправился в управление. Войдя, с удовольствием убедился, что «пенал» опустел, — после изнурительного дня общаться с кем бы то ни было не хотелось. Он прошел к дальнему плексигласовому отсеку, на котором рядом с табличкой «Начальник управления» сам прикрепил еще одну, украденную некогда из больницы, — «Клизменная». Прикрепил с одной целью — отогнать докучливых любителей помозолить глаза начальству.

Впрочем намек не всегда срабатывал.

Вот и на этот раз, едва Жукович убрал «менделеевку» в сейф, как почувствовал движение сзади и нахмурился, — выходит, недоглядел.

Даже не оборачиваясь, он догадался, кто это мог быть, — Лариса Угловая. Тридцатисемилетняя блеклая женщина, превосходный исполнитель, которая, если бы не природная ее робость, вполне могла претендовать на повышение. Тем более в деньгах она постоянно нуждалась: Угловая в одиночку растила дочь. Но была в ней черта, Жуковичу глубоко неприятная, — чинопочитание, возведенное в степень пиетета. От вкрадчивого жеманно-заискивающего голоса Угловой ему делалось не по себе.

Одобрительный взгляд начальника, отпущенная мимоходом похвала заставляли её по-детски расцветать. Она нуждалась в словесном поощрении, как комнатное растение в поливке. Не было случая, чтобы она уходила с работы, не дождавшись Жуковича. А, дождавшись, с неизменными извинениями и ужимками подходила, чтобы обсудить какую-нибудь очередную пустяковую ситуацию и дождаться очередного небрежного поощрительного кивка. Если бы за назойливостью этой скрывалось стремление продемонстрировать собственную усидчивость и преданность делу с тем, чтоб продвинуться по службе или добиться увеличения зарплаты, то по-человечески это было бы понятно. Но ни о чем подобном Угловая не заикалась. А искать внимания начальства ради внимания начальства, тем паче просиживать ради этого до девяти вечера, — это, по убеждению Олега, — чистая клиника.

— Что у тебя на этот раз за проблема? — не оборачиваясь, буркнул он.

— Проблема у тебя, — ответил мужской голос, и Жукович вздрогнул — это оказалась не Угловая. Следом за ним бесшумно зашел Вячеслав Иванович Подлесный, начальник службы безопасности и личный враг Олега Жуковича.

После возвращения в банк Жукович сталкивался с ним время от времени, но демонстративно не замечал и не отвечал на неизменные короткие кивки.

Так что столкновения до сих пор удавалось избегать.

Олег разогнулся. Стараясь не выказать нахлынувший страх, принял агрессивную позу, на всякий случай обшарил взглядом «пенал», надеясь отыскать какого-нибудь задержавшегося сотрудника. Увы! — Чего надо? — хрипло рявкнул он. Но — голос осекся, дав «петуха».

— Стало быть, так и не нашел реестр? — не обращая внимания на боевой вид Жуковича, бесцветно поинтересовался Подлесный.

— Я докладывал при тебе. Если не слышал, так прочисть уши.

— И говоришь, все восстановишь?

— Что вспомню, восстановлю. Не от тебя ж, раздолбая, помощи ждать.

— А что не вспомнишь, припрячешь? Не верю я тебе, Жукович, — неприязненно процедил Подлесный. — Ни в чем! Не верил и не верю. И ты это знай. Потому что единожды предавший всегда предавать будет.

— Да пошел ты! Скотина, — истерично выкрикнул Олег.

Подлесный шагнул вперед, и Жукович против воли вжал голову в плечи и зажмурился в ожидании удара.

— Вы заняты, Олег Евгеньевич? — донесся до него от двери вкрадчивый голос Угловой. Мелодичнейший и нежнейший из всех существовавших в природе женских голосов. Она-таки дождалась его, умница.

— Входите, входите! — радушно пригласил он. Глянул на задумавшегося Подлесного:

— Чем-то еще интересуетесь?

Тот скривился, оглядел робко остановившуюся сотрудницу:

— Помни, я бдеть буду.

И вышел.

— Тоже мне, бдюн нашелся! — огрызнулся вслед Олег.

На сомнительную шутку Угловая отозвалась охотным заискивающим смешком. Жукович посмурнел: «Нет, все-таки голос у нее препротивный».

9

По ночной Москве гуляла поземка, полируя покрывший дороги лед. Несмотря на пустые улицы машины продвигались медленно, ощупывая дорогу фарами — будто миноискателями. Так что Денис Лобанов приехал в Домодедово в обрез — посадка на Сахру завершалась. Отыскал взглядом информационное табло и устремился к нему, вчитываясь на ходу. Голова в пышной волчьей шапке задралась, и он с разлета налетел на изысканную даму в норковой шубке до колен. От сильного толчка у женщины с головы свалился меховой берет и отлетела в сторону дорожная сумка. Да и сама бы она упала, если б Денис не подхватил ее за руку.

— Послушайте! Вы все-таки не слон в посудной… — женщина яростно обернулась. Это оказалась Ирина Холина. Лицо ее, как только она разглядела обидчика, приняло брезгливое выражение. — Господи! Опять это чмо. Не зря мне ночью тараканы снились. Надеюсь, нам хотя бы не на один рейс.

— Наверняка на разные, — Денис поднял с пола кокетливый берет, повертел, прежде чем вернуть. — Судя по одежке, променад по Европам? А я на Сахру.

— О, нет! — простонала Ирина. — Грешна, каюсь. Но не настолько же.

— Что? Тоже?! — простодушно удивился Лобанов.

— Вам-то что?!

— Вроде как и ничего. Оно, конечно, ваше авторское право. Только… — Он ироничным взглядом окинул шубку, берет, узорчатые сапожки, — в этом маскараде можно с детишками вокруг елочки снегурочкой сигать. На каблучишках по подиуму продефилировать, — длина ноги позволяет. Но — в Сибирь среди зимы, — это ж наверняка лишиться самых выдающихся частей тела.

Лобанов поднял с пола ее кожаную сумку, взвесил на руке: — Ого! Ладно, давай донесу, раз уж нас на один рейс угораздило. — Как-нибудь без стремных помощничков! — Холинга вцепилась в ремень.

— Опять же имеете полное право, — Денис отпустил ремень, отчего упершуюся Холину болтануло, перекинул через плечо свой дорожный баул и широким шагом зашагал к стойке регистрации. Ирина подхватила увесистую сумку и засеменила следом, жалея, что отказалась от помощи.

Холина оказалась последней, кто зарегистрировался на рейс. Зайдя в салон, где суетились рассаживающиеся пассажиры, она издалека разглядела пышную волчью шапку и прозорливо догадалась, что там же поблизости окажется и ее собственное место, — Лобанов зарегистрировался как раз перед ней. На самом деле место ее оказалось не поблизости, а — рядом.

— Что ж это за непруха такая? — простонала, опускаясь, Ирина. — Вот что, Лобанов, уступите-ка мне место у окна.

— С какой это радости?

— Хотя бы, чтоб не видеть вашу физиономию.

— И не мечтайте! Четыре часа зрелища вам гарантированы, — Лобанов плотоядно ухмыльнулся, оскалив крепкие белые зубы, отчего в сочетании с волчьей шапкой сам стал похож на хищника. Вообще в сидящем рядом мужчине мало что осталось от прежнего разухабистого морячка. Разве что тот же насмешливый прищур в монголоидных глазах, при виде которого Ирине безотчетно хотелось говорить колкости. — И куда летные службы смотрят? Пишут ведь, чтоб животных в салоне не перевозить, — отворачиваясь, оскорбленно пробормотала она.

Молчание было ответом на этот пассаж, — надвинув шапку на глаза, Денис Лобанов погрузился в безмятежный сон.

За полчаса до окончания рейса объявили, что Сахра по погодным условиям не принимает, и самолет совершит посадку в Иркутске.

— Послушайте! — Холина растолкала соседа. — Как Вам это нравится?

— Мне это не нравится, — Лобанов сдвинул на затылок шапку, — он все слышал. — Тем паче: ничто не исчезает бесследно и не возникает из ничего.

— А можно хотя бы сейчас объясниться без выпендрежа?

— Можно. Мне понадобилось в Сахру, и — Сахра тут же перестала принимать.

— Что?! Ну, знаете, у вас мания величия. Собственно, в каком качестве и куда именно изволите следовать?

— От «Возрождения».

— В Сахре не хватает своих слесарей?

— Чего не знаю, того не знаю. Вообще-то лечу по просьбе Керзона. Надо потолковать с Суслопаровым.

— Вот как? По просьбе. Потолковать! А он, конечно, ждет не дождется, — с издевкой процедила Холина. — Полагаю, как раз наоборот. Похоже, он и из Москвы сиганул, чтоб я до него не добрался.

Готовая расхохотаться Ирина смолчала. Потому что вдруг поверила: ЭТОТ и впрямь мог лететь по поручению президента крупнейшего банка, чтоб накоротке встретиться с нефтяным магнатом. — И что будем делать, господин особо важный порученец? — спросила она.

При слове «будем» Лобанов задумчиво почесал бороду.

— Мне ваше общество, как понимаете, не слишком приятно, — буркнула Холина. — Но раз уж нам обоим надо как можно скорее в Сахру. — Обоим? Вам-то к чему срочность?

— Тоже лечу к Суслопарову. Надо согласовать аналитический материал по «Сахре» для «Коммерсанта».

— А! Славься, славься.

— Я, между прочим, «заказухой» никогда не занималась.

— Какие ваши годы! И вообще в чем проблема? Приезмлимся. Пересядем на местный рейс.

— Да, как же! Я уже интересовалась у стюардессы: ближайший от Иркутска до Сахры через три дня. Слушайте, может, возьмем на двоих машину? Тут, говорят, меньше двухсот километров. Или — слабо?

— Мне надо видеть Суслопарова, и я его увижу, — просто, как о решенном деле, объявил Лобанов.

— Вместе увидим.

— Это вряд ли, — Лобанов вернулся к обычной, насмешливой своей манере. — Во-первых, добираться придется через тайгу. Не на иномарке и даже не на «жигулях». Может, на лесовозе каком. А к такой езде у Вас сбруя не слишком приспособлена.

Он нахально щелкнул ее по тугой икре, выглядывавшей из-под короткой юбки.

— Прекратите наконец хамить! — вскинулась Ирина. — Достал просто. Короче, да или?…

— Нет!

— Ну, и пошел ты!

Обоих встряхнуло, — самолет приземлился в Иркутском аэропорту.

Ирина Холина сидела в аэропортовском ресторане. Ей кое-как удалось дозвониться по мобильному до Сахры и передать, что летевшая по приглашению Суслопарова журналистка Холина по погодным условиям сидит в Иркутском аэропорту. К сожалению, сам Суслопаров на вертолете улетел по буровым, где мобильник не брал. Не оказалось на месте и знакомых замов. Поэтому информацию пришлось передать через какого-то «шестерку» — диспетчера, который не решился даже самостоятельно направить за московской журналисткой машину. Так что никакой ясности, кто и когда за ней приедет, и приедут ли вообще, не было.

Бросив шубку и сумку на соседний стул, она с отвращением хлебала стылую бурую солянку с затерявшейся оливкой, исподволь поглядывая на расположившегося через пару столов Лобанова. Вальяжно раскинувшись, он неспешно цедил коньячок.

Народу в ресторане оказалось немного. Правда, поблизости нарисовалась шумная компания кавказцев, с момента появления Ирины принявшихся бросать на нее пламенные взоры.

По мере того, как убывало спиртное на столе, восхищенное цоканье их становилось все явственней.

От скуки ли или от привычки убеждаться в безотказности своих чар, Ирина несколько раз, подстрекательски сощурившись, оглядела «кавказский» столик.

Но едва один из мужчин, порешительней, поднялся, чтобы подойти, Холина хлестанула взглядом навстречу так, что тот, обескураженный, опустился на место. Что-что, а укрощать мужчин удавалось ей влегкую. Через минуту то же она проделала со следующим. Это становилось забавным. Ирина даже хмыкнула, представив цирковой номер: «Смертельно опасно! Впервые на арене: Ирина Холина и ее дикие кавказцы».

Впрочем, хищники порой, перейдя некую грань, выходят из повиновения. Меж выпивавшими затеялось пари, предметом которого стала эффектная и — по виду — бойкая соседка.

— Э, совсем не мужчины вы! — высокий джигит поднялся и, игнорируя повелительные Холинские импульсы, подошел с усмешкой на просмоленном, изрезанном морщинами лице.

— Послушай, дорогая! Хочу слово сказать.

— Занято! — хмуро процедила Ирина.

— А брось. Зачем неправду говоришь! Красивая женщина не должна лгать. Окажи честь, пересядь к нам. Укрась своим присутствием. — Иди-ка ты своей дорогой. Я в кабаках не снимаюсь, — огрызнулась Холина. «А уж с черными во всяком случае», — ей казалось, что вслух она этого не произнесла. Но, видимо, лишь, казалось, — ухажер побагровел. От миролюбивого желания поджигитовать под взглядами товарищей не осталось и следа.

— Ты кто есть и что о себе вообразила? — оскорбленно прошипел он. — С тобой, как с женщиной. А ты! Курва ты!

Поняв по потемневшему его взгляду, что перешла меру дозволенного и утратила власть над этим человеком, Холина испугалась.

— Вы пьяны! Ступайте на место. Сейчас вернется муж! — отчаянно соврала она.

— Вот я тебя вместо мужа и поучу. Хорошей затрещиной. Ирине хотелось закричать, позвать на помощь. Но страх — не физической боли, а унижения — перехватил горло. Расширенными глазами наблюдала она, как длинная с обгрызанными ногтями рука потянулась к ней через стол. Но не дотянулась, перехваченная другой и — похоже — более сильной. — Тебе ж сказано, родной, — занято, — с укоризной глядя в налившиеся зрачки, произнес Денис Лобанов.

Он чуть ослабил захват. Но прежде, чем выпущенный мужчина рванулся, предостерегающе приподнял палец.

— Милый, я сегодня есмь в печали и к усекновению голов не расположен. Потому прошу подобру: будь друг, давай разойдемся красиво. Исчезни, как сон, как утренний туман, — с нескрываемой нежностью попросил он. Что углядел кавказец за этой нежностью не совсем понятно. Но — несколько растерялся.

— Кто это? — спросил он Ирину.

— Я ж предупреждала, — муж.

— Муж? — переспросил кавказец. Прикидывая, как повести себя дальше, скосился на выжидающих товарищей. — А почему отдельно сидел?

— Почему, почему, — передразнил Денис. — Вот ты откуда?

— Из Дагестана, положим. И — что? — А то, что пожил бы с такой занозой месячишко, не токмо что за отдельный столик, до Махачкалы своей рванул без остановки, лишь бы не нашла, — Лобанов засмеялся примирительно.

— Оно похоже, — кавказец в свою очередь осклабился, благодарный втайне за предоставленную возможность выйти из неприятной ситуации без урона для своей мужской чести. — Ты поучи ее с мужчинами говорить, — громко произнес он и, сделав широкий прощающий жест, удалился. Денис опустился рядом, неодобрительно разглядывая попутчицу. — Каждая сволочь клеиться еще будет, — неуверенно выругалась Ирина. — Зоопарк на прогулке. А вы, между прочим, тоже хороши. Вместо того, чтоб набить хаму морду, еще и юлите.

— Морду? — недобро заинтересовался Денис. — Это за что? За то, что мужик нарвался на такую стерву, как ты?

— С чего-й-то вы мне собственно тыкаете?

— Так — муж ведь. Могу и поколотить.

— Надеюсь, вы это несерьезно?

— Несерьезно. Потому как надоела ты мне, если честно, со своим выпендрежем, по самое не могу. Может, вообще зря вмешался? Таких гонористых телок как раз и надо учить. — А никто не просил.

— Вот и будь здорова. Кстати, хохму хочешь?

Холина промолчала.

— Следующий за нами рейс только что сел в Сахре.

— Как это? — Ирина оторопела. — Нормализовалась погода?

— Просто на нем не было меня, — в обычной своей манере прокомментировал Лобанов. — Похоже, господин Суслопаров категорически не желает, чтоб я его навестил.

— Да Вы что, и впрямь всерьез решили, что из-за Вас развернули самолет? Это уже шизофрения. — Шизофрения или нет, но только я в эту злоклятую Сахру, хоть на оленях, но доберусь. А тебе, фифочка, бесплатный совет: отправляйся-ка до дому до хаты, пока попку не отморозила или кто не отбил. Твое дело журналюжное: врать, дрендеть в бубенчики, петь осанну тому, кто более заплатит. Такую стряпню можно и в Москве замесить. На стол упала легкая тень, — и оба подняли глаза: она — встревоженно, он — сделавшись колючим.

Подле них переминался сутуловатый мужчина с воспаленными глазами и тулупом через руку. Брюки его, густой шерсти, были заправлены в унты.

— Извините, вы не Холина, случаем? — обратился он к Ирине. Дождался подтверждающего кивка. Мелкое, в оспинках лицо его растеклось в улыбке. — Вот и слава Богу. Уж отчаялся. Весь аэропорт обежал. По радио дважды объявляли. Да здесь, видно, не слышно. Разрешите?

Он передвинул стул из-за соседнего столика, опустился облегченно:

— Не нашел бы, не сносить головы.

Спохватился:

— Васильчиков Петр. Из представительства «Сахры» в Иркутске. Мне час как позвонили, что вы в аэропорту дожидаетесь. Сам перед тем только прилег, — сутки не спал. Едва успел влететь в брюки и — сюда. Боялся — опоздаю и придется вас по всем гостиницам разыскивать. Там, в Сахре, целая буча из-за вас поднялась. Игнатию Петровичу доложили про ваш прилет, и он стружку со всех снял. А мне передано личное его поручение: разыскать и привезти в лучшем виде. Потому как хозяин знает: надежней Васильчикова в тайге человека нет. Так что — не беспокойтесь: к ночи доставлю на место… А вы что, так и приехали? — озадаченный взгляд Васильчикова заметался по стульям в поисках теплых вещей. — Отчего же? У нее еще купальник наверняка прихвачен, — подковырнул Лобанов.

Холина нахмурилась, — попадать впросак она не любила.

— А да ничего! — заторопился Васильчиков. — У меня шестьдесят шестой газон. В нём тёпло. В КУНГе все приспособлено: и для готовки, и чтоб покемарить. Так что доедем с комфортом. Не тревожьтесь.

— А почему нас Сахра не приняла? — полюбопытствовала, собираясь, Ирина. — Говорят, следующий самолет там посадили.

— Чего не знаю, того не знаю. Не моего ума уровень, — широкоскулое лицо Васильчикова расплылось в хитренькой улыбке. — Это только сам Игнатий Петрович знает. Одно слово — хозяин края. Но раз поручил вас доставить мне, можете считать, что вы уже в Сахре. Так что, поехали? А то еще через Байкал предстоит перевалить. Не приведи Бог, зарядит пурга. Хотя — знаю один загогулистый маршрутик. Так что даже не беспокойтесь.

— Поехали! — Ирина разудало кивнула головой. Поднялась. Насмешливо посмотрела на помрачневшего Лобанова. — А ты что расселся? Испугался по тайге?

— Я?!

— Простите, а это кто? — Васильчиков встревожился. — Мне насчет второй единицы ничего не говорено.

— Это со мной. Оператор. Едет запечатлеть парадный портрет Игнатия Петровича для глянцевого разворота. Лакировщик. Бездельник, правда, каких мало.

Не дав Васильчикову возразить, поднялась и повелительно двинула ногой сумку к опешившему от такого поворота событий Лобанову:

— Лэптоп взять не забудь. Она подхватила под руку приосанившегося Васильчикова. — А, кстати, Петр, у вас ничего тяжелого нет?

— Не. Все, чего нужно, в машине.

— Жаль. Навьючили бы. Другой пользы, сказать по правде, от него немного.

Весело щебеча, под завистливыми глазами кавказцев она увлекла Васильчикова из ресторана.

Следом потянулся нагруженный сумками Денис Лобанов.

Вот уж несколько часов безносый «ГАЗ— 66» упрямо форсировал тайгу, потихоньку поднимаясь к Байкалу. Где-то едва не летел аж на третьей скорости, где-то, вздыхая, перебирался через валежник или косолапил меж глубоких ям. Все это время Денис и Ирина потряхивались рядом с водителем. Ирину сморило, и она, несмотря на неудобства, дремала, положив голову на широкое плечо Лобанова. Тот в свою очередь обхватил ее за талию, не давая сползти. Сам Васильчиков, крутя баранку, то и дело смачно, во всю глотку, зевал. — Может, подменить? — встревожился Денис. — Ну да, как же. Здесь дорога только своего терпит. У ней свой фортель. Пока десяток раз не пройдешь, не подлезешь. А то, что зеваю, — то привычно. За меня не боись! Не впервой. По трое суток бывает по тайге кручу. Особенно если на браконьерке.

— Ну, ну, — Денис прикрыл глаза.

Тряска прекратилась, надсадное рычание сменилось ровным гулом, — отчего Ирина, вздрогнув, открыла глаза. С неудовольствием обнаружила себя лежащей на плече Лобанова. Нахмурясь, отодвинулась.

— Приехали, да? — робко спросила она.

— Байкал, — важно объявил Васильчиков.

«ГАЗ-66» застыл на гряде. Внизу, метрах в ста пятидесяти, дорога обрывалась прямо в неподвижное, иссиня— черное озеро. — Надо же, не замерзло, — поразилась Ирина.

— Да, таков он, батюшка, — важно подтвердил Васильчиков.

Лобанов недоуменно тряхнул головой:

— На кой было вести дорогу, чтоб обрывалась прямо в воду?

Под колесами зашуршало, машина вдруг дернулась, сдвинулась с места и накренилась над Байкалом. — Какого хрена?! — выкрикнул Лобанов.

В следующую секунду он безотчетно уперся ногами в пол, — «ГАЗ-66», подпрыгивая и разгоняясь, понесся по пологому спуску.

— Зачем? — испугалась Ирина.

— Зачем?! — стиснув зубы, повторил Васильчиков. Руки его вцепились в баранку. — Затем, что тормоза полетели. Держись, ребята! — голосом смертника заорал он. — Прими нас, батюшка Байкал!

Машина устремилась к воде.

Холина вскрикнула, в ужасе обхватив Лобанова за шею. Тот прижал ее к себе и неотрывно вглядывался в нарастающую смертельную черноту, в которой им предстояло упокоиться.

«ГАЗ — 66» тряхнуло на последнем бугре и, будто с трамплинчика, — швырнуло в воду.

Не сговариваясь, Ирина и Денис глотнули воздуха, готовясь погрузиться в пучину. В следующий миг машина, вопреки законам физики, оттолкнулась от водной глади, подпрыгнула, завертелась и понеслась, вращаясь, по поверхности.

Метрах в трехстах от берега она остановилась. Под колесами лежал кристально прозрачный лед.

— Люблю повеселиться! — Васильчиков сиял от восторга. Шутка, по его мнению, удалась.

Ирина открыла глаза и, надсадно дыша, сидела недвижно. Взмокший Лобанов задумчиво потирал подбородок, всерьез прикидывая, врезать ли шутнику прямо в кабине или сначала выволочь наружу.

— Таков он, Байкал — грозный весельчак! — с пафосом произнес Васильчиков. Потянулся. — Скоренько добрались! С другими бы и к ночи не управились. Тут маршруты знать надо. Дальше дорога гладше пойдет. Так что мы с оператором здесь, в кабине, поедем. А дорогую гостью милости прошу перебирайтесь в КУНГ. И кемарьте себе до самой Сахры. Там и тёпло. Так что выспитесь, отдохнете. Как раз часа через четыре, глядишь, на месте будем. У вас кто за штурмана? Васильчиков! Это не хвост собачачий. Любого спроси: кто лучше Васильчикова тайгу знает? Ан никто! Знал Игнатий Петрович, кому доверить. Так что, считай, с самолетом этим неслучившимся вам еще повезло несказанно. Тайги, Байкала нюхнули. Будет что при случае отобразить.

Ирина перелезла через Лобанова, встала на подножку и — застыла: умом она понимала, что под ними прочный лед, но, вглядываясь в синь внизу, не могла избавиться от ощущения, что, спрыгнув, тут же уйдет под воду. — Мамочки! Удивительно как, — замирая, простонала она.

Васильчиков помог ей подняться в прогретый фургон, подвернул лампочку под потолком, опустил пристегнутые к стене нары, достал из угла скатку.

И — вылез наружу. — Не журись, госпожа Холина. Привезу вас к Игнатию Петровичу, как свежий огурчик, даже раньше, чем собирался. Я тут прикинул, — мы еще малек срежем.

От внезапного сильного толчка Ирину сбросило с нар и перекатило по полу к походной печке.

Затем — гулкий удар сверху, и лампочка с печальным хлопком лопнула, — на крышу фургона обрушилась тяжелая масса. — Тихо как стало, — со страхом произнесла Ирина, почесывая ушибленный бок.

Она поднялась на ноги. И — едва не скатилась к кабине: машину резко накренило. На ощупь, цепляясь в темноте за выступающие предметы, вскарабкалась она к задней дверце фургона. Шаря наощупь, отыскала ручку. Надавила с усилием. Дверь приоткрылась, и от брызнувшего яркого света Ирина зажмурилась, — солнце искрилось на чистом снегу.

Все кругом было тихо. И тишина пугала, потому что молчал и двигатель. Предвкушая недоброе, Ирина выпрыгнула наружу, — задравшийся зад газона был отклячен поперек дороги, тянущейся меж мачтовых сосен. Передок съехал в кювет. Кабина зарылась по стекла в глубокий снег, нежно облапив толстенный ствол. Из-под снега парило.

Обойдя машину справа, Ирина с опаской заглянула внутрь: весельчак Васильчиков лежал, облокотившись на руль. Лобанов хрипел на месте пассажира, придавленный вмятой «торпедой». Увидев в окно встревоженное лицо Холиной, Денис прищурился и левой рукой потряс водителя.

— Эу, водило. К нам гости! — У? — Васильчиков поднял лицо. Глаза его были воспалены.

— Заснул, — мрачно угадал Денис.

— Так говорил же, — сутки не кемарил, — Васильчиков рукавом отер кровь с рассеченного лба, потряс головой. — Хрен его знает, как оно все вышло. Должно, оттого, что дорога больно гладкая. Ты-то как? Выбраться можешь? — Пробую, — Денис поерзал. — Не, надо чем-то отжать. — Не боись — сделаем. Кто и поможет, как не Васильчиков? — бодренько пообещал водитель, подхватил с пола монтажку, открыл дверцу, шагнул вниз и — с трехэтажным матом по пояс ушел в сугроб.

Несмотря на драматичность ситуации, Денис захохотал. Невольно скривился от резкой боли. Но тут же подмигнул взобравшейся на подножку журналистке: — Бабочек в гербарий пришпиливала? — Что?!..А, нет. — И я больше не буду. Точно теперь знаю, что она, бедолага, пришпиленная, чувствует…

За спиной Ирины возникла облепленная снегом фигура. Васильчиков, мрачнея, смотрел на изувеченный капот. Притворная бодрость выходила из него, как пар из пробитого радиатора.

— М-да. Это — да! — уныло изрек он.

Уже механически отодвинул Холину, взобрался на подножку и упер монтажку в пол, создавая рычаг. — Давай! — прохрипел он, наваливаясь телом. Образовавшегося зазора Денису хватило, чтоб высвободиться. Он спрыгнул наружу, стараясь спружинить на ногах. Но тут же схватился за бок, едва сдержав вскрик. — Что?! — заметил Васильчиков. — Ребра? Денис распрямился:

— Похоже, чуток поджало.

Не сговариваясь, мужчины переглянулись. Ирина Холина отплясывала посреди дороги в легоньких модельных сапожках.

Затем Васильчиков перевел взгляд на ботинки Лобанова. Теплые — по московским меркам. Но в глухой Иркутской тайге, на крепчающем морозе, они мало чем превосходили модельную обувь.

— Одни валенки в запасе, правда, есть… — Васильчиков не сводил глаз с отливающей в солнечных лучах норковой шубки, едва прикрывающей колени. — Колготы-то, похоже, и вовсе капроновые, — с тоской определил он.

Перехватил взгляд Лобанова, брошенный на КУНГ.

— Бесполезно. Там через полчаса станет студеней, чем снаружи.

— Варианты? — требовательно произнес Лобанов, с веселой улыбкой показав Ирине на уши: не забывай растирать. Он и сам принялся переступать ботинками, в которые успел набрать снегу, — намокшие пальцы начали терять чувствительность. — Что будем делать, спрашиваю, суперлоцман?

— Да ладно. В кои-то веки лопухнулся, — вяло отругнулся Васильчиков.

— И что б ты без меня делал? — Денис протянул свой телефон. — Звони, вызывай подмогу, и — помни мою доброту. А я пока костерок организую.

Но Васильчиков от мобильника пренебрежительно отмахнулся. — Да это все одно что игрушечный. Мобила отсюда не возьмет. Километрах в двадцати полигон. Глушит намертво. А ночь сибирская — это, брат… Сибирь! Васильчиков с тоской поднял голову. День угасал. Искрившийся до того снег потух. Тайга готовилась отойти ко сну.

— Может, машина какая пойдет? — Жди, как же. Я специально коротким маршрутом шуранул. По нему только я один и могу… — Васильчиков прервался, поняв неуместность похвальбы. Поморщился, одновременно проверяя, не подмерз ли нос.

Денис попрыгал на месте, околачивая себя по плечам и одновременно прислушиваясь к угасающей боли в боку:

— Тогда топор давай, хоть костер разожжем. — Костер-то можно бы, — как-то тускло согласился Васильчиков. — Но из чего? Он значительно повел рукой: вокруг, сколько видно глазу, нависли усыпанные снежными шапками и укутанные снизу сугробами мачтовые деревья. Ни подлеска поблизости, ни кустарников.

— Ну, так рубанем одну мачту, — не испугался Лобанов. — На ночь точно хватит.

— Этим-то? — Васильчиков втиснулся в КУНГ и уныло выволок наружу походный топорик, которым можно при случае настрогать щепы.

— Ох, и разгильдяй ты! — процедил Лобанов.

— Кто ж думал-то?

— Не можешь думать, тогда соображай! Девку же заморозим, — яростно шепнул Денис. В самом деле кровь отлила от лица Холиной, брови заиндевели. Она дышала на пальцы, засовывая их поочередно в рот. Правда, поймав испытующие взгляды, успокоительно улыбнулась.

— Ты чего? Этого нельзя, — Васильчиков перепугался. — Это мне после этого не жить. Гостью Игнатий Петровича не довезти. Лучше прямо здесь полечь.

— Ляжешь, — с чувством пообещал Лобанов. — Без всякого Суслопарова у меня здесь поляжешь. Как Ермак Тимофеич. Ну, сибиряк хренов, думай!

Васильчиков встрепенулся. Напоминание о грозном Суслопарове влило в него силы.

— Есть, пожалуй, вариант. Километрах в семи отсюда промысловый поселочек.

— Так идем туда?

— С ней-то? — в сердцах рубанул Васильчиков: успокоительная улыбка на лице Холиной превратилась в замерзшую гримасу. — Через полчаса закоченеет похлеще кокона. В общем так. Выход один. Я иду в поселок.

— Может, лучше мне?

— Не найдешь. Это по просеке, а потом и вовсе… — он сделал петляющий жест в глубь тайги. — Это я один маршрут знаю. А ты бери девку и — двигайте прямо по дороге. Километра полтора подале — зимовье. Справа по ходу. Метрах в двухстах в сторону. Если кто из охотарей там есть, тогда порядок, увидите дым. Ну, а коли пусто, вглядывайся меж деревьев, — ищи горизонтальную кромку. Значит, то самое.

— Это в темноте-то?!

— Вот и торопись, чтоб до темноты. Ну, а если вовсе не нашли, тогда руби что придется. И — держитесь. Я как доберусь, хватаю транспорт и — сразу к вам.

— Так, может, все вместе в зимовье? Там и отсидимся.

— Да без толку! — Васильчиков тихо ругнулся. — Ну, доберемся, — дальше что? Машин здесь до весны точно не будет, — я с трассы-то ушел. Специально напрямки рванул. А харчей дня на три. А если еще это по-настоящему прихватит? — он ткнул Лобанова в грудь. — Может, и переломало ребра. Сейчас-то по горячке доберешься. А там… К тому же, если к завтраму журналистку не доставлю в Сахру, меня Игнат Петрович ошкурит похлеще морозца.

— Ш-што у вас за тайны мадридского двора? — Ирина, дотоле державшаяся беззаботно, подошла к мужчинам. — Вы техпомощь вызвали?

Скрюченными пальчиками она извлекла из кармана дамский, увешанный висюлечками телефончик.

От беззаботного московского словечка «техпомощь» Денис даже повеселел.

— Точно. Как раз ангел и подкатит, — скаламбурил он, вспомнив знаменитую по Москве техпомощь «Ангел».

Васильчиков забрался в кузов и принялся спешно набивать рюкзаки, — для себя и для Лобанова, раскладывая спички, бутылки с бензином, по куску строганины. Выбросил наружу пару огромных, сорок третьего размера валенок, карабин в чехле, лыжи. Денис, склонившись, содрал с задубевших Ирининых ножек сапожки. Гримасничая, чтобы не выказать боль, приподнял ее и воткнул в валенки, будто фикус в кадку.

Модельная обувь полетела в темноту фургона.

— Тут у нас такая ситуевина, гражданка Холина, — Лобанов обрисовал Ирине положение, стараясь, сколь возможно, приуменьшить отчаянность ситуации, в которой они оказались.

— Так чего тянуть? Раз надо идти — п-пошли! — вопреки опасениям мужчин, Холина паники не выказала. Но голос все-таки дрогнул.

Васильчиков присмотрелся к белесым ее губам, мертвенно-белым, будто лист мелованной бумаги, щекам, озабоченно покачал головой и вновь забрался в КУНГ. Изнутри послышались размашистые удары топорика, наружу полетели доски, — Васильчиков рубил нары.

— Разжигай! — крикнул он. — Надо сперва отогреться. — Нашел время! Через час — полтора солнце зайдет, и мы вообще не найдем зимовья! — рявкнул Лобанов.

— Без обогрева вы так и так не дойдете! Денис глянул на скрючившуюся, примостившуюся у фургона женскую фигурку и, не споря более, потянулся за канистрой.

Костер вспыхнул радостно, с аппетитом пожирая сухие доски и отплевываясь искрами.

— Разотритесь прежде! — выбравшийся наружу Васильчиков, подавая пример, ухватил пригоршню снега и принялся натирать им собственные щеки. То же проделал Денис. Затем со снегом в руке подошел к потряхивающейся Ирине и принялся тереть ее лицо.

— Без хамства! Это ж французский макияж, — вяло запротестовала она. Вырвалась. — Больно же!

— И слава Богу! — обрадовался хлопотавший у костра Васильчиков. — Значит, кожа жива. Давайте к огню! Только поглядывай — не загорись.

Еще через несколько минут он поднялся, закинул за спину рюкзак, карабин:

— Ну, мне пора. Далёко идти. По ночи.

— Топорик возьми, — предложил Денис.

— Это вам. Если на крайность, разожжешь чего-нибудь. А я спеюсь. Там в глуби сушняк будет, так что — если надо, разожгу. Сами только не засиживайтесь, — он с сомнением показал на блаженно притихшую у костра Ирину. — Тут ведь размориться и заснуть недолго. А дров — всего-ничего. Помните, — десять-пятнадцать минут и — вперед. Иначе во тьме проскочите зимовье, не дай Бог…

Он зябко поежился, отгоняя мрачное предположение.

Подпрыгнул, примеряясь, не мешает ли что. Вставил валенки в короткие, на меху лыжи. Застегнул крепления, тихонько натянул на левое плечо рюкзак:

— Ништяк, доберусь. Не впервой. А ты как в зимовье будешь, ребро сальцем разотри. Впрочем, там-то уж как-нибудь. Главное, шибче идите. А то, если что, мне так и так без башки.

— Счастливо добраться! — крикнула вслед ожившая Ирина.

Васильчиков обернулся, напоминающе показал лыжной палкой на опускающееся солнце и — пропал за индевевшим боком грузовика.

— Отдохнул? — Холина покровительственно глянула на Лобанова. — Тогда хватит рассиживаться. Пора и нам.

С подножки она перевалилась грудью в кузов, что-то нащупала и — потянула наружу. Это оказалась ее сумка.

— Куда, дуреха?! — грозно рыкнул Денис. — Ты хоть соображаешь, что нас ждет? Нам надо засветло по снегу успеть два километра отмахать. Хорошо, если два. Знаю я их версты. А ты собралась пять кило косметики тащить?

— Тут лэптоп, — коротко объяснила Холина.

— Брось! Каждый грамм на счету. А ноотбук твой никуда не денется.

— В нем конфиденциальная информация.

— Появится кто, притащут и твою информацию.

— А если «считают»?

— А тебе на том свете не все равно будет? — Лобанов тревожно посмотрел на золотящиеся верхушки деревьев. — Короче, нет времени разводить антимонии. Или оставляй, или волоки на себе. Но я тебя, предупреждаю, ждать не стану. Пойду так быстро, как только можно. Замерзать с тобой за компанию мне как-то стремно.

— Кто бы сомневался?! — зло хмыкнула Холина и упрямо потянула сумку на плечо.

— Что ж, каждый хозяин своей судьбы и воли своей кузнец, — Лобанов сощурился, подхватил рюкзак и широко зашагал, прокладывая тропку в снегу. След в след двинулась Ирина. Она быстро отставала. Ноги болтались в огромных валенках, и ей приходилось передвигать их, будто лыжи.

Ногам, впрочем, было тепло. Зато лицо стремительно индевело. Ирина то и дело вытягивала из левого кармана руку в лайковой перчатке и, не разжимая кулак, остервенело терла им щеки, все менее их ощущая. Правое плечо задеревенело и под тяжестью компьютерной сумки потихоньку опустилось, так что ноша наконец соскользнула, и Холина, не имея сил переложить сумку, поволокла ее следом.

Она поглядела вперед. Лобанов как раз скрывался за очередным поворотом.

Ирина прибавила, боясь окончательно отстать. Доплелась до поворота. Но Лобанова уже не увидела. Впереди, всего в двадцати шагах, темнел следующий поворот. Холина остановилась отдышаться. Дыхание с хрипом клубами выходило из нее и растворялось в прозрачном воздухе. Она огляделась.

Ни ползвука. Абсолютная, до гула в ушах грозная тишина. Вокруг, сколько хватало глаз, нависали мачтовые сосны. Покрытые снегом, они парили где-то в высоте, холодные и равнодушные к ползущей у их подножья букашке. Вершины их прямо на ее глазах принялись наливаться позолотой. Еще полчаса, и здесь наступит полная, безысходная мгла. И в этом абсолютном, нечеловеческом безразличии столь явственно угадывалась близкая и неизбежная смерть, что Ирину охватила мелкая дрожь. Ей показалось, что еще минута, и от этого звенящего молчания она попросту лишится рассудка. С усилием разомкнула она смерзшиеся губы.

— М-Лобанов, — прошептала она. И шепот этот будто вернул ей голос.

— Лобанов! Сволочь! — закричала она во всю мочь. Все та же абсолютная тишина была ей ответом. Проклятый попутчик и не думал возвращаться за ней. Он торопился спасти свою толстую, пропитанную алкоголем шкуру. Стремясь вызвать хоть какой-то звук, Ирина принялась прыгать, вертясь в разные стороны.

Внезапно она замерла от ощущения непоправимой ошибки. Она забыла вдруг, с какой стороны пришла. Ей казалось, что снег одинаково взрыт и справа, и слева. На пустой дороге она ухитрилась заблудиться. Ужас, внезапный, непреодолимый, сковал ее. Мысли панически путались. Одно понимала она абсолютно — оставаться на жутком, гибельном этом месте нельзя. Надо двигаться. Хоть куда-то, но двигаться.

Поколебавшись, рванула наугад влево.

— Далеко собралась? — послышалось с противоположной стороны. Там меж деревьев вырисовывался мужской силуэт, вид которого привел Ирину в восторг.

Валкой походкой Денис подошел к ней. Потянулся к сумке:

— Бросай и идем. Осталось максимум полчаса.

Боясь, что сумку отнимут, Холина притянула ее к себе.

Лобанов, более не церемонясь, рванул ноотбук на себя. Повертел отобранную сумку на весу, как бы прикидывая, куда забросить.

— Сволочь! — безысходно пробормотала Холина. — Здесь же ценнейшая информация, негодяй. Ее потом и за год не восстановишь.

— Кто ж тебя такую, тупо упертую, родил? — Лобанов качнул головой, закинул сумку на то же плечо, что и рюкзак, ухватил Холину за локоть и с чувством тряхнул, так что меховой беретик слетел, а зубы от неожиданности клацнули.

Без берета стали видны отмороженные напрочь щеки.

Денис нахмурился, зачерпнул снега и, невзирая на сопротивление, принялся, не жалея, тереть. Потом снял с себя волчью шапку и нахлобучил на нее, так что из-под козырька едва выглядывали поблескивающие глаза и побелевший кончик носа.

— Хоть на женщину чуток стала похожа, — оценил он плоды собственных усилий и — потянул за собой. — Все! Стартуем в забег. Времени в обрез!

Но в забег не получилось. Ирина, освобожденная от груза, попробовала сначала поспевать за Лобановым. Но силы вновь оставили ее, — валенки-лыжи едва передвигались.

Лобанов, все с большей тревогой поглядывавший на садящееся солнце, вернулся, снял с плеча сумку.

— Без лэптопа не пойду, — прохрипела Холина.

Он усмехнулся, насадил сумку ей прямо на шею, после чего повернулся спиной, подсел и, подхватив спутницу на спину, двинулся дальше, стараясь быстро перебирать ступнями, которых, по правде говоря, давно не чувствовал.

Дыхание вырывалось с хрипом. От боли в боку перед глазами, будто в игрушечном телескопе, вспыхивали разноцветные круги и ромбы. Время от времени он подсаживался, подбрасывал собственную ношу, то ли перекладывая поудобней, то ли не давая заснуть, и — брел дальше. — Валенки не соскочили? — выдохнул он. — Не знаю. Не чувствую. — Тогда тренди чего-нибудь.

— Как это?

— Тарахти, говорю, как обычно, — Денис постоял, пытаясь отдышаться.

— Сам ты тарахтелка, — прохрипела Ирина.

— А вообще со мной не бойся. Мы дойдем. Вот увидишь, дойдем. Я везучая.

Лобанов лишь хмыкнул. Сил отвечать не было. Он двинулся дальше.

Деревья по краю дороги принялись сливаться в серую густеющую полосу. Последняя слабеющая золотистая кромка разводами растворялась во тьме.

— Обязательно дойдем, — сквозь слезы выдавила Ирина. Надежды больше не оставалось.

Лобанов сбросил с плеч живую ношу. Попытался удержать, но, обессиленный, не смог, так что Холина кулем свалилась в придорожный сугроб. Следом полетела компьютерная сумка:

— Включай свой разлюбезный лэптоп и грейся. Везучая, говоришь? — Была. — Тогда счастливо оставаться, глупая нерпа.

— Денис шагнул на обочину, разом провалившись по колени, и углубился меж деревьев.

«Бросил-таки», — поняла Ирина. — Только не дергайся с места! А то не найду! — донеслось до неё. Какое-то время слышался хруст продирающегося сквозь слежанные сугробы тела. Потом затих и он.

Ирина прижала к животу сумку. Сонливость, в которую не давал впасть Лобанов, беспрепятственно овладела ею. Стало тепло, уютно, и, хоть краем сознания она понимала, что замерзает, но безразличие преодолело слабеющую волю к жизни, и она с наслаждением принялась погружаться в смертное блаженство.

Очнулась от боли. Нависший Лобанов хлестал её по щекам.

— Раненько спать собралась! Еще и ванну не приняли, и кофею не попили. — Он поднял ее на вялые ноги, тряхнул.

— Хам! — сладко пробормотала Ирина, обмякая на его руках.

Заново очнулась она уже в помещении, обнаружив себя лежащей на досках. Размежив веки, разглядела Дениса. Возле растопленной печи. Руки и лицо его были покрыты кровавыми ссадинами, — следами интенсивного растирания снегом. Босые ноги погружены в таз со снежной кашицей. Ирина шевельнулась и застонала.

Он вытащил из таза ступни, растер, погрузил в валенки. Перехватил испуганный взгляд.

— Что? Не хорош? Твое счастье, что себя не видишь. Раздевайся.

— Как это?

— Можешь молча. Можешь петь.

— Да чтоб я при тебе… Лобанов подошел вплотную, с силой сдернул с нее джемпер:

— Остальное снимешь сама. Если жить хочешь. Можешь, конечно, остаться в одежде. Но тогда разденут уже в морге. Так и похоронят, красивую и недоступную. Я за снегом.

Подхватив таз, вышел.

Ломота и боль овладели Ирининым телом. Она принялась стягивать с себя юбку, неловко оступилась и завалилась на бок. Сил подняться не было. Вернувшийся Денис так и застал ее с юбкой в ногах.

Он сам стянул с нее юбку и колготки. Обнажилось упругое, пышногрудое тело. Казалось, она ничего не ощущает. Но когда он расстегнул и откинул бюстгальтер, Холина сдвинула ноги и решительно заявила:

— Трусы не дам!

Денис хмыкнул. Пошутив накануне насчет купальника, он не слишком погрешил против истины, — на ней оказались стринги. Не препираясь, подтащил таз:

— Придется потерпеть, старуха. Губить такие богатые площадя было бы жалко. Грудь, похоже, третьего размера. — Три с половиной, — ни сантиметра не уступила женщина.

Вскоре по ее телу пошла ломота, — обмороженные члены возвращались к жизни. Взмокший Лобанов то и дело жал на пальцы, на щеки, на ступни, задавая один вопрос: «Больно?». И если больно не было, удваивал усилия.

Наконец бросил поверх нар скатку из тех, что лежали в углу, уложил на нее стонущую Ирину и — прикрыл потертым байковым одеялом.

— Денис, — прошептала она. — Ты мне жизнь спас, да?

Он смолчал. — Я — поганка, правда? Достала тебя? — по щекам Ирины потекли слезинки.

— Есть немного. Поспи. А я пока расплавлю сала. Разотремся. И опять будешь свежая, как юный огурец.

— Ага. И такая же прыщавая, — Ирина с тревогой провела по горящему лицу.

Но стать разом свежим огурцом оказалось не суждено.

К ночи Холину заколотило. Денис навалил на нее сверху все тряпье, что обнаружил в зимовье, добавив для весу и собственный тулуп, и норковую шубку. Но это не помогало: дрожь усилилась настолько, что непроизвольно постукивали зубы. Рука, которую он подносил к ее телу, даже не дотрагиваясь, ощущала жар, будто над плитой.

— Пациент скорее мертв, чем жив. Ч-что-то колбасит, — со сдерживаемым страхом объявила Ирина. — Вот ведь н-непруха: в-выжить в тайге, а после бац!.. А зд-здорово я н-на т-тебе п-покаталась! — припомнила она, открывая глаза. — Битый небитого везет.

Денис стоял подле и неотрывно глядел на трясущуюся, пунцовую от запредельной температуры женщину.

Одним движением он стянул с себя джемпер и рубаху. Затем — тельняшку.

— Даже не думай! — неожиданно твердым голосом произнесла Ирина.

— Не больно-то хотелось, — он притушил керосиновую лампу. — Но другого способа все одно нет. Будем жертвовать собой.

Она почувствовала приникшее мужское тело, губы, ищущие ее горячих губ, и сама принялась вдавливаться в него, словно стремясь отдать часть собственного жара. Сил, да и желания сопротивляться не было.

Среди ночи Ирина проснулась — мокрая как мышь. Лежащий рядом Денис приподнялся, провел рукой по влажной коже. Обрадованно соскочил с нар.

— Вот это дело! Выпарилась. Теперь пациент скорее жив, чем мертв.

Он выдернул вялую Ирину из постели. Обтер. Поменял матрас, отбросил мокрое одеяло, заменив его лежащим сверху, натянул на нее собственную тельняшку, уложил на прежнее место, губами едва дотронулся до ее покрытого испариной лба..

Ирина поймала его руку, подтянула под щеку, потерлась. — Дэнька, все-таки ты сволочь, — пробормотала она.

Почмокав губами, она заснула.

Проснулась Ирина от чада, сопровождаемого сильным, неприятным запахом. Потянулась: вчерашняя ломота оставила ее, и лишь горящее лицо и покалывающие пальцы рук напоминали об обморожении. Она приподнялась, разглядывая убогое обиталище, в котором оказалась. Узенькое окошко, сколоченные нары вдоль бревенчатой стены — на трех-четырех человек, полка над входом, уставленная баночками, обструганный ножом куцый стол да печь, перед которой спиной к ней склонился обнаженный по пояс Денис. В печи шкворчало.

Убогое жилье, спасшее ей жизнь, — Ирина умиленно вздохнула.

— А! Почуяла. Строганину готовлю на сале, — не оборачиваясь, объяснил Денис. — Сливочного масла, извиняйте, не нашлось. Как спалось? — Чудно. Ты знаешь — летала во сне.

Она фыркнула сконфуженно.

— Я в детстве часто летала во сне. Долго так. Даже в институте еще летала. Кувыркалась в воздухе, взвивалась ведьмой под облака. А потом как-то в компании черт дернул рассказать. И один негодяй, что за мной ухлестывал, возьми да ляпни: «Смотри, Холина, в следующий раз не задень за линии высоковольтных передач. Разобьешься». Ну, так себе прикол. Больше, чтоб в разговор встрять. А вот — запало. Летать какое-то время продолжала. Но очень осторожненько и — над самой-самой землей, — боялась задеть. А сегодня взлетела. Меж соснами.

Она улыбнулась, удивляясь и воспоминанию, и тому, что опять взлетела, и — что захотелось вдруг сказать об этом вслух.

Поймала заинтересованный, без обычной насмешливости взгляд и — спохватилась:

— А что Васильчиков?

— Нет никого.

Наступила тяжелая пауза, — если бы Васильчиков добрался до поселка, машина пришла бы еще ночью.

— Ништяк! Пробьемся, — вздохнул Денис.

Он потянулся с заботливым видом к ее лбу. Два выжидающих взгляда пересеклись.

На долю секунды Ирина заколебалась. Ей захотелось опять ощутить его прикосновение, но вместо этого кончиками пальчиков она отвела протянутую руку, надменно сморщила носик, как делала всегда, желая ододвинуть мужчину на дистанцию:

— Ну-ну, юноша, не заигрывайтесь. Цела и здоровехонька.

— Тогда питаться будешь за общим столом, — он с деланным безразличием пожал плечами, принимая предложенные правила игры. — А что потом?

— Потом я на заготовки, — он кивнул на топор с длинным топорищем, что обнаружил под лавкой. — А ты тут отдохнешь по хозяйству, раз уж к верхним людям не отошла. Надо подмести, прибрать, — дом все-таки. Никто не знает, сколь нам здесь зимовать. Начнем привыкать к дикой жизни. Силки да капканы научимся ставить. Оденемся в шкуры. Опростимся. Детей, само собой, наплодим. А лет эдак через десяток, глядишь, найдут наше дикое семейство, наедут твои друзья телевизионщики: ба, ужель та самая Ирина! Так что, подъем! Он потянул с нее одеяло.

— Пока не одичали, — отвернись! — потребовала она.

— Да что уж теперь-то?

— Вот теперь и отвернись. И вообще губы не больно раскатывай, — детей ему подавай. Нашел рожальный станок. Что случилось, то случилось. Но в дальнейшем обойдемся без всяких иллюзий насчет семейственности и прочего интима. Хотелось бы, чтоб то, что произошло между нами ночью… — А что собственно случилось ночью? — в тон ей удивился Лобанов. — Ничего собственно стоящего внимания не случилось.

Ирина нахмурилась:

— Короче, насчет секса. Отдохни от этой мысли.

— Секса?! — с глумливой усмешкой подхватил он. — Откуда ему здесь взяться? Секс — это когда удовольствие. А здесь — оперативное лечебное вмешательство по Гиппократу: вошел в больного исключительно для его пользы. После чего вышел. С позитивными последствиями для больного и, надеюсь, без последствий для меня.

Он едва увернулся от запущенной в лицо металлической кружки.

— Какое ж ты все-таки действительно быдло! — Ирина яростно отбросила одеяло и, не считаясь с тем, что Лобанов смотрит на нее, принялась натягивать одежду, поскрипывая зубами от сладковатой боли, — тело ныло так, будто мясо отходило от костей.

Среди дня прибирающейся в зимовье Ирине почудилось жужжание, чуть позже преобразовавшееся в гул двигателя.

Она выскочила наружу предупредить Лобанова. Но тот уже, воткнув топор в лежащее на снегу деревце, как был распаренный, без шапки и тулупа, несся к дороге, тушканчиком перемахивая сугробы.

Через десять минут он влетел в зимовье:

— Собирайтесь, барыня, карета подана.

— Это за нами?

— Да. Суслопаров, не дождавшись Васильчикова, разослал по всем дорогам поисковые группы. Даже вертолеты, говорят, бороздят над тайгой. Могучий, видно, пиар ты ему стряпаешь.

Холина поджала потрескавшиеся губы. — А что сам Васильчиков?

— Тоже нашли, — неохотно ответил Денис. — Провалился в ручей под самым поселком. Там на берегу и обледенел. Говорят, дорогу пытался сократить. Опять, стало быть, лажанулся штурманюга. М-да, такая вот его планида.

Он вгляделся в ее лицо:

— Черт тебя возьми! Что у вас, у баб, за нутро? Даже здесь не могла обойтись без косметики. Погляди на себя: штукатурка аж сыпется. Дала бы хоть коже зажить. Только погибала и — едва учуяла мужиков, уже успела намазаться. — Во всяком случае, — не для тебя. Лэптоп не забудь, оператор, — поджав губы, она надменно прошла мимо. Объяснять, что безукоризненно чистое прежде лицо приобрело цвет сырого мяса, к тому же покрылось струпьями и волдырями, она сочла ниже собственного достоинства.

10

Через три часа их доставили в Сахру, к зданию администрации компании «Сахранефть», и прямиком препроводили в приемную президента. — Со спасением, Ирина Семеновна! Заждались, — секретарша с благостным лицом устремилась в президентский кабинет, даже не закрыв дверь.

— Так давай же ее сюда! — загремело изнутри. Ирина, нерешительно оглянувшись на Лобанова, шагнула внутрь и попала в объятия бегущего навстречу Игната Суслопарова. — Ну, здравствуй, заново рожденная. Уже доложили, как настрадалась, — он обхватил ее за плечи. Провел рукой по волосам. Вгляделся. — Сам вижу. Ох, как же тебя обнесло! Главное, хоть бы предупредила, что именно этим рейсом! В последнюю минуту, понимаешь, сообщили, что в самолете летит один типчик, которого видеть не хотел. Вот и пришлось завернуть. Тебя-то ждал только на другой день. Но как же ты без звонка! — Сюрприз хотела, — шепнула Холина, пытаясь высвободиться. — Был бы сюрприз. В жизни бы себе не простил. Как же тебе досталось, бедная ты моя! Он потянулся поцеловать ее, но Холина прикрылась рукой. — Ну, будет, — она намекающе кивнула.

Только сейчас Суслопаров через голову Ирины увидел бородатого парня с баулом и сумкой через плечо. Присмотрелся. Огорошенно выпустил ее из объятий:

— Интересно, для чего же мы все это проделали? А ты как тут?

— Я ейный оператор, — Лобанов шагнул в кабинет и закрыл за собой дверь, к неудовольствию замершей на пороге секретарши.

— Мы вместе договаривались добираться, — объяснилась Ирина, усаживаясь в кресло. — Я ж про твои очередные штучки-дрючки не знала.

— Что? Нахрапом решил взять? — Суслопаров хмуро оглядел незванного пришельца. — Мы простые: нас в дверь, а мы в окно. Уж не прикажешь ли выкинуть тебя из кабинета да отвезти назад в то же зимовье месячишка на два, чтоб имел время прочухаться?

— Дурное дело нехитрое. Особливо, если совесть неспокойна, — Денис демонстративно впечатал сумку в стол перед Холиной, как бы окончательно сдавая с рук на руки — и сумку, и ее саму. Уселся напротив. — С чего ты-то о моей совести забеспокоился? — набычился Суслопаров. — Я со своей совестью как раз в ладу.

— Ой ли? Чего ж тогда из Москвы сиганул? В банк не заехал, как договаривались?

— Что значит «сиганул»? Сделал дело и уехал. Никто не может указывать Игнату Суслопарову, когда и что он должен делать. Никто, слышал? А уж тем более банк ваш стремный. Ишь ты, не заехал я в гнездо их змеиное. Развели меня на «бабки», и еще какие-то претензии у них, сволочей! Кто ты такой, чтоб мне допрос учинять?! — Суслопаров скосился на Холину, присутствие которой его сковывало. — Извини, Ириш, может, ты в комнату отдыха пройдешь? У нас тут свои, мужские разговоры.

— Мужские? — Лобанов хмыкнул. — Вообще, когда ехал сюда, так и полагал, что к мужику. Но вижу — обознался. Глазенки-то, гляжу, бегают.

— Да чхать мне на твое мнение! Врезать бы тебе, да статус не позволяет. — А я как раз без амбиций: могу и по статусу, — объявил дерзкий Лобанов.

Ирина с возрастающим страхом следила за странной перепалкой.

— Твой уровень — вообще шестерочный! — рявкнул Суслопаров. — И твой, похоже, тоже. Чем же тебя любопытно так Онлиевский застращал, что рванул из Москвы, аж про деньги думать забыл?

— Меня?! Кишка у него, да и у вас всех тонка, чтоб меня запугать. Ишь тля какая! Разговорился тут. Каждая козявка Игнату Суслопарову стрелку забивать будет. Он дважды нажал на кнопку вызова. В кабинет вошла секретарша в сопровождении охранника. — Вот этому билет на ближайший рейс на Москву! За счет компании. Вот так!

Презрительная ухмылка Лобанова, выводившая Суслопарова из себя, была ему ответом. Но, что еще хуже, озадаченной выглядела и Ирина Холина.

— И у тебя тоже непонятки?! — выкрикнул он. — Притащила мне на хвосте этого отморозка. И еще непонятки?

Ирина предостерегающе нахмурилась:

— Во-первых, сбавь тон. И — полагаю, ты должен объясниться. Между прочим, этот отморозок мне на минуточку жизнь спас. — Ну, ну! Какие меж своими счеты. Считай, сочлись, — Лобанов сощурился непримиримо. Помрачневшая Холина достала спонж и с мазохистским остервенением принялась накладывать очередной слой тонального крема. Суслопаров проницательно поглядел на обоих.

— Что-то еще, Игнатий Петрович? — напомнила о себе секретарша.

— Да! Привезите немедленно врачей.

— Каких?

— Каких надо! — рявкнул нефтяной магнат. — Терапевтов, косметологов. Вы же женщина! Неужто не видите, что Ирина Семеновна обморожена?

— Будет сделано, — кивнула озадаченная беспричинной вспышкой гнева секретарша. — И… что-то еще?

— Три кофе.

Суслопаров дождался, пока секретарша и недоумевающий охранник покинули кабинет. — Ладно, на чистоту так на чистоту, — проворчал он. — Правда, обещал Онлиевскому, что еще три дня никто знать не будет… Да пошел он! В общем, состоялся у нас с ним разговор. Прямо в президентской администрации. Взаимные проблемы закрыли.

Он подошел к углу, провел по широкому, свежепротертому листу фикуса, надломил так, что сок потек из-под пальцев. С внезапным раздражением пнул ногой бочонок с пальмой, опрокинув на пол.

— Оно, конечно, Суслопаров герой. Но зачем же пальмы ломать? — все с той же усмешечкой процедил Лобанов.

— Вот это уж вовсе не твоя печаль. Короче, ударили по рукам: Минфин дает согласие мои триста пятьдесят миллионов, что зависли в вашем банке, зачесть как авансовые налоговые платежи. Вот таким путем!

— То есть «Возрождение» проводит платежку на всю сумму долга и её принимают? — озадаченно уточнил Денис.

— Вот именно. Таким образом все в плюсе: я не только верну деньги, но и на пару лет закрою налоговые проблемы, так что всю прибыль смогу пустить на проект. «Возрождение» сбросит с себя лишние триста пятьдесят миллионов долгу.

— И Онлиевский все это пообещал лично тебе?!

— Не только мне, — Суслопаров предпочел сделать вид, что не почувствовал издевки. — Он взял это обязательство и перед моими партнерами. Причем в присутствии руководителя администрации и зампреда правительства. Более того, это обязательство доведено до президента. Так что…

— Серьезно, — признал Лобанов. — И что, от северного региона тоже отступился?

— Я же сказал, все проблемы сняли. Еще вопросы есть?

— То есть Онлиевский бросил лакомый кусман, в который вцепился? — Лобанов озадаченно залез лапой в собственные волосы и принялся машинально накручивать их на палец. — Жизнь моя, иль ты приснилась мне? И цена вопроса? Чего-то я не догоняю.

— Цена вопроса — «Возрождение», — подсказала подзабытая Холина. Она не переставала орудовать спонжем. — Точно, — подхватил Денис. — Конечно, кусок северной нефти отхватить Онлиевскому охота. У него до всего охота. Но — это ж какая нарисовывается драчка. Да еще сразу и против «Газпрома», и «Лукойла». И «Бритиш петролеум» не подарок. Можно зубы обломать. Или — отступившись, прибрать беспомощный, брошенный всеми банк, в котором миллиарды лежат и ждут: бери. Он же этим главного добился, — «живых» денег на раскрутку банк все-таки не получит. А значит, и не оживет. Так, Игнат Петрович?

— Похоже, что так, — нехотя подтвердил Суслопаров. Он сожалеюще причмокнул:

— Жаль, что так. Мне ведь и впрямь хотелось вислоносого прищучить. Уж как хотелось! Но — всему есть цена. Больно гибок оказался! Сделал предложение, от которого, как говорится, нельзя отказаться. Не стану же я из-за ваших проблем свои кровные терять. А вам не сказал, чтоб утечки не произошло. Если раньше времени прознают, что мой платеж разрешили зачесть, так остальные ваши кредиторы такую бучу поднимут, что центробанк вместе с минфином сметут. Таким вот макаром. Теперь, считай, все знаешь. Можешь сообщить своим. Только предупреди Керзона, чтоб пока об этом молчок. Да вам и самим огласка не с руки: все-таки триста пятьдесят «лимонов» с горба сбросите. Денис прищурился:

— М-да. Впрочем раз всё срослось… Игнатий Петрович, коль уж ты свои проблемы порешал, может, претензии к Керзону снимешь? Измаялся мужик.

— К Керзону? — при упоминании этой фамилии к Суслопарову вернулось утерянное ощущение превосходства. — Да хрен бы с ним, пусть живет, гнида. Нужен он мне больно.

— То есть могу передать, что вопрос закрыт? — осторожно уточнил Денис.

— А чего ж? Скажи толстозадому, что, поскольку деньги я отбил, отпускаю его на все четыре стороны — без покаяния.

— Что ж, и на том спасибо… — Денис поднялся, изобразил поклонец и, не взглянув на Холину, вышел из кабинета.

— Ох, и подмывает поучить наглеца! — Суслопаров проводил его недобрым взглядом. — Но нельзя. Он ведь самое дорогое для меня спас, — будто отметая несущественное, он подсел к Холиной, поймал руку, притянул к губам. — Никак не отойду. Если б я только мог подумать, что так может выйти. На секунду даже. Но все позади… Правда? Позади?

Холина слегка отстранилась:

— Игнат, отправь меня в Москву следующим самолетом.

— Но… — Суслопаров растерялся. — У нас же планы были. В охотничий домик. Потом на оленях хотела. … Да и со статьей в самом деле не обговорили.

— Статья как раз, считай, написана. А остальное — до того ль мне сейчас?

Она значительно провела вдоль обезображенного лица.

— Может, тогда тем же рейсом? — Суслопаров испытующе ткнул пальцем в сторону приемной, откуда донесся голос Лобанова.

— Н-нет. Лучше следующим. Еще несколько часов вместе с этим хамом — это похуже, чем в тайге.

Суслопаров пристально посмотрел на любовницу, и она, не выдержав взгляда, отвела глаза:

— Ну! Без обиды, Игнат. Ты ж не дурак — все понимаешь.

— Надеюсь, — процедил он.

11

Инна Кичуй вошла в холл одного из лондонских отелей.

— Мадам? — поднялся седоватый портье.

— Я в триста первый к господину Кичую, — коротко произнесла Инна.

Портье потянулся к трубке.

— Звонить не надо. Сюрприз, — поспешно предостерегла она. Заметив колебание портье, улыбнулась заговорщически. — Я жена. Багаж пусть отнесут следом.

— О, — портье кивнул. Задумчиво посмотрел вслед. Подозвал коридорного.

— Русский из триста первого еще у себя?

— Да. Все в порядке. Он один, — правильно расшифровал вопрос вышколенный коридорный.

Инна тихонечно, с предвкушающей улыбкой поскреблась в дверь.

— Кто? — послышался изнутри голос Игоря, немного искаженный английской речью.

— Девушка по вызову, — зажав пальцами нос, кокетливо на английском прогнусавила Инна.

— Спасибо. Не нуждаюсь, — ответил ей озадаченный муж. Но дверь все-таки открыл.

В халате с нахмуренным видом он выглянул в коридор.

— Ну вот. А я-то, наивная, через всю Европу добиралась, — надув губки, проворковала Инна. — А он, оказывается, не нуждается.

— Иннуська! — при виде жены Игорь радостно преобразился и — рывком втянул ее в номер.

— Так, значит, не нуждаешься? — мурлыкала она, беспорядочно обцеловываемая.

— В тебе — всегда, — задыхаясь, бормотал он, нащупывая застежки.

— И, как всегда, бардак, — почти с умилением бормотала она: одежда его была разбросана в обеих комнатах, как делают в спешке. — Господи, когда же я воспитаю из тебя аккуратиста?

Через полтора часа он убежал на очередную встречу с опостылевшими кредиторами. Собственно, основное соглашение уже было подписано, и утрясались последние, мелкие детали. Инна же, удрученно обозрев ненавистный ей беспорядок, не дожидаясь горничной, принялась за уборку.

Игорь вернулся к вечеру. Собственно первой в номере возникла огромная корзина цветов, напрочь закрывшая самого Кичуя.

— Любимой от любящего, — провозгласил Игорь и опустился на колено.

Жена сидела в кресле, с холодным лицом разглядывая выглянувшего из-за цветов коленопреклоненного супруга.

— Что-то не так? — растерялся он.

С выражением гадливости она отодвинула вазу, прикрывающую лежащий на столе липкий сверточек.

Игорь посерел.

— Я ж тебе говорила, что привычка к бардаку до добра не доводит, — прокомментировала Инна. Садистски медленно начала разворачивать обрывок «Таймс».

— Но… это вообще не мое, — пробормотал Игорь. — Ты б хоть дождался, пока раскрою.

Концы газетного обрывка разошлись. Внутри оказались два использованных презерватива.

— С усиками, что характерно, — отметила Инна. — А мне такое ни разу не предложил.

— Инночка, это не то, что ты думаешь, — залепетал, поднимаясь, муж. — Это, может, вообще от прежнего жильца? Или — горничная подбросила? А?

Игорь обреченно умолк. Врать он не умел. Он искательно заглянул жене в глаза. Но там мерцал лед.

— Надеюсь, мазки на анализ сдавать не придется, — брезгливо процедила она.

Игорь осел. Вся длинная, худая фигура его безнадежно ссутулилась, обвисла и стала напоминать сломавшийся детский конструктор.

— Инночка! Это все как-то само собой. Вчера соглашение наконец подписали. Потом вернулся, спустился в ресторан. Выпил. Я не хотел, правда! Они сами.

— Они! Так здесь еще и групповушка была!

— Да не помню я!

— То есть не приходя в сознание? — А думаешь, столько времени без тебя — это легко, да? Вот я тебя когда-нибудь на столько бросал? И вообще это не по-настоящему… Я, если хочешь знать, тебя представлял! Так что это, если разобраться, не измена, а просто виртуальность.

— Да ты у нас фантазер.

— Инночка. Я тебе клянусь, в первый и в последний. Поверь, а?.. Мы же семья. Ох, как же противно!

Кичуй застонал. И тут, как в насмешку, зазвучала мелодия свадебного марша, — зазвонил его мобильный телефон. «Тан-тан-та-та-да!» — не умолкая, бодро наигрывал он.

— Подними, — поморщилась Инна.

— Да, слушаю, — хмуро буркнул Игорь. — Да, прилетела, она здесь. Лицо его изменилось. — Понял. Вылетаем… Нет, у нас все хорошо. Как скажете.

Отключил трубку.

— Звонил твой отец. Требует, чтоб мы срочно вернулись в Москву. В банке опять новые неприятности. Он, кстати, спросил, как у нас с тобой. Я сказал, что все хорошо, — лицо Игоря сделалось по-детски обиженным. — А, Иннуша? Да и Ивану Васильевичу, в такой-то обстановке, когда все силы надо в кулак, а тут еще наши мелкие распри! Инна хмыкнула:

— Ладно, давай собираться.

— Но как ты все-таки решишь?

— Как решу, так решу.

Инна поднялась, пошла в ванную. Прежде чем закрыться, поколебавшись, обернулась:

— А я ведь тебе тоже сюрприз приготовила: я, видите ли, беременна.

Обороняясь от взрыва восторга, заперлась изнутри. Посмотрела на себя в зеркало. Чувствуя, что не в силах больше сдержаться, открыла на всю мощь краны и — прикрывая рот, зарыдала.

12

— Итак, уважаемые господа, я пригласил вас для того, чтобы сообщить пренепреятнейшее известие: вчера, одиннадцатого апреля одна тысяча девятьсот девяносто девятого года, Банк России отозвал нашу лицензию, — объявил Александр Павлович Керзон. Рублев, с лицом, измятым бессонницей, нахмурился: за ёрничеством президента банка ему почудилось скрытое облегчение. С избавлением от угрозы убийства к Александру Павловичу начала потихоньку возвращаться прежняя розовощекость и скользящая ироничность.

Остальные участники экстренно созванного оперативного совещания: Кичуй, Дерясин, Лобанов, Жукович, Подлесный, Инна, ведущая протокол, — удрученно отмалчивались. Новость вчерашнего дня не являлась для них новостью.

— Собственно, говорить особо нечего. Лишив возможности проводить банковские операции, нас разом парализовали.

Какие Вы имеете конструктивные предложения, Александр Павлович? — Рублеву хотелось вернуть разговор в деловое русло. — Конструктивные? — Керзон горько покачал головой. — Какой конструктив! Это удар под дых. Теперь все надо спешно распродавать, пока центробанк не высадил сюда свой десант. Все, что только возможно. А чего? Оставлять благородненько господину Онлиевскому? Не жирно ли?

— Все убиты, бобик сдох, — прокомментировал Лобанов. — Похоже, можно разбежаться пивка попить.

Он захлопнул приготовленный для записей блокнот. — Это нельзя! — тонким голосом выкрикнул Кичуй. Чистое мальчишеское лицо его покрылось пятнами негодования. — Извините, Александр Павлович, но при всем уважении, не согласен. За эти полгода мы стали совсем другими. Мы немалого добились! В большинстве филиалов возобновилось клиентское обслуживание…

— Филиалы как раз надо распродавать первыми! — припомнил Керзон, с сочувствием разглядывая растрепанного, путающегося от волнения Кичуя. — Пока сами не продались, кому ни попадя. Удерживать нам их более нечем.

Кичуй упрямо мотнул головой:

— Мы заставили платить должников. Мы договорились с кредиторами об отсрочке. Даже с западниками! У нас положительное сальдо. У банка больше нет признаков неплатежеспособности. Фактически заново запускаемся, только за счет того, что распродавали «дочерние» компании. Пусть не так круто, как планировали, но запускаемся. Даже без цэбэшного кредита. Должен же был центробанк это учесть!

— Он и учел, — Лобанов почесал бородку. — Если бы в банке все разворовали, так кому надо его банкротить. Почему котика бьют? Не из-за плохого к нему отношения, — шкура больно богата.

Рублев с трудом переборол желание резко ответить. Лобанова он недолюбливал, как всякого равнодушного к делу человека. Лобанов пришел наемником и демонстративно держал себя как наемник. А в жизни и в деле Иван Васильевич привык полагаться на единомышленников, людей одной группы крови. И многажды убеждался: попутчики, самые что ни на есть расталантливые, неизбежно губят дело, к которому примкнули.

— У тебя есть предложения, Игорь? — Рублев улыбнулся размахивающему ручищами зятю. За полгода у домашнего мальчика выковался характер. Похоже, вырос надежный союзник.

— Да, — подтвердил Кичуй. — Разве отзыв лицензии для нас полная неожиданность? Вспомните, ждали много раньше. И такой вариант в нашей программе предусмотрен. Так ведь, Андрюха? Дерясин уныло промолчал.

— Да, предусмотрен! — повторил Кичуй. — Если предположить, что за решением центробанка действительно стоит Онлиевский…

— Если, — передразнил Андрей.

— Тем более. Давайте просчитаем дальнейший алгоритм. В чем вражеская цель? Влезть в наши потроха, поставить своего человека. Стало быть, следующим движением центробанк обратится в арбитраж о признании нас неплатежеспособными. Это хоть, надеюсь, бесспорно?!

Он по-петушиному вскинул голову и отважно вперил взгляд в Керзона.

— Ну-ну, — неопределенно отреагировал тот.

— Так вот, мы должны из-под них выбить все козыри. Есть проект мирового соглашения с кредиторами. Если он будет подписан, какой суд сможет признать нас банкротами? А?!

— Российский Басманный, — ответил Лобанов.

— Да даже российский судья не сможет! — отмахнулся Кичуй. — Выставить себя на посмешище всей страны!

— Ну, этих глупостей мы даже в голове не держим, — Лобанов выглядел неуместно весёлым. — Ишь ты, словеса у нас какие! Посмешище. За «посмешище» отдельно доплатят, — и никакого базара. Есть цена всякому вопросу.

Он подмигнул Дерясину.

— Да, есть цена! — послышался клокочущий голос Рублева. Отмалчиваться дальше он не мог. — Для кого-то цена — дело, которому он служит. А для кого-то — мошна, которую набивает. Как ныне модно говорить? Влегкую, да? Во всяком деле есть работник, а есть наемник, которому всё до лампочки.

Дерзкий, до издевательства хохот Лобанова окончательно вывел Рублева из себя. Кожа на скулах, казалось, захрустела. Он начал тяжело приподниматься.

— Увы, Иван Васильевич, Денис прав, — поспешил вклиниться Керзон. — Если нас решили потопить, то пойдут до конца. Имея административный ресурс, продавят любой суд и — признают-таки банкротами. А арбитражным управляющим посадят человека Онлиевского. И тогда вы, — он обвел пальцем вокруг, — не получите вообще ничего. Онлиевский не любит, как известно, делиться с теми, кого «опустил».

— Так пусть сначала попробует опустить! — задиристо выкрикнул Кичуй. — Что-то за эти полгода у него не больно получилось!

— Пока не получилось, — остудил его пыл Керзон. — И потом, господа, мы-то чего добиваемся? Да, продержались полгода. Нормализовали ситуэйшн. За что, между прочим, тот же Онлиевский нас еще и поблагодарить должен, — всегда приятней получать рентабельное хозяйство. Предположим даже невероятное, — продержимся еще год. Но во имя чего, я вас спрашиваю?! Пока была надежда сохранить банк, была и цель. Но после отзыва лицензии все это, — он воздел руки, — обречено на умирание! — Значит, надо вернуть лицензию! — брызгая слюной, вскричал Кичуй. — Если мы сейчас сдадимся и поспешим расхапать, что успеем, то и получим — что успеем, — крохи. А если отстоим банк, так и куш тогда совсем другой. В общем не хочу, чтоб оставшиеся наши три с половиной миллиарда достались какой-то чужой сволочи!

Незримое облачко накрыло остальных: за неосторожным словечком «наши» все услышали — «нашей семьи». И Рублев тут же уловил это настроение, грозящее расколом.

— Конечно, мы стоим и будем стоять за наши деньги, — с иным оттенком повторил он, охватив этим словом всех присутствующих. — Но главное, мы стояли и стоим за наш бизнес, который, несмотря ни на что, сохраняем. И потом…

Иван Васильевич хитренько улыбнулся:

— Мы имеем еще один козырь. У нас превосходный капитан, способный провести корабль через любые мели. Так, Александр Павлович?

Наступила минута решительного объяснения. И Керзон понял это. С сокрушенным видом он поднялся.

— Дорогой Иван Васильевич, я вернулся в банк по вашей просьбе. Надеюсь, претензий к моей работе нет. И уж во всяком случае никому столько не выпало, как мне за это последнее время. Пока видел смысл, работал. С бешеной перегрузкой за жалкие крохи. Но после отзыва лицензии смысла в этом больше не вижу. Не хочу запалиться окончательно, — он похлопал себя по жирной груди . — У меня наконец есть семья. Мне не раз предлагали возглавить устойчивый банк без проблем — за совсем другие деньги. Потому прошу понять правильно и не осуждать. Без обид!

Неловко изобразив общий кивок, Керзон повернулся и, чуть вихляя своим несколько исхудавшим, но все еще объемистым банкирским задом пошел к выходу.

Стало ясно: он уже получил свежее предложение и — дал согласие.

Угнетенное молчание повисло в Зале заседаний.

Из приемной донесся женский голос и фальшиво-бодрая реплика Керзона.

В Зал заседаний вошла броско, а, по мнению Инны, вызывающе одетая женщина — журналистка Ирина Холина, которую здесь не видели почти три месяца. В дополнение к полупрозрачной блузке и юбке с разрезом до бедра лицо ее оказалось едва ли не полностью закрыто газовым шарфиком, из-под которого выглядывали лишь глаза, густо намазанный нос и ярко-пунцовые губы.

Присутствующие огорошенно замерли. Впрочем к экстравагантности Холиной привыкли и прикрытое шарфом лицо сочли деталью какой-нибудь новой эксклюзивной коллекции.

— Могу поприсутствовать? — Ирина огляделась. Дерясин, Кичуй, Подлесный, даже грубиян Жукович, поймав ее взгляд, благожелательно кивнули. Лишь Лобанов, углубившийся вдруг в свои записи, даже не поднял головы.

Холина помрачнела.

— Присаживайтесь, Ирочка, — Рублев отодвинул кресло подле себя. — Это я просил Ирину Семеновну подъехать, — пояснил он для остальных.

— А что Александр Павлович? — Холина недоумевающе кивнула на дверь. — Я встретила. Говорит, выставили из класса.

— Он сам себя выставил. Только что Керзон подал в отставку с поста президента банка.

Рублев оперся кулаками о стол и подался вперед, как с ним бывало в решительные минуты.

— Как все непросто-то, — выдохнул он. — Жаль, конечно, терять Керзона. Но он поступил честно. Нельзя работать без веры в успех. А вот я верю! — выкрикнул он. — И не только в то, что вернем лицензию. А в то, что сумеем восстановить банк, каким он был раньше. Потому что иначе все бессмысленно. Не только в нас тут дело! Да что вам-то говорить? Мы стоим за вкладчиков. Сотни… сотни тысяч людей отказались переходить за копейки в сбербанк. Значит, верят. Это тоже наш потенциал! А кредиторы — юридические лица! В том числе крупнейшие мировые банки. — Не увлекайтесь, Иван Васильевич, — Холина урезонивающе покачала головой. — Как только западники услышат об отзыве лицензии, могут отыграть назад. — Могут! Все и всё могут. Если мы сами веру утратим.

— Резонерство это, — процедил Денис.

— Что ж, каждый волен судить по себе, — Рублев насупился, так что нижняя губа по обыкновению наползла на верхнюю. — Никто не обязан вкалывать без веры. Тех, кто останется, ждет трудная работа, без гарантий успеха и адекватного вознаграждения. Потому прошу каждого определиться здесь и сейчас. Начнем по кругу. Давай ты, Андрюша.

Дерясин вздрогнул.

— Я не знаю, — пробормотал он.

— Заткнись! — крикнул через стол Кичуй. — Иван Васильевич, да шутит он!

— Но я, правда, как бы не знаю, — Дерясин заметил презрительный взгляд, брошенный Инной, поежился. — Как же дальше без Палыча? Его знают, с ним считаются. Да и правда ведь: что ни говори, но лицензию отобрали. А без нее вся наша аналитика пролетает, как фанера над Парижем.

— Заткнись, говорю! — потребовал Кичуй. — Мелешь, не знаешь что! Иван Васильевич, запишите: будет работать как миленький или я его самолично придушу!

— Ну, разберетесь меж собой, — буркнул Рублев. — Что вы, Вячеслав Иванович?

— Работаем, — коротко, в своей манере отреагировал Подлесный.

— Работничек ножа и топора, — не удержался Жукович. И — без паузы обиделся. — Чего на меня-то зыркаете? Мое дело холдинг восстанавливать да продавать по частям, чем и занимаюсь.

Теперь все взгляды сами собой сошлись на Денисе Лобанове.

— Что скажешь, Дэнни? — подтолкнул того локтем Дерясин. Андрей все колебался. И каждая новая позиция качала его то вправо, то влево. Он искал опоры взамен ушедшего Керзона. И такой опорой мог стать Лобанов, — человек, в надежности и изворотливости которого он успел убедиться.

Судя по настороженной паузе, потерять Лобанова не хотелось и остальным.

— Ты чего тормозишь, Дэнька! — рассердился Жукович. — Я вообще сюда с твоей подачи вернулся. Так что давай уж без обратного хода.

— А что я? Наемная сила: платят — отрабатываю. Не платят — ауфвидерзейн, — Денис заметил, как скривился Рублев. — Кстати, сколько помнится, за прошлый месяц со мной, горемыкой, до сих пор не рассчитались.

— Зарплату за прошлый месяц пока никто не получил, — проинформировал Кичуй. — У нас техническая задержка. Через пару дней все образуется.

— «Никто» меня не интересует, — с внезапной жесткостью отреагировал Лобанов. — Аз есмь сам по себе. Была договоренность, прошу соблюдать! Или, извиняйте, иду вслед за Палычем с вещами на выход.

Дерясин и Кичуй неловко переглянулись.

— Что ж, — сухо произнес Рублев. — Раз вы так-с ставите вопрос…. — Именно так-с. Кичуй поспешно склонился к тестю.

— Он нужен, Иван Васильевич, — шепнул он. И совсем тихо добавил. — Пока, во всяком случае. Пожалуйста!

Рублев, с трудом сдержав раздражение, прикусил губу. — Вы сегодня же получите свои деньги, — неприязненно отчеканил он. — У меня кое-что отложено, к вечеру привезу. Планировал детскому дому, над которым шефствую, но, видно, детишкам придется подождать. Взрослым дядям не терпится.

— Премного вами благодарен, — Лобанов, игнорируя всеобщее осуждение, удовлетворенно кивнул. Сентенция про детдом не произвела на него ни малейшего впечатления.

— Что ж, позиции как будто определились. Будем считать, что остались самые стойкие, — объявил Рублев. Он значительно накрыл рукой ладошку Холиной. — Отныне нам особенно нужна ваша помощь, Ирина. Вы, как никто, знаете истинное положение дел в российской экономике и, главное, возможности нашего банка. Очень удачно, если бы все это открыто и гласно осветить в центральной прессе. А еще лучше — и по телевидению. Надо, чтоб страна увидела: банк работает, расплачивается. А его вместо того, чтоб поддержать, гробят в угоду… — голос Рублева сорвался. — Впрочем, это вы как раз лучше меня сформулируете. Только тогда отступятся и, верю, вернут лицензию. Очень мы на вас надеемся. Так что, Ирина Семеновна?

Холина перехватила брошенный исподтишка взгляд Лобанова и поспешно поправила сползшую со лба повязку.

— Давайте попробуем, — согласилась она. — Чем черт не шутит! Для чего-то ее изобрели, эту нашу вторую древнейшую.

13

По окончании заседания в зале остались Рублев, Инна и Игорь. Иван Васильевич все сидел на прежнем месте.

— Вымотался ты, папка, — Инна склонилась, потерлась носиком о седой затылок. — Отдохнуть тебе надо.

— Надо бы, — согласился Иван Васильевич. Заметил, что зять, потоптавшись, направился к двери.

— Присядь! — потребовал он. — Мне понравилось, как ты сегодня бился. Значит, веришь?

— Конечно, верю. У нас на руках полно козырей и еще неизвестно, что в прикупе. — Это хорошо. Завтра наблюдательный совет. Я должен предложить кандидатуру нового президента — вместо Керзона. Не раз пытался уговорить Забелина вернуться в банк. Лучшего президента и желать было бы нельзя. Но он не может оставить институт. Так что буду предлагать тебя.

— Меня?! — от неожиданности Игорь икнул. Глянул на жену. Та сама выглядела пораженной. — Но у меня нет опыта.

— Опыт — это наживное, — отмел возражение Рублев. — Главное — преданность.

— Но я боюсь, — прошептал Игорь.

— И я боюсь, — признался Иван Васильевич. — А дело делать надо. Кому как не нам с тобой? В критической ситуации надежность зачастую важнее опыта и знания финансовых нюансов. Не скрою, решающее для меня в этом выборе, что ты, Игорь, — мой близкий родственник. Муж любимой дочурки. — Он потрепал руку Инны. — Как, Иннуська, одобряешь?

Кичуй поверх его головы с тревогой посмотрел на жену.

— Поглядим, — она с силой обхватила отца за шею. Фыркнула. — Надоест, так и вовсе уволим!

Из Зала заседаний Кичуй прошел к Дерясину. С унылым видом Андрей подбрасывал в воздух и ловил монетку.

— И что выпадает? — желчно поинтересовался Игорь. — Сорваться, выходит, надумал. Хорош дружок. А меня одного бросаешь?

— Не знаю, — Дерясин помотал головой. — Керзон, может, прав. Толчем воду в ступе, а толку чуть. А тестюха твой, похоже, на всю голову заболел, — чувство реальности потерял. В глобализм ушел.

— Да не глобализм. Просто просчитал и — всё на одну фишку поставил. У меня только что с ним разговор случился. Хочет назначить меня президентом банка, — объявил Игорь.

— Ну?! — вяло удивился Андрей. — А впрочем, может, и потянешь.

— Не «может», а потяну. Только не один — с командой. Вот скажи: мы — по-прежнему команда? Так?

— Вроде.

— Что еще за «вроде»? Я ж не могу без опоры. Неужто неясно? А бросать товарища — это, между прочим, свинство. Бойскауты так не поступают. Ведь договаривались, что до конца вместе. Так что?! — он требовательно протянул руку.

— Ладно, раз уж подписался! — нехотя согласился Дерясин. — Инке-то уже сообщил?

— Инка! — Игорь словно споткнулся. — Да при ней как раз и шел разговор. Только…

— Одобряет? Мужа-то теперь и вовсе видеть не будет.

— Да это ей, похоже, по барабану, — Игорь поколебался, решаясь. — У тебя выпить есть? Все-таки — столько событий.

Не дожидаясь, сам вытащил из бара початую бутылку коньяка и пару фужеров. Торопясь, налил.

— Ну, за нас, молодых и красивых.

— Это я молодой. А ты у нас теперь — босс, — подправил ехидно Дерясин. — За нового президента! Андрей пригубил коньяку, с удивлением заметив, что малопьющий Кичуй разом осушил добрый фужер.

— Ишь ты — босс! — Игорь выдохнул. — Может, где и босс, только не в собственном доме. Да и вообще: с чем это теперь едят — собственный дом? Игорь отметил брошенный вскользь взгляд. Подсел поближе.

— Ты не подумай чего. Я Инку очень люблю. Но только… Тут такое дело. Тому уж скоро три месяца. В Лондоне, у меня там как раз перед ее приездом случилось. Снял в общем, — он улыбнулся скользкой мужской улыбкой. — А Инка по приезде вычислила. С тех пор, знаешь, будто водораздел. Еще забрала себе в голову, будто я на ней вообще чуть ли не из-за отца женился. Объясняю, что и знать не знал, чья она дочь, — не верит.

— А ты не знал? — Да неинтересно мне это: отцы-матери. Я ведь к ней прикипел, — уклонился от прямого ответа Игорь. — А теперь и сам не знаю, как дальше. Хоть разводись.

— Так разводись, — не удержался Андрей.

Игорь насупился.

— Специально упрощаешь или… простить не можешь? И потом — Инка ребенка ждет.

— Ребенка?! — Ну да. Да не, я как раз рад. Сам хотел. Но в любом случае: бросить с ребенком — как-то непорядочно.

— Еще бы! Опять же тесть.

Игорь засопел.

— Я с тобой бедой поделиться как с другом. А ты… Да, и тесть тоже! Дело-то большое, денежное. Можно сказать, семейное. Тут все должны быть в едином интересе. Тому же Иван Васильевичу поддержка важна. А вместо этого сиди и думай, кто ты для них: член семьи или примак, которого чуть что и — подвинут? Кто в самом деле знает, какие у Инки тараканы в голове? Брякнет чего отцу. А он и рубанет по мне сгоряча.

Он раздраженно оглянулся на заскрипевшую дверь, — в кабинет заглянула Инна. При виде мужа она насупилась:

— Тебя там по банку отец разыскивает.

Заметила, что он замешкался: — Живо давай!

Покрасневший Кичуй коротко кивнул Андрею и вышел.

— Лиха ты, мать, стала! — Дерясин неловко поднялся. — Прямо домостроевка.

— А доводить не надо! — огрызнулась Инна. — Вижу по глазам, что муженек мой тебе на меня нажаловался. — Да нет. Как раз наоборот, — Андрей растерялся. — Жалеет, что — недоразумение…

— Теперь это так называется. Ну, словно баба. А еще нас, женщин, сплетницами называют. Да и ты не лучше.

— Я-то в ваших разборках каким боком? — поразился Андрей. — Был бы мужиком, слушать бы не стал! А то рассусоливают тут под коньячок. Наверное, слушаешь нытика этого да радуешься, что самого чаша сия миновала? Так?

Смущенный Андрей неопределенно повел плечом.

— К тебе, кстати, тоже разговор есть.

Андрей неохотно подставил ей кресло.

— Нет уж, — отказалась Инна. — Личные дела на работе не решают. Вечером к нам приезжай. Там все вместе и поговорим.

— Чего мне-то с вами обсуждать? — повернулся Андрей. Но Инны в кабинете уже не было. — Блин! Сначала девку уводят. А потом я их еще и замирять должен!

Прежде чем позвонить в квартиру Кичуев, Андрей переступил ногами, отряхивая обувь, — апрель выдался слякотным. Нерешительно потянулся к звонку, но в последний момент отдернул руку.

Дверь распахнулась. На пороге, в легком ситцевом халатике, под которым угадывался наметившийся животик, стояла Инна.

— И долго ты собираешься топтаться на пороге? Проходи, раз появился. Да побыстрей: холодом тянет.

Она посторонилась, пропуская гостя. Помогла раздеться.

— А Игорь чего не встречает? — пробасил Андрей, входя в гостиную. — Игорь с отцом уехали за город — готовиться к завтрашнему совету. Там и заночуют, — как ни в чем ни бывало объявила Инна. — Не стой столбом, присаживайся.

Она с силой толкнула смущенного гостя в кресло у журнального столика. Сама опустилась в другое:

— Ну-с? Что скажешь? — Я? — Дерясин едва не проглотил язык. — А что я собственно должен?

— А ты хочешь, чтоб женщина сама говорила? — Чего, собственно, сама? — Андрей окончательно смешался.

— Ох, и валенок ты, Андрюшка!

Инна заметила, как пытается он не глядеть на отогнувшуюся полу халатика. Глаза ее блеснули. С вызовом полностью, до трусиков, обнажила ногу.

— А что? Похоже, я тебе все еще нравлюсь?

— Причем тут? — буркнул Андрей. — Ладно, я вообще-то тогда пошел!

Но не двинулся.

— Так нравлюсь?

— Смешно бы было. Но только…

— Нравлюсь! — с удовольствием убедилась она. Будто ненароком повела рукавом, отчего обнажилась левая грудь.

Дерясин сглотнул:

— Надо же. Еще больше налилась.

— Есть причины.

Она рывком пересела к нему на колени. Обхватила за плечи:

— Ну! Лопушок. Или мне и впрямь надо признаться, что в Игоре ошиблась. И тебя вот в результате потеряла.

— Инночка! Этого нельзя. Он же друг, — бессвязно и бессмысленно бормотал Дерясин, наблюдая, как быстрые ручки нетерпеливо стягивают с него одежду.

— Как хорошо-то! — умиротворенно пробормотала Инна. — Как прежде. Они лежали, раскинувшись по постели, едва касаясь друг друга кончиками пальцев.

Андрей привстал на локтях:

— Это ты ему так отомстила, да? Чтоб побольней?

Инна засмеялась смехом счастливой женщины.

— Дурашка ты! Может, я все это время вспоминала, как у нас с тобой было. Может, не был бы обалдуем, вовсе не позволил бы отбить.

— Иннушка! — Андрей решительно подполз к ней. — Я ведь тебя в самом деле, как и раньше. Ты только согласись. Игорю я сам как-нибудь объявлю.

Инна с грустной улыбкой провела пальцами по его лицу:

— Глупенький, я от него ребенка жду.

— Ну и что с того! — Андрей в порыве вскочил. — Разве сами не вырастим? Главное, чтоб опять вместе!

Он хотел подхватить ее на руки, но нежно-грустное выражение её лица остановило.

— Может быть. Но не все сразу, — прошептала она. — Все это очень непросто. Время покажет.

Она предостерегающе подняла руку, предупреждая новый всплеск:

— А пока ищи место, где сможем видеться, и — пусть это будет нашей с тобой тайной.

— Но я не смогу так! — взмолился Андрей.

— Сможешь! — отрубила она. — Захочешь — сможешь.

Поняв, что получилась двусмыслица, захохотала бесстыдно и — повлекла его к себе.

Чувствуя себя законченным подлецом, Андрей послушно подался навстречу.

14

Экономический разворот «Коммерсанта» был полностью посвящен обозрению аналитика Ирины Холиной под броским и несколько претенциозным названием — «Возрождение «Возрождения» как шаг к всеобщему возрождению».

В статье, по-мужски логичной и по-женски ядовитой, убедительно показывалось, как правительство и центробанк планомерно губят единственный сохранившийся крупный банк, который в условиях всеобщей паники способен как архимедов рычаг перевернуть ситуацию к выздоровлению экономики.

При этом команда «Возрождения» изображалась крейсером «Варяг», гордо обороняющимся в окружении вражеской эскадры. Но — не японской и не американской, — «Варяг» топит собственная флотилия.

Более полугода «Возрождение» не могло добиться у центробанка стабилизационного кредита в двести миллионов долларов, — напомнила читателям Холина. Нет денег? Тогда как расценить постановление правительства о подъеме сельского хозяйства, под которое центробанк передал 300 миллионов долларов в полукриминальный банк? Деньги эти мифически растворились за какой-то жалкий месяц, после чего сам банк тут же обанкротили. Но где-то пропавшие деньги должны выпасть живительными осадками, — предположила Холина. И тут же, без прямых параллелей, пунктиром — ссылка на зарубежные источники о свежих многомиллионных вложениях российских высокопоставленных лиц в покупку виноградников на Лазурном берегу. «Может быть, в постановлении правительства речь шла о возрождении сельского хозяйства во Франции»? — невинно вопрошала Холина.

«Или весь отпущенный российскому чиновничеству запас человеколюбия расходуется на восстановление вкладов граждан, пострадавших от дефолта»? После чего приводились цифры выплат «Сбербанком» — дай Бог половина от фактически вложенных денег. — «Не чересчур ли крутой «навар» для спасателей? Впрочем каждый может утешиться тем, что его деньги пущены на нужное дело, — по всей Москве отстраиваются роскошные тонированные здания — новые филиалы сбербанка. Наверное, чтобы не стыдно было принять вкладчиков, пришедших за объедками собственных сбережений. Меж тем «Возрождение» даже в условиях отзыва лицензии готовится приступить к выплате задолженностей по частным вкладам — и притом в полном объеме. Может, этот контраст и есть истинная причина отзыва лицензии? В условиях всеобщего разворовывания финансовая организация, пытающаяся защищать интересы клиентов и партнеров, — как бельмо на глазу у всех остальных».

«Коммерсант» исчез из продажи через два часа после открытия киосков. Статью искали, зачитывали, ксерокопировали, рассылали по факсам. Продвинутые пользователи ринулись в интернет.

Пожалуй, с конца восьмидесятых экономическая публикация не производила столь сильного впечатления. И не удивительно. Вся страна, почитай, оказалась ушиблена дефолтом. Правда, за прошедшие месяцы раны слегка затянулись, и люди принялись приспосабливаться к новой, обезденежной жизни. Известие о том, что существует возможность вернуть потерянное, всколыхнуло всех.

Как в прежние времена, посыпались коллективные письма в правительство и в Центробанк. Подобно тому, как десять месяцев назад люди штурмовали коммерческие банки, теперь они двинулись на осаду Сбербанка, требуя вернуть деньги в полном объеме, — под угрозой подачи судебных исков. Иски, к слову, тоже не заставили себя ждать.

Телевидение, привыкшее к роли верховного манипулятора общественным мнением, остаться в стороне не могло по определению. Тем более, что сама Холина своевременно вышла на знаменитого телеведущего с предложением организовать диспут на НТВ — в праймтайм.

Гостем студии и центральной фигурой диспута стал председатель наблюдательного совета банка «Возрождение» Иван Васильевич Рублев. С безупречной профессорской логикой Рублев изложил собственную программу, озвучив на всю страну главный тезис: «Возрождение» само по себе не способно, конечно, решить накопившиеся в стране проблемы. Но это ключ зажигания, с помощью которого можно завести всё остальное. Нами движет не корысть. Иначе проще было бы распродать банк по частям, как сделали остальные. Но мы удерживаем его на плаву, поскольку сегодня это реальная возможность возобновить кровоснабжение по всем предприятиям страны. Ради этой цели готовы передать государству в управление контрольный пакет акций. Берите и — за работу!». Вежливо-напористый тон его сразу произвел впечатление. Привычный к диспутам Рублев свободно сыпал цифрами. С доходчивостью, примитивной до популизма, он изложил свои соображения таким образом, что зрителям у телеэкранов выгода от предложенной программы оздоровления экономики казалась столь очевидной, что они невольно искали глазами представителей правительства в надежде услышать хоть какие-то вразумительные объяснения, почему предложения до сих пор даже не рассмотрены на правительственном уровне.

Но, как выяснилось, крыть высокопоставленным чиновникам оказалось нечем. На фоне уверенно держащегося председателя Совета банка «Возрождение» приглашенные чиновники выглядели блекло и уныло. Кульминацией телевизионного шоу стал демонстративный уход из студии заместителя министра финансов, затравленного аудиторией.

Начавший входить в моду зрительский рейтинг показал единодушную поддержку Рублеву и его детищу. Так что уже сам телеведущий закончил передачу следующим обращением:

«Уважаемые руководители правительства и центробанка! Вы видели всенародное волеизъявление. Потому приглашаю вас на нашу передачу на следующей неделе. Люди ждут ответа на поставленные вопросы:

— готов ли центробанк вернуть лицензию банку «Возрождение»?

— готов ли центробанк выдать банку стабилизационный кредит в размере 200 миллионов долларов под залог контрольного пакета акций?

— готовы ли центробанк и правительство в условиях финансового паралича принять предложение банка «Возрождение» и использовать его технологические возможности и филиальную сеть для восстановления финансового кровобращения в стране?

Если нет, то мы вправе услышать, какая иная программа восстановления экономики имеется у правительства».

Резонанс оказался столь велик, что диспуту на НТВ вынуждены были уделить внимание первый и второй каналы.

Более того, информация незамедлительно прошла в евроньюс. Статью Холиной перепечатали многие европейские средства массовой информации. Так что с подачи западных журналистов банк «Возрождение» стал выглядеть последним оплотом свободного предпринимательства, удушаемого коррумпированным правительством во исполнение воли олигархов.

В условиях согласования нового западного кредита не считаться с подобным стало невозможно.

15

Вернувшегося в банк Рублева встречали как триумфатора. С порога председателя наблюдательного совета проводили в ресторанчик, где его встретил вопль Жуковича:

— Спасителю отечества наше!!..

— Гип-гип! — во всю мощь заорало с десяток глоток.

— Цицерончик вы наш! — впавший в панибратство пьяненький Дерясин, оставив церемонии, набросился на счастливо-смущенного Рублева с лобызаниями.

— А ты, дурашка, не верил. Из банка уходить хотел, — отечески хлопнул Дерясина по загривку Кичуй.

— Каюсь! Был как бы не прав. Осознал, — без смущения признал тот и, подхватив бокал, забасил. — Штрафную нашему верховному наблюдателю!

— Только без этого, — вяло отбивался Рублев.

— Нет, надо. На удачу, — Жукович лихо с двух рук наполнил пузатый бокал водкой и — поднес Рублеву. — К нам приехал, к нам приехал!..

— Не спаивайте папулю, — потребовала присевшая на угловом диванчике Инна и — вдруг весело икнула.

— О, ребята, похоже, вы меня здорово обогнали, — Рублев озабоченно поглядел на дочь: вот уж два дня как ее мучил токсикоз. — Так ведь не ради пьянства окаянного за воротник закладываем! — громогласно заверил Жукович. — А дабы повод не испоганить. Все за ваших львят, за вашу львицу! Иван Васильевич, скажите личному составу мудрое слово.

— Скажу, — Рублев поднял бокал. — Главное, ребятки, сейчас — не впадать в эйфорию. Очень это опасно. Пока сделан лишь шажок. — Точно! — перебил его Андрей. Переполненный чувствами, он просто не мог не говорить. — Эйфория — это, я вам доложу, такая бяка, такая…

— Впадешь и не выпадешь, — закончил за него Лобанов. С привычной усмешкой он сидел в сторонке возле Инны. Но усмешка его сегодня выглядела иронично-доброй. Больше над собой — захваченным общим энтузиазмом.

С трубкой в руке к Рублеву подошел помощник.

— Что?

— Вас из центробанка, Иван Васильевич.

— Слушаю, — Рублев нахмурился. Кичуй зашикал, призывая остальных к молчанию. — О, здравствуй, дорогой Боря, здравствуй.

Жестом руки Иван Васильевич потребовал включить громкую связь.

— Просто-таки преклоняюсь! — разлетелся по ресторану захлебывающийся голос заместителя председателя центробанка Бориса Гуревича. — Вы хоть знаете, что сотворили? Запад клокочет. А когда Запад клокочет, наш сразу хочет!

Гуревич хохотнул от показавшегося остроумным каламбура.

— Значит, есть подвижки? — вклинился в этот поток Рублев.

— Подвижки! Что подвижки? Просто все развернулось на сто восемьдесят!

— Лицензию вернут?

— К тому идет. В Кремле буча. Преда нашего туда высвистали. На завтра срочно собирают правление центробанка. Есть слушок, что не только о лицензии речь пойдет, — Гуревич доверительно сбавил голос. — Может, завтра и с кредитом решится.

Предупреждая взрыв восторга, Рублев взметнул руку. Все осеклись, а Дерясин демонстративно опечатал ладонью собственный рот.

— Так что — буду на связи.

— Спасибо, Боря!

— Да что там. Не чужие. А славненько наша семейка на вас работает! Сестренка-то какова! Такое замутить. Пора вам нашему семейству особый оклад положить!

— Так это завсегда! — в тон ответил Рублев.

— Все, Иван Васильевич, прощаюсь и — нежно, по-товарищески люблю!

Рублев нажал на кнопку. Победно оглядел остальных:

— Вот теперь, пожалуй, можно.

Это была полная виктория! Все потянулись друг к другу. Жукович, чокаясь направо и налево, оказался бокал к бокалу с Подлесным. На мгновение заколебался:

— А черт с тобой! — и бокалы сомкнулись.

16

Через полчаса Рублев покинул гуляющих. Зашел в свой кабинет и уселся в кресло, ощущая в себе какую-то шальную опустошенность. Чего-то в этот миг торжества ему недоставало. Он знал, чего, и понимал, что не удержится, чтобы не позвонить.

Покопавшись в блокноте, набрал телефонный номер:

— Манана Юзефовна, Рублев на проволоке. Ничего, что поздновато?

— Вы молодец, Иван Васильевич! Какой же молодец! — перебила Осипян. — А я стала искать ваш номер мобильного и — такая глупость — не записала. А звонить на домашний постеснялась.

— Я на работе.

— Даже сегодня? Впрочем я тоже. Слушайте, это прекрасно, то, чего вы добиваетесь… А почему звоните? Или — нужна помощь?

— Да нет, что вы. Просто захотелось поделиться.

— Как с заложницей?

— Почему собственно?…

— Опять, как говорит мой сынуля, тупите. Холдинг мой в ваших руках. Победите вы, и мы, стало быть, выживем. Все просто. Но я, правда, и без этого за вас болею.

— Мне как-то так сегодня особенно хорошо. Захотелось вдруг… — он замешкался.

— Спасибо, Иван Васильевич Я рада.

Рублев набрался смелости. — А что если приглашу вас поужинать?

— Это приказ триумфатора? — хмыкнула Осипян. Почувствовала растерянность на другом конце провода. — Принимается, принимается. Вы министерство финансов на колени поставили. Так может ли противостоять слабая женщина? Только не поздновато ли будет?

— А что нам время, молодым-красивым? — разудало возразил Рублев.

Дверь кабинета открылась, и в нее вошла Инна.

— Я подъеду, — вполголоса произнес Рублев и спешно повесил трубку, отчего-то чувствуя себя нашалившим школьником. Дочь с удивлением заметила смущение на лице отца.

— О! Папахен! Какие-то тайные переговоры?

— Да что ты? Это я так, с друзьями. Поздравляют… А ты чего не с остальными?

— Там Андрюшка замутил ехать в «Метелицу».

— Это?..

— Казино знаменитое на Арбате. Олигарху стыдно не знать.

— Да какой я олигарх? Все деньги в этот банк зарыл. — Все?! — недоверчиво переспросила Инна. — Все! — подтвердил Иван Васильевич. — Ничего, лишний стимул стоять до конца. Как говорится, отступать некуда, позади — Москва. Встревоженный вид беременной дочери заставил Рублева пожалеть об откровенности:

— Ты только не волнуйся. Без наследства тебя не оставлю. Прорвемся. Сама-то чего в «Метелицу»-разметелицу эту не едешь?

— Не хочется, папуль.

— Тогда бери Игоря и — домой. Тебе сейчас одной лучше не оставаться. Он потянулся к телефону. Но Инна удержала руку: — Не стоит. Пусть развлечется с остальными. Их дело молодое. Она встретила недоумевающий взгляд отца и в обычной манере предупредила вопрос:

— У тебя нет оснований волноваться.

Рублев понял, что основания как раз есть. Но задавать вопросы дочери, когда та не желает отвечать, так же рискованно, как прыгать с высоты в воду. Мягкая, ласковая вода. Но неловкий прыжок и — обобьешься.

— Что ж. Я скажу водителю, чтоб тебя отвезли. У меня самого еще кой-какие планы, — Рублев против воли зарделся. — По работе. Но в случае чего сразу звони — подъеду.

17

Иван Васильевич через пустынную приемную зашел в кабинет директора фабрики и остановился в растерянности. Хрупкая женщина в белом платьице, стоя к нему спиной, нагнулась над пустым директорским столом с внешней стороны и пыталась дотянуться до ящика. Длинные волосы свисли вперед, на лицо, приоткрыв шейку. Напрягшаяся ножка на весу подрагивала.

Рублев не сразу сообразил, кто это. А сообразив, зарделся и неловко кашлянул.

Осипян вздрогнула и, кошкой изогнувшись, соскочила со стола.

— Как вы тихо вошли, — пробормотала она, теряясь под его взглядом. Виновато провела вдоль лица, то ли помолодевшего под воздействием косметики, то ли освещенного изнутри сиянием черных глазищ.

— Вы ж сами сказали, что куда-то пойдем. Я подумала…Но если Вы полагаете…

Рублев, не найдя, что ответить, лишь поднял вверх большой палец.

— А не слишком это чересчур? — Манана, увидев произведенное впечатление, кокетливо провела вдоль обтянутой платьицем фигурки. — Я его лет десять не надевала. Узковато. Да и, наверное, уже не по-возрасту. Ну, что Вы все меня разглядываете? Неприлично, да?

Она опустилась на стул. Рублев с перехваченным горлом подсел к ней. — Знаете, говорят, с возрастом люди мудреют. Я, например, думал, что разбираюсь в женщинах, — с озадаченным восхищением он помотал головой. — Так вот, оказывается, — ни в чем не разбираюсь.

С удивившим самого нахальством накрыл рукой ее ладошку.

Осипян сделала движение высвободиться, но ладонь оказалась плотно зажата. А выдергивать ее не хотелось.

— И что ж мы теперь с этим будем делать? — с не слишком удавшейся иронией дрогнувшим голосом произнесла она.

— Если б я знал.

Она покачала головой:

— Вы, кажется, хотели меня куда-то пригласить. Может, съездим в «Метелицу»? Там сегодня поет Понаровская. Мне, по правде, нравится.

— Да, конечно, — согласился Рублев. И тут же виновато сморщился. — Нельзя. В «Метелицу» нельзя. Туда сегодня мои поехали. Отмечать. Да и — в ресторан неоригинально. Что если, как в молодости, в киношку сгонять?! Сейчас такие широкоформатные есть. С поп-корном. Молодежь рвется.

— Рвется, — подтвердила Манана. — Потому и нельзя. Можем на моего сынулю нарваться.

— Дожили! — буркнул Рублев. — Остается только песочница. Они переглянулись и — расхохотались.

18

Шестисотый «Мерседес» пересек Арбат через сплошную линию и требовательно загудел перед шлагбаумом автостоянки, принадлежащей казино «Метелица». Над крышей ярким пятном выделялось подсвеченное полотнище — «Сегодня для гостей казино поет Ирина Понаровская». Шлагбаум поднялся, машина подъехала к бордюру. В ней сидели три весельчака: Игорь Кичуй, Андрей Дерясин и Денис Лобанов. Всем было весело, чертовски весело! Особенно Дерясину. Всю дорогу от банка он безостановочно хохмил, чаще — не слишком удачно, и сам же хохотал, заставляя смеяться остальных. Ликование по поводу спасения банка было всеобщим. То, что прозревали они в мутном неверном тумане, внезапно обрело ясные, надежные контуры. Они не ошиблись. Они выстояли. Они достигли. Они не зря прожили эти тревожные месяцы. И потому любая, не больно-то удачная шутка Дерясина вызывала неумеренно-восторженную реакцию Кичуя. И даже обычно сдержанно-насмешливый Лобанов хохотал от души, — будто шлюзы открыл.

— Но Иван Васильевич-то каков оказался! — восклицал Дерясин. — Непокобелимый наш.

— Да! — важно соглашался Кичуй. — Красавец тестюха. А кто-то утверждал, что он на всю голову отмороженный.

— Был не прав, — охотно каялся Дерясин, подталкивая приятеля в бок. — А Холина! Холина какова! Вот кто крутеж завертел!

— Сильна! — соглашался Кичуй.

— И ты силен! — теперь Дерясину захотелось сказать приятное другу. — Встал насмерть, когда даже Керзон дристанул! И ведь получилось. Выходит, всё просчитал! Вот где голова, два уха! Что скажешь, Дэни?

— Удачно получилось, — соглашался Лобанов.

— Удачно! — разочарованный куцей реакцией, передразнил Дерясин. — Удача откликается тому, кто ее ищет. А мы искали. Да охватить хоть тебя!..

Охватить Лобанова он не успел. Машина остановилась, Андрей выскочил, опрометью кинулся к задней дверце, раскрыл и склонился в низком поклоне перед вылезающим Кичуем:

— Ваше высокоумие, дозвольте…

Кичуй величественно пошевелил пальцами, оперся на подставленную руку.

Он выбрался из машины, а Дерясин уже вновь заворковал, выпуская следом Лобанова.

— Ваша непробиваемость, — он вновь протянул ладонь.

— Ступай, ступай. Банкротам не подаю, — отмахнулся Денис.

Дерясин и Кичуй меж тем обнялись и, пританцовывая, двинулись к дверям казино. Дерясин вышагивал, словно циркуль. Ноги его взмывали строго по прямой высоко вверх, будто он задался целью хлобыстнуть носком ботинка по собственному лбу. Порой, поскользнувшись на весенней жиже, он терял равновесие, но не падал, поддерживаемый Кичуем. Шарнирные ноги самого Кичуя болтались в разные стороны.

За стеклянной дверью их ждали.

— Бывали у нас, молодые люди? — встречающая женщина приятной наружности профессионально улыбнулась. Рядом без выражения оценивал новых гостей крупнотелый охранник.

— Нет. Но если хорошо примите, вернемся, — пообещал Дерясин.

— Чур, фишки покупаю я! Плачу за всех! — Андрей, боясь, что его опередят, выхватил портмоне и устремился к кассе.

Сопровождающая, минуя залы для рулетки и автоматов, повела новых гостей наверх по широкой, устланной ковром лестнице.

До начала выступления Понаровской оставалось время, зал на втором этаже с маленькой эстрадой заполнился едва на половину. Многие столики пустовали, и лишь на табуретах у барной стойки восседало — нога на ногу — несколько девиц.

— Чтоб вам не скучать, пройдемте пока в другое место. Там у нас танцуют, — сопровождавшая, интимно улыбнувшись, приоткрыла дверь в затемненное, наполненное тихой музыкой помещение. В сумерках ярким желтым пятном выделялся шест, возле которого извивалась стриптизерша, да в углу с потолка лился пучок света, выхватывавший барную стойку.

Кичуй и Лобанов уселись за ближайший столик. Дерясин отправился к бару заказать спиртное. Выпить хотелось всем.

Стриптизерша, заметив новых гостей, оторвалась от шеста, подошла к ним и принялась извиваться, задевая Дениса и Игоря то руками, то бедрами.

Денис, вытащив портмоне, выдернул двадцатидолларовую купюру, заколебался.

— Обычно в трусы суют, — тоном завсегдатая подсказал вернувшийся с бокалами Дерясин. Словно подтверждая его догадку, стриптизерша изогнулась и принялась откровенно тереться лобком о ногу Дениса. Тот притянул стриптизершу к себе, отттянул край трусиков, заметив, что в них уже похрустывает несколько сложенных купюр.

— Следите за деньгами, девушка, — послышался из темноты хрипловатый женский голос. — Это банкиры. Они скорее вытащат, чем положат. Разноголосый смех сопроводил эту насмешку. Все трое обернулись. Чуть выше в компании мужчин восседала Ирина Холина. — Отмечаем? — она как раз поднялась, собираясь уйти.

— Ириша! — восторженно вскричал Дерясин, поднимая бокал. — За нашу очаровательную спасительницу! Ура! Он собрался подбежать с поцелуем, но — замешкался, разглядев ее спутника — Игната Суслопарова.

— Не мало даешь? — Суслопаров, узнав Лобанова, подмигнул.

— Каждый выбирает шлюх по своему кошельку, — процедил тот.

Поймав стриптизершу за руку, рывком усадил себе на колени и принялся жарко нашептывать в маленькое ушко.

Холина побагровела. Суслопаров, то ли не поняв намека, то ли не захотев понять, предложил спутнице руку и, придерживая за талию, повел ее к выходу. Следом двинулись двое крупных мужчин, явно — телохранителей.

— Не позавидуешь мужику. Всё в жизни есть, кроме жизни. Вечно на людях, как за стеклом, — покачал головой Кичуй, думая о том, что и у него наступает подобная жизнь. Пьяно хихикнул. — Интересно, дрючит он ее тоже в присутствии телохранителей? Как думаешь, Дэни?

Помрачневший Лобанов, ссадив стриптизершу с колен, поднялся.

— Надоело мне это коктельное фуфло, — объявил он. — Гулять так гулять. Пойду выпью реальной «отверточки».

Бармен с опаской посматривал на нахохлившегося над стойкой бородатого парня, уничтожавшего аж третью порцию водки, и все это — под пакетик фисташек.

Основания тревожиться у него имелись. Денис Лобанов напился крепко. Причем нехорошо, зло напился. Монголоидные глаза его припухли и сузились как раз до ширины азиатского разреза, и весь он был напряжен, как человек, ждущий повода, чтоб выплеснуть накопившуюся внутри горечь. Он даже не спешил возвращаться к столику, боясь сорваться на приятелях.

— Надираемся потихоньку? — к навалившемуся на барную стойку Денису подошла вернувшаяся Холина. — Тебе-то что за дело? — нахмурился он.

— Начнем с того, что приличные люди все-таки здороваются. — Тогда это не ко мне, — Лобанов скривился, демонстративно подхватил бокал, собираясь отойти.

— Постой! Все-таки три месяца не виделись. Как твои ребра? — Ирина будто невзначай провела пальчиками по его боку. — Были переломы. Теперь срослось. Еще вопросительные вопросы имеются? — Вообще-то я хотела еще раз поблагодарить и — чтоб ты знал… Словом, тогда, в зимовье, если честно, мне хотелось, чтоб нас подольше не нашли. Вот!

— Т-сс! — Денис поднес палец к губам.

Ирина недоуменно обернулась: никого, кроме бармена, рядом не было.

— Что?

— А ну как Игнатий Петрович прознает да осерчает? Как же ты без своего благодетеля останешься? И содержанки, милая, должны верность блюсти. Оскорбленно поджав губы, Холина пошла к выходу. Вслед ей донеслось злодейское ухахатывание Лобанова.

Минут через десять на плечо Денису легла тяжелая лапа. Он скосился. Глаза вспыхнули предвкушением. Сбоку навис высоченный широкоплечий парень в пиджаке.

— Игнат Петрович велел тебе подойти, — произнес он. — Потолковать хочет.

Денис скривился: уязвленная баба решила, как видно, отомстить ему за оскорбление самым незамысловатым способом, — с помощью другого. Он дунул на плечо, предлагая убрать руку.

— Скажи Игнату, что если я ему нужен, найдет меня здесь.

Охранник опешил настолько, что ладонь непроизвольно сползла вниз.

— А! Так в смысле… Ну-ну, гляди: так и передам, — озадаченно пообещал он, отступая в темноту.

— Ещё! — Денис катнул рюмку к бармену.

Но вслед за тем Денису пришло в голову, что его отказ будет воспринят как трусость. — Эу! Постой! — досадливо крякнув, он поднялся и, с некоторым трудом соблюдая равновесие, вслед за провожатым выбрался из стрип-бара.

Игнат Суслопаров сидел внизу, в угловой нише, отгороженный от общего зала тяжелыми занавесками. Стул напротив его был пуст.

— А где подруга дней твоих суровых? — дерзко произнес Лобанов. Суслопаров поднял смурной взгляд:

— Не хами.

Он с неприязненным недоумением оглядел Лобанова.

— И чего нашла? — сам себя спросил он. Подлил себе водки. Раскрыв рот, опрокинул рюмку. Хлопнул ладонью по столу так, что посуда жалобно звякнула, а с соседних столиков осторожно скосились в сторону элитного уголка.

— Нет, ну что в тебе есть? Тот же наглец, каким я был лет двадцать назад. Да я, пожалуй, покруче был. На медведя ходил, понимаешь?! В одиночку! Со скуки ходил. Вот ты со скуки пьешь, а я на медведе скуку выпаривал. Так кто ты против меня?

— Ты у нас на многое горазд, — отреагировал Денис. — Раньше на медведя ходил. Теперь со скуки людей киллерами травишь.

— Чего-о? — рот Суслопарова недоуменно приоткрылся. — А впрочем, что с тобой, шпаной мелкой…. Сиди молча, сопи в две дырки. Не для того позвал.

Он подлил себе еще. Сдвинул галстук. — Что? Большая любовь Оноре де Бальзака? — догадался Денис. — И, похоже, не в кайф пошло. — Объяснились мы. Окончательно, — прохрипел Игнат. — Постановили и подписали.

— Да не переживай так. Может, и к лучшему, — Денис хмыкнул: ему еще и приходилось утешать. — Ну, покрутилась бы рядом еще годик, отсосала из тебя побольше деньжат. Так тяжелей было б потом отсохнуть. А так соскочила и — ладно. И ты ей замену найдешь. И она тебе — влегкую.

— Звездюк ты мелкий! Деньжат отсосать! — процедил Игнат. — Я — Суслопаров! Пойми ты это, Карлик Нос. Из меня не отсасывают. Сам одариваю. Захочу — прямо сейчас на корню скуплю это казино и всех, кто в нем впридачу! Игорный стол прикажу вынести посреди Арбата и спать на нем улягусь. В лузы блевать стану! И думаешь хоть кто заикнется?! Ни одна!.. Еще и постовой рядом пристроится машины разгонять. А её не купить. И неча кривиться, босяра! Думаешь, другие не пытались? Ан-дудки! Может, оттого и зудит всё, что— непокупная. Квартиру, коттедж, счет. Что там еще? — бери, не хочу. Так не просит! Ничего не просит. Сам ключи подношу. А она мне в отместку делает хвоста. И ради кого?

Он выпятил оскорбленно губу.

— Нет, все-таки бабы — дуры, — объявил он. Залпом выпил полный фужер. — И она дура. Но — штучная!

Глаза его заволокло пьяной тоской. Оглядел Лобанова, словно прикидывая, прибить здесь или приказать пристрелить за углом.

— Э! Что с тобой?… Поехал я. Дел полно! В работе выпарюсь. А ты иди. Где-то она там в зале. Последи, чтоб без эксцессов. А то тоже, похоже, малек не в себе!!..Да! Так чего позвал? Обидишь — без всяких ваших новомодных киллеров задавлю! — Суслопаров поднялся и пошел к выходу, в сопровождении подскочившего администратора. Охрана следовала в отдалении.

Лобанов, стараясь шагать по прямой, направился к лестнице.

На втором этаже уже шел концерт Понаровской. Сильно накрашенная, в длиннющем, с глубоким вырезом платье, певица ходила с микрофоном меж столиками и, подобно стриптизерше по соседству, задевала рукой и бедрами впившихся в нее глазами мужчин.

Внезапно Денис увидел Холину. Она сидела в одиночестве на табурете у барной стойки меж нескольких девиц и угрюмо цедила через соломку сок с мякотью.

Когда Понаровская оказалась рядом, Холина приветливо пошевелила пальчиками. Не переставая петь, та, проходя мимо, сделала недоуменные глаза, пожала локоть Ирине и, скосившись на ее соседок, двинулась по проходу по направлению к эстраде.

Сидящие поблизости трое парней в малиновых пиджаках, у стола которых Денис остановился, оживленно принялись обмениваться репликами на предмет снять деваху, знакомую с самой Понаровской.

Лобанов подошел к стойке:

— Игнат уезжает.

— Скатертью дорога! — неприязненно отреагировала Холина. — И ты тоже — пошел вон!

— Да я-то не задержусь. Только лучше бы тебе со мной отойти, — краем глаза Лобанов заметил, что один из малиновых пиджаков направился прямо к ним.

— Не дождешься, — процедила Холина. И только сейчас заметила остановившегося подле рослого малого с раскрасневшимся лицом.

— Я эту девку наколол, — объявил он Денису, движением локтя оттесняя его в сторону.

— Сколько? — обратился он к Холиной.

— Что?! — поразилась та.

— Давай без понтов. Сколько за ночь, спрашиваю. Только нас трое будет.

Тут он заметил, что отодвинутый малый все еще здесь.

— Тебе чо не ясно? — миролюбиво поинтересовался он.

— Я ее первым снял, — сообщил Денис. И тем «малинового пиджака» даже несколько развеселил.

— Исчезни, — предложил «пиджак».

— Нет вопросов. Но вместе с ней, — Денис потянул Холину с табурета.

— В дыню хочешь, — догадался пиджак.

— Хило-то не станет? — глаза Лобанова сузились в предвкушении драки.

— Порву, — коротко предупредил «пиджак». Он потянулся к лицу Дениса, то ли чтоб шлепнуть, то ли, чтоб схватить за нос.

— Для протокола, — не я первым начал, — сообщил Лобанов всполошившимся девицам по соседству и, уклонившись от ленивой руки, смачно, с наслаждением врезал по подставленному подбородку.

Не дожидаясь, пока набросятся остальные, сам подскочил к столику, за которым они сидели. Ударив по нему ногой, опрокинул обоих, да так, что, падая, те в свою очередь обрушили на пол еще одну компанию.

Поднялся женский визг, следом — мужские крики. Дениса качнуло от увесистого удара сзади, — оказывается, с другой стороны стойки обосновался еще один «малиновый» стол. Блокировав следующий удар, он точнехонько угодил коленом меж ног противника, выведя его из строя на пять-десять минут.

Не дожидаясь нового нападения, ухватил Холину за руку и, воспользовавшись общей сутолокой, поволок по парадной лестнице вниз.

Навстречу, на крики, бежало несколько секьюрити. При виде убегающих они перегородили лестницу.

— Мужики, быстро в зал! — не останавливаясь, выкрикнул Денис. — Там какие-то братки на Понаровскую наехали! Такая буча! Тех, что наверху, боюсь, не хватит. Я вон еле выдрал знаменитую журналистку. Ну, чего ждете: пока сюда телевизионщики за скандалом понаедут?

То ли узнав Холину, то ли сметенные его напором, секьюрити через ступеньку рванули дальше.

— Твой номерок! Живо! — рявкнул Лобанов, подскочил к гардеробу, впечатал оба номерка перед пожилым швейцаром. Тот накрыл их рукой, но выдать одежду не спешил, пристально вглядываясь слезящимися глазами в тяжело дышащего мужчину.

Сориентировавшаяся Холина выудила из сумочки тысячерублевую купюру и впечатала рядом с морщинистой рукой.

Вид денег добавил старому гардеробщику живости, — куртка и шубка возникли будто ниоткуда.

Когда они выскакивали из казино, Денис обернулся на шум, — на верху лестницы появились люди.

Не желая рисковать, он потянул Ирину в сторону Садового кольца. Через полминуты они укрылись в темноте меж двумя конкурирующими казино — «Метелицей» и «Арбатом». Тяжело дыша, выжидали, нет ли погони.

— Господи! Да что ж это за непруха такая! — взвыла Холина. — Лобанов, у меня что, в самом деле, такой блядский вид, что каждая сволочь норовит снять?

— Тебя чего за стойку потянуло? — в свою очередь полюбопытствовал Денис.

— То есть? Столики оказались заняты. А я осталась одна, — вот и села, где удобней. Это что, криминал?

Денис удивленно качнул головой.

— Я думал, журналисты всё знают. Посетители сидят за столиками. А на барных табуретках — рабочее место проституток. Так что извиняйте, конечно, но могли схлопотать и от местных «бабочек» — за то, что клиентов отбиваете.

— В самом деле? — Ирина сощурилась, веселея на глазах. В ней начала торжествовать журналистка, неожиданно добывшая материал для репортажа.

Преследователи не появились. Отдышавшись, они спустились к Смоленской. И здесь, на свету глянув на спутника, Ирина охнула, — через всю левую щеку тянулась струйка крови, убегающая под ворот рубахи.

Денис и сам только теперь почувствовал боль, — очевидно, нападавший бил кастетом и рассек кожу. К тому же начал заплывать глаз.

— Едем ко мне, — Холина требовательно подняла руку перед бегущими по Садовой машинами. — Я здесь неподалеку. Подремонтируем. Не могу ж я бросить своего спасителя.

Но когда, открыв входную дверь, Ирина пропустила гостя в прихожую, первое, что он услышал, — звук электробритвы.

На вешалке висело мужское кожаное пальто, на коврике истекали влагой брошенные наспех ботинки.

— Ириска, ты, наконец?! — донесся из ванной сытый баритон. — А я вот соскучился. Ничего, что без предупреждения? Не выгонишь?! — в приоткрывшейся двери показался глаз и — тут же исчез.

— Похоже, здесь и без Игната Петровича не скучают, — определил помрачневший Лобанов, почему-то обидевшись не только за себя, но и за наивного олигарха. Кожа на скулах его натянулась. — Думаю, ты правильно выбрала табуретку. Как раз по тебе рабочее место! В следующий раз, приглашая клиентов, потрудись разобраться в графике приемов!

— А вот это отныне не твоя забота! — оскорбилась Холина. — Потому что тебя из этого графика я вычеркиваю!

Не церемонясь, вытолкнула его на лестничную клетку и захлопнула дверь.

Из ванной в банном халате, с полотенцем вкруг головы, вышел Борис Гуревич.

— Это часом не твое сибирское приключение приходило? — полюбопытствовал он.

Ирина промолчала.

— Понял так, что повздорили. А чего не сказала, что у тебя в гостях брат?

Присмотрелся к насупившейся сестре, притянул к себе:

— Ох, и дура ты, Ириха. С таким характерцем ходить тебе в вековухах.

19

Лишь под утро упившиеся и уигравшиеся Кичуй и Дерясин выбрались из казино и остановились, отыскивая взглядом машину. В полной безлюдной тишине сиял тухнущим неоном апрельский Новый Арбат.

— Жизнь удалась! — Кичуй соскреб с парапета пригоршню последнего снега, лизнул и с наслаждением обтер им лицо. — Какие мы с тобой, Андрюха, все-таки красавцы. И какая это удача, что у меня есть такой друг как ты!

Андрей смолчал. Он так не считал. И выслушивать незаслуженные славословия в свой адрес больше не мог.

Ему страстно захотелось рассказать наконец Кичую о своих отношениях с его женой. И разом разрубить тот узел, который затягивался день ото дня и становился все мучительней.

— Вот что, Игореха! — выдохнул Андрей. — Дело в том, что я как бы перед тобой виноват…

Раздался зуммер мобильного телефона Кичуя. Игорь неохотно потянулся к карману.

— Господи, пятый час утра, а они все названивают с поздравлениями, — пожаловался он, чуть кокетничая. — А может, с Инкой что?! Перепугавшись, рывком выхватил трубку: — Да, слушаю…Да…Да…Что?!

Персиковые щеки Кичуя налились нездоровой синюшностью.

— Что за дурацкие шутки? И вообще, не понимаю, с кем я собственно разговариваю. Может, наберетесь смелости представиться? — стараясь говорить твердо, произнес Игорь.

Отключил связь. Поднял на Дерясина сделавшиеся больными глаза:

— Странный какой-то звонок. Незнакомый мужик. Спрашивает, это господин Кичуй? — Ну да, отвечаю. — Президент «Возрождения»? — Да. Что надо? — Информирую, говорит, что вас «заказали». Спрашиваю, кто хоть говорит… Отключился.

— Может, неудачная шутка, — неуверенно предположил Дерясин. — Хотя…

Он припомнил об истории с Керзоном.

— Ты вот что, Игорек, звони Подлесному. Шутки шутками, но — береженого Бог бережет. Может, и впрямь, кто-то очень хочет обезглавить банк.

Часть вторая. Таблица вычитания

1. Бобровников и Онлиевский. Встреча первая

Начальник управления администрации президента Российской Федерации Семен Анатольевич Бобровников вгляделся в прорисованную им схему, раздраженно смял и запустил очередной лист в уничтожитель бумаги. Все получалось не то и не так. Месяц за месяцем Бобровников исправно ходил на работу, выполнял отдельные мелкие поручения. Увы! Его будто не замечали. Реальная бурная жизнь администрации словно обтекала необитаемый островок, на который высадили опального начальника никому не нужного управления. Похоже, карьера его подходила к концу. Единственно, что внушало некоторую надежду, — это то, что проходит время, а он продолжает сидеть в своем кресле. Раз не уволили сразу, значит, планируют использовать в дальнейшем те качества, благодаря которым выдвинули. Как ни крути, в марте двухтысячного года истекает очередной срок президентских полномочий, и опытные политтехнологи наверняка будут востребованы никак не меньше, чем на предыдущих выборах. Правда, конкретного разговора на эту тему с Бобровниковым еще не вели. Но он ждал. И не просто ждал. Готовился. Сидя в уединении, изо дня в день ломал голову над избирательными комбинациями, пытаясь найти ту, спасительную, за которую ухватится и сам нынешний президент, и его окружение, и крупный бизнес. Такая золотая идея в конечном счете сделала бы всемогущим человека, спасшего действующую «монархию».

Но идея не рождалась. Две составляющие определяли основу любой стратегии, но они же являлись взаимоисключающими.

Первая, — Ельцин не способен переизбраться. Не только в силу истечения конституционных полномочий, — это бы обошли. Но прежде всего вследствие личной неадекватности и падения популярности до точки замерзания.

Вторая, вроде бы очевидная, — нужна совершенно новая, не замешанная в скандалах сильная кандидатура, которая на виду, которую поддержал бы крупный бизнес, и рейтинг которой можно было бы успешно раскрутить, начав с уровня премьер-министра. Казалось бы, вот она, фишка. Бери и действуй.

Но сам Ельцин — жизнь это подтвердила многажды — не терпел рядом с собой ярких лидеров. И чем выше взметнется авторитет премьера, тем призрачней его шансы быть поддержанным на выборах действующим главой государства. Любой, вышедший на Ельцина с подобной затеей, заведомо обрекал себя на политическое самоубийство.

«Действующим бездействующим», — пробормотал Бобровников.

Не находилась, решительно не находилась конструктивная идея. Скрипнув зубами, он безысходно потянул очередной лист.

Из пустующей обычно приемной донесся хлопок двери. Бобровников недоуменно поднял голову. Шум в администрации президента — явление чрезвычайное.

Но едва различимый голос нарастал. Теперь слегка расщепленный женскими нотками, — секретарша, должно быть, безуспешно пыталась остановить неведомого посетителя.

Бобровников со смешанными чувствами смутной тревоги и откровенного нетерпения смотрел на собственную дверь, кожей бывалого функционера предчувствуя, что через приемную к нему неотвратимо приближается судьба.

Дверь распахнулась. Увы, если это и была судьба, то к Семену Бобровникову недобрая: в кабинет в обычной своей манере стремительным семенящим шагом ворвался Марк Игоревич Онлиевский.

— Здравствуйте! — с неестественно сладкой улыбкой Бобровников вышел из-за стола.

— Глупости говоришь! — неприязненно отреагировал Онлиевский. Не снижая скорости, он прошел мимо протянутой для приветствия руки и опустился в оставленное хозяином кресло.

— Ноги затекли! — пожаловался он.

Оскорбленный Бобровников насупился.

— Ты мне рожи не корчи! — подметил Онлиевский. — Ишь, желваками заиграл. Гляди, доиграешься! Здоровья он мне желает. А сам! Ты зачем под меня копаешь?!

Онлиевский нагнулся вперед, так что выпуклые его глаза будто воткнулись в посеревшего Бобровникова.

— Да Бог с вами, Марк Игоревич! О чем вы?

— Да о том самом. Тебе поручили обеспечить банкротство «Возрождения»?

— Что значит?.. — Бобровников смешался. — То есть у меня действительно был разговор…Но — я не совсем понимаю.

— Я русским языком спрашиваю, ты отвечаешь за то, чтоб Центробанк отозвал лицензию у «Возрождения» и подал на него иск в арбитражный суд о признании банкротом? Если и это непонятно, я приглашу сюда твоего шефа и поинтересуюсь, какого хрена он меня держит за лоха?

— Нет, поручение дано именно мне, — поспешно подтвердил Бобровников. — И мы его в целом реализовываем. Вы знаете, что лицензия уже отозвана. Но возникли непредвиденные сложности. — Ты кто такой? — прошелестел Онлиевский. — Почему я должен на тебя тратить свое время? Думаешь, не знаю, что за рекомендацию в декабре ты центробанку подсунул? Оставить лицензию и — выдать «Возрождению» кредит. Твоя ведь была затея. Едва успели тогда переиграть. Что ты мне тут опять впариваешь? Где иск? Где суд? — Марк Игоревич, давайте все-таки не горячиться, — Бобровников постарался выглядеть твердым. — Мы учитываем и будем учитывать ваши интересы. Но есть еще авторитет первого лица государства, который мы как его администрация, обязаны… Глаза Онлиевского покатились из орбит. — Ты-то тут причем? Тебе сказано — делай. И делай, что сказано. Геополитик хренов! — Да поймите наконец! Все шло по плану, — Бобровников стушевался. — Подготовили исковое. Согласовали с арбитражем. Но сами знаете, какой всплеск среди населения произошел после выброса информации в «Коммерсанте» и особенно — по НТВ. Начался просто массовый психоз вокруг «Возрождения». Все требуют поддержать. С этим нельзя не считаться вовсе. Надо хотя бы выждать. Провести несколько пиар-акций, огранизовать тому же «Возрождению» грамотную антирекламку, дельце против руководителей возбудить за злоупотребления и через легитимные каналы зрителю соответствующим образом подать. Народ у нас правильный, внушаемый. Сам шарахнется, так что через пару месяцев никто про этот банк и не вспомнит, кто там прав, кто виноват. Как говорится, то ли он украл, то ли у него украли, но в чем-то темном замешан. А если в лоб — трудно предугадать, как отреагируют люди. Нельзя же до бесконечности испытывать их на разрыв.

— Как мне надо, так и должны реагировать! — отчеканил Онлиевский. — И думать должны, как мне надо. Ты для того и сидишь, чтоб это обеспечивать.

— Существуют же рейтинги, голоса избирателей. Об этом тоже нельзя забывать. До перевыборов-то меньше года!

— Вихляешь? Или за кого-то играешь? — не поверил отговоркам Онлиевский. — Ты сам политтехнолог. Что ж ты мне эту хреновину завел про голоса? Кто считает, того и голоса.

— Но вкладчики в самом деле почуяли возможность вернуть деньги. Они ж за свои кровные на улицы выйдут. Да поймите, Марк Игоревич, мы попросту подставим того же президента. Меня ж после этого попрут.

— И правильно сделают! Бобровников нагнулся вроде бы за уроненным карандашом, а на деле, чтоб Онлиевский не увидел выражения его лица. Сглотнул с усилием и вновь появился над столом, уже безмятежно-лучезарный:

— Имейте в виду, когда уволят, за трудоустройством к вам приду. Уж не обессудьте.

— Не уволят, — при виде изъявления покорности Онлиевский смягчился. — Раз до сих пор не поперли, так теперь и смысла нет. Иначе для чего я тебя тут сохранил?

Он снисходительно отреагировал на изумленный взгляд собеседника.

— А ты полагал, святым духом, что ли, держишься? Надо знать благодетелей. Онлиевский внезапно задумался.

— Впрочем ладно. Насчет возврата лицензии — это ты и думать не моги. Головой отвечаешь. А вот в чем ты, пожалуй, прав: центробанк без нужды подставлять не стоит. Заявление в арбитраж я сам обеспечу. Тем более на такой случай схемку приготовил, — к облегчению Бобровникова, объявил он. — Хотя, может, и вовсе банкротить передумаю. Он заметил недоумение Бобровникова.

— Что? Считаешь — непоследователен? И не ты один! Только тут не непоследовательность. Тут — нелогичность. А нелогичность — сие проявление высшего интеллектуального пилотажа. В нелогичности всегда есть логика. Только посторонним недоступная. Прикинь: «Возрождение» сегодня — это что? Мясистая, плодоносящая, дающая жирное молоко корова. Можно, конечно, забить. Мяса будет вдоволь. Но только мясом делиться с другими придется. А главное, ни молока, ни приплод больше не получишь.

Бобровников понимающе кивнул. Но Онлиевский любил ударную мысль обсосать до конца:

— Начать сейчас банкротить — значит, распродавать имущество. И когда Рублев наконец запросит пощады, банк уже восстановить будет нельзя. Неликвиден. Но пока еще можно. Востановить и запустить.

— А долги тоже на себя переведете?

— Еще чего! Создал специально в Свердловске банчок, на который все вкусненькое и перекачаю.

— А как же западники? У них ведь в «Возрождении» под миллиард долларов зависнет? Крику будет! На всю Европу.

— А не хрен соваться куда ни попадя! — огрызнулся Онлиевский. — Больших процентов захотели. Вот и влипли, лохи.

— И вкладчиков туда же? — в тон ему догадался Бобровников.

— В шлюпке на всех не рассчитано.

Бобровников едва заметно подался вперед:

— А если Рублев все-таки не согласится уступить? Он упрям!

— Упрям, — сквозь зубы признал Онлиевский. — Тогда и впрямь придется банкротить. Но это — морока! Да и прибыль совсем не та. Чтоб комитет кредиторов возглавить, придется долги скупать. А такие расходы у меня в смете не заложены. Так что если вынудит, буду беспощаден.

Выпуклые его глаза покатились из орбит, так что собиравшийся пошутить Бобровников прикусил язык.

— Да, и насчет антипиара, — вернулся Онлиевский к предложению Бобровникова. — Прежде всего с ключевых мест недругов убрать надо. Холину эту зарвавшуюся… Распустили баб, каждая пигалица судьбоносицей себя почувствовала. Положим, сами объявили демократию. Хочет девка бредить, пусть бредит, раз ей заплатили. Но зачем же ее в эфир выпускать? На избирателя будущего на прямую наводку выводить? Она что, лично на меня наехала? Там про меня слова кривого нет. Одни намеки. Они ведь президентскую администрацию, руку кормящую куснуть норовят. И это перед выборами. Так чья забота осадить? Улавливаешь подтекст, нет?

Онлиевский погрозил маленьким волосатым кулачком. Улыбнулся понимающему кивку Бобровникова.

— То-то. Черт вас знает, вроде взрослые собрались дядьки. А чуть что нестандартно, у вас сразу проблемы вырастают. Закостенели от всевластия, потому думать разучились. Вот хоть ты! Сильно отработал в прошлые выборы. А где сейчас свежие идеи? Не вижу и не слышу.

Бобровников ощутимо напрягся: когда казалось, что причина визита олигарха выявлена до конца и конфликт, слава Богу, вроде, исчерпан, он вдруг развернул разговор совсем в другом, неизмеримо более важном для Семена Бобровникова направлении.

— О выборах думаешь? — Онлиевский показал на груду сваленных на углу стола схем, которые, оказывается, давно заметил и — что удивительно — разглядел. — Только пустое это все.

— Нет пока генеральной идеи, — удрученно подтвердил Бобровников.

— В этом направлении искать бессмысленно, — согласился Онлиевский, быстро перебирая пачку. — На Дедушку ставить нельзя. Выдохся, выперделся. Да и со здоровьишком — того и гляди на погост угодит.

Он пытливо глянул на Бобровникова, который от такой откровенной крамолы, высказываемой без стеснения официальному лицу, да еще прямо в его кабинете, вроде как задохнулся. На деле — быстро соображал, как себя повести дальше.

Онлиевский следил за ним с любопытством, продолжая одну за другой отбрасывать схемы.

— Ладно, ладно, шутю я так, — успокоил он. — А в чем не шучу — не проходной он нынче.

Тут он хмыкнул, разглядев на одной из схем собственную фамилию.

— Увы! Меня точно не примут. Плебс завистлив и удачи другим не прощает. Беду простит. Еще и сам подтолкнет. А потом оплачет. А удачу — нет. — Не любите Вы избирателя, Марк Игоревич, — подыграл ему Бобровников.

— Почему? Избирателя как раз люблю. Я народишко российский не уважаю, — развеселившийся Онлиевский хохотнул и тут же посерьезнел, обрывая ответный смех, — право публично презирать российский народ он рассматривал как одну из своих особых привилегий. — Так кто нам, по-твоему, нужен?

— Ну, — Бобровников замялся, боясь сказать что-то не то. — Во-первых, человек, удобный президенту.

— Удобный Семье, — не стесняясь, подправил Онлиевский.

— И — чтоб его приняли.

— Да! Так, — Онлиевский, будто пружиной подброшенный, вылетел из кресла и семенящей походкой заходил по кабинету, так что Бобровникову пришлось привстать и следить за ним, беспрестанно поворачивая вслед шею.

— Людишки вот эти, что ты зарисовал, без шансов. Все — засвеченные. Наоборот, нужен человечек из кармана! — скороговоркой, как о выношенном, заговорил Онлиевский. — Человек второго ряда. Какой-нибудь замминистрика. Не ангажированный, ничем не запятнанный. — Не был, не состоял, не участвовал, — в тон ему вставил Бобровников.

— Весь из себя положительный.

— И неброский, — подхватил Бобровников. Как бывает, неожиданная мысль осветила и разом преобразила все остальное. Отныне ему был понятен ход мыслей Онлиевского и все, что он готовится сказать. Это выглядело до гениальности просто.

— Соображаешь! — присмотрелся Онлиевский, и Бобровников осекся: чрезмерная сообразительность могла оказаться опасной.

— Угадываю пока в общих чертах, — поспешно подправился он.

— Главное, чтоб — «сам никто и звать никак». Чтоб без «команды». Команду мы ему подберем. И имидж какой надо продумаем. Так? нет?

— Тогда так.

— Чтоб ручной был, — вот что важно, — глаза Онлиевского затуманились, — он отдался во власть мечтаний. — Чтоб с руки у меня ел. Вот как! А мы уж ему объясним, какой он из себя есть человек!

Олигарх саркастически засмеялся.

— И обязательно, чтоб благодарный. То есть помнил, кому обязан. Вот он какой должен быть. Понимаешь идею?

— Кажется, да, — Бобровников кивнул: прикидываться более недоумком не имело смысла. — Но чтоб при этом избиратель видел в нем борца.

— Да, против олигархического строя, — с лукавинкой подтвердил Онлиевский. — В общем пешечка. Но — проходная!

— А как же?… — все еще боясь провокации, Бобровников кивнул на потолок.

— Этим голову себе не забивай. Ты кандидатуру подбери, чтоб мне подошел, а Дедушку мы всегда уломаем. Тоже, хоть и самодур, но не враг же себе.

Бобровников отвел взгляд. Теперь он разгадал причину беспардонной наглости Онлиевского: уже успел заручиться «семейной» поддержкой.

— С этого дня, — объявил Онлиевский. — У тебя только два дела: первое — положить под меня «Возрождение», второе — про что пока только ты и я знать будем: ищи кандидатуру. Тщательно, неспешно, как жену…

Вспомнил про очередной развод.

— Нет, как раз много тщательней. Поиск, само собой, залегендируешь. Придумаешь формальный повод для бесед. Это…

— Умею.

— Вот так, Семен Бобровников, — Онлиевский остановился перед сотрудником администрации, как генерал перед забрасываемым в тыл врага разведчиком. Сблизился в упор, так что выпуклые глаза его, казалось, впились в Бобровниковскую душу, стараясь вывернуть наружу самое тайное, исподнее. Семен аж вспотел. — И чтоб никто до поры, понял? Пока сам не затвержу кандидатуру. Никто и никому.

Подобно собеседнику он показал в потолок, а затем и на стену, за которой через несколько кабинетов располагался аппарат Главы администрации. Дождался подтверждающего кивка.

— Что ж, считай, с этой минуты ты в моем интересе. Будет мой президент, и ты в накладе не останешься. А то, погляжу, — кисло тут. Мыши, наверное, завелись.

Засмеявшись, Онлиевский вышел так же стремительно, как и ворвался. Все-таки это оказалась судьба!

Бобровников вернулся к оставленному креслу, тщательно отер сиденье вытащенным из кармана носовым платком. Небрежным, театральным движением бросил платок в урну.

Это было единственное проявление неприязни, которое он себе позволил. Как фига в кармане.

Бобровников не любил Онлиевского — самоуверенного, хамоватого, «сдвинувшегося» от обрушившегося богатства и всевластия. Впрочем, этим Бобровников не отличался от многих других. Но была и более глубокая причина для неприязни: Семен не мог простить Онлиевскому блестящую одаренность, что, будто хвост кометы, освещала всякую новую его комбинацию. Что бы ни затевал «черный аист», все оборачивалось искрометными, неожиданными ходами. Иногда казалось, что финты эти он обожает даже больше результата. Часто — в ущерб результату. Как футбольный дриблер, обыгравший защитника, вместо того, чтоб идти на открытые ворота, дает ему возможность догнать себя, чтобы обыграть еще раз. «Вот и эта идея с выборами. Почему ты сам не додумался до нее?» — спрашивал себя Бобровников и с тоской отвечал: «Потому что неоригинален». Зато он обладал другим даром: умел подхватить чужую мысль и развить ее до такой степени неожиданно, что даже автор не смог бы узнать свое детище. Да, ему не дано изобрести механическую блоху. Зато он сумеет ее подковать и заставить танцевать совсем не то, на что рассчитывал создатель. Самоуверенность, за годы успехов развившаяся до ощущения непогрешимости, — вот слабость Онлиевского, которой было бы грех не воспользоваться! И тот сам подложил под себя мину, сделав Бобровникова исполнителем своей воли.

Семен Бобровников, откинув голову на спинку кресла, счастливо заулыбался. Он вспомнил историю Франкенштейна.

2

— Сегодня ночью во сне за мной какой-то малый с пистолетом гонялся. Причем шпалер такой огроменный, конкретный, как раньше матросы в Гражданскую в деревянных кобурах таскали…Маузер, во! По крышам уходил. В дождь. Скольжу, срываюсь. А он, сволочь такая, палит себе без продыху. Проснулся мокрый, тело болит. Напрыгался. Зато наутро никакой зарядки не надо, — Игорь Кичуй пытался рассказывать о происшедшем как о забавном, прикольном событии, но щека его подергивалась. Длинная, как хлыст, рука дотянулась до пепельницы и принялась непроизвольно поигрывать ею. Пепельница выскользнула из неловких пальцев и звякнула по столу. Игорь вздрогнул. Сидящая рядом Инна прижала его подрагивающую ладонь, успокаивающе огладила. Игорь благодарно кивнул. Узнав о грозящей мужу опасности, Инна старалась неотлучно находиться возле него.

— Кричит во сне, — пояснила она Дерясину.

— Да не, на самом-то деле я без проблем, — разухабисто произнес Игорь, но голос сорвался. — Хотя, конечно, не в кайф.

Андрей Дерясин схватил трубку селекторной связи.

— Подлесный всё еще не появился? — в третий раз за последние десять минут поинтересовался он. Скорее чтобы не молчать. Все знали, что Подлесный, уехавший ранним утром на встречу со своим таинственным осведомителем, возвращается в банк с информацией.

Просто ничего не делать в полном молчании было совершенно невозможно.

— Может, опять шуточки Суслопарова? — произнес в никуда Кичуй. — Хотя, конечно, ему-то с чего? Зависшие деньги «Сахранефти» давно списали в счет уплаты налогов. Так что претензий к банку у того остаться не могло.

Все истомились. И когда дверь открылась, вскочили, не сговариваясь. Но то оказался вернувшийся из Центробанка Рублев. О происшествии с зятем он ничего не знал. И, по просьбе Инны, знать пока не должен: у Ивана Васильевича накануне разыгралась аритмия. Поэтому при виде председателя Совета все деланно приободрились, боясь, что он заметит общую подавленность.

Но Рублев, обычно наблюдательный, сегодня был слишком удручен. — Вопрос о возвращении банку лицензии в последнюю минуту с повестки дня снят, — скорбно объявил он. И, опережая неизбежные вопросы, пояснил: — Говорят, личное указание. Пытался встретиться с председателем центробанка, но не был допущен к телу. — А что с иском о банкротстве? — спросил Дерясин.

— Уверяют, что центробанк иск подавать не будет. Но как-то так уверяют, что ничему не веришь. То есть все что-то знают, но — молчат. Разом все переменилось, — Рублев расстроенно отер подбородок. — Ладно, я еду в правительство. Есть там один мой бывший ученик, мне обязанный. Не настолько, чтоб помочь. Но — достаточно, чтоб разъяснить.

Он наконец обратил внимание на кислые лица:

— Остальным — не унывать и верить! Никто не обещал, что будет легко. Помните: бороться и искать, найти и…что? — Не сдаваться! — вяло закончил Дерясин.

— То-то! — Вскинув кулак, старый профессор удалился бойким шагом. Бравада его никого не обманула. Из-за показушной бодрости проглядывала растерянность: к новому удару судьбы он оказался не готов.

Наконец приехал Подлесный. Если Рублев вернулся озабоченным, то Подлесный — мрачным.

— Здрасте, — он обвел глазами собравшихся и остановился на Кичуе, как бы советуясь, стоит ли говорить при всех.

— Чужих нет, — решила за мужа Инна. — Подсаживайтесь, Вячеслав Иванович. Что узнали?

Подлесный пожал плечом, как бы говоря: «Воля ваша. Но такие дела кагалом не обсуждаются».

— В общем заказ подтвердили, — сочувствующе произнес он. — Заказчик не проявлен. Но…

— Онлиевский? — опередил нетерпеливый Андрей.

— Судя по требованиям — похоже.

— Так уже и требования выдвинуты? — напористо уточнил Дерясин.

— Да, — Подлесный, которому в тоне Дерясина почудилось сомнение, вопросительно глянул на чету Кичуев.

— Ах, Боже мой! Андрюша! — вскинулась Инна. — Да что ты, право, не о том! Сначала надо главное выяснить. Говорите же, Вячеслав Иванович, чего хотят?

— Чтоб господин Кичуй ушел из банка.

— И — всё? Тогда заказ как бы снимут? — недоверчиво переспросил Дерясин.

— Есть еще условия. Денежные. Но более подробно источник пока не знает. Будет известно к вечеру.

— Что это за источник? — заинтересовался Дерясин. И — нарвался на осуждающие взгляды. Все читали детективы, смотрели боевики и знали, что источник — это засекреченный информатор, о котором никто посторонний знать не должен.

— Вячеслав Иванович, если помнишь, имеет специальный, выделенный банком фонд для сбора информации, — нетерпеливо разъяснил Кичуй.

— Какие у кого сомнения, давайте начистоту, — Подлесный пристально поглядел на Дерясина.

— Да нет у него никаких сомнений, — ответила за Дерясина Инна. — Волнуется, как и все мы. Ситуация-то нештатная.

— Да уж, нештатная, — задумчиво подтвердил Подлесный. — Сначала с Керзоном. Теперь это. Прям как в оперетке. Тогда, если кто помнит, я сам уговаривал Керзона не отступаться. Была возможность прихватить исполнителей, а через них — заказчика. Вплоть до ареста. Повязали бы эту сволочь! Но — Александр Павлович к тому времени был слишком напуган. — Перестаньте оправдываться! — перебила Подлесного Инна. — Просто делайте так, как считаете нужным.

— И если предстоит охота на живца, так я это…согласен побыть наживкой, — неловко пошутил Кичуй.

— Тьфу на тебя! — осадила мужа Инна. — Что реально будем делать, Вячеслав Иванович? Может быть, в самом деле обратиться официально в милицию? Керзон побоялся. А мы — потерпим. Нельзя ж до бесконечности отступаться.

— К сожалению, ситуация совсем не та, что была тогда. Много хуже. Непрозрачная. Потому и опасность выше. И решать самому — слишком большая ответственность, — прикинул Подлесный. — Вот что: пожалуй, подробную информацию вам в самом деле лучше получить из первых рук. Заодно и сомнений поубавится. Пусть Игорь напрямую встретится с моим источником. Тогда уж и решает, на что готов.

— И где же он должен встречаться? — с неловким смешком вопросил Дерясин. — В каком-нибудь мрачном подземелье или в трактире на Пятницкой?

— Какие еще подземелья? На Петровке, тридцать восемь. Мой источник, он же мой старый товарищ — работает в отделе по борьбе с экономическими преступлениями.

Кичуй, Дерясин и Инна переглянулись, приободренные.

— Только вместе с Игорем пойдем я и Андрюшка! — безапелляционно объявила Инна.

— Ладно, — нехотя согласился Подлесный. — Но, имейте в виду, человек этот, чтоб нам помочь, нарушает свои должностные инструкции. И, если какая огласка, так мало ему не покажется. Поэтому…

— Могила! — заверила за остальных Инна. Кичуя перетряхнуло.

Заместитель начальника отдела по борьбе с экономическими преступлениями подполковник Саврасенков, худощавый человек с быстрым, вскользь, взглядом, пожал по очереди руку Инне, Кичую и Дерясину, дал им время рассесться на гостевом диванчике.

— И который тут мишень? — поинтересовался он у пристроившегося слева от стола Подлесного.

Игорь Кичуй, зажатый меж женой и другом, выпростал вверх руку.

Саврасенков покивал сочувственно, оглядел остальных:

— Вообще-то разговор деликатный. Можно сказать, интимный. Такой, что с глазу на глаз ведут. Ведь, получив информацию о готовящемся убийстве, я должен передать ее по команде.

И, выдержав паузу, продолжил:

— Нет, конечно, еще и сейчас не поздно. И мне бы головной болью меньше…

Он заметил, что посетители переглянулись, и укоризненно скосился на Подлесного.

— Строго говоря, подполковник делает это по моей просьбе, — вмешался тот. — Если пустить дело по официальной линии, то с вас надо брать заявление, объяснения. Что там еще?

— Возбуждать уголовное дело по факту покушения на убийство, — уточнил Саврасенков.

— Так, может, и стоит? — осторожно уточнил Дерясин.

— Если результат не интересует, то — садитесь пишите заявление, — Саврасенков сделал движение, как бы умывая руки.

Подлесный нахмурился:

— Я вам уже говорил. По этой категории единственный шанс на успех в том, чтоб все делалось втихую, без огласки. А уголовное дело — допросы, обыска, треск.

— Так и…испугаются, глядишь? — предположила Инна. — Отступятся.

— Это заказ! — отчеканил Саврасенков. — И заказ проплаченный. Профессионал, его получивший, доведет исполнение до конца, независимо от пустой суеты наших оперов. Иначе ему самому не жить! Такие там законы. До конца доведет. До победной точки! Саврасенков сложил пистолетом два пальца и прицелился ими в голову Кичуя. Игорь машинально потер покрывшийся испариной лоб.

— А если не пустой? — отреагировал Дерясин. — Нет, я как бы не настаиваю. Но бывает же, что раскрывают. Хоть иногда. Или — нет?

— Такие — нет! — Саврасенков нахмурился. — Для этого надо иметь внедренную агентуру, расставить в нужном месте записывающую аппаратуру, — словом, путем оперативных мероприятий добыть доказательства. Но даже, положим, — добыли. Даже — давайте помечтаем! — арестовали исполнителя. Даже, допустим, он знает заказчика и его вложит. Во-первых, тот наотрез откажется. И на этом всё. А главное — вам-то что надо? Посадить или, извините, выжить? Может, мы просто друг друга не понимаем? Тогда усильте охрану, чтоб по человеку на каждый унитаз. Глядишь, лишний месячишко протянете.

— Да, да, конечно, — закивала Инна. — Не сердитесь, мы никогда не оказывались в такой ситуации. Конечно, нам главное, чтоб мужа оставили в покое. Мы же просто не спим! — В горле ее клокотнуло.

— Поэтому я и говорю, такой разговор должен быть с глазу на глаз. И Вячеслав Иванович не прав, что привел целую компанию.

— Но — я жена! А это…

— Я — друг! — Андрей непонятно смутился. — Потом — мы как бы в одном интересе!

Саврасенков с сомнением посмотрел на отмалчивающегося Подлесного:

— Подставляешь ты меня, Слава.

Он воздел глаза к потолку. И сокрушенно сморщился: слева от запыленной люстры бурело огромное пятно — след протека, — на Петровке, 38, вот уж который год шел нескончаемый ремонт.

— Ладно, расскажу, — решился Саврасенков. — Хоть это и против моих правил. Но жизнь человеческая дороже принципов. Ситуация малоутешительная. Кем именно сделан заказ, мне неизвестно. Зато известна цель — убрать президента «Возрождения». То есть задача — обезглавить банк. Вы интересуете не как некто Кичуй. А именно как президент. Заказ стоит пятьдесят тысяч долларов. Можно снять — это обойдется в сто.

Он подавил взглядом легкое возмущение на диванчике.

— Но при этом надо понимать: пока вы остаетесь президентом, остается и прямая угроза следующего заказа. Так что мой совет: заплатить и уйти в сторону. А там вам решать, что для вас истинная ценность: жизнь или, может, должность.

Саврасенков откинулся с видом человека, сказавшего больше, чем имел право.

— Но — почему я кому-то должен?.. — буркнул Игорь. — За что собственно? И потом — нет у меня в кармане таких денег.

— С деньгами как раз папа поможет, — Инна незаметно погладила мужа. Все это ей тоже не нравилось. Но слишком высокой могла оказаться цена упрямства.

Но иначе думал Дерясин.

— Это чего ж выходит? Так каждого, кто станет президентом, можно выставлять на «бабки». Не больно ли жирно будет? И потом, Игорь, у нас команда. Ты уйдешь, дело повалится. Вспомни, как тряхнуло после бегства…в смысле ухода Керзона.

Кичуй закивал. Застенчиво глянул на жену:

— В самом деле, Инночка. И как я тому же Ивану Васильевичу после в глаза посмотрю?

— Да папа как раз поймет! — отчаянно выкрикнула Инна. — Поймет! — не до конца уверенно повторила она. — Невидаль какая: команда у них! И что теперь? Подыхать?! А ребенка твоего кто растить будет? И друг так бы сказал, если б настоящий, а не себе на уме.

— Да, да, конечно! Наверное, так, — Дерясин густо покраснел.

— А вы сможете это все уладить? — Инна поднялась, склонилась к Саврасенкову. — Если мы заплатим.

— Пока могу, — увесисто подтвердил подполковник. — Может, надо время подумать?

— А сколько у меня?… — Кичуй поперхнулся.

— День-два, пожалуй, есть.

— Деньги передавать — это… — Инна поколебалась, боясь обидеть, — через вас?

Саврасенков насупился:

— Я, конечно, как друг Вячеслава Ивановича и по его просьбе согласился попосредничать. Но — марать себя — это извините!..Я, между прочим, офицер. Сыскарь!

Голос его дрогнул. Инна, Игорь, Андрей поднялись, пристыженные.

— Деньги передам я, — коротко, к всеобщему облегчению, объявил Подлесный.

Дверь кабинета открылась. В нее быстрым шагом вошел полковник внутренней службы, при виде которого вальяжный Саврасенков разом посерел и зримо уменьшился в объеме. Следом в кабинет вошел еще один мужчина в штатском и — к изумлению банковской четверки — Денис Лобанов.

— Я из внутренней безопасности, — мимоходом представился полковник. Остановился перед столом, заставив подняться хозяина кабинета.

— Откуда вы получили информацию о готовящемся убийстве президента банка «Возрождение»? — жестко спросил он.

— Я?

— Вы получили такую информацию?

— Да. Мне стало известно…

— Каким образом, вы, сотрудник отдела по борьбе с экономическими преступлениями, занялись организованной преступностью? У вас имеется агентурное сообщение? Вы можете его предъявить? Назвать источник? — с нарастающей напористостью спрашивал вошедший, не давая потерянному Саврасенкову перевести дух. — Еще раз: вы можете доказать, что получали подобную информацию?

— Нет.

— «Нет» — не можете доказать? Или — «нет» — не получал? — бультерьером продолжал наседать полковник.

— Не получал, — выдохнул Саврасенков.

— То есть, вы сознательно запугивали их, — ткнул он в сторону ошеломленных посетителей, — чтобы вытянуть деньги?

— Нет!

— Нет? — язвительно повторил полковник, давая понять Саврасенкову, сколь нелепо выглядит попытка отрицать очевидное. — Мы записали ваш разговор. Так что?

— Да. Меня попросили, — пробормотал Саврасенков. — Кто? С кроткой укоризной соблазненного тот посмотрел на Подлесного. — Ну, с этим мы после разберемся, — полковник будто ненароком передвинулся так, чтоб отгородить Саврасенкова от сверлящего взгляда Подлесного, протянул ладонь. — Удостоверение! И — за мной.

Принял безропотно переданное удостоверение и так же стремительно, как вошел, направился к двери. Совершенно сломленный, потухший Саврасенков почему-то опять поднял глаза к потолку, увидел то же желтое, такое родное пятно и — вышел следом.

Пришедший вместе с полковником штатский задержался:

— Попрошу пока побыть здесь. Вас пригласят. Надо будет отобрать от вас официальное заявление и потом… Ах да, вы же пока ничего не знаете.

Он вопросительно кивнул Лобанову.

— Я сам объясню, — Денис жестом выпроводил его.

Дверь закрылась. Пятеро банкиров остались одни. Неловкое, стыдливое молчание прервал потрясенный голос Инны:

— Но как же это понимать, Вячеслав Иванович?

Лишь после этого Кичуй и Дерясин решились посмотреть на застывшего у стены Подлесного. Его глаза оказались прикрыты. На неподвижном, как обычно лице, беспрерывно играли желваки. Посеревшая кожа на скулах натянулась.

— Я не могу понять, — Игорь с усилием разомкнул пересохшие губы, руки его потерянно забегали. — То есть это все было?…

— Учения, — отрывисто бросил Подлесный. — Нормальные учения, максимально приближенные к боевой обстановке. Хотел проверить вашу бдительность. Готовность противостоять.

— Но, Слава, — все не мог поверить в происшедшее Дерясин. — Мы же давно вместе. Взять хоть прошлый год. Сколько раз ты мог сдать, если б хотел. Но не сдавал. Наоборот, как стена как бы. Почему же?

Общий вопрос этот повис в воздухе.

— Потому что скурвился, — объяснил за Подлесного Лобанов. Он бесцеремонно выдернул из-за стола кресло Саврасенкова, отволок к двери и уселся, демонстративно перекрыв выход.

Радостно встретил пронизывающий, устрашающий взгляд бывшего комитетчика.

— Деньжат решил по-легкому «срубить», профура, — с удовольствием, нарываясь на драку, отчеканил он.

Подлесный, молчаливая угроза которого не возымела действия, скрестил руки, облокотившись о стену.

— Денис, но откуда вы-то про всё узнали? — нетерпеливо спросила Инна.

— Я рассказал, — признался Дерясин. — А чо? Он же не чужой. Потом подумал, все-таки в застенок идем. Мало ли? Пусть в банке знают.

— Но как вы догадались-то, молодчина такой? — в отличие от Кичуя и Дерясина, тяжело переживавших выявленное предательство, Инна первой уловила главное: жизни мужа ничто не угрожает. И — ожила.

— В самом деле, Дэни? — опомнился и Андрей.

— Снаряд два раза в одну воронку не падает, — ответил Лобанов. — После того как узнал насчет Игоря, позвонил Суслопарову. Так вот, по его словам, никакого заказа на убийство Керзона он никогда не давал. Так что всё это вымыслы вот этого малоуважаемого господина. Он ведь с Керзона-то тоже пятьдесят тысяч отсосал. Якобы для снятия заказа. Вот, похоже, и втянулся, сучок. Только цена возросла. Должно быть, с учетом инфляции. Так, кидало?

Лобанов подстрекательски подтолкнул Подлесного локтем. Тот отодвинулся.

— Но — я не знал, — Кичуй повел плечом. — Александр Павлович не говорил.

— Стыдился, потому и не говорил, — Лобанов пожал плечом. — На то и расчет был. А мне вот сказал, как я его вечерком достал. Тут всё и срослось.

— Но люди не могут так меняться. Не могут! — едва ли не умоляюще обратился к Подлесному Кичуй.

Столько неприкрытого страдания было в нем, что Подлесный, собиравшийся отмолчаться, не выдержал.

— А люди и не меняются! — хрипло выкрикнул он. — Я какой был, такой и есть. Только жизнь, она — перевертыш. Вот ты говоришь, раньше! — обратился он к Андрею, растерянный вид которого сверлил ему душу. — Так раньше была общая цель. Была наконец команда, идея, за которую стоять можно! Я ведь в ФСБ привык за собой мощь государства ощущать. И в банк пришел — как будто все то же, — сзади подпирающая стена, — он сбился от собственной непривычной выспренности. — Разве сейчас иное? — едва не умоляя, вскричал Дерясин.

— Сейчас? Что осталось? Где прежняя мощь? Банк приговорен. И все это, кроме тебя, Андрюха, понимают. Есть вот они с папашей, — он ткнул подбородком в прижавшихся Игоря и Инну. — Эти понятно, за что стоят. Да этот залетный короткую свою деньгу отрабатывает (пренебрежительный жест в сторону Лобанова). — «Зашибет» и свинтит. А вот с чем такие, как мы с тобой, останутся, не подумал? Да ни с чем! Пусто-пусто. Каждый торопится хоть что-нибудь наварить, а мы, выходит, при собственном благородстве.

— Это ты о себе, что ли? — восхищенный Денис аж зааплодировал. Под яростным взглядом задетого за живое Подлесного насмешливо прищурился. — От твоего благородства вонь по всей Петровке пошла. Вот уж воистину — думаем, что делаем деньги, а на деле — деньги нас делают. А кой-кого «опускают». Ты нам лучше другое, мил-друг, сообщи. Насчет того, чтоб по сто тысяч с клиента хапнуть, — это, само собой, твое ноу-хау. А вот если в мировом масштабе — идея запугивать руководство «Возрождения» откуда растет? Сам додумался или — двурушничаешь?

Он пружинисто вскочил с кресла, шагнул вплотную к Подлесному. Тихо, глаза в глаза процедил:

— На кого работаешь, оборотень?

— А пошел бы ты! — Подлесного затрясло от бешенства.

— Это если только вместе с вами, — Денис склонился в реверансе, глаз, впрочем, не отводя. — Так кто перекупил? Онлиевский? — Знать не знаю, слыхом не слыхивал. На том стою и стоять буду. А тебе, гаденыш, при первом же случае…

Инна вскочила, стараясь предотвратить неизбежную драку.

В дверь вошел пухлый сержант милиции:

— Который тут из вас…? — он помялся. — Подлесный, да. Пошли со мной. Ждут.

— Момент! — остановил их голос Кичуя. Игорь шагнул, разом перемахнув полкабинета. Требовательно, невольно подражая полковнику, протянул узкую ладонь:

— Сдайте банковский пропуск, Подлесный.

Едва Подлесного вывели, наигранное задиристое веселье Дениса сменилось разочарованием. Он даже с сожалением огладил собственный, так и не пригодившийся кулак.

— Ну, ништяк, — успокоил он себя. — К вечеру его в кутузку кинут, тоже мало не покажется.

— В кутузку? В тюрьму в смысле? — сообразил Игорь.

— В неё, родимую. По факту вымогательства, — подтвердил Лобанов.

Игорь растерянно посмотрел на Дерясина.

— А что остается? Страна должна знать своих героев. Был свой — стал чужой. Так что — пусть ответит, — Андрей ткнул большим пальцем вниз — с видом римлянина, приговаривающего к смерти проигравшего гладиатора. — Ему-то не западло оказалось с нами так, на дешевку.

— А ты что думаешь, Инночка? — обратился Игорь к жене.

— Да! — безжалостно, побелевшими губами отчеканила Инна. — И — приказом по банку.

— Что по банку? Ерунда по банку, — Дерясин, захваченный свежей идеей, замахал руками. — Немедленно — Холиной. И — в прессу. Чтоб все знали, как на нас Онлиевский наезжает. Для имиджа в самый цвет будет!

— Нет, — произнес Кичуй.

— Нет?! — в один голос вскрикнули Инна и Андрей.

— Не будет никакого заявления и — никакого уголовного дела, — жестко произнес Игорь. — Как это? Жажда мести — ничто. Имидж — всё! Вы же видели — Подлесный никогда не подтвердит, что действовал по чьему-то заданию. А поскольку нет шансов подать случившееся как акцию Онлиевского, то для клиентов это станет просто подтверждением, что банк разваливается изнутри. Раз уж сам начальник безопасности рэкетом занялся, кому тогда верить? А без веры нам каюк. Может, в этом как раз и есть фишка Онлиевского? И — оно нам надо?

Игорь напористо оглядел остальных.

— Шеф, ты — голова, — объявил восхищенный Дерясин. Легкая улыбка Инны и согласный, хоть и огорченный кивок Лобанова подтвердили это.

Растроганный Кичуй оттаял. В нем начали признавать президента — не по должности, а по уму.

Игорь и Инна вышли на Петровский бульвар. Игорь, до которого наконец полностью дошло, что угроза его жизни миновала, жадно заглатывал весенний воздух и взахлеб делился с женой ближайшими банковскими планами, по привычке склоняясь над ее лицом, а Инна то и дело придерживала мужа под локоть, пропуская очередную не замеченную им машину.

У памятника Высоцкому она остановилась. Кичуй, по инерции продолжавший фонтанировать, недоуменно огляделся:

— А почему мы встали?

— Я в женскую консультацию. А тебе пора в банк, — прежним, сухим голосом объявила Инна.

— Я думал… — Игорь смутился. — Инночка, но то, что произошло… Как ты держалась и как помогала….

— Как нормальный человек, — она высвободила руку.

— Как надежнейшая жена, — вдохновенно подправил Игорь. — И мне это дорого. Вообще — ты мне дорога. И никогда никого другого. В смысле другой. Ты понимаешь, о чём я, да?

Его голос дрогнул:

— Я хочу, чтоб было как прежде. Или — не так. Но чтоб опять быть едиными. Я, ты и — будущий малыш. Мы — семья. Да?

— Я подумаю, — Инна необидно подтолкнула мужа:

— Иди работай.

— Тогда… до вечера? Жена? — с трепетом уточнил Игорь.

Инна задумчиво проводила его взглядом.

Через час Инна позвонила на мобильный телефон Андрею Дерясину.

— Андрюша, ты Игорю пока не говорил про нас?

— Нет, все как-то неловко.

— Не надо. Ничего не надо.

— То есть как? — Андрей похолодел. — Инна, но так же нельзя! Ведь то, что между нами…

— Ничего меж нами, Андрюша, нет и не было, — внушительно произнесла она. — Пожалуйста, забудь.

Горло Дерясина перехватило. — Но ты же сама говорила, что любишь меня. Так зачем?..

— Я нужна ему, — коротко проговорила Инна и отключилась, считая сказанного достаточным.

Андрей обреченно прикрыл глаза. По прежним временам он знал: в период колебаний Инна мягка и податлива. Но, единожды решившись, становится непреклонной.

3

Центробанк, несмотря на давление общественности и заверения собственных представителей, вернуть лицензию банку «Возрождение» отказался. Правда, во время выступления в Госдуме председатель ЦБ заверил, что сам Банк России инициировать процедуру банкротства в арбитражном суде пока не собирается. И более того, если «Возрождение» сумеет подписать мировое соглашение с основными кредиторами, то лицензия будет возвращена.

Это обнадежило. Во всяком случае Рублев выглядел или старался выглядеть уверенным в успехе. — Ничего, ничего, — подбадривал он остальных. — Распродадим еще немного имущества. Зато вся страна увидит, что мы честно рассчитываемся по долгам. Да и от лишнего жира избавиться — только на пользу, — мусора в балансе полно. Очень важно, что пресса за нас и — будоражит, будоражит общество. Это — просто ключевое. Не посмеют сгубить на глазах у всего мира.

Но и здесь всё разом переменилось. Обличительный пафос средств массовой информации как-то разом иссяк. Еще вчера крупнейшие газеты, соревнуясь друг с другом, торопились выдать свежую информацию о ситуации вокруг опального банка. На рейтинговых телеканалах виднейшие экономисты и политики со вкусом обсуждали, кто из правительственных чиновников в этой мутной истории лоббирует интересы Онлиевского.

И вдруг всё стихло. Будто ничего и не было. Погремело в почерневшем небе, погрозило ураганом и — разветрилось. Газеты заполнились иными, более свежими событиями. Телевизионные новости обошлись без привычного упоминания о «Возрождении». После многодневного треска внезапное дружное молчание показалось особенно оглушительным. Впрочем в самом банке недоумение длилось недолго. Пока в президентском кабинете не появилась непривычно взъерошенная Ирина Холина.

— Кофе, пожалуйста, и покрепче, — потребовала она у вошедшей следом секретарши. Откинулась в свободном кресле.

— Кичуй! На работу возьмешь? Могу — пресс-атташе.

— Так, Господи, Ириша, с нашим удовольствием! Кого-кого! — захлопотал Игорь, полагая сказанное шуткой. — Только кто вас отпустит? У вас же ежедневная передача на ТВ. Потом — обзоры в «Коммерсанте».

— Накрылась передача. И — «Коммерсант» следом, — с мазохистским сладострастием объявила Холина. — А из «Эксперта» сама ушла. Предложили сделать обзорный материал, чтобы вашу историю показать. как бы это поделикатней? Во! Под другим углом зрения. А зрение у меня с дефектом. Бификулярное. То есть не перестраивается.

Она потянулась положить сахару в принесенную чашку и — неловко расплескала кофе по столу. Пытаясь спасти платье, вскочила.

— Ч-черт! Да что же за день такой? Всё из рук! Меня с работы выгнали. Это вы понимаете?!

— Нет, — искренне признался Кичуй. Представить себе популярнейшую рейтинговую журналистку, которую увольняют, будто простую стажерку, он не мог. — Что за осел нашелся?

— О! Всем ослам осел. Команда поступила из администрации президента. Да от этих бы чего другого ожидать? Но — чтоб наша, журналюжная тусовка, и — враз все отступились! — Ирина потрясенно замотала головой. — Даже не думала, что так бывает. Вчера еще отовсюду сю-сю-сю, Ирочка, деточка, не желаешь ли сладенького? А сейчас — глазки поросячьи отводят. Или по углам жмут: «Старуха, мысленно вместе». И тут же — чуть какой шорох — шмыг в сторону и будто сам по себе. Тараканы!

В сердцах она куснула губу. Опамятов, провела пальцем, проверяя помаду.

— В общем, Игорек, похоже, кончилась ваша информационная лафа. Не превозмогли.

— Ничего, — Кичую показалось, что он как мужчина должен утешить обиженную женщину. — Ничего, госпожа пресс-атташе, все равно прорвемся. Центробанк от иска в суд отказался, Иван Васильевич звонил из Лондона: вовсю идет согласование по вхождению «западников» в наш уставной капитал. Договариваемся, чтоб конвертировать долг перед ними в пакет банковских акций. И как будто дело движется. Так что месячишко-другой, — вернем мы свою лицензию! И вы вместе с нами воспрянете.

Он сконфуженно сбился с бодрого тона, потому что Холина разглядывала его с нарастающим разочарованием. Она с трудом сдерживала ядовитую свою натуру, чтобы не сказать гадость. И — все-таки не сдержала.

— Игореша! Вроде посмотреть — не дурак. А послушаешь — полный дурак. Ты что, до сих пор не въехал? Онлиевского хватило на то, чтоб за сутки перекрыть кислород всему демократическому общаку! А уж найти после этого способ подмять вас под себя — тут и сомневаться смешно! Так что насчет возврата лицензии — отдохни от этой мысли. Через месячишко-другой, полагаю, совсем другого гостинчика схлопочем.

4

В конце августа в московский арбитражный суд поступило заявление от вкладчика Усть-Илимского филиала банка «Возрождение» Виленкина В.С. с требованием признать банк несостоятельным должником.

Известие об этом поначалу вызвало в банке взрыв веселья, — финансовую организацию с миллиардными активами предлагалось обанкротить за задолженность в размере шестнадцать тысяч долларов США.

Однако смех быстро прекратился — арбитражный суд принял заявление к рассмотрению.

В Усть-Илимск выехали эмиссары с поручением немедленно уладить конфликт с вкладчиком, заплатив всё полностью, а, если потребуется, то и с избытком — в обмен на отзыв искового заявления. Однако ситуация неожиданно оказалась запутанной. Вклад ранее принадлежал пенсионерке — бывшему директору ДЭЗа. После дефолта она попыталась снять свои деньги, но получила письменный отказ. Уверенная, что деньги пропали, женщина в банк больше не обращалась. В июле к ней пришли и предложили вернуть потерянное, если она уступит свои права другому человеку, что пенсионерка с великой радостью сделала. А вот найти ее правопреемника, отправившего заявление в арбитраж, не удалось. То есть Виленкин В.С. действительно существовал. В те же дни он купил однокомнатную квартирку в хрущевском доме по улице Имбирная города Усть-Илимска, в которой прописался, выписавшись из поселка Хлопотное Смоленской области. Но по новому месту жительства так и не появился. В Хлопотном же его последний раз видели года за два до того. Проживающая там бывшая жена Виленкина предположила лишь, что если Витёк не сдох, то наверняка где-нибудь лечится от алкоголизма.

Банк, по инциативе Холиной, опубликовал ряд объявлений о розыске вкладчика. Сообщившему о местонахождении предлагалась даже награда.

Но на этом возможности поиска заявителя оказались исчерпаны.

Концы таинственного истца затерялись на необъятных просторах нашей родины.

5

Оставалась надежда полюбовно решить вопрос в Московском городском арбитражном суде. Игорь Кичуй отправился на улицу Новую Басманную. По вечной своей рассеянности он забыл прихватить записку с указанием фамилии судьи и номером кабинета. Потому разыскивать пришлось, что называется, на ощупь.

Часы возле гардероба отстучали пятнадцать тридцать. Опустевшие коридоры медленно остывали от горячки кипевших здесь до обеда страстей. Все еще похлопывали раздосадованно двери кабинетов, в урнах и возле них валялись скомканные сигаретные пачки, порванные протоколы, бутылочки из-под валокордина. Но уже не заскакивали судорожно в курилки секретарши, блуждающими взорами отыскивая представителей сторон, не мелькали черные судебные мантии.

Попадавшиеся Игорю немногочисленные служащие были послеобеденно сыты и умиротворенно-неспешны. Судя по обрывкам фраз, темы разговоров тоже переменились: обсуждались все больше планы на вечер.

— Извините, — Игорь остановил группку щебечущих девушек, выскочивших из-за лифта, где размещалась импровизированная курильня. — Как мне найти председателя банкротского состава суда?

Оживленные девичьи лица как по команде вытянулись брюзгливо, как у чиновников, отвлекаемых докучливыми посетителями.

— Девчат, где у нас Самосвалиха? — снизошла одна из них. — Да где обычно, — заперлась у себя. На третий подымитесь.

— Скажите хоть, как ее зовут?

— Зинаида Никандровна, — услышал он издалека. Группка растеклась по кабинетам.

На третьем этаже какая-то сердобольная душа, не останавливаясь, ткнула в сторону одной из дверей — на месте снятой таблички желтело свежее пятно.

Прислюнявив короткие волосы и поправив очки, Кичуй тихонько постучал и шагнул внутрь.

Он оказался в проходной комнатке, из которой открывался вид на внутренний, зашторенный кабинет. Там за массивным, обтянутым бильярдным сукном столом угадывался крупный женский силуэт. — Наталья! — низким голосом крикнула женщина, не поднимая головы. — Вернулась наконец, шлында? Отправляйся в канцелярию.

— Это не Наташа. Разрешите, Зинаида Никандровна? — лицо Игоря приобрело обычное в таких случаях улыбчивое, несколько заискивающее выражение. Со света он сощурился.

Перед ним сидела молодящаяся женщина. Все в ней носило отпечаток последней, отчаянной схватки с одолевающим возрастом, начиная с коротких, неестественного, пронзительно-вороного цвета волос и заканчивая легкомысленной сиреневой блузочкой, обтянувшей тучнеющее тело. Она в свою очередь с живым интересом оглядела непомерно вытянутую, но по-юношески гибкую фигуру посетителя, персиковые щеки. Быстрым небрежным движением сняла и откинула в сторону старящие очки. В глазах заплескалось девчоночье кокетство.

— Опять помощница моя усвистала куда-то, — вздохнула Зинаида Никандровна. — Не может и получаса на месте провести, чтобы не сорваться, задрыга малолетняя. Всё самой приходится, так что для личной жизни и времени не остается.

Она заметила, что взгляд юноши невольно косит на книжный шкаф, к которому был пришпилен огромный календарь с мулатками, танцующими на фоне пылающего огнями Рио де Жанейро.

— Нравится? Это карнавал в Рио. Моя несбыточная мечта, — Зинаида Никандровна томно вздохнула. — Почти как у Остапа Бендера. Всю жизнь, сколько себя помню, хотела побывать. Оттянуться, как сейчас молодежь говорит. Но не могла себе этого позволить. Вот вы были в Бразилии?

— Нет. Только в Штатах на стажировке.

— Видите, такой молодой, и уже, пожалуйста, в США побывал. А я, кроме Египта, нигде. Двадцать лет здесь, как проклятая. И — нигде.

Она чуть подалась вперед, обозначая внимание.

— Меня зовут Кичуй Игорь Сергеевич. Я президент банка «Возрождение».

Зинаида Никандровна неохотно отвела обострившийся взгляд от привлекательного личика и оглядела посетителя — на этот раз комплексно. Теперь она оценила все разом: тонкого покроя костюм — долларов за пятьсот-шестьсот, туфли, какие видела в журнале, — из новой коллекции Карло Пазолини, кажется, за пятнадцать тысяч рублей; золоченый хронометр на запястье.

— Сколько ж вам? — не удержалась она.

— В смысле возраста? — Игорь нахмурился. — Это не так важно. Впрочем, уже двадцать шесть.

Это «уже» сильно покоробило судью. Она чуть поджала губы.

— М-да, сейчас состояния быстро делаются. Так по какому вопросу?

— Зинаида Никандровна, — Игорь, не дождавшись приглашения, поискал глазами, куда бы присесть, неловко опустился на краешек стоящего сбоку стула. — К вам поступило заявление от некоего Виленкина Виктора Сергеевича о банкротстве банка «Возрождение». Кичуй тонко улыбнулся — будто бы говоря о недоразумении, которое надлежало немедленно разрешить.

— Не просто поступило, но принято к рассмотрению, — подтвердила судья. — И — почему собственно «некоего»?

— Потому что это, как бы сказать, не человек и не вкладчик. А некий фантом. Иллюзия.

— Выражайтесь поточнее! Игорь поразился происшедшей перемене: томный флер исчез. Теперь на него был устремлен профессиональный судейский взгляд. Этот взгляд, как шпага, приставленная к груди, отодвинул Кичуя на официальную дистанцию.

Комкая, Игорь потащил из папки приготовленные документы.

— Я к тому, что мы пытались найти этого так называемого истца. Но безуспешно. Вот здесь запросы, ответы, милицейские справки. Переписка, словом. — Зачем всё это? — Зинаида Никандровна нетерпеливым движением кисти потребовала убрать бумаги. — Ваши отношения с истцом суд не интересуют. Разбирайтесь с ним.

— Так рады бы, кабы он был. Мы искали. Хотели рассчитаться. Но — истца нет нигде. Понимаете, госпожа Самосвалова?

Женщина побагровела. От начальной приязни не осталось и следа.

— Самосадова, — отчеканила она. — Когда идете к судье, можно было бы потрудиться запомнить фамилию, а не повторять вслед за дурами — секретутками в миниюбках на максипопках.

Игорь заискивающе закивал. Но Самосадову тем не смягчил.

— Повторяю, разбираться с истцом — ваши проблемы.

— А чья, по-вашему, проблема, если крупнейший банк с миллиардными активами требуют признать несостоятельным за 16 тысяч?! — не сдержался Игорь.

Но чем больше он горячился, тем холодней делалась судья.

— И вообще вокруг вашего банка за последнее время слишком много нехороших разговоров. Никак не можете свои миллиарды разделить.

— Мы не делим. Не делим мы! — в уголках губ Кичуя от волнения забурлили меленькие пузырьки. — Мы как раз сохраняем. Чтоб для всех. Вот вы имели вклад в нашем банке?

— По счастью, нет.

— А другие имеют. И их десятки тысяч. И мы хотим, чтоб они получили свои деньги. Для этого банк должен работать!

— Так работайте. И мне не мешайте.

— Но послушайте, Зинаида Никандровна. Извините, конечно, — Игорь, совершенно не готовый к такому повороту, растерялся и отчаянно пытался припомнить неотразимые аргументы. — Вы же поживший, простите — мудрый человек и не можете не понимать, что банкротить такую махину за 16 тысяч долларов — это просто такой абсурд, что…

Он раскинул руки, так что Самосадова с опаской отодвинулась. — Зинаида Никандровна! Ну, давайте решим как-то иначе. Хотите, мы положим эти шестнадцать тысяч… Да что там? Сто тысяч долларов! На депозит суда.

— Деньги нужны не суду, а людям, — с особой интонацией произнесла Самосадова, но увлеченный Кичуй этой интонации не уловил:

— Так людям и пойдут. Объявится чертов истец, пусть заберет деньги. И все дела. А суд выступит как бы гарантом.

Самосадова укоризненно покачала головой: — Сразу видно, что вы банкир, денежный мешок, привыкший всё покупать. Будь вы юрист…

— Да я как раз юрист по образованию! И понимаю, что в арбитражно-процессуальном кодексе такого положения нет. Но ведь нельзя же, чтоб абсурд возобладал над здравым смыслом!

— Всё это юношеские эмоции. А суд руководствуется законом. По закону я обязана принять заявление к рассмотрению. Так что найдете истца — милости прошу.

Самосадова намекающе приподнялась. Но упоминание о законе неожиданно вернуло Кичую утраченную способность логически мыслить.

— А вот как раз насчет «найдете»! — обрадованно вскричал он. — Я ж собственно с этим пришел. У вас есть все законные основания отказать в принятии заявления! Истец должен был предупредить нас как ответчика о намерении подать в суд. Но мы никакого уведомления не получали. Так-то!

— Вы, может, и не получали. А у меня в деле имеется копия квитанции о приеме уведомления на ваше имя.

— Так фикция это, Зинаида Никандровна! Задним числом сманипулировано. Ну, где копия о вручении? Мы ходили на свой почтамт. Никакого заказного письма на адрес банка от Виленкина там не получали. Вот справка. Нетути его, потому что никто и не направлял. Это что, разве не законное основание отказать в приеме?

— Суд считает, что все необходимые формальные процедуры истцом соблюдены, — скучающим голосом отчеканила Самосадова.

Игорь опешил: — А что интересно вы сами станете делать, когда он не явится на процесс?

— Что и положено. В процессе интересы Виленкина будет представлять его адвокат. Надлежащая доверенность представлена. Можете ознакомиться, как и со всеми прочими материалами. С ним и договаривайтесь.

Она вытащила из стола несколько визиток. Щурясь, отобрала одну из них.

Кичуй взглянул и тут же понял, что договориться ни о чем не удастся. Он знал этого пожилого юриста. Прежде они вместе работали в одной американской компании. А затем пути разошлись: Кичуй ушел в банк «Возрождение», а его знакомый — в принадлежащий Онлиевскому «Аист».

— Суду всё ясно, — Игорь демонстративно рассмеялся.

— Не знаю, что там у вас за суд. Но к моему процессу советую подготовиться тщательно. Не забудьте, в частности, провести собрание кредиторов и надлежаще оформить.

— А если кредиторы выскажутся против банкротства?

— Что ж, нам лишняя работа тоже не нужна.

Щеки Кичуя порозовели от предвкушения удачи. И это судье решительно не понравилось.

— И, конечно, ключевой для суда будет позиция Центробанка, — напомнила она. — Мы согласуем. — Ради Бога. Время на это у вас есть. Слушание состоится через… — она сверилась с журналом. — Да. Через две недели. — Две недели?! Но что можно успеть за две недели? — бессильно вскрикнул Игорь. Самосадова предостерегающе нахмурилась. И он вернулся к прежнему, умоляющему тону. — Давайте отсрочим. К чему такая гонка? Ведь те же кредиторы, они по всей стране. Собрать быстро — нереально. Дайте время подготовиться! Месяц! Хотя бы месяц прошу!

— Нет, — решительно отказала Самосадова. Всё стало предельно ясно. Кичуй поднялся, вернул судье визитку, щелкнул ногтем по «бразильскому» календарю: — Что? Сбылась мечта? Теперь сможете поехать на фестиваль!

— Теперь — смогу! — неприязненно глядя на золотой хронометр, с вызовом отчеканила та. — Так что — милости прошу через две недели!

Она поднялась с официальным, окончательным выражением лица.

6

Работы по-прежнему было невпроворот, и Олег Жукович засиживался в своей каморке допоздна. Вот и в этот раз спохватился, когда время перевалило за девять вечера. Потянулся, расслабленный от приятного ощущения качественно проделанной работы, подхватил неизменную «менделеевку» и — по гулким коридорам пустынного банка отправился в свой аквариум, чтоб, как обычно, перед уходом убрать схему в сейф. Аквариум был безлюден. Даже «вечная» Угловая еще за час перед тем заходила прощаться.

Олег прошел в свой отсек, выудил из кармана связку ключей.

Какое-то ощущение опасности насторожило его. Он резко обернулся.

За спиной стоял Подлесный. Которого быть здесь никак не могло, потому что еще в апреле его уволили из банка.

Перепуганный Жукович попытался захлопнуть стеклянную дверцу, но твердое плечо и подставленная нога Вячеслава Ивановича заставили его отступиться.

— Не валяй дурака. Разговор есть, — без выражения произнес Подлесный.

— Не до разговоров. Вот-вот сотрудники на планерку подойдут, — с ходу выпалил Жукович.

— Не пыли! Нет тут никаких сотрудников. Я третий час в коридоре дежурю. Все давно прокачал.

Он резко наклонился к Жуковичу, так что тот отшатнулся, машинально прикрывшись рукой.

— Это хорошо, что боишься. Стало быть, договоримся, — определил Подлесный. — Ну, давай присядем. Разговор у нас не на полминутки, а — считай, судьбоносный, — зловеще пообещал он.

— Ты как вообще в банк проник? Дуй отсюда, пока охрану не вызвал, — бессмысленно пригрозил Жукович, понимавший, что при первой же попытке закричать Подлесный, как прежде, коротко ударит его под дых или по печени. Воспоминания о годичной давности избиении бросили Олега в пот.

Физический страх боролся в нем с презрением к себе, перетрусившему. Он знал, что нового унижения не перенесет.

— Так что? Кто из нас оказался предателем?! — с отчаянной дерзостью выкрикнул Жукович, втайне надеясь, что его пронзительный голос будет кем-нибудь услышан. — Не зря я всегда говорил, что комитетчик — это потенциальная профура, что сдаст при первом случае. Не послушали меня в свое время, вот и получили! Из нас двоих хорьком как раз ты оказался. И не о чем мне с тобой после этого разговаривать. Пошел вон!

Но при виде тяжелого, внимательного молчания усевшегося на диване Подлесного голос Жуковича сам собой просел и — выдал фистулу.

Правая щека Подлесного натянулась, скроив подобие усмешки.

— Будешь на меня работать, — просто, как о решенном деле, сообщил он.

— Что?! — Жукович задохнулся. — Я? На тебя?! Это после того, как ты мне дважды жизнь поломал? На тварь, которая моих друзей сажала? Хоть помнишь, за что? За самиздат невинный. Пацанов: студентов, школьника! Сажали за размножение книг, которые теперь на всех углах. — Не за самиздат. А за распространение порнопроизведений, — сухо подправил Подлесный. — А в качестве порнографии фигурировала «Лолита»! — Жукович расхохотался — уничижающе. — Впрочем понадобилось бы, вы б и «Анну Каренину» порнушкой признали… Ты ж все едино ни того ни другого не читал. Урод нравственный!

Презрев физический страх, он оттопырил средний палец и поднес его к глазам Подлесного.

Не меняя выражения, тот цепким движением прихватил палец и крутнул. С вскриком Жукович осел на колени.

— Не буду! — упрямо прохрипел он. Именно сейчас, через боль, Олег ощутил то, чего не хватало раньше: прилив гордости, превозмогшей страх. — Не буду! Что хошь делай! Выкручивай руки. Бей, гаденыш! Хоть убей. Лучше убей! Потому что иначе завтра, попомни, разговор этот станет известен. И я погляжу, как ты завоешь, когда на тебя твоя же бывшая служба наедет. Как ты сам заюлишь! Ты же дешевка! Вот ты кто! Жизнь все по местам расставила. Определила, кто из нас чего стоит. Ишь, бизнес какой выдумал — заказные убийства! А я как был честен перед своими, так и остался. Так кто из двоих на поверку жиже, а? Выходит, что ты.

— Оба хороши, — примирительно произнес Подлесный. — А работать на меня тебе все-таки придется. Он выпустил распухший палец, вытащил из бокового кармана пиджака бутылку коньяка, оглянулся в поисках емкости.

— Куда налить-то? — как ни в чем ни бывало обратился он к опешившему Жуковичу. Обнаружил сбоку два стакана, наполнил. — Ну что, за содружество оперов и агентуры?

— Пошел ты! — без прежней энергии отругнулся Жукович: поведение Подлесного настораживало.

Тот с беззаботным видом пригубил коньяку, причмокнул губами.

— Качественный. Я вообще люблю все качественное. Ты, кстати, реестр-то так и не восстановил?

— А вот это не твое дело. Ты больше не наш, не банковский. Ты теперь курва разоблаченная! — Жукович злорадно расхохотался. — Но — между прочим, чтоб тебе медом не казалось, — считай, почти все восстановил.

— А что не восстановил, то твое?

— По себе, что ль, судишь?

— По тебе. Такая компания — «Агнар», говорит что-нибудь? — Подлесный еще отхлебнул. — Нет, очень хороший коньяк. Да ты бы выпил!

Он участливо протянул второй стакан посеревшему хозяину кабинета. Жукович машинально принял, отхватил глоток.

— И что за такая компания? — фальшиво полюбопытствовал он.

— Нормальная компания, на которую записан пансионат в Дмитровском районе. Неужто не припоминаешь? Приобретен банком незадолго до дефолта — для организации летнего отдыха сотрудников.

— Странно. Насколько помню, в банковском реестре такая компания никогда не значилась. Понтишь как всегда.

— А ты сверь, — Подлесный вытянул из нагрудного пиджачного кармашка и кинул на стол дискету с надписью «Реестр участий». Жукович вспыхнул.

— Так вот кто, выходит, реестр увел!

— Надо же было кому-то твою честность контролировать, — не стал отпираться Подлесный. — Зато всегда могу точно убедиться, что ты на учет поставил, а что зажал.

— Что значит «зажал»? На свой, воровской, аршин меряешь? — бессильно прохрипел Жукович. — Если чего и не восстановил, стало быть, пока не нашел.

— Трудненько найти компанию, которую на тебя же и оформили, — насмешливо согласился Подлесный. — Правда, полторы недели назад она переоформлена на некую Анну Юлдашеву. Не ваша ли, Олег Евгеньевич, часом, теща?

Оставив ёрнический тон, жестко закончил:

— Ты верно все просчитал, Жукович. Точно отобрал кусочек. Компания — свежачок. Деньги на покупку прошли через «левые» счета. Те, кто давал указание купить, из банка уволились. Так что вроде и припомнить некому. Да? Только меня ты не просчитал. А напрасно. На сколько пансионатик этот потянет? На полмиллиончика долларов — это в момент покупки. А сейчас-то, глядишь, побольше.

Он схлестнулся с ненавидящим взглядом Жуковича.

— Что зыркаешь? Нечего меня сверлить. Потому что это и есть цена твоей хваленой честности. За пятьдесят тысяч честен. А за миллион — можно и поступиться принципами. Так?

— Нет! Может, и похоже, ан — не так! — заорал Жукович. Тут же, спохватившись, убавил голос. — Пока со мной по-честному, и я за банк мазу держал. А коли меня один раз сдали, так не обессудьте: я себя тоже на черный день прикрыть хочу. Ждать пока опять подставят да нищим за дверь выкинут — не желаем-с!

— Ишь каков, — подивился Подлесный. — Под любую пакость базу подвести норовишь. Чтоб в свою, значит, пользу обосновать. Так что? Будем разговаривать?

— Чего ты хочешь, гнида? Двадцать процентов хватит?

На этот раз Подлесный удивился всерьез. Из груди его исторгнулось нечто похожее на смешок.

— Ну, тридцать. Тридцать пять даже!

— Захотел бы, и семьдесят отобрал. Мне от тебя другое надо. На какую компанию оформлены акции кондитерского холдинга?

— А то сам не знаешь? На «Магнезит».

— И управляешь компанией ты?

— Не тебя же, сучка продажного, было назначать!

— Так вот ты мне сейчас передашь учредительные документы «Магнезита», — палец Подлесного повелительно уткнулся в сейф.

— Чего-о? — Жукович отшатнулся, пораженный. — Эва, тебя куда занесло. Я думал, подхарчиться чуток решил. Не подавишься?

— Пережуем.

— В глотке застрянет. Это тебе не пансионатик. Здесь тема куда круче. Миллиончиков на триста-четыреста баксов потянет. За такие-то деньги из-под земли достанут.

Подлесный смолчал.

— Слушай! — Жукович, проливая, наполнил стакан, в два жадных глотка выпил. — Есть золотое правило: хочешь разжиться, не разевай рот на большой каравай. Хочешь, я тебе подберу чего-нибудь из загашника? Есть блокирующий пакет акций одной московской гостиницы на ВДНХ, совершенно незасвеченный. Получаешь втихую и — соси «бабки» до конца жизни.

— Нет, — отказался Подлесный. — Мне нужен кондитерский холдинг.

— Я не самоубийца. Завтра в банке сядет Онлиевский. И первым делом меня же на дыбу за этот холдинг потянут.

— Не потянут. Потому что я здесь как раз, считай, по его поручению. Так что еще и отблагодарит. — О как! Переметнулся! — прозрел Жукович, почти счастливый. — И тебе пора. Он добра не забывает. Можешь считать, что пансионатик зажуленный будет зачтен как цена за услугу. Ну!

Подлесный требовательно указал на сейф.

— Да ты чего? — Жукович скривился. — Всерьез решил, что мне доверят хранить документы на такую сумму? Он злорадно расхохотался:

— Такую «учредиловку» держит у себя лично президент банка. Это ж золотой фонд. Так что!..

Подлесный молча отобрал у него связку ключей, вывалил из сейфа сваленные папки, перекидал их. Мрачно уставился на веселящегося Жуковича.

— Неделя сроку, — прошипел он. — Через неделю документы и всё, что к ним ещё по юридической части положено, отдашь мне.

— А хуху не хохо? — отреагировал Жукович. — Я не медвежатник. Чужие сейфы вскрывать не умею.

— Твоя проблема. Придумай предлог, чтоб забрать у Кичуя на время. Раз компания на тебе, значит, ты и бумаги должен подписывать. Неделя! Или можешь распрощаться со своим загашником!

Жукович, затравленный, с растрепавшимися волосами, подрагивал от бешенства.

— Ну, — холодно поторопил Подлесный.

— Что ж, вижу, деваться некуда, — процедил Олег, и лицо Подлесного чуть расслабилось: он все-таки опасался взбрыка.

Внезапно Жукович разудало подмигнул мучителю. — А чёрт бы с ним! Пансионатом больше, пансионатом меньше. Завтра же ставлю его на учет и — все дела… С наслаждением вгляделся в потемневшие глаза. — А ты чего ждал, паскуда?! — загремел он. — По себе мерил?! Может, я и могу чего зажухать. Но чтоб предать — это выкуси. Это по твоей части. Так и хозяевам своим донеси — Жукович не предатель!

— А кто ж ты? — процедил Подлесный. — Про «книжное» дело вспомнил? Так и я тебе напомню. Когда тебя тогда подперли, ты тут же, чтоб самому не сесть, дружка своего сдал. Как его, школьника этого звали? Жека, да?

— Не было этого!

— Ой ли? А кто при допросе показал на него как на инициатора самиздата? Кто нам выдал, что ксерокс на его даче?

— Нет в деле такого допроса!

— Правильно, нет, — подтвердил Подлесный. — Потому что я сам его оттуда вытащил. Следователь, что тебя «колонул», мне показал. А я вытащил. Только перед этим мы его как раз Жеке твоему и предъявили. Кто ж думал, что дурачок этот семнадцатилетний после этого возьмет да и сиганет с седьмого этажа. Не перенес, видишь ли, предательства старшего друга. Нежная была душа. Так что и протокольчик не понадобился. Но и не уничтожил! И если упрешься, так предъяву сделать можно. Как думаешь, дружки твои бывшие, да и нынешние отреагируют, узнав, кто ты на самом деле?

Он заглянул в безвольные глаза:

— А то туда же, каждая гниль в порядочные метит…Неделю!

И вышел, не обращая больше внимания на раздавленного Жуковича.

7

Вторую неделю «Возрождение» работало в экстремальном режиме. Все силы были брошены на подготовку к предстоящему заседанию арбитражного суда, дабы не позволить ввергнуть банк в процедуру банкротства.

Для этого наметили основные направления и распределили ответственных.

Самое трудное — подписание мировых соглашений с крупнейшими кредиторами — взял на себя Рублев. Кроме того, Гуревич приватно пообещал Ивану Васильевичу обеспечить лояльную позицию в суде центробанка.

За завершение процедуры составления реестра вкладчиков и, главное, за составление графика выплат отвечал Дерясин.

Чрезвычайно важно было доказать в суде, что банковского имущества хватит, чтоб рассчитаться по долгам, — без внешнего вмешательства.

Здесь особенно увесистым выглядел банковский холдинг, рыночная стоимость которого, несмотря на бесчисленные распродажи, все еще приближалась к миллиарду долларов. Оставалось форсировать составление реестра дочерних компаний. Но тут внезапно с сердечным приступом свалился Жукович — жена позвонила с дачи. Туда были отправлены несколько сотрудников управления. Правда, к самому Жуковичу жена их не допустила, — передав, что ему очень плохо и врач категорически запретил любые волнения. Зато передала ключ от сейфа и краткие разъяснения, где и что находится.

Ключ этот вместе с поручением закончить работу Жуковича Кичуй передал Денису Лобанову.

Каждый из ключевых менеджеров выкладывался до предела. Понятие «трудовое законодательство» попросту выкинули из лексикона за ненадобностью. Рабочий день плавно перетекал в рабочую ночь, а она в свою очередь — в рабочее утро. По банку ходили, чуть пошатываясь от хронического недосыпания, но с лихорадочным блеском в глазах, взбадриваясь сигаретами и бальзаковскими дозами кофе. Лишь когда веки, будто у вия, становились неподъемными, заваливались на кабинетные диваны и забывались на несколько часов. Но один человек, кажется, не спал вовсе, — Иван Васильевич Рублев. Он успевал повсюду. С утренней банковской планерки, которую проводили отныне в восемь утра, спешил в Думу или правительство, с тем, чтоб прямо оттуда успеть к трапу самолета, улетающего в Сибирь или на Урал, — к очередному кредитору или должнику. И ухитрялся вернуться к следующей планерке, — внешне такой же свежий, энергично-набычившийся, как всегда, в преддверии схватки. При виде не ведающего, казалось, усталости председателя Совета, встряхивался утомленный молодняк. Впрочем, своя тайная, подпитывающая энергией аккумуляторная батарейка была и у Ивана Васильевича.

У него вошло в привычку заканчивать день неспешным телефонным разовором с Мананой Осипян.

еж ними установились странные, пугающие обоих отношения. По телефону они разговаривали так, как разговаривают любовники и даже скорее пожившие вместе супруги — единомышленники, — то есть шел скользящий, игриво-насмешливый разговор — без запретных тем. Но, когда встречались наедине, обоих охватывал некий столбняк.

Они ехали куда-нибудь на окраину Москвы, в кинотеатр или кафе, и просиживали в полном молчании, едва касаясь друг друга рукой и коленом. После чего возвращались по домам, созванивались и взахлеб хохотали над собственным «пионерским» поведением. Но при этом знали, что при новой встрече все повторится. «Старческая клиника», как сформулировала этот комплекс Манана.

В дни подготовки к арбитражу времени для встреч, естественно, не хватало. Тем важнее для Ивана Васильевича было знать, что к одиннадцати вечера он наберет телефон Осипян, услышит низкий гортанный голос, который тут же потеплеет, и не спеша станет делиться с нею новостями, выслушивать ее иронические замечания и при этом физически ощущать, как с другого конца провода доходит до него ее нежное, сочувственное дыхание.

— С завтрашнего дня, — залихватски объявил в завершение одного из разговоров Рублев, — начинаю массированную конную атаку на кредиторов. Как говорится, — даешь!

Но на «даешь» когда-то брали Каховку. Взять лихим кавалерийским наскоком крупных кредиторов не получилось. Причем на этот раз трудность возникла не с западными банками, которые еще ранее передали в Москву письменное согласие на отсрочку платежей. А вот многие российские компании, скопившие банковские обязательства, на мировое соглашение соглашались неохотно, со скрипом. Причем это были те самые руководители, которые совсем недавно после очередных теледебатов звонили с поздравлениями Рублеву, выражали уверенность в скором возврате банку лицензии и сами предлагали отсрочку. Теперь они соглашались скинуть с долга до пятидесяти процентов, лишь бы получить хоть что-то немедленно. И это означало: вера в способность банка восстановиться вновь сильно поколебалась. О том, что в отношении банка инициировано дело о несостоятельности, стало известно. И кредиторы выбирали, что выгоднее: присоединиться к иску или все-таки уповать, что банк быстрее рассчитается по долгам, оставаясь на плаву. Рублев, Кичуй, начальники управлений мотались от кредитора к кредитору с графиками и цифрами в руках. Цифры и графики неопровержимо доказывали, что единственный шанс вернуть свои деньги — согласиться на отсрочку платежей, так как в случае банкротства кредиторы пятой очереди, а в таковую попадали все крупные компании, даже если распродать банковское имущество до нитки, рискуют остаться без гроша, — стоимость активов неработающего банка падает с каждым днем. Люди вздыхали, подписывали. Но — очень неохотно и после долгих уговоров. Время же, отпущенное до заседания арбитражного суда, стремительно таяло.

Таяли, и чрезвычайно быстро, активы.

Несмотря на принимаемые усилия, банковское имущество продолжало растекаться. Еще два руководителя иногородних филиалов, воспользовавшись доверенностями, оформили продажу принадлежащих «Возрождению» помещений и сами вместе с персоналом перешли на службу к новым хозяевам.

— Пятнадцатый филиал теряем, — обескураженно констатировал Рублев.

— Надо у всех отобрать доверенности. А на этих двоих хорошо бы подать в суд, чтоб другим неповадно было! — мечтательно прикинул Кичуй. — Хотя, впрочем, это как раз терпит. Сейчас не до новых скандалов. Главное, к арбитражу представить банк как единый монолит.

Он сцепил длинные пальцы так, что ладони слиплись меж собой.

Всё, что возможно, к арбитражному сражению было подготовлено. Резервы подтянуты. Единственно — Дамокловым мечом висело заявление ненайденного Виленкина, благодаря которому судья Самосадова получала зацепку, чтоб принять решение о признании банка несостоятельным. А то, что такой предлог арбитражный судья станет выискивать рьяно, отметая неустраивающие доказательства, Игорь, вспоминая свой визит, не сомневался, — Самосвалом зря не назовут.

8

Денис Лобанов и вовсе не верил в благоприятный исход предстоящего судебного заседания. Главный вывод, который сделал он для себя, выслушав рассказ Кичуя о визите на Новую Басманную, заключался в том, что Онлиевский, похоже, совершил очередное ценное приобретение. Приватизировал арбитражный суд.

А раз так, то надо готовить пути к отступлению. Три последних дня Денис провел в командировке. Изолированный от повседневной суеты, он взвесил все, просчитал варианты. И по возвращении в банк прямиком отправился к кабинет к Рублеву, предвидя, что разговор получится непростым. Увы, он не ошибся. У Рублева неожиданно для себя Денис застал едва ли не всю банковскую «головку»: Кичуя, Дерясина, Холину, а также частую здесь в последнее время гостью — Манану Осипян. Шло какое-то оживленное обсуждение. Все, кроме Холиной, сгрудились вкруг стола. Ирина же в обтягивающих бриджах цокала по кабинету в босоножках на тончайщих, будто соборные шпили, каблучках, потряхивая свежеотлакированными ноготками. Первой завидев Лобанова, она, как обычно, демонстративно фыркнула, заставив поднять головы остальных.

— А, господин Лобанов, — Иван Васильевич сделал приглашающий жест. — Вернулись! Присоединяйтесь. Мы тут решили заблаговременно обсудить повестку будущего годового собрания на «Юном коммунаре».

— Ну, вы даете, красавцы, — Лобанов аж поперхнулся. — Или шутите?

— А что? — отреагировала Осипян. — Надо на перспективу глядеть. Март двухтысячного не за горами. На реконструкцию оборудования понадобятся дополнительные ресурсы. В связи с этим есть идея включить в повестку вопрос о дополнительной эмиссии.

— Стратеги! — Денис оглядел присутствующих озабоченным взглядом психиатра, обнаружившего коллективное помешательство. — У вас суд через три дня! Может, признают банкротами. А они тут диспозиции на полгода вперед прорисовывают.

— Суд будет. Но банкротом банк не признают, — строго произнес Рублев. — Для чего иначе мы работаем?

— Ваши слова да Богу в уши.

Иван Васильевич снял очки, внимательно посмотрел на Лобанова:

— Ты что-то хочешь предложить?

— Хочу! — решительно подтвердил Денис. — Потому что тоже стратегически мыслю. Вера в успех, прочие фанфары — это всё ля-ля. Как говорится, мечтать не вредно. Но и предусмотрительность еще никому не мешала. В сорок первом Москву тоже сдавать не собирались. Однако все ценное на всякий случай вывезли.

Он заметил, как быстро переглянулись Кичуй с Дерясиным.

— Если допустить, что банк признают банкротом…Только допустить, — Денис приподнял ладони, защищаясь от хмурого взгляда Рублева. — То сюда высадится арбитражный десант Онлиевского. Принцип этого господина известен: деньги выжать, остальное — в жмых. Так что вкладчикам и клиентам, о которых вы так печетесь, все едино ничего не достанется.

— И что отсюда вытекает? Делать как он?! — взвинченно отреагировал Иван Васильевич.

— Во всяком случае не быть глупцами. Надо все ценное, что не состоит на балансе банка, подготовить к продаже на офшорные компании, напрямую с банком не связанные. И если арбитраж примет решение о банкротстве, в тот же день задним числом оформить отчуждения. Прежде всего я имею в виду кондитерку.

— А что? Это логично, — быстро закивала Осипян.

— В любой подлости есть своя логика! — раздраженно процедил Рублев. — Да если кто узнает об этих распродажах, нас тут же угробят! Еще и ярлык воров публично навесят, — только того и ждут! А наша сила в том, что мы не воры!

— Поэтому он и говорит: только подготовить! — вступился Кичуй. — Что вы всё сразу отметаете? Вслушайтесь. По-моему, он дело предлагает!

Присутствующие удивленно переглянулись: прежде разговаривать с тестем в таком тоне Кичуй себе не позволял. Рублев зарделся.

— Иван Васильевич, погоди кипятиться, — Осипян на виду у всех успокоительно прижала его руку к столу. — Я и сама хотела о подобном просить. А ну как в самом деле грянет беда, что ж вам меня-то с собой топить? Да и обещал!

— Дело, дело Дэни глаголит! — поддержал и Дерясин, шутливым тоном пытаясь снизить накал страстей.

— Лобанов — это, конечно, тот еще фрукт, — Холина бросила на Дениса уничижительный взгляд. — Но то, что сейчас предлагает, на самом деле целесообразно.

— Да?! — Иван Васильевич язвительно огляделся. — Все умные, один упрямец Рублев, как палка в колесах. А вы подумали на минутку, что будет с теми, кто такие договора подпишет, или с теми, на кого эти офшоры оформлены? Такой прессинг начнется. Самое меньшее — уголовные дела пооткрывают. Что, не терпится в тюрьме посидеть? Или рассчитываете за границу смыться?

— Если всё грамотно оформить, не подкопаются, — упрямо произнес Лобанов. — Я уже и схемы «двойной продажи» прикинул.

— Комбинатор! — буркнул Рублев. — Но ведь не корысти ради как бы, Иван Васильевич, — Дерясин склонился в шутовском поклонце. — А токмо пользы дела для. А?

— А? — повторил, склоняясь рядом с ним в таком же холопском поклоне, Кичуй.

— Эк навалились! Хорошо, подберите пока «кондитерские» документы, там поглядим, — Рублев безнадежно махнул рукой. — Кто этим займется?

— Могу я, — вызвался Лобанов. — Как говорится, инициатива наказуема.

— Вы? — задумчиво произнес Иван Васильевич, чувствуя, как внезапное подозрение овладевает им. — У кого хранятся документы по «Магнезиту»?

— У Жуковича. Он директор компании, — отреагировал Кичуй. — Кстати, Дэни, ты в последние дни заменял Олега и пользовался его сейфом. «Кондитерская» папка в сейфе? — Понятия не имею, — процедил Лобанов. — Свален там какой-то хлам. А что именно, я не в теме. Я-то с реестром работал. Хотите, возьмите ключ, сами гляньте. А чо, разве Жучило до сих пор не объявился?

— Звонил я жене его. Говорит, аритмию никак не снимут, — Дерясин постучал себя по груди. — Как бы опять инфаркта не было, — с нашими-то перегрузками!

— Если аритмия, тогда суду все ясно, — Лобанов озадаченно потеребил бороду. — Стало быть, опять в запой ушел, старый алкаш.

— Как это в запой?! — вскинулась Осипян. — Вы хотите сказать, что ценнейшие документы по моей кондитерке хранятся у алкоголика?

Она диким взглядом оглядела остальных.

— Не у алкоголика, а у начальника управления, — неприязненно поправил Кичуй. Он склонился над селектором: — Кого-нибудь из управления холдингом пригласите к Ивану Васильевичу….Сейчас принесут декументы, переложим их ко мне, и — все дела. — Легкие у вас дела, пробормотала Осипян. — Ладно: директор «Магнезита» Жукович. Это я знаю. А кто числится учредителем? Вы же эту компанию в банк официально на учет не поставили. Так кто?! Кичуй и Дерясин переглянулись.

— Жукович, — пробормотал Кичуй.

— Что?! — взвизгнула Осипян. — Всё дело жизни моей зависит от росчерка одного алкаша?!

— Как это? — поразился и Рублев. — Я полагал, кондитерка на тебе, Игорек.

Кичуй умоляюще кивнул Дерясину.

— Понимаете, Иван Васильевич, — забормотал Андрей. — Самые крупные участия действительно всегда оформлялись на руководителей банка. «Магнезит» значился на Керзоне. А когда Керзон уходил, то, чтоб не затягивать, все права переуступил Жуковичу — холдингом же Олег занимался. Переоформлял компании, находил покупателей, продавал. Мы после менять ничего и не стали, чтоб потом не терять время на согласования. Для дела-то удобней: учредитель и директор в одном лице. Да и вообще в чем проблема? Переоформим всё на Игоря или на кого скажете.

В дверь робко постучались, и следом в кабинет протиснулась нескладная, лет сорока женщина — Лариса Угловая. Лицо ее при виде собравшегося начальства пошло пятнами.

— Где Жукович хранит учредительные документы по кондитерскому холдингу? — строго спросил Рублев.

— Так в сейфе, — она сглотнула.

— У вас ключ есть? Или у других сотрудников?

Угловая отрицательно мотнула маленькой, птичьей головой. Дряблая обвисшая кожица на шее мотнулась следом — куриной гузкой. Заметившая это Холина брезгливо отвела глаза.

— Вот ключ, — Кичуй забрал связку у Лобанова и протянул Угловой. — Откройте и принесите учредительные документы по кондитерскому холдингу. Поняли? Угловая завороженно кивала. Но не двигалась.

— Да вы успокойтесь, — приподнялась Манана, сама отчего-то начиная не на шутку волноваться. — Пожалуй, я пройду вместе с вами.

Волнение Осипян передалось остальным. Не сговариваясь, все двинулись следом. — Валяйте, а я пока вздремну с дороги, — Лобанов поерзал в кресле, устраиваясь поудобней. В самом деле за эти дни он почти не спал.

При виде многочисленного начальства аквариум всполошился. Вскрыли забитый пыльными бумагами сейф Жуковича.

— Ну, и свинарник, — поразился аккуратист Рублев.

Но Осипян беспорядок волновал меньше всего. Никому не доверяясь и не спрашивая разрешения, она выгребла папки на стол и по одной принялась перебирать. Процесс грозил затянуться надолго. Поэтому Кичуй зашел сбоку и провел пальцем по корешкам. Обескураженно разогнулся: документов на компанию «Магнезит» в сейфе не было. Лишь вспотевшая Манана Юзефовна, прикусив губу, продолжала при общем молчании свою бесполезную работу. На лбу её проступили бисерные росинки.

Наконец отбросила последнюю папку.

— Как всё это прикажете понимать? Где «Магнезит»? Ведь как чувствовала! Просто-таки сердце жало. Помните, как чувствовала? — страстно вопросила она, ухватив Рублева за рукав. — Почему документы компании, на которую записали мои акции, не под охраной? Не в сейфе президента?

— У нас, Манана Юзефовна, каждый отвечает за свой участок, — огрызнулся Игорь. Но тут же, поняв нелепость сказанного, осекся. — Кто ж мог такое подумать?

— Триста пятьдесят миллионов долларов — для вас участок? — поразилась Осипян. Обвела глазами присутствующих, пытаясь разглядеть признаки безумия.

Наткнулась на непонимающее лицо Холиной, увидела ошеломленно переговаривающихся в стороне сотрудников.

— Они мой холдинг просрали! — громко объявила она. И, будто только сейчас осознала все последствия происшедшего, лупанула кулаком по столу. — Где мои акции? Отвечать! Мужчины вы или кто?!

— Успокойтесь! — Рублев, заметивший, что к ним жадно прислушиваются, подхватил Манану под руку и, невзирая на сопротивление, вывел из аквариума в коридор.

Осипян огляделась, готовая зайтись в новом крике.

— Так, может, у Олега Евгеньевича, — тихонько вклинилась вышедшая следом Угловая. Оказавшись в центре внимания, она густо покраснела. — Я в том смысле, что он часто брал документы домой. На работе не успевал. — Точно! А то развели тут истерику! — Дерясин выхватил мобильник, принялся судорожно набирать номер. — Сейчас у Олега самого всё и узнаем.

Он отошел в сторону, к подоконнику. Через три минуты, совершенно унылый, вернулся к взбудораженной группке:

— Жена говорит — спит. Никаких документов с собой не привозил.

Обреченно прикрыл глаза и тихонько закончил:

— Выходит, лопухнулись мы.

Осипян вновь затрясло.

— Как все это прикажете понимать?! — закричала она, ухватив за локоть Рублева. — Я же в вас поверила! И что теперь? Кому меня продали?! Кто продал? Думайте же!

— Все сходится на Жуковиче, — неохотно признал Кичуй.

— Да не, не может быть! — не поверил Дерясин. — Олег, он хоть и с вальтами, но чтоб подлянку? И потом что? Украл, продал и запил на радостях? Так как бы не делают.

— Но следов взлома нет, — констатировал Рублев. — А ключ только у Жуковича был. — Не только! — напомнил Кичуй. — Точно, Лобанов! — пронзительно выдохнул Рублев. Ему вдруг открылся механизм предательства. Посмотрел на Кичуя, и тот, соглашаясь, кивнул. — То-то он насчет офшоров тень на плетень наводить начал! — Да вы чего, Иван Васильевич! — всколыхнулся Дерясин. — Денис столько сделал. Того же Подлесного разоблачил.

— Мешал. Потому и разоблачил, — непримиримо объявил Рублев. — А может, просто меж собой сговорились, чтоб таким образом доверие к Лобанову укрепить. Один у них заказчик — Онлиевский. Кто другой на такой беспредел решится? Ведь мы ж Лобанову сами ключи от сейфа преподнесли: бери, мил друг, не хочу! Его работа! И Жуковича слабовольного он подбил! А мог и вовсе без Жуковича обойтись. — Без Жуковича не мог, — подправил тестя Кичуй. — Подписать передаточные распоряжения может только собственник компании. То есть Жукович. Значит, вместе продали!

— Игорек, ты что?! Что ты несешь? Ведь Дэни рядом с нами почти год! — Дерясин склонился к другу. Щеки Кичуя налились свежей краской. Маленький рот упрямо скривился:

— Подлесный тоже рядом был.

— Но у вас нет оснований подозревать Лобанова! — отчеканила Холина. — Они с Жуковичем вместе пришли, — непримиримо повторил Рублев. — Видно, за одним и тем же. А все остальное — для отвода глаз. — Так надо и спросить, пока не сбежал! — выкрикнула Манана, склонившись — лицо в лицо — к Рублеву. Говорить спокойно она не могла. — Лобанов, Жукович! Кто там у вас еще? Мне плевать! Надо найти мои акции! Да что тут с вами?… Сама спрошу!

Она побежала к парадной лестнице.

— Иван Васильевич! — Холина попыталась задержать Рублева. — Положим, Вы не любите Лобанова. Но это не доказательство!

— Оставьте, Ирина! Я всегда знал: он — попутчик! — Рублев поспешил следом.

В рублевский кабинет ворвались почти одновременно.

Лобанов, дремавший в кресле, вскинул голову:

— Чего это вы, как воробьи? Не нашли, что ли, свои «сладкие» бумажки? И куда подевались?

— Вам лучше знать! — замогильным голосом произнес Рублев. — Это ж вы с Жуковичем дружки закадычные. Ишь как легко у него — «бумажки»!

— Не понял, — Денис нахмурился. — Еще раз можно — для дураков?

— Куда делись учредительные документы «Магнезита»? — напрямик рубанул Рублев.

Монгольские скулы Лобанова натянулись, глаза приобрели насмешливо-колючее выражение. Он вызывающе огляделся:

— Вот теперь предельно ясно. С профессорской, можно сказать, доходчивостью. Отвечаю на вопрос билета: «Профессор! Вы мне больше не интересны!». Он поднялся.

— Вас никто не отпускал! — поспешно выкрикнул Иван Васильевич.

— Куда ты, Дэни? — подскочил Дерясин. — Объясни им, чтоб на тебя не подумали. Но, напоровшись на колючий взгляд, отступился.

— Считай, объяснились.

Осипян проворно перегородила Лобанову дорогу.

— Мальчик! Неужели ты думаешь, что тебе позволят вот так просто забрать чужое? Вот так просто?! Не будь дурачок! Люди за куда меньшие деньги гибли. У тебя жизнь впереди. Ну, давай же верни по-доброму. И все забудется. — Давай, — согласился Лобанов. Он приподнял хрупкую Осипян под локоточки, переставил, освободив выход. Предостерегающим движением остановил шагнувшего Кичуя:

— Мне никто не может позволить или не позволить. Что считаю нужным, то и делаю. Возжелаю забрать — заберу. Засим имею честь быть.

Дверь за ним закрылась. — Вот так откровенно! — ошарашенно процедил Рублев. — Даже не попытался оправдаться. Игорь, звони охране. Пусть задержат. И сразу вызывайте милицию.

Он повернулся на звук. То упал стул, отброшенный Холиной. Ирина, до того будто пребывавшая в столбняке, яростно топнула ножкой. — Милицией травить! Крыша, что ли, у всех разом поехала?! — закричала она. — Только попробуйте. Я вам такой публичный скандал устрою, — никому мало не покажется! А Вы-то, Иван Васильевич! Ладно, эта оглашенная бабенка! Но Вас я за справедливого человека держала. И так вот…без проверки, без доказательств. Сами вы все!..

Она выскочила следом.

Кичуй с отстраненным лицом потянулся к трубке внутренней связи. Но Дерясин, опередив, накрыл ее ладонью.

— Этого категорически нельзя делать! — с внезапной твердостью объявил он. — Слышите меня?! Категорически!

Игорь растерянно глянул на тестя. Но Рублев лишь безразлично отмахнулся. Все это становилось неважным. Кто бы ни был исполнителем похищения, сами документы наверняка уже лежали в сейфе ненавистного Онлиевского.

9

Ирина нагнала Лобанова на автостоянке. Отчаянно дробя шпильками по асфальту, подбежала, когда тот открывал ключом дверцу своего «Жигуленка». Развернула за рукав.

— Постой!

И — отступила.

Посеревшее лицо Дениса было влажно.

— Что хочешь? — он быстро отвернулся.

— Я не верю.

— Да мне-то!..

— Не верю! Куда ты собрался?

— Вообще-то на хауз. Ванну принять после трудов праведных!

— Врешь. Ты ведь к Жуковичу? Так? — по глазам увидела, что так.

— Может, и съезжу. Навещу подельничка. Надо ж договориться, как навар раздербанить.

— Я с тобой!

— С чего бы?

— Сказала — с тобой!

— Да отвянь ты! Обойдусь без банковского филера. Тем паче — без содержанок!

— В рожу дам! — пообещала сквозь зубы Холина.

— Замучаешься!

Денис распахнул дверцу, втиснулся за руль, повернул ключ, — двигатель тарахтел, но не заводился.

— Опять свечи! — сквозь зубы процедил он, выбираясь. С удивлением посмотрел на Холину. С лукавым выражением та вытянула из сумочки ключи от иномарки и, прогнувшись, эффектно покручивала на пальчике. Шагнула вперед:

— Судьба!

— Сказал — нет! — Денис назло себе оттолкнул девушку. Не рассчитал. Она упала на асфальт. Послышался хруст.

Испугавшись, он опустился рядом:

— Цела хоть? — Какое «цела»? — Холина простонала. — Рука? Нога? — Денис принялся сноровисто ощупывать ее. — Хуже. Туфли накрылись. Такую шпильку загубил! Может, одна на всю Москву шпилька была, — Ирина, сидя на асфальте, вытащила из-под себя туфлю с отломанным каблуком. — У меня эту шпильку знаешь как выпрашивали? И главное, было бы из-за кого!

— Потому что лезть не надо! И вообще пойми: если у него запой, там, может, ночевать придется, пока не проспится. А это тебе не коттедж, тем паче не виллы Суслопаровские о десяти спален. Это халабуда, из тех, что сторублевые инженеры поднимали. Там и комнаты лишней для тебя не будет. Не говоря о белье.

— Сказала — еду! Еще каждая сволочь мне отказывать будет. Рожей не вышел!

Ирина гордо вскочила. Ойкнув, оступилась, и упала бы, если бы не ухватилась за Дениса.

— Ступня, — испуганно сообщила она. — Похоже, подвернула. Надо же как!

— Навязалась-таки, дурёха. Ладно, опирайся и показывай, где твоя машина. Денис резко подсел, подхватил ее под колени правой рукой и поднял на плечо, будто ребенка на демонстрации. Вскрикнул от боли, свободной рукой ухватился за бок. — Что? До сих пор ребра не срослись? — Знать бы, — процедил Денис. Закусив губу, он пошел по рядам. Подозрительно склонился к притихшей наверху ноше.

— Чего замолчала? — А что говорить? Опять битый небитого везет.

Уже в полутьме «Тайота» проехала в приоткрытые металлические ворота с проржавелой табличкой «Садоводческое товарищество «Дружба», свернула на бугристую грунтовую дорогу и, переваливаясь, будто пластун на разведке, тихонько принялась продвигаться меж рядами деревянных дач. Сидящая на месте пассажира Ирина блаженно втянула в себя воздух: потянуло особой, настоянной на запахах яблок, дачной свежестью. Лобанову было не до ароматов: свет фар едва выхватывал рытвины и ухабы. Чуть не доглядел, машина ухала в очередную колбодину.

— Где-то здесь на этой улице он обосновался, — уверенности в голосе Дениса, впрочем, не было. — Был-то всего пару раз. Да и то в горизонтали.

— Как это? — заинтересовалась Ирина. Но тут Денис, что-то расслышав, тормознул и нажал кнопку стеклоподъемника. В дачной тишине стала явственно слышна доносящаяся угрюмая музыка.

— Здесь, — успокоился он. Прислушался. — Гендель, нет?

— Скорее Бах.

— Это как раз всё едино. Главное, что не Штраус, — он хлопнул себя по щеке и заново поднял стекло: в салон начала слетаться мошкара.

Скорее угадал, чем увидел обалделое выражение на лице попутчицы. Снизошел до объяснения:

— Запой у него. Пьет под классику. Самая тяжелая фаза — как раз под Баха и под… — пощелкал пальцами.

— Бетховена?

— Нет — Бетховен для этой фазы мягковат. Под Глюка.

— Ты что, в самом деле можешь отличить Глюка? — удивилась Ирина. — Вот не подумала бы! — Бог с тобой. Я и Николаева от Крутого не больно отличу, — Денис с сожалением наморщил нос. — Просто каламбур составился: глюки — под Глюка, — потому и запомнил.

— А под Штрауса, видимо, трезвеет?

— Точно. Под Штрауса, под Шумана у него самый отходняк начинается. Но до этого далеко. Меж ними как раз еще Бетховен. А если затянется дольше, чем на неделю, то и Глинкина «Жизнь за царя» случается. Большой меломан!

Последнюю фразу не произнес — процедил, вспомнив о причине нынешнего визита.

Машина остановилась у калитки, обмотанной посередине цепью с замком. Метрах в пяти вырисовывался дощатый дачный домик.

Замок оказался накинут для видимости. Размотав цепь, поздние визитеры двинулись по дорожке, освещенной жидким светом с веранды. Галька похрустывала в темноте.

Дверь изнутри распахнулась, и в снопе света возник силуэт женщины.

— Кто тут? — тревожно спросила она.

— Это я! Дэни! — успокоительно произнес Лобанов. Взбежал на веранду.

— Господи, Дэничка! — женщина всхлипнула и прижалась к Денису. — А у нас… сам слышишь! Считай, девятый день пошел.

Денис сочувственно вздохнул. Отстранился, давая ей возможность разглядеть свою спутницу:

— Это со мной. Как там он?

— Очнулся. У него водка кончается. Так что сейчас звать будет.

— Не покупала бы.

— А то сам не знаешь. Два дня назад попробовала не дать. Так голый побежал по дачам — искать. Насилу уволокла от позора.

— Маланья! — будто в подтверждение ее слов, послышался из глубины слабый надсаженный голос.

— Почему Маланья? — удивился Денис.

Она пожала плечами:

— Поди пойми. В прошлый раз Фроськой кричал.

— Ты где, стервь?! — в голосе надбавилось напору и хрипотцы.

— Побудьте здесь обе. За стервь я сам отвечу, — Денис зашел в дом и закрыл за собой дверь.

— Господи! За что мне это наказание? — распухшее женское лицо оросилось новыми слезами. — Ведь почти выходился. И — опять этот банк проклятущий. Чтоб его раз и навсегда взорвали!

Не зная, что сказать, Ирина сочувственно провела рукой по покатому плечу.

Денис по рассохшейся лестнице взбежал на чердак, где была встроена стиснутая крыльями крыши маленькая каморка — убежище хозяина дачи.

Пахнуло луком, сивухой, прелыми, пропитанными тяжелым потом простынями. На кровати, свесив ноги, в одних трусах сидел Олег Жукович. Склоненная растрепанная голова мерно покачивалась. Рука с зажатым, до трети налитым стаканом подрагивала в такт музыке, разносившейся из приспособленного в углу музыкального центра. Справа на поставленном на попа ящике из-под яблок лежали надгрызанная луковица и плесневелая ржаная корка. Жукович, прикрыв глаза, медитировал, оттягивая сладостный момент нового возлияния.

— Ты, что ли, наконец? — прохрипел он, свободной рукой повелительно указывая в угол, где валялась отброшенная пустая бутылка.

— Я, — подтвердил Лобанов.

Голова испуганно поднялась, веки размежились. Перед Лобановым предстало оплывшее синюшное лицо. Слезящиеся глазки выглядывали из-за набрякших бурых мешков, будто замаскированные смотровые щели.

— О! Какие люди, — через силу обрадовался Жукович. — Тогда есть повод.

Он быстро потянул ко рту спиртное, боясь, что отнимут. И — правильно: Денис перехватил стакан, отобрал и отставил на ящик. Углядев единственный стул, перевернул и подсел вплотную — колени в колени.

— Говори!

— Ды ты чо это? Об чем вообще? Давай лучше за встречу. Дэнька, последний, может, друган мой на этой поганой земле, — Жукович вновь потянулся к стакану. Бесполезно: колени Лобанова, будто железным ободом, охватили его ноги.

— Говори! — требовательно повторил он, с парализующей холодностью погружаясь в расширяющиеся зрачки Жуковича. — Куда дел?

— Сверлишь! Все вы сверлите, — пробормотал Жукович, не в силах выдерживать этот жесткий взгляд. — Душу выворачиваете. Уж ты-то! Хочешь знать, как скурвился Олег Жукович? — пугаясь, закричал он. — Так получи, фашист, гранату! Он сбивчиво принялся рассказывать о визите Подлесного. Денис слушал без выражения.

— Главное, говорит, ты теперь мой агент. Понял, каков прикольчик? Заагентурить меня хотел, тварь гэбэшная! Но тут ему не обломилось. Не на того напал! — прервав сбивчивое повествование, Жукович с чувством выполненного долга потянулся к стакану, даваясь, выпил. — Главное, говорит, документы давай. Ну, я ему слепил горбатого, что, мол, у Кичуя хранятся. Каково? — Жукович тонко захихикал.

— А на самом деле где?

— У ти какой любопытный! — Жукович вдруг насупился подозрительно, погрозил пальцем. — Сие есть тайна, покрытая мраком. — Ты ему договор на продажу компании подписал?!

— Чего договор? Какой договор? Делов не знаю, начальник! Зэка Жукович идет в отказ! И ты, Жека, на меня надежу держи!

— Какой еще Жека? — Денис нахмурился. В ответ Жукович лишь хитро подмигнул. Гулко хлопнул себя по груди. Хихикнул. — Моя есть кремень!

— Похоже — продал, — определил Денис. — На чем же он тебя взял, Жучило?

Нервный смех оборвался. Из глаз Жуковича потекли крупные слезы.

— Запугал! Опять запугал, палачуга. Ты знаешь, какой он? Знаешь?! Это — танк, трактор! Переедет, да еще земелькой сверху эдак присыпет. Чтоб уж наверняка не восстал. Он из меня такое вывернул, что сам бы рад забыть.

Жукович нащупал корку, поднес к носу, обнюхал. В опухлом лице проступило короткое пьяное блаженство.

— Да ну их на хрен, Дениска! — он покровительственно приобнял приятеля. — Чего нам вообще до них, до тараканов? Разве мы для них, для рублёвых этих, люди? Нужны — привечают. А чуть что не так — в тебя пальцами тычут. А ты доказал, чтоб тыкать? Ты вот докажи сначала, тыкалка!.. Плюнь ты на них. Было б из-за кого переживать. Да кому они вообще нужны? Носятся со своим гребаным банчком. Тухлятина это всё. Обречёнка. И не обращай ты на них внимания. Будь выше! Мы с тобой, брат Денис, такого замутим. Ты не гляди, что я вроде как не в форме. Да я хоть щас могу… Ну, денек-другой еще разве выхожусь. О! — Жукович хитро потряс пальцем, заговорщически нагнулся, обдав Лобанова нестерпимым перегаром. — Ты мне сначала с Подлесным толком закончи: подписал или нет?! — вспылил Денис.

— Да шёл бы он лесом, твой Подлесный. Кишка у него тонка, Жуковича взять! А хоть бы и подписал. Плевать! Я — самостийная жизненная едининица. Я сам есть то, чего захочу. Я вещь в себе! И вам меня не постигнуть. Сверлилы!

— Когда ж ты так скурвился-то, Олег? Вроде раньше не крысятничал, — не столько Жуковича, сколько себя спросил Лобанов. — Ну, слабинка всегда проглядывала. Но думал, самолюбие не позволит перейти черту.

— Самолюбие! Словечки у них какие! — вскрикнул задиристо Жукович. Но тут же безвольно просел и — глубоко зевнул. — Чего уж тут? Молодой ты, Дэни. Хучь и ранний. Еще прямая кишка не успела изнутри дерьмом обрасти. У каждого свой запас самолюбия. Да и порядочности тоже. Я свой, похоже, исчерпал. Да и сколько можно: сидеть на деньгах и не вываляться в них? И ты, помяни меня, когда-то да вляпаешься. Ох, вляпаешься!

Он почувствовал, что посетитель собирается встать, и с внезапной силой ухватил его за руку:

— Не уходи, Дэнька! Хреново ведь мне на самом деле. Кто бы знал, как! Самого себя выносить больше не могу. Претит эта сука продажная моей тонкой меломанской натуре. Останься, а!

Последние фразы Жукович из себя выдавил. Энергия, вызванная выпитым, иссякла, язык его набряк, глаза заново заволокло мутью. Рука непроизвольно принялась шарить по постели. Нащупав подушку, он откинулся.

Лобанов спустился на веранду, где хозяйка выплакивала стильной гостье своё горе.

— Что? — вскинулась она при виде Дениса.

— Опять спит.

— Может, и вы останетесь? Я бы вам в отдельной комнате постелила, а? Отведя глаза, Денис отрицательно кивнул и взглядом поднял Ирину.

— Выходит, и ты тоже… навсегда? — проницательная женщина придержала Дениса. — Ведь никого не останется.

— Извини, — Денис виновато провел по поникшему плечу. — Ты ему скажи, как очухается, что по утру из банка приедут. Пусть себя чуток намарафетит…Чаем, может, отпои. Он быстро пошел к дороге. Следом босиком ковыляла Ирина.

Поехали обратно. Он более не разбирал дороги, и машину пару раз от души тряхнуло. Но ни водитель, ни владелица не проронили ни слова. У шоссе Денис съехал на обочину. — Так что узнал?! — не выдержала Холина.

Не отвечая, Денис вытащил мобильник.

— Алло, Андрюха! Это Лобанов…Да не мельтеши. Как раз на тебя никакой обиды. Я только от Жуковича. Он в полной отключке, так что «сдал» он или нет, толком не понял. Но с Подлесным действительно встречался, и тот по поручению Онлиевского документы от него требовал. Так что на сегодня ключевой вопрос: подписал Жукович договоры по продаже «Магнезита» или нет. В любом случае с утра бери медбригаду с капельницей, нотариуса и дуйте к нему на дачу. Откачайте чуток и, если впрямь ничего не подписал, тащите в регистрационную палату. И пусть там перепишет «Магнезит» на банк…. Хотя — с чего-то он запил. Да и документов нет. Потому полагаю: скорей всего «кондитерка» тю-тю. Можно, конечно, судиться, но это дело стремное. Впрочем, меня это больше не касается. Рублеву мой ауфвидерзейн. А тебе — удачи!

Он разъединился.

— Значит, решил не возвращаться? — тихо уточнила Ирина. — Ведь теперь на тебя думать будут.

Лобанов лишь саркастически усмехнулся.

— Я не толстовец. А насчет думать — у кого мозги к лесу передом повернутые, того не переубедишь. К тому же завтра Жучилу тряхнут и насчет меня все прояснится. А вот что хуже: сам Жучило, похоже, окончательно сломался. Таким еще не видывал.

— Мне не его, мне ее очень жалко. Главное, для чего? — Ирина, под впечатлением нового знакомства, недоуменно повела плечом. — Говорю: брось. Ей ведь, оказывается, и тридцати пяти нет. Не старая еще. Поживи для себя. Кивает согласно. Но вижу — так и будет тянуть. Откуда это ослиное стремление нагрузить себя?!

— Это не ослиное, это женское, — Денис ершисто скосился на соседку. — Осталась еще, видишь ли, такая генерация — русская женщина. Хотя элитному тусняку понять это не дано.

В носу его запершило. Денис попытался сжать ноздри, но это не спасло. Тело его сотряслось, в груди вспыхнула боль, будто внутри разорвалась граната.

— Простыл, наверное, — под встревоженным женским взглядом соврал он.

Ирина накрыла ладошкой лежащую на руле руку. Ощутила, как напряглись под ее пальцами вены.

Денис закашлялся. И она засмеялась.

— Что весёлого? — подозрительно буркнул он.

— Ничего. Просто вспомнила роскошный способ лечить простуду.

10

Ирина заглянула в зеркало, ощупала круги под глазами. Хмыкнула.

В шесть утра, почти не спавшие, но лихорадочно бодрые, они пили кофе на ее кухне. Собственно, кухня занимала в огромной зале лишь скромный уголок. Выполненный в американском дизайне евроремонт соединил в одно целое и кухню, и прихожую, и одну из комнат. Денис раскачивался в плетеном кресле, из которого были одинаково хорошо видны диван у дальнего, выходящего на Садовое кольцо, окна, и входная дверь. Он смотрел и на дверь, и на плиту, чаще — на диван. Но видел только сидящую напротив Ирину. В цветастой пижаме, бриджи которой обтягивали упругую попку, а застегнутая на нижнюю пуговицу кофточка не столько прикрывала, сколько обрамляла распирающие ее полные чаши. На самом Денисе из одежды был только накинутый на плечи полупрозрачный женский пеньюар. Ирина, глядя на любовника, то и дело прыскала. Это она уговорила Дениса натянуть свой пеньюар, который потрескивал от каждого движения мужских мышц, и теперь искренне наслаждалась собственной проделкой.

Наконец перехватила помутневший взгляд Дениса, впившийся в выпорхнувший наружу сосок. Почувствовала ответное волнение.

— Сейчас пойдем, — она впрыгнула к нему на колени, забыв, что всякое резкое движение причиняет ему боль, зарылась лицом в смоляные волосы. А ногтями — впилась в шелковую материю. Денис чуть вскрикнул: спина его за сегодняшнюю ночь покрылась глубокими царапинами. — Прости! — счастливо проворковала она. Денис провел пальцем по ее лицу. Прежде идеально чистое, теперь, лишенное косметики, оно было покрыто мелкой сыпью прыщей. — Это после Сибири. Я лечу, но — так, как было, уже не восстановить. Но это ж ничего, а? С тональным кремом почти не заметно. — А ты, оказывается, дурочка, — Денис потянул ее к себе. — Дениска! — Ирина прижалась доверительно к его уху. — Дениска, ты ведь меня не бросишь сразу? Будешь со мной встречаться? Господи! И что это с девчонкой делается? Чтоб я кого-то о чем просила, — поражаясь себе, простонала она.

— Что значит «бросишь»? Вы о чем это, леди? Напротив, сегодня же начнем метить территорию.

— Как это?

— Для начала перевезу домашние тапки. И чтоб больше сюда не ступала чужая мужская нога. Или — ты против?

— Так ты домостроевец, — счастливо прошептала Ирина. — У меня еще никогда не было мужчины домостроевца. Я их сразу исключала как класс. — Да или нет? — Да. Немедленно, ни секунды не откладывая, вези тапочки. — И бритву.

— И бритву.

— А ту, что в ванной, — на помойку!

— Положим, это брата. Между прочим, когда ты приходил, у меня как раз брат в гостях и был. Но все равно — в помойку и её. Да здравствует домострой! — И никаких других мужиков, поняла? Я не терплю полигамии.

— Никаких, — покорно согласилась она. — Дурашка! Их и так, считай, нет. А по большому счету, так и не было. Другого боюсь. Мне ведь жутко много лет. Я старше тебя…с сегодняшнего дня на целых три года.

— И только?

— Что значит «и только»? Если мужчина старше женщины на три года — это уже опасно для обоих, потому что ничтожно мало. А уж если женщина на столько же старше — это просто ураган. Который лет через десять родит смерч.

— Через десять лет и обсудим, — Денис, не в силах больше сдерживаться, потянул с нее пижаму. — А почему собственно на три — с сегодняшнего дня? — повторил он непонятную фразу.

— Да потому что… Сегодня мой день рождения! И, кажется, очень счастливый.

В дверь требовательно позвонили.

Ирина сжалась. Денис, почувствовав ее непроизвольный испуг, посмотрел на настенные часы, показывавшие половину седьмого утра. Скулы его напряглись, глаза сузились:

— Дай догадаюсь. Наверное, опять брат.

— Какая разница кто. Черт бы с ними со всеми. Никто нам сегодня не нужен. Правда? — искательно прошептала Ирина. — Открой.

— И кто бы это мог быть в такую рань? — фальшиво пробормотала она, заглядывая в глазок. — Нет! Только не это.

— А это как раз я! — выкрикнули с лестничной клетки. — Сюрприз! А ну открывай, новорожденная!

Ирина еще раз беспомощно оглянулась и со вздохом отперла запоры.

Дверь распахнулась. В нее втиснулась мокрая охапка роз:

— Поздравляю! Давай положу. Мешает пылко обнять.

Букет лег на диванчик у входа, и за ним оказался румяный, предвкушающе-радостный сорокалетний мужчина, в котором Денис без труда узнал известного телевизионного шоумена.

— Дорогая Ирэн! Извини за раннее вторжение, — с видом человека, осчастливившего другого, шоумэн потянулся с поцелуем. — В два ночи с записи вернулся. А уже на пять специально будильник поставил. Чтоб хоть в этот раз успеть первым поздравить. Увлеченный собой, он только теперь заметил незнакомого полуголого мужчину. Профессионально сориентировавшись, огорченно выпятил губу:

— Похоже, опять не удалось. Надо было занимать очередь с вечера.

Ирина, не зная, как реагировать на подобный пассаж, натянуто улыбнулась.

— А Вам идет, — вид атлетичного мужчины в женском халатике вызвал у шоумена приступ веселого, не до конца, впрочем, естественного смеха. — Можно было бы запустить в каком-нибудь реалити-шоу.

Стараясь исправить возникшую неловкость, он всплеснул руками:

— А знаете анекдотец, как француженка принимала русского, и тут возвращается муж. Она хотела их познакомить, как у них полагается…

Под жестким взглядом ночного гостя он осекся, почуяв готовую плескануть грозу. Повернулся к хозяйке. — Милая Ирэн! Будем считать, — сюрприз не удался. Похоже, у товарища дефицит чувства юмора. Засим! Он шутливо расшаркался и вышел. Дверь за ним аккуратно защелкнулась. И как будто этим привела в чувство застывшую Холину. — Вообще-то порядочные люди хотя бы здороваются. А не бирюком стоят, — процедила она, стремясь сгладить неловкое положение, в котором оказалась. Тяжелое молчание Дениса вывело ее из себя. — Ничего сверхъестественного! Человек зашел поздравить новорожденную. — И много таких еще придут? — с прежней колючестью полюбопытствовал Денис.

— Достаточно! — она яростно топнула босой ножкой. — Да кто ты такой, чтоб моих друзей разгонять?!

— Уже никто, — отрубил Денис, сбросил пеньюар и мимо нее прошел в спальню. Одетый, вышел в прихожую, натянул туфли.

Ирина стояла тут же и, проклиная собственную взбалмошность, искала слов примирения.

— Имей в виду: уговаривать не стану. Уйдешь, потом локти кусать будешь.

— Будь здорова! — он приоткрыл дверь, задержался. — Знаешь, тебе не лет много. У тебя дней рождений чересчур до хрена. Засим!

— Вот и пошел вон! Плевать хотела. Пусти свинью в приличное общество, все равно свинья!

Дверь захлопнулась. Из овального зеркала на Ирину смотрело осунувшееся женское лицо — со счастливыми кругами под глазами.

— Дура ты, Ирка, — сказало ей зеркало. — Какая же ты все-таки безнадежная дура! Ну, самолюбив. А тебе самой понравилось бы, если б к твоему мужику вот так под утро заявились… Так что тебе стоило вместо того, чтоб подливать в огонь бензину, обнять, объяснить, что никогда ничего с этим не было? И, что обидно, действительно не было. И его больше не будет!

Впрочем способ примириться оставался — для начала надо вернуть Дениса в банк. По времени банковская группа уже должна была выехать к Жуковичу. Стало быть, в ближайшее время выяснится правда. И тогда она напомнит Рублеву о беспричинно нанесенной Лобанову обиде. Ирина не сомневалась, что, убедившись в допущенной несправедливости, Иван Васильевич сам найдет Дениса, извинится и упросит вернуться в «Возрождение».

Охваченная нетерпением, она бросилась одеваться.

11

Увы! Едва вбежав в банк, Холина поняла, что случилась беда. Приехавших в садоводческое товарищество «Дружба» банковских сотрудников встретили исступленные стенания: через два часа после визита Лобанова жена Жуковича, поднявшись на чердак, обнаружила мужа повесившимся.

Известие это потрясло всех. Но особенно — Рублева. Он корил себя, что, видимо, возвел напраслину на невиновного. И тот, гордый ранимый человек, предпочел добровольное самоубийство подозрению в предательстве.

Уговоры и объяснения, что Жукович и раньше в состоянии запоев впадал в депрессию и проявлял склонность к суициду, Ивана Васильевича не убедили. — Вот ведь как! — Рублев сокрушенно качал головой. — Обвинили походя и получили — был человек и — нет! А Лобанов — законченный подонок. Мало того, что украл документы, так еще и подставил друга. Не сам ли и повесил пьяного? Нет и не будет прощения этому мерзавцу! Предположение это, похоже, разделяли многие.

Лишь Андрей Дерясин настаивал, что обвинять Лобанова, прежде чем ситуация прояснится, нельзя. Но даже он не сомневался, что Денис косвенно виновен в смерти Жуковича: очевидно, в сердцах наговорил что-то лишнее и тем подтолкнул к самоубийству.

Что же касается собственно документов по «кондитерке», сомнений не было: они в руках Онлиевского. Если даже Жукович передаточное распоряжение не подписал, то подпись его будет подделана. И в ближайшее время новый владелец публично предъявит свои права. Скорее всего, сразу после получения арбитражного решения.

12

Накануне заседания арбитражного суда, в восемнадцать тридцать, в кабинет Дерясина, где он вместе с Кичуем обсуждал детали завтрашней защиты, стремительно вошла Ирина Холина. Неизменно мрачная после истории с Жуковичем и ухода Лобанова, на этот раз она выглядела возбужденной.

— Сработало! — объявила Ирина.

Выдержала паузу:

— Помните, мы давали объявление о розыске за вознаграждение Виленкина?

Она торжествующе приподняла мобильник:

— Только что позвонил.

— Кто?! — Представился как раз Виленкиным. Спросил, сколько заплатим, если он пойдет в отказ.

Игорь вскочил:

— Где?!

— Далековато, — Ирина сверилась с запиской. — Какой-то поселок Глубокое, Бельского района Тверской области.

Андрей метнулся к ноотбуку. Кичуй навис над ним.

Компьютер высветил карту Тверской области, проложил маршрут.

— Кратчайший путь — по Новорижскому через Ржев, далее на Нелидово, оттуда — на Белый. А где еще это Глубокое? — Кичуй пожал плечами.

— Еще восемь километров от райцентра, — пояснила Холина.

— Откуда он звонил? — спохватился Дерясин. — У него что, мобильник?

— Сказал, с почты.

— Это даже если без остановки гнать и на месте за два часа все успеть оформить, часов шестнадцать— семнадцать на круг займет, — быстро прикинул Кичуй. — Только-только если к десяти успеть. Можно, правда, там не оформлять, а тащить сразу в Москву, в суд. — Сомнительно это, — Холина с сомнением покачала головой. — Я так поняла, что у него кончилось спиртное, вот он и… Просил обязательно привезти водки. Алкоголик он, ребята. Да и в суде, протрезвев, может передумать. Там ведь найдется, кому на него надавить.

— Истину глаголишь, мать, — признал Дерясин. — Действительно надежней прямо на месте все оформить. Но это тогда и нотариуса с собой тащить.

— Вот и бери! — резко объявил Кичуй. Андрей нахмурился, покоробленный повелительным тоном: — У меня как бы другие планы были.

— У всех другие, Андрюха! Но это — супершанс, — Кичуй обхватил его за плечи, ласково тряхнул. — Представляешь, дружище, если мы этого Виленкина как отказника Самосвалихе в процесс свалим! То-то мулька получится. Всех умоем! Сам подумай, не посылать же кого ни попадя. Мало ли что напутают. А тут надо без сбоя сработать. Чтоб наверняка. Да и по времени — где сейчас кого найдешь?…Собирайся, красавец ты наш, а я пока тебе в дорогу налички заготовлю и — нотариуса заряжу. Главное, помни, вернуться надо к десяти утра. Чтоб к началу процесса.

Кичуй выбежал.

Холина задумчиво посмотрела на Дерясина.

— Андрюша, у тебя водило твой вооружен?

— Да как будто. А к чему ты? Виленкина пристрелить, если заупрямится? — Дерясин хихикнул.

— Да так, прикидываю. Удивительно, что его вообще до сих пор не урыли. Зная тонкие нравы бизнес-истеблишмента, я, признаться, полагала, что истец наш давно червей кормит. Может, отхохмить кто решил накануне процесса? Ответа на этот вопрос не было.

— Отхохмить, не отхохмить — на месте выяснится, а ехать в самом деле надо! — Дерясин спешно собирал «дипломат».

— М-да, но кто-то же его в эту глухомань определил. Значит, кто-то и пасти должен, — Ирина огладила подбородок, поймав себя на том, что невольно подражает Лобанову. — Вот что, Андрюша, поеду-ка я с тобой.

И, пресекая возражения, безапелляционно добавила: — Хочу накопить журналистский опыт работы в горячих точках.

Когда Андрей и Ирина влезли в Дерясинский «Мерседес», там уже сопел взопревший от спешных сборов пухлый тридцатилетний нотариус.

Водитель-охранник при виде Холиной набычился над рулем.

— Ты как будто любитель быстрой езды? — Ирина бесцеремонно положила ему на плечо руку.

— Могу, если надо, — буркнул он.

— Тогда притопи от души! Заодно и посмотрим, какой ты Сухов.

Глубокой ночью они въехали в одноэтажный старинный русский городок Белый. Попетляв по затемненным улицам, с трудом обнаружили одинокого пьяницу, которого попросили указать дорогу на поселок Глубокое. Тот оглядел роскошную, невиданную в этих краях машину и, зажмурившись от собственной дерзости, запросил двадцать рублей. — Пятьдесят, если доедешь с нами до поворота, — объявила взявшая на себя руководство экспедицией Холина.

— А не обманете? — не поверил проводник.

Уже отправив машину на Глубокое, он долго сокрушенно мотал головой. Продешевил. Надо было потребовать пятьдесят пять.

Восемь километров до Глубокого дались едва ли не тяжелее, чем весь предыдущий путь. Это оказалась проселочная ухабистая дорога, разбитая тракторами и ими же обуженная до состояния одноколейки и превращенная в желоб, — с обеих сторон дорогу охватывали слежанные глиняные валы. К тому же прошли первые осенние дожди, и колеса то и дело прокручивались в желтой грязи. Водитель, притомившийся за время многочасовой гонки, презрев чинопочитание и женоуважение, на каждом ухабе бессильно матерился.

В Глубокое они въехали в третьем часу.

Поселок состоял из вытянувшихся вдоль большака угрюмых одноэтажных бараков, окруженных со всех сторон глухим лесом.

Ни огонька! Только остервенелый собачий лай, силуэт водонапорной башни да уныло скрипящий фонарь над почтовым отделением подсказал, что место это жилое.

С трудом удалось достучаться до сонной старухи, еще тяжелей оказалось выяснить, где поселился Виленкин. Разговор велся через дверь. Впускать незнакомых старуха отказалась. «Почем знаю, что вы не лихие люди?». То ли спросонья, то ли из опаски или упрямства она упорно не хотела понять, кого ищут приезжие, пока за помощь ей не были обещаны пятьдесят рублей.

— Как говоришь? — дверь тут же раскрылась, и показалось гостеприимное лицо. — А! Так это, должно, тот, которого к нам на поселки определили? Только он как раз обратно — с другого конца.

— Еще пятьдесят и — собирайтесь, покажете, — предложила Ирина.

— Это сколько ж всего будет-то? — ахнула старуха и, бойко впрыгнув в керзовые сапоги, повела их меж бараками. «Мерседес» с затихшим нотариусом тихонько переваливался следом.

Нужный барак оказался ближним к лесу.

Старуха энергично застучала кулачком в крайнее оконце и колотила до тех пор, пока в комнатке не зажегся свет.

— Витька! — визгливо крикнула она. — Открывай давай! До тебя люди приехали. Она ощупала сотенную бумажку, цепко сжала: — Хорошие люди! И — исчезла в темноте.

Засовы наружной двери заскрипели. Андрей и Ирина зашли в убогую, освещенную единственной сорокаваттовой лампочкой комнатенку, состоящую из остывшей печи, куцего столика с прокопченным чайником и эмалевыми, оббитыми кружками да панцирной кровати — с отвинченными шишечками.

Хозяин, ссутулившийся человек с пропитым хитроватым лицом, оглядел Дерясина, перевел взгляд на вошедшую следом элегантную женщину, сглотнул и остолбенел.

— Вы Виленкин? — уточнил Андрей.

— Ну! — не в силах оторваться от чудного видения, подтвердил он.

— Гну! — неожиданно рявкнуло Видение. — Паспорт есть?

— Для чего?

— Или отобрали?

— С чего это? На почте-то переводы получаю.

— Тогда договоримся, — Ирина уселась на краешек кровати. — Мы из банка «Возрождение». Почему надумал нам звонить?

— Так я не так чтоб очень, — Виленкин шмыгнул носом. — Я, может, пока окончательно еще не решил. Может, и передумаю.

Возмущенный Андрей подался вперед, но Холина намекающе показала ему на «дипломат». Спохватившийся Дерясин достал оттуда бутылку «Кристалла», свернул пробку, налил треть кружки, протянул потряхивающемуся Виленкину.

Тот с урчанием осушил, отставил неспешно, наклонился к рукаву подвешенной на крючок телогрейки, понюхал.

— Так почему все-таки нам позвонил? — Дерясин значительно покачал бутылкой на весу.

— А чо почему? Я сначала-то не вам, им звонил: чего деньги обещанные не шлете? Уговор был слать поеженедельно. Чего, думали, я тут вовсе от мира оторван? Так телевизор тоже, между прочим, глядим. У соседки, — пояснил он. — И газеты доходят. Вон как раз с вашим объявлением. Вроде как под розыск вы меня подвели. И раз те манкируют, так я могу и соревнование устроить. Раз всем, получается, нужен. А чо? Я этим моим после вас перезвонил. Прямо указал, что вас вызвал. Чтоб по-честному. И кто шустрей, с тем, стало быть…Ничо, пусть почешутся. Дерясин и Холина встревоженно переглянулись.

— И через сколько после нас позвонил?

— Может, через час или два. Я его чего, время-то, считаю разве? — Виленкин независимо повел плечом. — Идет и идет.

— Кому идет, а для кого теперь пулей летит! — Холина кивнула на «дипломат». Андрей понятливо схватил его, открыл, показав сложенные пачки денег. Виленкин жадно оживился.

— Здесь три суммы твоего вклада, — объявил Дерясин. — Хотя вклад тоже за тебя сделали. Так что всё это для тебя — сплошной шоколад. Подписываем бумаги — твоё. Так что?

— А чо? Давай. Я с ними по честности: чтоб поеженедельно.

— Может, все-таки с нами в Москву? — нервно шепнул Андрей, намекающе показав Холиной на часы.

Виленкин услышал.

— О, не! — решительно заупрямился он. — Не поеду и — не проси! Я лучше сперва этих дождусь. Пусть тоже заплатят!

— Они-то за что тогда заплатят? — поразился Андрей.

— Так я ж им не скажу, что вам подписал! — Виленкин хитро улыбнулся. Оценил огорошенные взгляды как восхищенные. — А то! Тоже не дурак.

Холина только головой мотнула:

— Давай сюда, Андрюша, поживей нотариуса. Похоже, как раз тот случай, когда время — больше, чем деньги. И охраняле своему скажи, чтоб не в машине отсиживался, а на улице бдил.

Как ни торопился перепуганный нотариус, оформление мирового соглашения и сопутствующих документов заняло более часа.

Из Глубокого выехали в четыре утра. Осоловелого от перенапряжения шофера-охранника посадили сзади, рядом с нотариусом, а за руль, несмотря на возражения Дерясина, села Холина.

— У меня опыт вождения побольше твоего, — заявила Ирина. — Не зря трижды права отбирали за превышение скорости. А сейчас самое время выжимать из этого драндулета всё, что можно. Главное, успеть выбраться на большак. Хуже всего если с конкурирующей фирмой прямо здесь, на проселке, столкнемся. Разойтись будет затруднительно.

Можно считать, что накаркала. На полпути издали увидели бьющий навстречу свет.

— Внедорожник! — хрипловато определил нависший с заднего сидения охранник. — Могучий, падла!

— Может, не они? — с надеждой произнес Дерясин.

Ирина хмыкнула:

— Точно! Какой-нибудь местный олигарх из поселка Глубокое.

Она вдруг ощутила в себе злой азарт. Жестом потребовала общего внимания.

— Значит, так, милые мальчики, с этой минуты слушаете меня беспрекословно. Идем на сближение. Очень спокойненько. Они ж не уверены, что мы — это мы.

— Так не разойдемся!

— Именно что разойдемся. В последний момент я выкручу вправо, на вал, как по треку. И по касательной должны пройти. А там пусть еще попробуют развернуться по пашне.

— А если дорогу перегородят? — выдохнул охранник. — Не мельтеши! — словами Лобанова осадила его Ирина.

В самом деле размышлять было некогда. Машины сближались. Пальцы охранника с хрустом вмялись в кожу водительского сиденья. Рядом с ним потряхивался нотариус.

Внедорожник, сбросив скорость, предупреждающе помигал фарами.

— Что будешь делать? — Дерясин почти навалился на стекло.

— Уже делаю. Мигаю в ответ.

— Как?

— Дружелюбно, — ледяным голосом произнесла Холина. Положила руку на локоть Андрея. — Спокойнее, мужики. Подберитесь. Спинку прямо, подбородочек вперед. Нас ждут великие дела! Приготовились!

Скосившись на нее, Дерясин завистливо вздохнул. Сейчас, в минуту опасности, лицо небрежно-ироничной, салонной интеллектуалки наполнилось восторгом. Самого Андрея, увы, колотило от страха.

Машины почти съехались. «Мерседес» едва двигался. Джип, поджидая, остановился. Правая дверца его приоткрылась.

— Давай! — крикнул, упершись в пол, Андрей. — Давай, старуха! Покажи им ралли!

Пятисотый «Мерседес» взревел, бросился вправо, на кромку, и со скрежетом и завыванием, накренившись градусов на тридцать, рванул, буксуя и отчаянно отплевываясь жидкой глиной.

Они почти проскочили, когда сцепление с дорогой отказало, и машину начало сносить вниз, на «Джип». Дерясин зажмурился. Вскрикнул обреченно нотариус.

— Не ссать в компот! — покрыл его крик хриплый голос Холиной.

На долю секунды она сбросила ногу с акселератора и тут же вновь газанула, так что «Мерс», найдя утраченную почву под колесами, надбавил и, по счастью, проскочил, лишь зацепив Джип бампером. Вильнув несколько раз по дороге, машина выправилась.

— Прорвались! — охранник, не стесняясь, истово перекрестился. Потный от страха и стыда за свой страх Дерясин прикрыл глаза.

— Разворачиваются, сволочи! — закричал обернувшийся охранник. — Да как лихо.

Могучий внедорожник в самом деле резво вскарабкался на глиняный вал, будто на асфальтовый пригорок. Перевалив, бесстрашно рванул на целину. Выписал по ней дугу, развернулся в обратном направлении.

— Не уйти! Разве на «Мерине» по проселку от такого оторвешься?! Может, отобьемся? — охранник неуверенно потянулся за пистолетом.

— Отобьешься, как же! — зыркнула Холина. — Там в салоне пять «шкафов». И у каждого наверняка по такой штуке! Через минуту из машины решето сделают. Так что убери свою пукалку.

Ирина неотрывно смотрела в зеркало заднего вида. — Догоняют! Достанут и бампером на целину выпихнут. И всё к черту! — от бессилия она всхлипнула. — Мужчины, придумайте хоть что-нибудь!

В ответ послышалось клацанье зубов нотариуса.

— Их задержать как-то надо! — слезы храброй женщины будто подтолкнули Дерясина. — Нож или тесак какой-нибудь в машине есть? Испуганный охранник молча ткнул в сторону «бардачка».

— Наверное, сгодится! — Андрей извлек охотничий нож.

Он принял решение.

— Ириша, видишь, впереди деревня темнеется?

— Ну.

— Въезжаешь и — там сразу поворот. За поворотом стопоришь. Я выскочу.

— Но!

— Это потом. Значит, я за обочину. «Джип» подъезжает. Видит, ты стоишь. Объехать сходу негде, — справа-слева дома почти впритирку. Что делает? Тормозит следом, чтоб народу выскочить. Как полезут, опять газуешь и рвешь. Поняла?

— Не поняла. А ты?

— Так в этом вся фишка. Я, пока суть да дело, рвану к колесам. Одно-то точно пропорю. А повезет, так и два.

— Да ты соображаешь?! — выкрикнула Холина. — Это ж бандиты. Знаешь, что они с тобой сделают?!..И вообще это не работа вице-президента!

Она обернулась к нахохлившемуся охраннику.

— Я за машину отвечаю, — гулко, не глядя ни на кого, произнес тот. — Если на то пошло, лучше остановиться добром да отдать им, чего там хотят. Зато — живые!

— Ах ты, паскуда трусливая! — Холина бешено вскинулась. — Тебе за что, хряку, платят? Чтоб собственный шеф тебя же, сучонка, прикрывал? Тебя ж дрессировали на это. У тебя навыки! Шансов уйти на порядок больше. Пистолет наконец! А ну марш! Ирина обернулась и бессильно выматерилась: охранник с перекошенным лицом откинулся, вцепившись в сиденье. Выдавить его сейчас из машины можно было разве что домкратом. — Ничего, — Андрей успокаивающе положил руку на руль. — Ничего, Ириша. Во-первых, документы довести надо. Для чего-то за ними ездили. Во-вторых, догонят — а они, кстати, почти догнали, — так всем мало не покажется. Один-то все-таки лучше. Как мыслите?

— Лучше, — быстро выпалил нотариус и стыдливо отвел глаза.

— Господи, — пробормотал он. — Чтоб я еще раз, за любые деньги…

— Ну и потом, — Андрей успокаивающе погладил Холину за плечо, — это им еще меня поймать надо. Ты не гляди, что я с виду тощий. Ноги у меня шустрые. Бац по колесам, бац и — уйду на рывок в темноту. Замучаются догонять. Так что… Всё, готовимся!

Он приоткрыл дверцу. Холина заплакала.

— Андрюшенька, милый! Я сейчас же по мобиле нашу охрану вызову! И как только до Белого доберемся, сразу этого борова выпихну милицию местную поднимать. Ты всего-то час-полтора продержись! — в полном отчаянии выкрикнула она.

К ужасу остальных Дерясин зашелся нервным смехом:

— Приятно встретить человека с тонким юмором. Умеешь, мать, утешить!..Прости, народ православный! — другим, отчаянным голосом выкрикнул он и, не дожидаясь полной остановки, сиганул в темноту.

Все вышло по заданному сценарию. Холина, высадив Андрея, проехала еще немного и встала. Почти тут же из-за поворота вылетел «джип», со злодейским свистом затормозил, не доехав до «Мерседеса» два-три метра. Три его дверцы распахнулись одновременно. Последнее, что увидела Ирина, — тень, рыбкой бросившаяся из-за обочины к колесам.

Она резко нажала на газ. Теперь «Мерседес» беспрепятственно рвался к трассе.

13

В десять часов утра к началу слушаний по заявлению об объявлении банка «Возрождение» несостоятельным должником коридор третьего этажа Московского арбитражного суда оказался перегорожен, — перед аудиторией, в которой должно было проходить слушание, столпилось не менее трех десятков человек. Среди них прохаживались представители сторон. Но — больше — пишущая и электронная пресса. На квелые требования выбегающих секретарш соблюдать тишину эта буйная братия внимания не обращала. Шли последние приготовления: поспешно навинчивали на штатив камеру, молоденькая девушка, волнуясь, бормотала что-то в микрофон с буквами НТВ.

Наконец появилась женщина в судейской мантии — с пачкой документов в руках. То была председатель банкротского состава суда Зинаида Никандровна Самосадова, лично принявшая дело к производству.

Проигнорировав попытки задать ей вопрос на ходу, Самосадова прошествовала в аудиторию. Вслед за тем в коридор вышла полногрудая девушка.

— Приглашаются стороны по иску гражданина Виленкина к банку «Возрождение». Только стороны! — поспешно осадила она хлынувших к дверям людей.

Послышались возмущенные возгласы о зажиме гласности, кто-то требовал, чтобы судья ответила, на каком основании устраивается закрытый процесс. Предвкушая «жареное», телевизионщики включили камеру.

— Никакой дискриминации. В аудитории просто нет мест, — заученно объяснила девушка. Она отодвинулась, давая возможность представителям прессы заглянуть внутрь. Действительно, для заседания, похоже, выбрали самое тесное помещение в здании суда: несколько составленных впритык стульев почти вплотную примыкали к судейскому столу.

Возмущенной прессе оставалось смириться с неизбежным. Кто-то из наиболее прытких рванул за объяснениями к председателю суда. Впрочем, без труда можно было предсказать, что на месте его сегодня не окажется.

Представители же сторон потянулись в зальчик. Кичуй, вызвавшийся лично защищать банк, отключил мобильный телефон, — только что он получил долгожданную информацию: дерясинский «Мерседес» въехал в Москву и через «пробки» пробивается к Новой Басманной. Следом за Игорем зашли начальник юридического управления и главный бухгалтер. Последнего прихватили на случай необходимости оперативно дать финансовые пояснения. Со стороны истца выступал знакомый Игоря — пожилой неспешный адвокат с мешками под усталыми глазами. В отличие от обложенных документами и папками сотрудников банка, он выложил перед собой коротенькую, из двух страниц справку. Чувствовал он себя вполне непринужденно. Судья Самосадова повела процесс предельно жестко. Уже через пять минут из зала был удален начальник юридического управления банка — за попытку помешать слушаниям, — позволил себе хмыкнуть во время выступления представителя истца.

— Что?! — обступили его в коридоре.

— Наезжает Самосвал, — коротко и сочно, прежде чем дверь закроется, объяснил он прессе.

Самосадова поджала губы.

— Уточните в протоколе формулировку, — обратилась она к секретарю. — Выдворен за неуважение к суду. То же будет и с остальными, — предупредила она поднявшегося для ответного выступления Кичуя. Игорь без выражения кивнул, откашлялся. Сегодня ничто не должно вывести его из себя. Он даже почувствовал некое вдохновение, как происходило с ним всякий раз, когда собственная позиция представлялась ему сильной. Она и впрямь виделась надежной, даже если забыть о документах, что вот-вот подвезет Дерясин. Памятуя о первой встрече с Самосвалихой, на этот раз Кичуй подготовился тщательно. Каждый тезис базировался на статьях закона, каждый аргумент был подкреплен приложенными документами, часть которых он по мере выступления передавал для приобщения к делу. Самосадова хмуро кивала, нетерпеливо поглядывая на часы и всем видом требуя от выступающего краткости. — Предъявите суду решение комитета кредиторов, — голосом человека, уставшего от пустословия, потребовала она.

Игорь слегка смешался.

— У нас нет протокола. Мы физически не имели времени, чтоб провести такое собрание. Но! — опередил он готовящуюся перебить Самосадову. — Его нет как бы в обобщенном виде. Однако мы успели встретиться со всеми крупными кредиторами по отдельности, и все они подписали с банком мировое соглашение об отсрочке долгов. Если суммировать, то, не считая частных вкладчиков, это более восьмидесяти процентов от общей суммы обременений.

— А вкладчики они что, у нас в стране за кредиторов не считаются? — съязвила судья.

— Считаются, конечно. Они даже создали собственный комитет. Его решение как раз имеется. Кстати, более половины задолженности перед физическими лицами на сегодня погашено.

Игорь торжествующе передал протокол.

Судья просмотрела текст, отложила в сторону.

— Но все-таки по закону вы должны были представить решение комитета кредиторов. И я вам при встрече на это указывала. Указывала или нет?

— И я тогда же просил дать нам время, чтобы очевидные факты оформить надлежащим образом. К чему эта бессмысленная спешка, госпожа Самосадова?

— Во-первых, я для Вас здесь не «госпожа», а «Ваша честь». Во-вторых, прошу не указывать суду, что имеет смысл для дела, а что нет, — сухо предостерегла Самосадова. Непонятно-вызывающий тон длинношеего юнца, необычный в этом зале, не давал ей сосредоточиться. — Резюмирую: решения комитета кредиторов как не было, так и нет. Что же касается мировых соглашений, то это не основание для принятия судебного решения. Каждый из кредиторов в отдельности не имел возможности ознакомиться с вашим реальным финансовым положением.

— Зато вы имеете, — тут же отреагировал Игорь. Он протянул назад руку, в которую главный бухгалтер вложила новый свиток. — Это — выдержки из консолидированного баланса. Сам баланс представлен ранее. Из него видно, что на сегодня… даже на сегодня! — Кичуй со значением поднял узкий, как указка, палец, — количество банковских активов превышает объем долгов более, чем на триста миллионов долларов. То есть банк ли— кви-ден! А значит, мы не подпадаем под признаки неплатежеспособности. — У меня в связи с этим имеется вопрос! — выкрикнул пожилой адвокат, значительно глядя на судью.

— Вопрос по существу! — намекающе добавил он.

Самосадова благосклонно кивнула. Адвокат прокашлялся:

— Включает ли банк в консолидированный баланс кондитерский холдинг и во сколько он оценен?

Поняв, куда он клонит, Игорь подобрался. — Да, кондитерский холдинг — это один из самых ценных наших активов. Цена его, по данным последнего международного аудита, в районе трехсот пятидесяти миллионов долларов.

— То есть без этого холдинга объем долгов превысил бы сумму активов? И банк мог бы считаться неликвидным, то есть подлежащим банкротским процедурам? — с иезуитской неспешностью додавил адвокат.

— Мог бы! — жестко отбил Игорь. — Действительно, у нас похищены документы. По этому факту возбуждено уголовное дело. Ведется розыск. Но все права на «Юный коммунар» сохраняются за банковскими структурами. Во всяком случае на сегодня никто другой не предъявил на него прав. А если предъявит, то будет отвечать за мошенничество!

Он повернулся к судье.

— Кстати, Ваша честь, Центробанк знает об этом случае. И тем не менее, насколько мне известно, возражает против банкротства «Возрождения». О чем после этого говорить?

— Во-первых, не возражает, а лишь не настаивает, — с сарказмом уточнила судья. — А во-вторых, я вторично напоминаю вам об уважении к суду. Решать, о чем говорить, а о чем нет, — это как раз моя прерогатива.

Кичуй насмешливо поклонился.

— Суд считает нужным разобраться в деле по существу, то есть выяснить, имеются ли у «Возрождения» объективные признаки неплатежеспособности. — Но есть же позиция центробанка! — напомнил Кичуй.

— Она будет принята во внимание среди прочих. После того как Центробанк отозвал у вас лицензию, главное слово — за арбитражным судом. И потом давайте помнить, с чего все началось. Долг банка перед господином Виленкиным остается непогашенным, — отчеканила Самосадова. — И — вот это как раз факт, оценку которому суд обязан будет дать! Как говорится, была бы рада прекратить ваше дело. Но — закон есть закон. И я вынуждена констатировать…

Дверь раскрылась. В нее протиснулась физиономия удаленного начальника юруправления. Избегая гневного взгляда судьи, он протянул сквозь щель жатую в руке папку и поверх голов передал ее Кичую.

— Это еще что?! — возмутилась Самосадова.

Дружески осклабившись, физиономия исчезла.

Кичуй поспешно перебрал вложенные внутрь документы, поднялся:

— Ваша честь, ответчик просит слова для заявления.

Самосадова неприязненно кивнула, подозрительно глядя на появившиеся бумаги.

— Ваша честь, рад, что могу Вас обрадовать. Мы ходатайствуем о прекращении производства по делу о банкротстве банка «Возрождение», — отчеканил Кичуй, повергнув всех в изумление. Не удержавшись, сделал эффектную паузу и закончил, неотрывно глядя на судью. — На том основании, что все недоразумения между ответчиком и истцом устранены. Долг полностью погашен. Претензии отсутствуют. В подтверждение этого передаю уважаемому суду нотариально оформленные документы.

Он с поклонцем протянул папочку, испытывая высшее наслаждение при виде ошарашенного вида судьи. Осоловело глядел со своего стула и представлявший противоположную сторону адвокат.

Самосадова приняла папку, опустилась в кресло и, нагнувшись, то ли принялась тщательно вчитываться, то ли пыталась прийти в себя. Время шло.

— Может, по домам? — игриво произнес Игорь, подмигнув счастливому главбуху.

— У истца есть возражение, — поднялся адвокат.

— Вы не можете отныне делать возражения, задавать вопросы. Вы вообще ничего не можете, — с торжеством объявил ему Игорь. — Потому что больше не являетесь здесь представителем стороны. Истец сам изъявил свою волю.

— Это еще надо проверить, в каком состоянии выражалась эта воля! И откуда она вдруг взялась! — выкрикнул, теряя самообладание, адвокат. — Он же алкоголик! Кичуй собрался ответить со всей возможной язвительностью.

Но Самосадова, обрывая перепалку, поднялась, заставив подняться остальных:

— Прения закончены. Суд удаляется для принятия решения.

Через несколько минут, вернувшись из задней, «совещательной» комнаты, Самосадова объявила, что в связи с отсутствием признаков несостоятельности суд отказывает в признании банка «Возрождение» банкротом. Предупреждая взрыв радости Кичуя, отложила листок с текстом и другим, неофициальным тоном добавила:

— Мы учли, что в ближайшее время Банк России назначает вам временную администрацию. Но у меня есть предчувствие, что скоро мы с вами опять встретимся. Она раздраженно отряхнула ладонью рукав мантии и — вернулась в «совещательную» комнату, не желая появляться в коридоре, где участников процесса поджидали истомившиеся журналисты.

Зато Кичуй, собрав вокруг себя прессу, с удовольствием отвечал на бесконечные вопросы, взглядом поверх голов отыскивая Дерясина, дабы разделить с ним радость победы.

Но вместо Дерясина он обнаружил вжавшуюся в угол Ирину Холину. Закрыв лицо носовым платком, она мелко подрагивала.

Такой Холиной Игорь не видел никогда. Он протолкался к ней:

— Что, Ирина? Что?!

Рывком оторвал ее руки от заплаканного, с потеками косметики лица. В одной из ладоней оказался зажат дамский мобильничек.

— Где Андрей?! — предчувствуя недоброе, потребовал Кичуй.

— Вот, только позвонили, — Холина зачем-то продемонстрировала телефон.

— Я тебя спрашиваю!.. — боясь ответа, заорал он.

— Пятнадцать минут назад нашли тело. Перелом основания свода черепа… Мамочки мои!

Взахлеб, по-бабьи зарыдав, она сползла по стене на пол.

14

Отвернувшись к окну, выходящему на Старую площадь, Игорь Кичуй недоуменно вертел иконку, обнаруженную в пыльном уголке подоконника, — даже в президентском кабинете уборку проводили нерегулярно и некачественно.

Стоял самый пасмурный из сентябрьских дней. Следующий после похорон Дерясина. Огромное фото его с прикрепленной черной лентой висело еще в фойе. Но и без того банк погрузился в траур. В коридорах говорили сдавленными голосами. Порой слышались женские всхлипы. Андрея, незлобливого, стеснительно нежного, любили.

Но больше других страдал Кичуй. Как часто бывает, потеря человека иначе высвечивает его роль в твоей жизни. Дерясин, привычно подпиравший президента костлявым своим плечом, незаметно, не афишируя, перелопачивал уйму дел. После его смерти на Игоря обрушился ворох текущих вопросов, о которых он и не подозревал. И заменить Андрея оказалось некем, — последний член многочисленной прежде «команды» Холина уволилась накануне похорон. Но куда больше Кичуя томила пустота, образовавшаяся внутри. Игорь ловил себя на том, что, обдумывая решение, по привычке полемизирует с Андреем, и даже по-детски сердится, не встречая привычных возражений. Иногда возникало почти физическое ощущение, что со смертью Дерясина вырвали кусок его собственной души, так что образовалась ноющая язва, которой еще долго не суждено зарубцеваться.

Поубавилось в нём и прежней энергии. Очевидно, она была отпущена одна на двоих. Апатия и равнодушие стали овладевать Кичуем. И еще глухое нарастающее раздражение. На тестя. Который, несмотря на бесчисленные удары, продолжал упрямо, будто вол, тащить на себе банк к намеченной цели — недостижимой, как линия горизонта. В упорстве этом Игорю виделось теперь что-то нечеловеческое. Даже две смерти подряд не заставили Рублева сбиться с мерного шага. Так заведенный робот неотвратимо марширует к пропасти. Особенно Игоря покоробило, что уже сегодня, на другой день после Андрюшкиных похорон, тесть как ни в чем ни бывало умчался с какими-то очередными прожектами в Госдуму, наказав зятю ждать его возвращения. Игорь и ждал — с пасмурным лицом и с пасмурной душой. В возможность реанимации банка он больше не верил. Минута торжества в арбитраже схлынула быстро. Потому что вслед за тем осозналось главное: да, они отбились от судебного банкротства. Но что получают взамен? Вместо конкурсного управляющего в «Возрождение» со дня на день высаживается временная администрация Центробанка, которая точно так же первым делом отстранит и его, и самого Рублева от рычагов власти. А значит, от денег.

Сзади послышалось сдержанное покашливание, — вошла секретарша. Кичуй недовольно обернулся:

— После, сейчас не до вас.

На бесстрастном лице пожилой секретарши промелькнула тень: — Вынуждена напомнить, Игорь Сергеевич, — в приемной собрались начальники управлений на совещание по реструктуризации. Его еще Андрюша назначил.

— Ах да! Некстати, — Игорь поморщился. — Знаете, попросите от моего имени кого-нибудь, пусть сами проведут. Я тут собирался над стратегией помозговать…Да и, по правде, не до того мне!

Ему захотелось извиниться за неуместную резкость:

— И вас тоже попрошу не обижаться, — нервы после всего совсем ни к черту!.. Да, я тут иконку на подоконнике обнаружил. Не знакома, часом? Секретарша подошла ближе, приподняла иконку. Подушечкой мизинца отерла пыль. Вернула.

— Это Второвская, — с ностальгией определила она. — Говорил, что удачу приносит. Да вот не принесла. Забыл, видно. Я могу быть свободна? Дождавшись подтверждающего кивка, она вышла.

Кичуй поморщился. Секретарша, начинавшая при Второве, была безупречна в работе. Исполнительна. Не позволяла себе спорить. Но при ней Кичуй ощущал себя начинающим пилотом при механике, который прежде обслуживал знаменитого аса, сбитого в бою. Игорь уже не раз собирался заменить ее. Но пока не решался: никто другой не знал так досконально всех хитросплетений управленческого аппарата. Он вновь повертел иконку. Ту самую, что держал Второв, сидя в этом кабинете, в этом самом кресле. Небожитель, внимания которого искали министры. Депутаты Думы часами высиживали в приемной ради пяти минут аудиенции. Не было преград дерзким планам этого всесильного человека.

И вот, спустя каких-то полтора года, Второв, надломленный, тяжело больной после обширного инсульта, доживает свой век, подзабытый и никому по большому счету не интересный. А на его месте сидит некий Игорь Кичуй. Вознесенный сюда волею случая. И скучно разбирает по винтикам то, что еще недавно было могучей финансовой машиной.

Игорь еще повертел «нефартовую» иконку и — приспособил на углу стола.

Подошел к зеркалу, дурашливо расшаркался:

— Дозвольте представиться, Кичуй — механик по найму!

Он расслышал звук открываемой двери. Боясь оказаться застигнутым в смешном положении, поспешно отодвинулся.

Вошел Рублев. Хмурый, не спавший, кажется, целую неделю. Но глубоко запавшие глазки лихорадочно блестели, а нижняя губа наползла на верхнюю, — верный признак, что старым авантюристом овладела очередная бредовая идея. Игорь безнадежно вздохнул.

— Водички дай, — попросил Рублев, вытаскивая из кармана валокордин. — Второй пузырь. Нормальные люди стопари пьют, а я на эту гадость перешел. Знаешь, что такое старость? Это когда на лекарства тратишь больше, чем на водку. Кичуй без выражения протянул стакан с водой. — Чего в уныние впал? — заметил Иван Васильевич.

— А с чего веселиться-то?

— Веселиться, пожалуй, не с чего. Рубят нас почем ни попадя, — Рублев зло сощурился. — Так ведь пока не до смерти.

Это называется «не до смерти»?! — Кичуй по-мальчишески шмыгнул носом.

Рублев смутился, поняв, что фраза вышла неудачной: — Тем более, не имеем права после гибели Андрея отступать. Да, нас сильно подрезали. Надежды на скорое возвращение лицензии больше нет. Но это означает только то, что надо учиться действовать в новых условиях.

Рублев подобрался. По тому, как Игорь принялся теребить лацканы пиджака, он догадался, что сейчас услышит. Уперся ногами в пол и подался вперед, как инстинктивно делал всегда в ожидании атаки. Прикрыл глаза рукой. Скулы его напряглись. — Говори! — И — скажу. Нет никаких новых условий, Иван Васильевич. Это даже не партизанская война. Это — полный финиш! Нас же лишают всяких полномочий! У нас закрыты все счета, кроме одного, — на текущие расходы. Как хотите, Иван Васильевич, но при всем уважении: отныне мы бессильны контролировать ситуацию! Вы знаете, всё это время, куда вы, туда и я. Так сказать, нитка за иголкой. Но — напрямоту — пока была надежда отбить лицензию, спасти банк, мы бились, и неплохо. Только поэтому, на одном, можно сказать, энтузиазме продержались, считай, с год. Один Андрюша, царство небесное, сколько сделал!

— И что из этого плача вытекает? — нетерпеливо поторопил Рублев. — Не мямли, президент!

Игорь заметил неприязненный рублевский взгляд из-под пальцев. Но теперь ему стало все равно. — Я так думаю, пора сделать то, что когда-то предлагал Керзон: распродать, что успеем, пока не высадилась центробанковская команда. А что? — несколько теряясь под каменеющим взглядом Рублева, договорил он. — Лучше себе, чем дяде Марку Онлиевскому на подносе преподнести. — И давно надумал? — Еще с Андреем обсуждали. Невозможно бесконечно стоять против всего государства. А о вкладчиках, о которых вы печетесь, теперь центробанк позаботится. — Да из каких же таких ресурсов позаботится, если мы с тобой сейчас всё, что поценнее, утянем? — А это пусть у них голова болит! Сами довели банк, пусть сами и расхлебывают! — Как всегда в минуту возбуждения, Кичуй утратил способность логично излагать. А потому, путаясь, закричал. — Да, сами! И с них спросится. Потому что теперь, даже если лицензию вернут, банк все равно не раскрутить. Теперь двумястами миллионами не обойдешься! Шестьсот-семьсот миллионов — и то мало будет. За этот год на каждый непроплаченный в налоги рубль еще два рубля пенни наросли. И для того, чтоб такую налоговую глыбу амнистировать, нужно правительственное решение! А Вам-то известно, кто правительством нашим заправляет. Так что надо забрать себе, что пока можно, и — в сторону. Мало вам, что кондитерку из-под носа, считай, увели? Игорь заметил, что щека Рублева болезненно скривилась, и слегка смешался: — В общем, Иван Васильевич, пора взглянуть на вещи трезво. Считайте, нет больше банка. Осталось ни то ни сё, — жирный кусман для Онлиевского. — Да сам ты, выходит, ни то ни сё, — пробормотал Рублев. Упоминание о «кондитерке» добавило ему новой боли, — со дня, когда обнаружилась пропажа учредительных документов «Магнезита», Манана Осипян в банке не появлялась и не звонила. Отринув мучащие мысли, подобрался. — Я вот в Австралию ездил. Там деревья есть такие. Как бишь их? При пожаре семена не гибнут, а вроде как коксуются. А потом, упав в почву, возрождаются, прорастают и дают новую жизнь. То есть всё вокруг выгорает, а они сохраняются для возрождения! — К чему вы это? — Игорь озабоченно пригляделся. — Я, как знаешь, прямо из госдумы. Собрались председатели профильных комитетов, потом из Союза промышленников подъехали, из Совета Федерации. Да многие там собрались! Обстоятельный вышел разговор. Меня просили. Именно — просили! Держать банк. Потому что трезвые политики понимают: за десять лет «Возрождение» превратилось в уникальную конструкцию, способную впрыскивать деньги в ведущие промышленные области, в сельское хозяйство, в науку! Пора повального разворовывания уходит. В стране появился новый премьер. Так вот, — Рублев слегка понизил голос, — всё идет к тому, что его будут двигать в президенты. В связи с этим есть уверенность, что в политической и экономической жизни страны грядут большие перемены. Придут новые люди. Не скомпрометировавшие себя воровской приватизацией, а иные, способные поддержать молодую власть. И им потребуется опора, чтоб раскрутить истинно рыночную экономику. Так вот, одной из таких опор, на которую вновь избранная власть сможет опереться, должен стать наш с тобой банк! Но надо, чтоб он существовал! Вот под окном храм Всех Святых на Кулишках! Сколько отстоял. Пусть разрушался, но стоял! И дождался своего — мы его отреставрировали. Выгляни, какова игрушка! А другие многие повзрывали! Теперь локти кусаем, а их уж нет. Не удержим банк — считай, лишим российскую экономику шанса на быстрое возрождение. Так я это понимаю, — шепотом закончил он. — И задача наша — во что бы то ни стало продержаться до президентских выборов. Это всего-то полгода! Такие орлы, как мы с тобой да какие-то жалкие полгода не продержимся! А? Игорек! Он подтолкнул зятя локтем. Кичуй хмуро отодвинулся. Иван Васильевич вновь насупился: — Ты вот меня ребятами попрекнул. — Да не попрекнул, что вы! — Попрекнул. Не словами, так в душе. И — верно. Моя вина. Я за всех за вас в ответе. А уж Андрюшка мне, если напрямик, ближе тебя был. Только тем более после гибели их растащить всё да отступить не имеем права. Раз уж такая цена. И если этого не понимаешь, не я — ты память их предашь! — Но как не отступить, если ничего больше не можем?!

— Можем. Надо сохранить до весны ядро. Семя, если хочешь! Прежде всего расчетную систему, самых лучших сотрудников и ценнейшие активы. И всё! Слышишь? Всё в угоду этой цели. Филиалы парализованы! Что ж делать? Придется отсекать. Станем немедленно распродавать, пока они сами не распродались! А деньги пустим на то, чтоб окончательно рассчитаться с вкладчиками. Потом необходимо еще раз перепроверить список недвижимости и отобрать то, что уже сегодня можно выставить на продажу. — После прихода администрации из центробанка распродавать имущество без согласования с ней мы не имеем права, — напомнил Кичуй, — тесть опять впал в мечтания.

— Так согласуй. В чем проблемы? Рублев подметил встревоженный взгляд Кичуя. — Что? Решил, крыша у старика от неприятностей поехала? — определил Рублев и по смущенному виду увидел, что угадал. — Ладно, не буду больше томить. В качестве главы временной администрации назначен заместитель председателя центробанка Борис Семенович Гуревич!

— Ну, Гуревич, — вяло повторил Кичуй. — Гуревич! — выкрикнул он с видом человека, пасмурным утром пробуждающегося от кошмара. Пусть пасмурным — но новым утром.

— Именно! Боря Гуревич. Наш бывший сотрудник и мой выдвиженец. Ведь это я его когда-то из нашего банка в Думу подтолкнул. А оттуда и в Центробанк подсадить помог. Сегодня мы с ним уже успели предварительно проговорить. Он — наш единомышленник. Как и я — государственник. И на должность эту нелегкую согласился не хлеба ради. А чтобы вместе с нами выстоять до весны. Так что никого отстранять не будут. А напротив, будет нам всяческая поддержка. Вот так-то, юный и пугливый мой друг! — Но Онлиевский!

— Он согласился с кандидатурой. Я ж говорю, включилось много общественно-политических векторов. Так много, что и Онлиевскому пришлось пойти на компромисс. И это тоже, доложу, симптомчик. Махонькое дуновение — предвестник больших политических перемен. С которыми тот же Онлиевский и иже с ним не могут больше не считаться. Рублев заметил иконку. Растроганно дотянулся. — Надо же — уцелела. Так вот, если мы с тобой банк сохраним, имя твоё повыше второвского взметнется. Так что? Отваливаешь в сторону или — плывешь дальше со мной? — Так точно, с вами, — Кичуй вытянулся. Поднес руку к несуществующему козырьку. — Разрешите переодеться в парадное?

— Не понял.

— На флоте капитан судна, обреченного на гибель, поднимается на палубу в парадном кителе, дабы в этом виде затонуть вместе с кораблем.

На самом деле разговор с Рублевым вдохнул в Игоря и новую веру, и новую силу. Да и отрываться бессмысленно, — кому нужна нитка без иголки?

Часть третья. Государева охота

1. Онлиевский и Бобровников. Встреча вторая

Новый Глава администрации нового Председателя правительства Семен Бобровников раздумчиво стоял возле объемистого, заваленного ворохом документов стола. В руках он держал портрет нового премьер-министра.

Написал его, едва стало известно о назначении, один из известнейших российских портретистов. Упреки в холуйстве художник отмел на корню: «Причем тут конъюнктурность? Просто люб мне показался этот человек. Незауряден. Духовен. Потому и написал. А должность его, что ж? Какое мне до нее дело? Художник выше суеты. Я вон и сталеваров пишу, и хлеборобов».

Проблемы конъюнктуры Бобровникова, в отличие от лукавого живописца, интересовали совсем в другой ипостаси: «Своевременно ли»?

Он еще раз осмотрел стену с объемистым портретом президента — осанистого, всевидящего.

«А если один под другим повесить»? — Бобровников колебался.

Дверь распахнулась.

— О! Друг мой Сема! — услышал он. Нахмурившись, обернулся. В кабинет, радушно улыбаясь вислоносым лицом, входил семенящей своей походкой Марк Игоревич Онлиевский. — Обживаешься на новом месте! С чем и поздравляю, — первые, можно сказать, пока еще зеленые всходы. То ли еще будет, ой-е-ей!

Бесцеремонно отобрал у Бобровникова портрет премьер-министра:

— А вот суетиться не следует. Убери. Пока рано. Дедушка прознает — не так поймет.

Кинул на стол поверх документов, рухнул в кресло, с удовольствием вытянув ноги:

— Набегался я сегодня. М-да! Ну, выкладывай, как там наш Крошка Цахес?

— Вы о ком?

— Будя! Давай без этих околичностей. О новом председателе кабинета министров, само собой, которого ты среди прочих отобрал, а я утвердил и Дедушке заложил. В смысле — мысль в голову. И — обрати внимание — не даю угаснуть. Так что не исключено, уже к третьему тысячелетию в Кремле нового хозяина посадим — в качестве и.о.

— То есть до официальных перевыборов? — живо заинтересовался Бобровников.

— А чего тянуть? Раньше сядешь — раньше выйдешь. Надо, чтоб к выборам он уже засветился и чтоб людман к нему прикипел. Это мы как раз все организуем! Посмотри, как рейтинг взметнулся. Только вот с этим, насчет мочить в сортире, это вы перестарались, — Онлиевский погрозил пальцем. — Твоя недоработка. То, что проявляет публично твердость, — то как раз на благо имиджу. Но — чтоб строго в правовых рамках. Это все время подчеркивать. Обыватель, он же Сталиным напуганный. И тут надо вбить в головы: по твердости — Сталин, не меньше. Но — без невинной крови. Усек?

Бобровников кивнул.

Онлиевский плотоядно потер руки:

— Эх, люблю я эту работу, — из ничего нечто делать! Жалко всё времени не найду самому с ним лишний раз встретиться. Так что придется тебе пока побыть приводным, так сказать, ремнем. Переводчиком. Когда увидишь?

— Жду вызова, — Бобровников едва заметно кивнул на отложенную в сторонку тисненую папку.

— А ты не жди. Наступательней действуй! Чтобы не забывал, кому и чем обязан. Намекни, что забывчивые долго на Олимпе не живут. Про предыдущих премьеров напомни. Предшественник его тоже, чуть должностенку занял, решил, что Бога за бороду поймал. А я-то как раз безбородый!

Онлиевский залился тонким смехом. Бобровников, презирая себя, выдавил в тон подленький, холуйский смешок.

— В общем, передай, что хозяин к нему благоволит. С моей подачи, конечно. Ну, можешь примазаться, что и с твоей. Лишних вистов набрать тебе не помешает. Ты ж человек моей команды! — то ли подтвердил, то ли вопросил Онлиевский.

Бобровников ответил понимающей улыбкой.

— Ты вообще-то раскрепостись немножко. Зажат больно. А фигура ты отныне публичная. И — давай-ка перейдем на «ты». Не чужие, — Онлиевский почти отечески похлопал Бобровникова по бокам. Не обнаружив жира, завистливо причмокнул. — Ладно, попрыгаю дальше. Есть еще на сегодня дела-делишки. Надобно глянуть, как там в «Возрождении». Не созрели ли еще сдаться? При упоминании «Возрождения» Бобровников заинтересованно оживился.

— Можно спросить? Не так давно вы настаивали, чтоб обанкротить «Возрождение». А теперь вдруг — временная администрация. Время идет. Вы же…

— «Ты». Я же сказал: мы друзья. А дружбы снизу вверх не бывает. Бобровников, не споря, кивнул. Дружбы снизу вверх действительно не бывает. Зато нет крепче дружбы, чем сверху вниз.

— Ладно, понимаю, к чему вопрос, — Онлиевский усмехнулся. — Немножко я этот банчок в суете подзапустил. На центробанк переложил. Больно много проблем в державе поднакопилось. Всё приходится самому. А всё, как известно, не обхватишь. Но теперь — баста. Пора наконец к рукам прибрать! Ну, с Богом. Нас ждут великие дела!

Если бы Онлиевский, выбегая, оглянулся, беспечность — дитя бесконечных удач, должно быть, надолго оставила его: больно сладко улыбался ему в спину новый Глава администрации нового председателя правительства.

Визит Онлиевского произвел на Бобровникова совсем не то впечатление, на которое рассчитывал заскочивший пометить территорию олигарх.

Когда зимой по поручению Онлиевского начал он присматриваться к возможным кандидатам на пост будущего главы государства, то закладывал многие качества. В том числе те, которые никак не устроили бы Онлиевского, если бы он мог о них догадаться. Так вот одно из них — нетерпимость к силовому давлению из вне. Но и умение свойство это не проявлять до удобного случая, скрывая его за доброжелательным вниманием.

На первой, ознакомительной встрече, проведенной среди многих других, они, Бобровников и теперешний премьер, не обменявшись ни одним прямым и даже косвенным намеком, поняли друг друга. То есть один догадался о цели нежданного приглашения, другой — увидел, что он догадался, но не подает виду. Так и расстались, поняв друг друга, и не дав понять.

Вторая встреча состоялась недавно. Теперь уже премьер-министр после назначения на должность пригласил к себе Бобровникова. И уже он задавал вопросы, а Бобровников добросовестно и даже простодушно отвечал. Как ни допытывался бывший разведчик, как ни расставлял скрытые ловушки, ни полунамека на предыдущую встречу от Бобровникова не прозвучало. Бобровников ничего не дал понять. И этим дал понять всё.

На следующий день он был назначен Главой администрации правительства.

Меж ними установилось единение людей, понимающих друг друга по умолчанию. И Семен Бобровников точно знал, чего хочет достичь будущий капитан. И, как опытный штурман, готов был проложить новый курс. Осталось дотерпеть до назначения.

Бобровников вернулся к столу, вновь поднял портрет и приложил к стене сбоку от портрета нынешнего президента, но чуть ниже. Всё-таки так. Пока так.

2

— Почему собственно без стука? — недовольно произнес Кичуй. И, еще не закончив фразы, переменился в лице, — в кабинет входил Борис Семенович Гуревич. До недавнего времени заместитель председателя Центробанка, а отныне — глава временной администрации банка «Возрождение».

— Или заняты? Или-таки свободны? — отдуваясь по обыкновению, вальяжно произнес Гуревич.

— Для вас — всегда! — в тон ему выпалил Игорь. Демонстративно освободил собственное кресло. — Прошу осваиваться.

— И — не уговаривайте! Все равно не уговорите, — замахал пухлыми ручками Гуревич, прикидывая, как бы осторожно опуститься на гостевой диванчик. — Я ж не завоевателем сюда пришел, а союзником. Так что это место вашим как было, так и останется. А мне, пожалуй, подберем…

Тут он опустился-таки куда хотел. Но диванная кожа с лопающим звуком просела под тяжестью увестистого зада и, будто болотная воронка, засосала его внутрь, так что короткие ножки Бориса Семеновича, оторвавшись от пола, беспомощно задергались. Игорь бросился на подмогу и с трудом вытянул беспомощного главу временной администрации с дивана. — Можно считать, что сотрудничество началось непросто, — с достоинством прокомментировал покрасневший Гуревич, предусмотрительно перебравшись на стул.

— Мебель надо первым делом подобрать, — определился он. — Чтоб непровалистая.

— Уже дал команду хозяйственникам.

— На Лубянку переправьте, в банковский особнячок, который прежде Забелин занимал. Я его как раз сегодня приглядел.

— Мы думали вас разместить здесь, в центральном офисе. Чтоб можно было оперативно согласовывать. Даже кабинет подготовили. И — материалы подбирать начали, — Игорь кивнул на приготовленные папки на журнальном столике.

— Не-не-не! — Гуревич, защищаясь, замахал ручками. — Документы, само собой, изучу. Как без того? Займусь тщательно. Но разместиться хорошо бы все-таки в сторонке. Я ведь за годы в центробанке так, знаете, устал от этих огромных, суетливых коридоров. Хочется покоя.

Игорь понимающе кивнул.

— Команду с собой большую приведете?

— Да прихвачу, конечно, пару-тройку человечков из проверенных. Но не это главное, — Гуревич доверительно понизил тембр голоса. — Главное, чтоб у нас с вами все в такт выходило.

Игорь выжидательно вытянул шею.

— Знаете, у врачей главный принцип — не навреди. У вас уже своя аварийная команда сложилась. Не разваливать же! Потому, надеюсь, работать станем слаженно.

— Так Иван Васильевич на это очень рассчитывает.

— Еще бы. Не чужие. Цели ваши на сегодня от Ивана Васильевича знаю. И — принимаю. Трудная, но благороднейшая задача — банк несмотря ни на что сохранить. Но и вы как президент должны входить в создавшееся положение. Фигура моя, как догадываетесь, компромиссная. Слишком много желающих поставить вместо меня своего человека. И далеко не все бы разделили эти ваши приоритеты. Куда больше желающих попросту…

Гуревич сделал хватательное движение.

— М-да. Уж больно соблазнителен кусман. Потому за работой моей будут следить пристально. В лупу, можно сказать. Один неверный неправовой шаг и — тут же отстранят. А вы в этом заинтересованы?

— Мы вас не подведем, Борис Семенович! У нас вся технология отточена.

— Но ведь совсем без нарушений тоже не получится.

— Не получится, — тонко согласился Игорь. — Но свести к минимуму сумеем. В любом случае мимо вас ничто не пройдет: все заметные сделки будем визировать у вас. — А вот это как раз не обязательно. Ограничение одно — то, что на балансе у банка, без моей визы категорически не распродавать. За это отвечаю в первую голову! Ну и, конечно, дебитовочку под контроль. В остальном у вас полный карт-бланш. Я вам доверяю. Гуревич почмокал полными губами. Понимая, что сейчас услышит самое главное, Игорь внимательно вытянул длинную шею, нависнув над собеседником. Борис Семенович невольно отпрянул.

— Извините, дурная привычка, — Кичуй отодвинулся.

— У всех у нас есть привычки. Но работать-то вместе. Стало быть, надо развивать привычку терпеть чужие привычки, — Гуревич хохотнул. — Вы хоть представляете себе, дорогой Игорь Сергеевич, какое на меня начнется давление? Ведь каждый захочет, чтоб его интересы были учтены. А так не бывает. И если мы с вами в одной обойме, то весь груз снаружи принять придется мне.

— Это мы понимаем. И, поверьте, ценим. Вся возможная помощь вплоть до охраны…

— Ну, охрана само собой. Но ведь, совершая сделки в интересах вкладчиков, мы не должны забывать о поощрении наиболее ценных сотрудников. Здесь ведь не всегда можно зарплатой ограничиться. В частности, я приведу людей. И вы понимаете…

— Понимаю, — обрадовался Игорь, не знавший, как самому подступиться к скользкой теме. — Всё понимаю. Об этом даже не волнуйтесь. Продумаем схемы, чтоб иметь возможность на каждой сделке вычленить кэш. Так что фонд для вашего поощрения создадим… То есть вашей команды, — поспешно поправился Игорь. Боясь реакции Гуревича, поднял глаза. Но опасения не оправдались. Борис Семенович к оговорке отнесся вполне снисходительно.

— В правильном направлении мыслите. Детали потом отрегулируем. Но, Игорь Сергеевич, — он значительно поднял палец. — Про то, что мы обговорили, — только между мною и вами.

— Даже не волнуйтесь!

— Я к тому…

— Извините.

— … Что, пожалуй, даже Ивана Васильевича не стоит этими мелочами грузить. Надо ли летающему меж облаками орлу вглядываться в нашу обыденность? Вы согласны?

— Разумеется.

— Вот и чудненько, — Гуревич с усилием поднялся. Ткнул пальчиком в поджарый живот президента банка. — Так что, бум работать?

— Ой! Бум! — заверил Кичуй.

— И славно. И хорошо, — Гуревич потянулся со вкусом, так что рубаха поползла из брюк, обнажив крупный, будто разваренный пельмень, пупок. — Господи! Даже не верится, что не надо больше по утрам ездить в этот опостылевший центробанк. Выслушивать всякие ЦУ. Я — свободный человек! Как же это чудненько! Можете не провожать. Теперь будем по-свойски. Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!

Он вышел, оставив президента банка несколько озадаченным.

3

Иван Васильевич Рублев на своей подмосковной даче пил с дочерью вечерний чай. Пил пятый раз за день, чтобы хоть чем-то занять установившуюся внутри пустоту. Судьба словно задалась целью проверить его на прочность. Сначала утрата документов по «кондитерке», после чего фактически разорвались отношения с Мананой. Отношения, ставшие важной частью его жизни. Затем — одна за другой смерти мальчишек, особенно — Дерясина, которую ему не отмолить по гроб жизни. Рублев, помимо воли, тяжко выдохнул. — Довольно, папуля, — Инна накрыла руку отца своей. — Итак высох за эти дни. Хватит себя гнобить. Пойми, наконец, — ты ни в чем не виноват! Если на то пошло, это я — дура. — Ты-то тут причем?! — Очень даже при том. Ведь на самом деле мы с Андрюшкой встречались. Уже после замужества. Как любовники. Она встретила изумленный взгляд отца, горько опустила голову. — Я ведь его одного, пожалуй, всерьез любила. Он, папа, замуж предлагал. А я вот — побоялась всё заново. Может, потому и решился на такое, что — отказала. — Да полно тебе! — притворно вспылил Рублев. Теперь уже он счел необходимым утешить дочь. Инна была на сносях. С неделю перехаживала. Схватки ожидались всякую минуту. И сейчас они ждали рублевского водителя, чтобы отвезти ее в московскую квартиру, а оттуда утром — в роддом. Нервничать ей нельзя было категорически.

— Придумала тоже, она виновата! — проворчал Иван Васильевич, на самом деле потрясенный услышанным. — Да Андрюшка на это пошел, потому что — настоящий! И кто бы в нем силищу такую разглядел? Он ведь — великое дело — банк, считай, спас! Вот — цена! — Хорошо, если спас, — не удержалась Инна.

Рублев пригнулся от нового удара: даже дочь не верила в его победу.

— Муж-то про вас с Андреем знает? — буркнул он.

— Нет. Да и к чему теперь?

От ворот послышался гудок «вольво». Вслед затем еще один гудок — незнакомый, басистый.

— Может, Игорь решил за тобой сразу две машины прислать? Для надежности, — неловко пошутил Иван Васильевич, нажимая на пульт, открывающий ворота. — Пойдешь собираться?

— Да что мне собирать? Сумка в светелке, — Инна выглянула в окно. — И вправду, две машины. Там кто-то идет по аллейке.

Рублев вышел, чтоб принести дочери вещи.

В дверь постучали. В прихожую вошла Манана Юзефовна Осипян.

Щурясь на свету, осмотрелась. Увидела Инну.

— Здравстуй, здравствуй. Как себя чувствует будущая мать? — Как будущая мать, — холодно ответила Инна.

Под ее насупившимся взглядом Осипян сбилась с притворно бодрого тона. Стало заметно, что застать Инну она не ожидала.

— Я, собственно, к Ивану Васильевичу, — заискивающе произнесла она. — По делу надо.

— Я так и поняла. Да Вы проходите. Я уезжаю в Москву, так что вволю наговоритесь, — с особой интонацией произнесла Инна. — Только прошу — хоть сегодня танком не наезжайте. Ему и так плохо. Увидела вернувшегося отца. — А вот и папа. Папа, это к тебе. Счастливо вам!

Она отобрала сумку у отца, чмокнула его в щеку и вышла — при общем замороженном молчании. Рублев застыл при виде нежданно-негаданно появившейся Осипян. Манана молчала, не в силах оторвать страдающий взгляд от осунувшегося лица Ивана Васильевича, — за какие-то семь-десять прошедших дней он резко сдал.

— Что? Так постарел? — горько прервал молчание Рублев.

— Нет, что вы!..Хотя — да. Я сказала Инне, что только поговорить, — пробормотала Осипян. — Да я и действительно поговорить.

Она огляделась. Рублев запоздало подставил ей освободившийся стул:

— Может, чаю?

— Иван Васильевич, — с хрипотцей произнесла Осипян. — Я приехала без звонка. Улетала за границу насчет новой поточной линии. Я накричала на тебя тогда. Сорвалась. Потом вроде как разобиделась. А тут у вас такое! Просто — хочу, чтоб ты понял…

— Я все понял. Какие обиды? — Рублев всплеснул руками, благодарный ей за это примирительное «ты». — Тебе про Андрюшу сказали? Осипян скорбно кивнула: — О нем тоже. Да и Жуковича, получается, зря оговорили.

— Да! Вот ведь как! — Рублев сокрушенно покачал головой. — Лишний раз наука — как же тяжело слово. И как надо с ним осторожно! Особенно, когда хрупкие души.

— Что ж теперь будет?

— Это, увы, не исправить… А, так ты об акциях, — суховато сообразил он. — Здесь наши службы плотно работают. Во-первых, договорились с вдовой Олега. «Магнезит»-то формально принадлежал ему. Значит, она получается наследница. Я сам с ней виделся. Женщина по счастью оказалась разумная. Сразу подписала документы о передаче компании банку. Пока без даты. За умеренные в общем-то деньги. Осталось помочь ей вступить в права наследства, и, считай, — акции официально вернутся. Насчет Лобанова, который документы украл, тоже — действуем. В регистрационной палате договорились, что если кто появится, чтоб сменить учредителей, нам немедленно сообщат; в депозитарии предупредили. С милицией договорились. Правда, как обычно, вместо того, чтоб искать, начали тянуть деньги. Но это ничего. Главное, что уголовное дело открыли. А бегают наши безопасники. Самого Лобанова пока не нашли, — отсиживается где-то, стервец. Ничего — найдется.

— А если все-таки Жукович…в самом деле продал?

Рублев заметил судорогу, прошедшую по лицу Осипян.

— Не верю, — рубанул он. — Да и сроки обнадеживают. Почти две недели прошло, а никто о своих правах на «Магнезит» пока не заявил. Будь у Онлиевского в руках законное передаточное распоряжение, неужели бы ждал? А фальшивку предъявить пока не решается. Выжидает. Вот увидишь, мы своего добьемся и акции твои вернем.

— Почему мои? Твои, — тихонько поправила она.

Но он, торопясь, схватил ее руку.

— Нет, нет, Манана, я понимаю свою вину. Но хочу, чтоб ты знала, — всё, что смогу, сделаю. Разграбить твой холдинг никакому Онлиевскому не позволю! Всё на это брошу. И поверь — мы победим! — Это я как раз наслышана, — Манана, прерывая горячее возражение, приложила ладонь к его губам. — Вот что скажу. Документы найти можно и нужно. Я тоже всех, кого смогла, на ноги подняла. Так что, дай Бог, украденное вернется. Но вот только…

— Тогда что? — Рублев глядел в сторону, по-мальчишески делая вид, будто не замечает, что его губ касается женская рука.

— Когда восстановишь, банку не возвращай.

— То есть?! — Иван Васильевич встрепенулся.

— Только без патетики, ладно? Восстановят банк, не восстановят, — тут уж как сложится. Но холдингу моему дальше жить надо. Банки банками. А это производство. Наладим производство — выплывем.

— А я для чего «Возрождение», по-твоему, хочу поднять?! — вскинулся Рублев.

— Для чего хочешь, Иван Васильевич, понятно. А что выйдет — это совсем другое. Так, может, лучше не заглядываться на журавля-то? Перепиши компанию на себя или в крайнем случае на кого-то из близких да будем на пару выстраивать кондитерский холдинг. Дело нужное и прибыльное. А отдашь банку — кому он потом вместе с банком достанется? А, Иван!

Рублев насупился. Тяжело задышал.

— Так ты с этим приехала?

— И с этим тоже, — Осипян свела дремучие, роскошные брови, как бы решаясь. — Но и не с этим…Повидать захотелось. Соскучилась по тебе.

Во властном ее лице проступила неожиданная застенчивость: — Оказывается, и со мной такое бывает.

— А со мной это давно, — признался, теряясь, Рублев. — Такие-то вот дела! Чувствуя, что ком подступил к горлу, он быстро махнул пальцем у глаза: — Ты уж не обессудь. Ослаб я немного за эти дни. Нервишки поистрепались. Пугаясь внимательного ее взгляда, улыбнулся простецкой улыбочкой:

— И насчет банка: не совсем же я поленом прибитый. Политики ключевые, на которых уповаю, — они ведь в моем личном интересе, — он значительно потер пальцы. — Но главное, на кого рассчитываю еще до перевыборов, — это на иностранцев, — он интимно пригнулся. — У них появился серьезный интерес конвертировать наш долг в банковский пакет акций. Хотят развернуть в России крупный банковский бизнес. Фигуры мирового масштаба. Из европейской вип-элиты. Такие, что за их спинами никакой Онлиевский не будет страшен. Похоже, мои уговоры подействовали. К зиме должно срастись. Понимаешь, до каких масштабов мы в этом случае вырастем, дорогая Манана!

Он хотел добавить привычное: «Юзефовна», но не стал. — Что ж. У каждого своя дорога, — Осипян тихо кивнула — Или — общая? — Рублев вдохновенно заглянул ей в лицо. Поймал ладонь. Голос его дрогнул. — Останешься?

И прочитал ответ во влажных глазищах.

4

— Да, и этой еще… есть у вас такая подсоленная ломтиками сырая рыбка. Как же ее? Еще укропчиком сверху…

— Тар-тар, — сообразил официант.

— Во-во! С нее как раз и начнем.

— А от «Цезаря» тогда отказываемся?

— От «Цезаря» тогда да. Нет, впрочем, ничего. Пусть и «Цезарь».

— А жюльенчики, само собой?..

— Уж само собой. Но это после, перед белугой по-монастырски. Да. Так, пожалуй, будет достаточно.

— Может, все-таки бокальчик красного винца? Очень бы под жульен из раковых шеек пошло, — официант соблазнительно почмокал.

— Я на работе, — нахмурился Борис Семенович Гуревич. Протянул меню склонившемуся официанту — вполне благосклонно — и в ожидании первой, взбадривающей закуски откинулся на расшитые подушки ресторана «Навои». Он мечтательно поднял глаза на полупрозрачный, инкрустированный разноцветной шашечкой потолочный шатер, через который даже смурой, сырой зимой внутрь струился мягкий, теплый свет. Вот уж три месяца по будням с часу до трех бывал он здесь. Потому что именно здесь как нигде гастрономические запросы его удовлетворялись без изъяна. Борис Семенович любил поесть сытно и — обстоятельно. Дискуссии уровня «едим, чтоб жить, или живем, чтобы есть?», — оставляли его равнодушным. Никакой дилеммы он не видел. «Едим — значит, живем», — мурлыкал он после десерта.

Прежде, в центробанке, поесть толком не удавалось, — времени меж совещаниями едва хватало перекусить, чего Гуревич не терпел. И потому страдал.

Теперь, в роли главы администрации банка «Возрождение», времени хватало на всё: и сытно пообедать, приглушив звонок мобильного телефона, и подремать после обеда за чашкой туркиш кофе, и порешать текущие банковские проблемы.

К нему вернулись утерянные за годы государственной службы — и, казалось, безвозвратно — некая вальяжность и вкус к жизни, проистекающие от внутреннего душевного равновесия. Да, он не вникал, допустим, в повседневную будничность «Возрождения» и, строго говоря, не владел оперативной информацией. Но и в том был свой смысл: ни одна скользкая сделка не была санкционирована лично главой администрации.

В банке сложился устойчивый коллектив, грамотно осуществлявший главную задачу — мобилизацию активов и расчеты с вкладчиками. Осуществлял столь удачно, что всего лишь спустя три месяца с даты введения временной администрации более чем на семьдесят процентов рассчитался с долгами по частным вкладам, о чем Гуревич отрапортовал председателю центробанка, удостоившись похвалы. И похвалы, надо сказать, заслуженной: не мешать работать — это тоже тонкая работа.

И, что важно, для расчетов с вкладчиками не потребовалось распродавать банковское имущество, — за это Борис Гуревич отвечал персонально. Вполне хватало тех денег, что удавалось под разными соусами выбивать из должников или зарабатывать на распродажах дочерних компаний.

И вообще его роль стократно более важная: за все эти месяцы он не позволил никому заставить себя действовать вопреки интересам банка и команды, членом которой себя считал. А давление было и продолжается: чего стоят бесконечные визитеры от Онлиевского с якобы мелкими просьбишками. И что? Сделал вид, что не понял. Отбрил раз, отбрил два и — ничего. Оказывается, вполне ничего.

Можно без лести самому себе констатировать: в роли главы временной администрации Борис Семенович оказался человеком на своем месте.

…Перед Гуревичем возникло блюдо с круглой, будто из песочницы, калабашкой и чуть потянуло холодком от запотевшей кружки «Старопрамена».

— Приятного аппетита, — прошелестел вышколенный официант.

Борис Семенович благодарно прикрыл глаза, поднял вилку, будто дирижерскую палочку, кольнул и, сладко вздохнув, потянул в рот первый, истекающий соком кусочек сырой семги. Оттягивая момент надкуса, тихонечко всосал его в себя. Нёбо приятно оросилось маслянистым солоноватым блаженством. Не раскрывая глаз, расслышал всполошное шебуршение у входа в ресторан, стремительно приближающиеся шаги. Кто-то, бесцеремонный, опустился в кресло напротив.

Борис Семенович недовольно размежил пухлые веки, и — целиком проглотил здоровенный кусман. Напротив, иронически прищурясь, восседал Марк Игоревич Онлиевский.

— Не слипнется? — ласково поинтересовался он.

Гуревич прокашлялся.

— Я еще до сладкого не добрался, — отшутился он.

— Да вы, Борис Семенович, из него уж четвертый месяц не вылезаете. Как муха в чужом варенье, — с неприязнью вглядываясь в сытое лицо, отчеканил Онлиевский. — Ты кто такой? Кто такой, спрашиваю, чтоб против меня идти?

— Я вашего тона не понимаю, — пробормотал Гуревич.

— К тебе мои люди подходили?

— Да. То есть они не представлялись напрямую, что от вас. Давали понять, конечно. Но опять же я полагал, если что, то мы с вами в состоянии сами, на своем уровне… — Гуревич смешался. Встряхнулся отчаянно. — И вообще, Марк Игоревич, я не очень понимаю, чем вызван такой тон. Я поставлен Банком России, чтобы обеспечить эффективную санацию «Возрождения» и деятельность свою обязан осуществлять в интересах всех кредиторов. Поэтому, если у вас есть какие-либо персональные просьбы, мы можем, конечно, обсудить, но никаких гарантий дать заранее… Я, как процессуально независимая фигура, обязан действовать исключительно цивилизованными методами.

— Уберу! — с ненавистью процедил Онлиевский. — Уберу и с методами не посчитаюсь.

Могильным холодом пахнуло от этих слов. Гуревич зябко передернулся:

— Чего вы от меня собственно хотите?

— Взаимопонимания, любезный. Ваша задача — помочь мне быстро и, желательно, задешево подмять банк. Для начала подождем еще месячишко-другой, подберем побольше «подкожной» информации, чтоб было что Рублеву предъявить. Ну, а если он так и не сломается и не сдаст мне банк по добру, тогда начнем банкротить! — А с чего это вы взяли, что Иван Васильевич должен сломаться? — запальчиво перебил Гуревич. — У нас как раз сейчас всё на плаву, всё тип-топ. Западные кредиторы уже согласились в счет долга войти в уставной капитал. И как только договор об этом будет подписан, никаких оснований банкротить «Возрождение» не останется. Да и лицензию придется вернуть. «Западные» — они не мы, безответные, — чуть что не по закону, живо в Страсбургский суд вытащат! Так что это вам пора бы подумать да отступиться по добру. Любезный!

Гуревич с вызовом глянул на Онлиевского и — обомлел: всесильный олигарх выглядел совершенно ошеломленным.

— А вы разве не знали? — пролепетал Борис — в ужасе от собственного прокола.

— А я-то в толк не возьму, чего этот старпер все упорствует. А он вон какой финт удумал, — тяжело выдохнул Онлиевский. — М-да! Вот работенка. Вроде все просчитал. Все направления перекрыл. И вдруг нате — один недосмотр, и — ушел бы налим! Недооценил я дедушку российской экономики. Оказывается, не только с кафедры дрендеть силен. Он замотал залысой головой, будто отряхиваясь, губы сузились в тоненькую, подрагивающую нитку.

— Что ж, похоже, выбора он мне не оставил: немедленно начнем банкротить. Хотя бы, чтоб «западных» пугануть. Ишь куда их занесло, — на чужой поляне сыграть решили! С этой минуты — всю информацию мне на стол!

— Знаете, я бы попросил не хамить и не наезжать тут арапом. Предупреждаю, о нашем разговоре я поставлю в известность руководство центробанка!

— Ой ли? — не поверил Онлиевский. — А хоть бы и так. Тебя зачем поставили, дурашка? Что, разве не объяснили? Мой интерес отслеживать тебя поставили. И что вместо этого? Удобненько пристроился. Сытно жрешь на халяву. Люди пашут. А он, бездельник, присосался пиявкой и свой гешефт снимает, ни черта не делая, ни за что не отвечая.

От хамского этого напора Гуревич потерялся. Он по школьной привычке выпятил губы и свел брови. Но эта демонстрация удерживаемой силы произвела на грозного олигарха не больше впечатления, чем мимикрия травоядного на изготовившегося сожрать его хищника. Также как не спасала в далекие школьные годы: несмотря на грозный вид, тучного Борю Гуревича регулярно били.

— «Цезаря» прикажете подавать? — послышался шепоток зашедшего со спины официанта. — Этому, что ли, «Цезаря»? — заинтересовался Онлиевский. — А на десерт, конечно, торт «Наполеон»? Нет? Странно. Ты вот что, хлопче, не мельтеши тут. И пригласи-ка мне сомелье. Тотчас, будто только и ждал, в матерчатом фартуке и с полотенцем через руку предстал специалист по винам. — Что можете рекомендовать из вин? Подороже.

— Так если из самых тонких, — сомелье, прогнувшись, положил перед олигархом винную карту, ноготком отчеркнул нужную строчку. — Но это по три тысячи долларов бутылка, — с придыханием сообщил он.

— Подайте.

Небрежным движением кисти Онлиевский отогнал сомелье и заново вперился выпуклыми глазами в потряхивающегося собеседника.

— Ты хоть понимаешь, что убрать тебя с этой сладкой должностенки для меня что чихнуть? И куда пойдешь? В ЦБ обратно не возьмут, — я уж позабочусь. На другую серьезную должность тоже. Может, управляющим филиалом в какой-нибудь задрипанный «Соцбизнеспромдромпромежногбанк»? На жалкие пару тысчонок долларов. И как жить станешь?

В лице Гуревича невольно проступила тоска. Онлиевский злорадно засмеялся коротким каркающим смехом.

— Это тебе не нынешние десятки тысяч в месяц. Или — куда больше?

— Моя заплата утверждена официально, — с сухой обидой произнес Гуревич. — Так что легко убедиться…

— А мы и убедились, — Онлиевский оттопырил ладонь, как бы предлагая вложить в нее что-то. Тут же и вложили, — один из пришедших вместе с ним людей, рассевшихся за соседними столами, поспешно поднялся и передал ему скрепленные степлером листы.

Одним касанием Онлиевский перебросил их Гуревичу:

— Ознакомьтесь с собственной зарплатой.

Разрешил приблизиться поджидающему сомелье, понюхал поднесенную пробку, опустил кончик языка в налитое на дно бокала вино. С видом знатока посмаковал.

— Так себе! — к совершенному изумлению сомелье, сморщился он. — Впрочем, оставь. Чего ждать от второразрядного кабака?

Нетерпеливо пошевелил пальчиками, и тот, пятясь, исчез.

— Нравятся цифры? — Онлиевский с удовольствием разглядывал раскрасневшегося главу временной администрации. — Это лишь те полученные от Кичуя в конверте деньги, о которых мне доподлинно известно. А ты полагал, наивный, что я в вашем банке своих людишек не расставил? Так что целочку из себя здесь не строй. Если не готов к консенсусу, — завтра же двинешься в управляющие какого-нибудь зачуханного филиала! А, пожалуй, что и нет. Этим тебя не напугаешь: за какие-то три месяца в миллионеры выбился. Так что лучше будет тебя посадить!

Остолбенелый встречный взгляд его потешил:

— Ты во второй листик загляни. Три позиции из твоего недалекого прошлого, каждая из которых — чистое взяточничество. Да хоть первая — от девяносто седьмого года. Это когда ты, будучи зампредом ЦБ, слил Второву информацию о курсовом скачке. В результате банк «Возрождение» заработал тогда единым махом полтора десятка миллионов долларей, а тебе Второв перевел на счет вот эти самые тридцать тысяч сребренников. Всегда скупердяем был, — мстительно припомнил он. Потер ладошки. — Точно! Посажу. Таких коррупционеров, как вы, батенька, и надо сажать, — возрождающейся экономике во благо. Ты пивка-то пригуби, а то ненароком взорвешься, — заботливо придвинул он бокал. В самом деле подрагивающее полнощекое лицо расцветилось сетью капиляров.

Гуревич машинально сделал глоток. Еще один. С трудом оторвался:

— У меня есть время подумать?

Разрезвившийся Онлиевский разочарованно развел руки:

— Полным-полно. Вот пока пивко не осушишь и — думай.

Гуревич послушно поднял бокал. Как завороженный, допил:

— Похоже, Вы мне не оставляете альтернативы.

Онлиевский издал два коротких грачиных звука:

— Ох, уж эти мне интеллигенты! Не могут без выпендрежа. А ты спрашиваешь, какая цель нашего сотрудничества. Да вот она: ты мне уже здорово помог, — насчет западных предупредил вовремя. И дальше поможешь. Для начала хочу подобрать самое вкусное — кондитерку. По исчезнувшим документам какая-нибудь информация появилась?

Гуревич безучастно мотнул шеей. Но тут же встрепенулся:

— Что значит?.. Ведь они у вас.

— С чего взял? — Да все знают.

— Это хорошо, что все. Пусть и дальше знают. Только вот у меня их, увы, нет. Но ищем, — Онлиевский приподнял палец. — И должны они обязательно объявиться. Иначе для чего крали? Понятно — чтоб заработать. Значит, рано или поздно должны начать искать покупателя. И первым должен быть я. Так что, если чуть что прознаешь, сразу сигнализируй. — Учредительные документы, положим, найдутся. Но если в них не будет договора отчуждения, подписанного Жуковичем, чего они стоят? — Гуревич непонимающе пожал пухлым плечом. — Ты мне дай документы. А подпись мои спецы так нарисуют, что после ни одна почерковедческая экспертиза не отличит. У кого документы, тому и вера будет! Понял? Гуревич кинул.

Добившись покорности, Онлиевский расслабился:

— Да ты не куксись. Со временем сам рад будешь, что за мной пошел. Устал я, если начистоту, от гонки за деньгами. Ведь по большому счету не деньги твой вес определяют. А то, во что вложены. Может, и впрямь начну в российскую промышленность потихоньку вкладываться. Время разбрасывать камни, время — собирать их. Так что, выходит, собиратели мы с тобой, Борис Семенович.

Помертвевший Гуревич сидел неподвижно. Онлиевский скосился на помощника, беспрерывно говорящего сразу по двум телефонам:

— Засиделись мы с вами, батенька, за приятной беседой. Зато с обоюдной пользой. Я ведь не Второв, — кто рядом со мной, в накладе не останется.

— Я бы все-таки настаивал, чтобы наши действия выглядели максимально законно, — прохрипел Гуревич.

— Законны и будут, — утешил его Онлиевский. — А нет, так новый закон нарисуем и у кого надо затвердим. На кой хрен они нам иначе нужны? Ты, главное, помни, Борис Семенович: кто со мной, тот всегда под крышей закона.

Стремительно поднялся, и следом поднялись люди сразу от двух столиков:

— Всё! Время — деньги.

— Э-э! — растерявшийся Гуревич ткнул в сторону выжидательно затихшего сомелье. — Я столько не прихватил. Не рассчитывал, знаете.

— То есть теперь ты вымогаешь с меня! Нечего сказать, — вошел во вкус, –0нлиевский рассмеялся. — Ладно, оплачу. Но — знай: вхожу в расход. А у меня правило — расходы окупать. Так что имей в виду: шаг вправо, шаг влево — побег!

Он едва заметно кивнул помощнику и стремительно засеменил к выходу, где его уже поджидали с шубой наготове.

Дверь перед Онлиевским распахнулась, впустив клубящийся пар, — зима в этом году выдалась морозной.

В притихшем ресторане неприкаянно сидел Борис Гуревич. Только что жизнь его, едва приятно наладившаяся, круто переломилась пополам. — Прикажете подавать белугу? — Гуревич разглядел в глазах официанта сладостное выражение холуя, сподобившегося лицезреть унижение другого, попиравшего его самого, — и упивающегося этим. — Счет!

Аппетит отбило начисто. Гуревич понял, что в этот ресторан никогда и ни под каким предлогом больше не вернется.

5

Февральская воскресная Москва, пронизанная леденящими порывами ветра, выглядела пустой. Борис Гуревич стоял у резного окна и с тоской наблюдал за вихрями, клубившимися на пустынном дворе бывшего Московского страхового общества, отгороженного ажурной решеткой от притихшей Лубянки.

Впрочем, тоска не покидала отныне Бориса Семеновича и в хорошую погоду. За время, прошедшее после свидания с Онлиевским, он сильно переменился. Еще вчера общительный, подвижный, несмотря на тучность, человек сделался дрябл и пасмурен. Оживленные глазки как-то заматовели и сами собой ушли в глубину. Привычная розовощекость зацвела болотной ряской, да и сами щеки провисли, так что при ходьбе и энергичном разговоре потряхивались возле подбородка, будто брыли у бульдога.

Даже еда не доставляла радости. Не было прежнего азартного обжирона, когда едва вкладываешь в рот один кусок, а рука уже торопится за следующим. Порой Гуревича охватывало желание пойти к Рублеву и честно признаться в сговоре. Но понимал, что это невозможно. Слишком напорист оказался Онлиевский и слишком многое наподписано за эти месяцы. Так что пути назад не осталось. Да и при всяком упоминании о нахрапистом олигархе, не знавшем удержу при достижении своих целей, Бориса Семеновича охватывал неконтролируемый страх. Гуревич заметил, что у джипа охраны, прижавшегося капотом к китайскому канатному дереву, на две трети занесло могучие колеса, и колючие снежинки, цепляясь друг за друга, будто акробаты, карабкаются к дверцам. Часа три такой вьюги, и крупный джип занесет по крышу.

«Как и меня самого», — подумалось Борису Семеновичу.

Правда, тайное пока не стало явным.

Внешне Гуревич оставался для банковской команды своим человеком. Все также аккуратно Кичуй заносил ему конверты с деньгами, не утруждая себя больше объяснениями, какие деньги за что именно передаются, — слышать об этом Гуревич не хотел категорически.

Но и деньги — шальные, легкие, — больше не радовали. Потому что жить в разладе с собой оказалось тягостно, а преодолеть его не было сил. Хотя он попытался: две недели назад попросил председателя центробанка под предлогом усталости заменить его. Тот хмуро, без выражения покивал, пообещал подумать. В тот же вечер ему позвонил по поручению Онлиевского некто Подлесный и устроил выволочку за попытку дезертирства. Когда же возмущенный Гуревич потребовал соединить его с шефом, Подлесный хамским голосом отчеканил, что Марк Игоревич слишком занятой человек и с этого времени все контакты будут осуществляться через него. Гуревич повесил трубку. Он всё понял, — путь назад ему отрезали.

И все-таки Гуревич продолжал мечтать. Сейчас, например, в опустевшем здании, отхлебывая виски возле стылого окна, Борис Семенович мечтал о несбыточном: чтоб всё как-то само собой рассосалось. Например, чтоб его внезапно срочно затребовали куда-нибудь в минфин. И тогда весь этот «возрожденческий» кошмар останется позади. Вот славно бы!

От ленивых мечтаний Гуревича отвлек звонок внутренней связи. Охранник с поста сообщил, что какая-то женщина хочет видеть главу временной администрации.

— Пропустите, — безучастно разрешил Борис Семенович, одним глотком допил виски, бросил в рот кусочек лимона и припрятал благоухающий стакан.

В приемной неуверенно затоптались.

— Сюда! — громко подсказал Гуревич.

Послышались не по-женски тяжелые шаги. Дверь открылась.

Перед арбитражным управляющим предстала диковинная посетительница. Если обмотанный вкруг головы, надвинутый на лоб толстый черный шарф был объясним пургой, то огромные солнечные очки, начисто загораживающие оставшуюся часть лица, производили какое-то фантастическое впечатление. «Похоже, детективов начиталась», — неприязненно определил Гуревич.

— Раздевайтесь, — предложил он.

Визитерша нервно отмахнулась, воровато огляделась.

— Да никого здесь больше нет. Садитесь, наконец!

— Ничего. Я не надолго, — произнесла она неестественно низким, старательно измененным голосом.

От такой самодеятельщины Гуревич поморщился.

— Итак, таинственная незнакомка? Чем обязан? Только коротко. А то я тороплюсь, — соврал он.

— Вас интересуют пропавшие учредительные документы по «Магнезиту»?

Ёрническая ухмылка сошла с лица главы администрации, — не зря при виде ее у него просквозило ощущение близких неприятностей.

— Какому еще «Магнезиту»? — раздраженно переспросил он.

— Тому, на который записаны акции «Юного коммунара», — удивленно уточнила визитерша. — Так да или нет?

— Может, вы для начала представитесь?

— Это неважно. Так вот, предположим, я могу узнать, где находятся эти документы.

— Узнать или достать?

Она поколебалась:

— Могу и достать.

Гуревич молчал.

— Или я не туда попала? — женщина сделала нервное движение подняться.

— Сколько? — резко бросил Борис Семенович.

— Пятьдесят тысяч долларов. — Ого!

— Это ведь совсем недорого, правда? Документы стоят в разы дороже. Я знаю.

Она на мгновение забыла модулировать голос, и он сделался чуть надрывным.

— Почему вы не пошли с этим к президенту банка или к кому-то из замов? — тоскливо спросил Гуревич.

При невинном в сущности вопросе посетительница слегка смешалась:

— Но ведь вы теперь здесь главный. Разве вы не можете сами решить?

— Я отвечаю за то, чтобы не разворовывалось банковское имущество. То, что стоит на балансе, — отчеканил Гуревич. — А так называемые забалансовые активы, к числу которых относится и кондитерский холдинг, — это не моя прерогатива. Вот когда их найдут и передадут в собственность банку, тогда это будет ко мне.

Под изумленным взглядом он сбился с менторского тона.

— Если вы откажетесь, документы купят другие!

— Кто?! Документы эти в розыске. По факту их пропажи возбуждено уголовное дело. Даже если кто-то захочет купить, но как он ими воспользуется без риска оказаться в тюрьме?

Женщина сидела потерянная.

— Никто никогда их не купит! — жестко повторил Гуревич, в голове которого родилась идея. — Если только какой-нибудь вовсе всемогущий олигарх, у которого и милиция в кармане! Уровня Онлиевского!

— Вы что, меня к нему отсылаете? — проницательно вскинулась посетительница.

— Ни в коем случае, — перепугался Борис Семенович. — Я лишь пытаюсь обрисовать вам создавшееся положение. Впрочем, давайте так. Документы эти и впрямь немаловажны. Сам я принимать денежные решения не имею права. Но я переговорю с руководством банка. Думаю, сумею убедить. — Без денег не отдам.

— И насчет денег тоже, уверен, будет решено. Вы мне оставьте свои координаты, чтобы… — он взял ручку. — Нет, нет. Я сама перезвоню.

— Ну, как угодно. Тогда, скажем, послезавтра.

— Послезавтра меня здесь не будет. Я сегодня уезжаю… в командировку. Вернусь через десять дней.

— Вот и ладно. Тогда давайте по возвращении, — Гуревич, избавившийся от необходимости принимать срочное решение, облегченно вышел из-за стола. — А за это время мы тут всё как раз и подготовим.

Во дворе послышался гул въехавшего автомобиля.

Насторожившаяся посетительница кивнула торопливо. В дверях задержалась.

— Но имейте в виду, — вновь искусственным голосом произнесла она. — Документы принесу, только получив деньги!

Она вышла. Гуревич проводил ее задумчивым взглядом. Еще поколебался. Разыскал в записной книжке телефон Подлесного, набрал:

— Здравствуйте. Это Гуревич. Передайте вашему хозяину — только что неизвестная женщина предложила мне купить документы по кондитерскому холдингу.

— Задержите под любым предлогом. Выезжаем.

— Уже ушла.

— Фамилия? Адрес?

— Она не назвалась.

— И что, вы ее просто так отпустили? — голос на другом конце сделался уничижающе-недоуменным.

— А вы что хотите? Чтоб глава администрации банка сам скупал пропавшие документы и потом передавал их на сторону? — огрызнулся Гуревич.

— М-да. Но хоть?…

— Через десять дней она мне позвонит. Тогда я сообщу вам, и вы… перехватите.

— Ну-ну, — недоверчиво произнес Подлесный. — Опишите ее.

— Да чучело в женском обличье.

В коридоре зацокали каблучки. — И еще передайте. Примерно через неделю в Москву для подписания договоров с «Возрождением» приезжает некто Рональд Кляйверс, полномочный представитель АБРО — банка. Всё! Бросив безличное «прощаюсь», Гуревич повесил трубку.

В кабинет, в коротенькой венгерской дубленке и пушистой кремовой косынке, присыпанной снегом, влетела ненаглядная сестренка Ириша — с глазами, размашисто нарисованными под бабочку.

— Во как метет! Всего-то от машины до подъезда, и уже… — счастливо произнесла Холина. Сорвала косынку, стряхнула на брата, осыпав его брызгами. — Ничего, полезно, больно бледный. Ты когда в последний раз на улицу без джипа выходил?

Гуревич слабо улыбнулся.

Младшую сестру он не любил — обожал. Меж ними издавна сложились странные отношения: несмотря на то, что Борис был на семь лет старше, Ирина едва ли не с младенческих лет взяла над ним шефство. Резкая, язвительная, раз и навсегда определившая собственного брата как мямлю, нуждающегося в постоянной опеке и покровительстве, она даже в короткий период своего замужества уделяла ему едва ли не больше внимания, чем собственному мужу. (С чем тот и не задержался).

Борис же никогда не был женат именно потому, что боялся домашнего диктата. Единственная женщина, власть которой над собой признавал безоговорочно и охотно, оставалась сестренка. При ней он не стеснялся выглядеть растерянным и даже чуть бравировал своей повышенной чувствительностью. Мог, например, в минуту слабости сладостно заплакать от накативших неурядиц. И ощущал мучительный восторг от того, что Ирина, выслушивая, сочувственно оглаживала его по волосам и нежно повторяла: «Пузырь мой, пузырь! Как же ты вообще кем-то руководишь? Тебе бы соску и — под толстое одеяло».

Но и он, единственный из мужчин, знавал порой Ирину не привычной насмешницей и мужской укротительницей, а потерянной и угнетенной. Только ему позволено было знать, что за привычной маской вамп скрывается мечущаяся, уставшая от одиночества душа, мучительно переживающая очередной разрыв, который сама же чаще всего и провоцировала.

— Но за что? За что мне это? — всхлипывала порой Ирина, уткнувшись брату в колени. — Ведь вроде понравился. Показалось даже, что полюблю. А потом раз и — будто ничего не было. Может, у меня какой-то душевный дефект, а?

Она заглядывала в сострадающие его, наполненные слезами глаза, и ей становилось чуть легче.

Впрочем, бывало это крайне редко. Сегодня забежавшая к брату Ирина была, как обычно, победительно энергична. — Я, собственно, заскочила попрощаться, — объявила она. — Ночной лошадью улетаю в Брюссель, на экономический симпозиум. После ухода из банка и возвращения в «Коммерсант» у Холиной опять все стало тип-топ.

— А ты, вижу, совсем поплохел, — она пригляделась. — Сало, подвешенное на мощи. Что происходит, Борик?

— Дела навалились, — увильнул от ответа Гуревич.

— Да вот дел-то твоих как раз не видно. Наоборот, дела всё больше другие делают. А ты как-то в стороне. Спрятался сюда, как сыч. Не от меня ли, часом?

Она засмеялась, пытаясь скрыть усилившуюся тревогу, — за то время, что они не виделись, брат исхудал и спал с лица.

— Да всё как-то недосуг, — неловко оправдался он и, желая увильнуть от неприятного разговора, припомнил:

— Скажи лучше, как там твоя последняя влюбленность?

— А, ты об этом отморозке? Исчез, слава Богу. Сгинул.

— Еще бы не сгинуть, когда тебя в розыск объявляют. Хотя почему собственно последняя? Сколько времени прошло? Месяца три? Больше? Тогда у парня шансов не осталось. Для тебя и неделя — эпоха. Наверняка безвозвратно забыла и вычеркнула из памяти.

— А то! Вызвездила со свистом, — лихо подтвердила Ирина. Когда Лобанова объявили в розыск, она несколько раз пыталась связаться с ним, чтобы предупредить об опасности. Но и в тайной надежде примириться. Даже когда он поменял номер мобильного телефона, она сумела сделать то, чего не смогли квелые милицейские опера, — разыскала новый телефон и — позвонила. Увы! На том конце, определив входящий номер, демонстративно не ответили. Уязвленная Ирина попытки связаться оставила. А вот насчет забыть — не получалось. И, что особенно досаждало, — не получались и легкие, расслабляющие влюбленности. Не человек — заноза какая-то несгнивающая! Пристальный, понимающе-сочувствующий взгляд брата Холину разозлил. — Чего уставился? Откровений жаждешь? Так вот не получишь. И вообще, лезешь в душу, снимай обувь!

— Так я ничего, — потерялся Борис. — Я только как бы обхрюкать доверительно. Может, помочь чем? Но если не хочешь…

— Не хочу! — отрубила она. И тут же, выплеснув желчь, вернулась к первоначальному, игривому тону. — Ответь-ка лучше, что это за нелепую тетку я у тебя на входе встретила? С каких это пор ты стал западать на старых подержанных баб? Зыркнула на меня, как на врага народа, и — шасть к воротам!

— Вымогательница какая-то. Представляешь, пришла впаривать документы по кондитерке. В общем доброго слова не стоит: плюнь и забудь.

— Как это по кондитерке?! — Ирина сделала стойку. — Не въезжаю. По «Юному коммунару», что ли?

— Ну, вроде, — поняв, что проболтался, Гуревич надул губы. — Да говорю ж, чумовая.

— Не догоняю, — внимательно глядя на брата, повторила Ирина. — Документы на холдинг ценой в сотни лимонов бакеров. И что? Что предлагала? Да говори же, пень трухлявый!

— Я и говорю: заявилась вымогать деньги. Пятьдесят тысяч долларов ей подавай. Нашла дурачка!

— Пятьдесят тысяч за четыреста лимонов — это, положим, как на мороженое. Кто она? На чем вы договорились?!

— А вот не знаю кто! Может, марсианка. Нормальная разве так бы оделась? Как пришла, так и ушла. Сказала, позвонит.

— И ты отпустил?! Просто так? — Ирина попыталась поймать взгляд брата. Но бегающие глазки его ловко ускользали. И теперь она перестала сомневаться, что брат врет. Ей вдруг сделалось зябко, потому что вранье это явно увязывалось с тем тревожаще-непонятным, что происходило с ним в последнее время.

В Холиной забушевал репортер, внезапно вышедший на сенсацию. Нацеленным взглядом она прошлась по кабинету. Заметила, как брат, что-то припомнивший, испуганно дернулся к столу.

— Сидеть! — Ирина требовательно ткнула отманикюренным коготком в кресло, возле которого он стоял, и Борис послушно плюхнулся на указанное место.

На столе у телефона лежал раскрытый блокнот. Она не погнушалась заглянуть. Фамилия Подлесного бросилась в глаза.

— Ба! — не отводя глаз от брата, она потянула блокнот к себе. — Общаетесь с господином Подлесным?

— Да это старое. Случайно открылось, — промямлил Борис.

— А разве вы знакомы?

— Так, когда-то. Мельком. Уж и забыл, когда последний раз слышал. И вообще ты с чем пришла? Мучить меня, так без тебя хватает…

Не слушая его причитаний, Ирина перевернула телефон, нажала на повтор. Послышался звук набора.

— Выключи! — с неожиданной резвостью Борис вскочил и с размаху впечатал ладонь в телефонную панель.

— Но ведь Подлесный переметнулся в «Аист», — нарисованные глаза Ирины округлились. Ресницы задрожали, — бабочка захлопала крыльями. — Пузырь, — прошептала она. — Ты что, связан с Онлиевским? Ты!

— Заткнись! Пожалуйста, заткнись! — закричал Гуревич страдающе.

Она подошла вплотную, ухватилась пальцами за вислые щеки, потянула к себе:

— Говори!

Он заскулил, надеясь разжалобить ее. Но не тут-то было.

— Вообще оторву! — пообещала сестра и для наглядности ущипнула.

Гуревич всхлипнул безнадежно. — Только между нами. Чтоб ты и я, — решился он и — рассказал всё.

Рассказывал сбивчиво, с всхлипами, заглядывая в глаза:

— Но вот скажи, куда было деваться? Просто — вот будь ты на моем месте, куда деваться?

Она пасмурно смотрела на него и лишь поторапливающе кивала.

Закончил при тяжелом, свинцовом молчании сестры.

— Ну, что скажешь? Ловко твоего братца загнали в угол? — он заискивающе заглянул ей в глаза — лицо Ирины было мертвенным.

Перепугавшийся Борис опустился перед ней на колени:

— Ируська, хоть ты-то меня не трави. Пожалей лучше. Ведь плохо мне! Кто бы знал, как плохо.

Он шмыгнул носом. Подлез головой под ее руку, так что пальцы ее оказались на его волосах.

Ирина ухватила рыжеватый клок, с силой потянула.

— Господи, Гуревич, какое же ты, оказывается, говно!

— Да. Это правда, да!

— Со всех маток, выходит, тянул.

— Да, да! — поддакивал он в умилении от того, что она, хоть и презирает его, но по-своему, по-сестрински. А значит, не оставит. И вдвоем они что-нибудь придумают.

— Что ж делать-то с тобой? Рассказать всё Рублеву да отыграть как нибудь назад?

— А то не думал! Но поздно. Случись огласка, — прямо из кабинета под белы ручки выведут. А скорее — убьет меня тогда Онлиевский.

— Убить, положим, не убьет, — возразила Ирина. Не очень, впрочем, уверенно. — Вообще-то и хорошо, если б убил. Ты ведь и меня замазал. Как только откроется насчет твоего двурушничества, сразу слушок пойдет, что на двоих работали.

— Так я если кто… Я любому!

— Угу! Будешь ходить с дощечкой «Я — взяточник-одиночка. Работаю без подельников». Много денег за это время с Кичуя насшибал? Борис, не подымая глаз, кивнул.

— Уйти добровольно согласен?

— Сам пытался. Даже к преду насчет здоровья подъезжал. Не отпускают.

— Так ты не на ту болезнь ссылался. Сказал бы, что голова слабая и хроническая диорея. Ох, Гуревич, Гуревич! Всего от тебя ждала. И что деньги с Кичуя тянешь, догадывалась. Но чтоб такую подлянку отмочить! Прибить мало!

Она поднялась.

— Куда ты?! — жалобно вскрикнул Борис, пытаясь ухватить сестру за подол. — Не бросай меня. Ведь хоть в петлю!

— Да не ной, шмакодявка противный, — Ирина высвободила платье. — Никто тебя не бросает. Договорюсь в Минздраве, уложим на месячишко в неврологию. По выходе получишь такую справку, что разве только тапочки шить. После чего увольняешься по состоянию здоровья. Понял, говнюк поганый?! Борис умиленно закивал, попытался благодарно обнять. Безнадежно мотнув головой, Холина оттолкнула его руки: — Пошел вон, окаянный! И вообще — всё это будет после того, как вернешь банку «кондитерку». Тогда, глядишь, и остальное тебе скостится. Сейчас важно тетку эту найти.

— Так чего? Сама через десять дней…

Ирина уничижительно оглядела братца:

— Да ты и впрямь не в себе, Гуревич. Или, думаешь, Подлесный будет ждать всё это время? Наверняка уже пытается на след встать. А найдут первыми…Не факт, что тетка эта вообще живой останется. А то, что «кондитерки» банк больше никогда не увидит, так тут и вовсе к бабке не ходи. Так что хватит суетиться, бросай свою толстую задницу на кресло и — начинай соображать. Попробуй для начала описать свое впечатление.

— Да описывать-то нечего. Возраст, думаю, лет сорока. Невзрачная. Очки совершенно нелепые, во все лицо. Да сама видела! — Видела. Еще раньше где-то ее видела. Что-то такое в ней, — Ирина припоминающе пощелкала пальчиками. — Знаешь, она меня узнала. Даже уверена! Кивнула как-то машинально. И — сразу шарахнулась! Она наверняка из банковских. Точно! Потому и не пошла ни к Рублеву, ни к Кичую. Они ее знают!

— Но банковских всех прокачали, — напомнил Борис. — Делали установки через милицию. Проводили даже наружное наблюдение. Две недели отслеживали возможные контакты. Я тебе говорю — работали серьезно. Ни-че-го! Ни у одного из сотрудников управления холдинга прямых выходов на возможных крупных покупателей нет.

— И что с того? — рассердилась Ирина. — Означает это только одно: укравший — одиночка. Воспользовался случаем и — стащил. А теперь сам не знает, куда их сбыть! Потому на время затаился.

Она раздраженно посмотрела на недоверчивое лицо брата.

— Опять тормозишь!? Это ж ясно. Если б украли по наводке, документы где-то уже да всплыли. Ну, представь на минуту, что они у Онлиевского. — Нет у него. Он сам сказал!

— Да только представь, тупица! Давно бы его юристы составили фиктивный договор покупки «Магнезита» у Жуковича и потребовали перерегистрировать компанию на себя. И так любой серьезный покупатель. И, кстати, при наличии учредительных документов выиграли бы дело в суде и получили бы на халяву «Юный коммунар». Ан — не слышно! Уж я-то ситуацию на финансовом рынке, можешь поверить, знаю. Нет, точно, — документы у случайного одиночки. Сколько в управлении холдингом женщин?

— Шестеро, кажется, — наморщил лоб Борис. — Только почему именно?…Украсть мог и мужчина. А подослать жену… Хотя жену кто будет подставлять? Да любую знакомую или родственницу, о которой мы не знаем.

— Тогда зачем такой дикий безвкусный маскарад? — Ирина, вспомнив, поежилась. — Нет, нет, она боялась быть узнанной. Подожди, она что-то говорила насчет командировки?… Немедленно выясни, кто из управления холдингом находится в командировке или — оформляется? Ну!

Холина нетерпеливо придвинула телефон к брату.

Борис принялся давить на клавиши мобильника. Засопел, вслушиваясь в гудки.

— Алло! Здорово, главный по кадрам. Гуревич! В воскресенье на рабочем месте? Одобряю. Тогда давай проверим твою профпригодность. Ответь сходу: кто из сотрудников холдинга оформляется в командировку или оформился?.. Что, вообще никто?… А кто точно знает?… Да? И с какого?… Да, записываю… Да, понял, не дурак. Дурак бы не понял. Бывай.

Гуревич отключил телефон, облизнул пухлые губы:

— Говорит, никто. Да и откуда в самом деле? Им там не до командировок. Всё управление готовим под сокращение. Можно было бы уточнить что-нибудь у Угловой. Она исполняет обязанности после смерти Жуковича. Эта всё про всех знает. Так… оказывается, с субботы в отпуске. Как раз сегодня улетает в Египет. — Гузка! — пронзительно вскрикнула Ирина.

Она схватила кожу на шее и оттянула вбок.

— Гузка! Дряблая шея, — повторила она. — Она, когда при встрече кивнула, у нее платок отошел, и шея вот так…Это Угловая! Пузырь, это Угловая!

— Но о ней как раз самые хорошие отзывы. В банке чуть ли не с основания. И — никогда никаких нарушений, — озадаченно возразил Гуревич. — Наоборот, надежна, исполнительна. — Неужто за все годы и — без нарушений?! — веселея от пойманной удачи, удивилась Ирина. — Тогда точно — она. В тихом омуте… Живо узнай ее адрес и — поехали.

— Что ж? Поехали, — обреченно вздохнул Гуревич.

Он перезвонил и с притворно— унылым видом повесил трубку.

— Некуда ехать. Через два часа у нее улетает самолет на Египет. Похоже, забежала перед самым отлетом. Да ладно. Пусть отдохнет себе — перед длительной отсидкой. А по возвращении и…

— Ты — трусливый идиот! — поджав губы, констатировала Ирина. — Или думаешь, у Онлиевского аналитики похуже нас с тобой? День-два от силы и — выйдут на нее. Кто первый доберется — в этом весь вопрос! Может, сразу в аэропорт?…Хотя, пока доедешь, она уж в самолете будет…Если только позвонить, чтоб задержали?

— На каком основании?

— Да, конечно…Надо лететь следом. И — немедленно.

— Ладно, пошлю наших безопасников.

— А ты уверен, что они не перекуплены? Да и потом — «кондитерку» должен вернуть ты! — Но я не могу лететь! — Гуревич испугался. — На мне же всё!

— Не можешь. И я, увы, не могу. Завтра в Брюсселе все главы «семерки» на сходняк съедутся. Мне эксклюзивчик обещан. Не интервью — бомба выйдет!..Что ж делать-то? Был бы Андрюшка жив!

Ирина прервалась, вдохновленная неожиданной идеей.

— Вот что, — решительно объявила она. — Можешь узнать, в каком отеле Угловая?

— Конечно. Она ж наверняка от турфирмы, что при банке сидит, полетела.

— Тогда узнавай. И — немедленно вызывай их всех на работу.

— Но — воскресенье!

— Немедленно! Мне плевать, как ты их найдешь. Как они там будут договариваться насчет билетов. За хорошие деньги найдут способ! Но чем раньше, тем лучше, человек должен вылететь. Пойми, счет на минуты. — Но кто?!

— Иван Пихто. Звони! — Холина бесцеремонно залезла в боковой карман гуревического пиджака, выудила его мобильник, отмахнувшись от недоуменного движения, и — вышла в соседнюю комнату, нажимая на клавиши.

Абонент на том конце долго не отвечал, очевидно, пытался сообразить, кому может принадлежать незнакомый номер. Наконец подключился.

— Дэ-э, — прорычал он.

— Лобанов, это я. Не бросай трубку, звоню по делу, — на одном дыхании выпалила Ирина. — Появилась информация, у кого находятся документы по «кондитерке».

— Неужто не у меня?

— Не ёрничай. Но их надо еще добыть.

— Так флаг в руки.

— Добыть и вернуть их в банк должен ты.

— А больше я вам ничего не должен? Может, постирушка какая накопилась?

— Документы украла Угловая…Ты слышишь меня? Я сама только догадалась. Но она улетела в Египет. Надо найти ее там и заставить вернуть прежде, чем ее отыщат люди Онлиевского. Денис, ты же знаешь, все думают на тебя. Тебя, как последнего подлеца, в розыск объявили! Только что собаками не травят. И если именно ты раскроешь, то всех, и Рублева того же, с землей смешаешь. Представляешь, как в анекдоте: весь банк в грязи, а ты один — в ослепительно белом фраке. Ты должен доказать!..

— Вот что, резвая барышня! — даже отсюда Ирина расслышала, как он скрипнул зубами. — Прошу наконец усвоить. Ни вам, ни вашему маразматику Рублеву, ни кому бы то ни было из этой помойки, величаемой «Возрождение», я ничего не должен! А если кому и был в чем должен, так того уж нет.

— Это ты про Андрея?! — Ирина вдруг сообразила, с какой стороны надо зайти.

— М-да. Достойный был мальчишка. Единственный среди вас чистый. Жаль, погиб нелепо. Из-за какого-то гадюшника полез геройствовать.

— Убийц пока не нашли. Но только — «Мерседесом» управляла как раз я. И когда разъезжались…Я, конечно, сто процентов не даю. Там всё в спешке. Но — думаю, не ошибаюсь. Рядом с водителем джипа сидел Подлесный. На следствии об этом сказала. Он, правда, предъявил алиби. А доказать-то больше нечем.

Она вслушалась в установившееся тяжелое, с хрипом дыхание.

— Денис! Розыском документов у Онлиевского занимается как раз Подлесный. И если…

— Записывай, куда подъехать.

6

Ирина припарковала «Тайоту» на стоянку возле центрального входа на территорию одной из московских больниц.

— Чего мы сюда приперлись? — Гуревич недоуменно выглянул в боковое стекло.

— Понятия не имею. Назначил встречу у забора больницы, в тридцати метрах от проходной. Должно быть, где-то рядом поселился. Он же в розыске. Вот и маскируется. Посиди, я сама схожу.

Выбравшись из машины, Холина двинулась вдоль больничной решетки, сквозь мелкий кустарник вглядываясь в силуэты на троллейбусной остановке. Злодейский свист заставил Ирину обернуться. С верхушки ограды сиганул силуэт и приземлился возле её сапожек.

Силуэт вскрикнул от резкой боли и разогнулся. Теперь едва не вскрикнула Ирина, — перед ней в пижаме и тапочках на босу ногу на трескучем февральском морозе застыл Денис Лобанов. Только безбородый и оттого неухоженный и какой-то беззащитный. Домашняя пижама полоскалась вокруг исхудавшего тела.

— Ты?! — вырвалось у Ирины. — Но что ты тут делаешь?

— Погулять вышел. Эскулапы чуток на мне потренировались. Пузо вскрыли. И так, живодеры, разохотились, что еще разок покопаться хотят. — Это всё последствия той аварии в тайге? Значит, тогда не только ребра сломал. Что-нибудь серьезное?!

— Э! Просто им же, гадам, надо на чем-то диссертации свои лепить. Вот и волокут, чуть какая возможность, на верстак. Да только не обломится им! На Алтай к матери поеду. Там выхожусь.

— Дениска, родной! — она потянулась к его белеющему на холоде лицу. Схватила его руки, обвила вокруг собственной талии, прижалась, с радостью почувствовала ответное движение. Но в следующую секунду лицо его исказила боль и, будто стесняясь проявленной слабости, он с силой оторвал ее от себя. — Довольно! Объяснились раз навсегда и — будет. Ты с делом приехала? Давай дело делать. А то меня назад заносить придется — с гангреной.

— Что ж, — Ирина оскорбленно поджала губы. Распахнула дверцу машины.

Лобанов нырнул на заднее сиденье. С переднего к нему перегнулась доброжелательная мужская физиономия. При виде пижамы рот Бориса приоткрылся. Взяв себя в руки, он глубоко кивнул: — Гуревич.

Припомнив последнюю встречу, скосился на мрачную сестру и предусмотрительно добавил: — Брат. — Да это мне как раз до звезды, — отмахнулся Лобанов. — Гоните к моему дому. По дороге всё обхрюкаем.

6

Дениса подсадили на дополнительный ночной чартер. Так что на территории клубного отеля Seti Sharm близ Наама бей он оказался аж к завтраку.

— Может, задержитесь? Оплачено за десять дней. Разместим в лучшем номере, — предложил встретивший Лобанова молоденький, вертлявый гид-египтянин. — Индивидуальную программу организуем. Не пожалеете! Да и на море вам бы отдохнуть не мешало.

Гид с непроходящим недоумением в который раз оглядел изможденную фигуру в старом джинсовом костюме и стоптанных пляжных туфлях. В миниавтобусе, на котором они приехали, остался пакет с курткой и зимними сапогами. Других вещей при диковинном визитере не оказалось вовсе.

— Нет, нет, — Лобанов отмахнулся. Назойливые попытки египтянина навязать дополнительные услуги начали раздражать. — Выясните, где разместили Ларису Угловую. Я с ней переговорю и сразу назад, в аэропорт. Посадить меня на ближайший рейс сможете?

Гид всепокорнейше развел руки, удивляясь про себя причудам русских миллионеров, выкидывающих сумасшедшие деньги на однодневную поездку в два конца и экономящих на приличной одежде.

Словно угадав его мысли, Лобанов хмыкнул:

— Давай, давай, браток, дуй в рецепшн. И рад бы задержаться. Но больно велика угроза терроризма.

Как выяснилось по дороге из аэропорта, египтянин жутко боялся терактов. И почему-то больше всего ждал этой напасти от русских мафиози, о которых много читал.

В ожидании гида Денис отправился прогуляться по территории отеля. Зной еще не установился, и с моря дул мягкий ветерок. С левой стороны над аллейкой нависала открытая веранда ресторана, куда как раз потянулись первые, ранние отдыхающие; по правой располагались сувенирные магазинчики. Все, кроме одного, еще были закрыты металлическими жалюзи. В единственной открывшейся лавочке, куда ради любопытства завернул Денис, сидел склонившийся над книгой полный небритый египтянин.

— Хай! — поприветствовал его Денис.

Продавец неохотно оторвался от чтения.

— Рашен? — безошибочно определил он. — Дёбрый утр. Так?

— Так, — подтвердил Лобанов, снимая с полки любопытную статуэтку — выполненную из мельхиора странную голову с отполированным вытянутым черепом, большими глазницами и оттопыренными ушами, — очевидно, изображение какого-то древнего египетского мыслителя, а может, фараона.

— Твенти долларс! — поспешил объявить продавец.

— Ноу! — Денис поставил голову на место.

— Пьятнадцать!

— Нет, нет! Выходя, Лобанов заглянул в текст, который с таким вниманием изучал египтянин.

Это оказался распечатанный на ротопринте арабско-русский разговорник.

Ногтем оказались отчеркнуты две фразы: «Я тебя люблю» и «Я тебе даю».

Несомненно, египтянин основательно готовился к знакомству с русскими туристками.

Подмигнув, Денис вышел из палатки.

— Туэнти! Десять, — продавец поспешил следом.

— Сказано, не беру, — нахмурился Лобанов.

— Харьяшо. Восьемь, восьемь!

Денис остановился. Повернулся, намереваясь высказать продавцу, что он думает о занудах. Взгляд невольно царапнул по веранде. У раздаточного столика промелькнула Угловая. Удача нашла ищущего.

Он взбежал по лестнице.

Лариса Угловая как раз положила на маленькую тарелку три груши. Потянувшись за соком, нечаянно подтолкнула плотную, иссиня-черную туристку. Та обернулась, возмущенно блеснув утомленными от отдыха глазами. Но, увидев перед собой бледную костлявую женщину в неловком сарафане, лишь улыбнулась снисходительно и отошла в сторону.

Улыбнулась и Угловая. В эту египетскую ночь она впервые за последние полгода спала без привычных кошмаров и теперь чувствовала себя отдохнувшей. Надо просто от всего отвлечься и ни о чем не вспоминать. Последние, может, десять отпущенных ей счастливых дней.

Она наполнила бокал, подхватила тарелку и — остолбенела. Перед ней, недобро прищурясь, стоял Денис Лобанов.

— Вы? — пролепетала Лариса.

— Присядем, — Лобанов отобрал наклоненный бокал, сок из которого планомерно заливал ее туфли.

Не оборачиваясь, он прошел к свободному столику в углу веранды. Угловая, не выпуская тарелки, покорно поплелась следом, завороженно опустилась на кончик стула.

Воцарилось тяжелое молчание. Лобанов, не скрываясь, неприязненно всматривался в присевшую женщину с бегающими глазками.

— Эй, мистер! — послышалось снизу. Лобанов удивленно перегнулся через решетку. На аллее, размахивая мельхиоровой головой, подпрыгивал продавец:

— Пьять долларс. Слышишь? Задаром совсем.

Лобанов молча показал ему кулак.

— Ты хоть знаешь, что меня в розыск за кражу этих бумаг объявили? — процедил наконец он, обращаясь к поникшей женщине.

Угловая, не поднимая лица, кивнула.

— Зараза ты, — выругался Денис, ощущая, что злость как-то сама собой выпарилась. То ли на египетском солнце, то ли при виде безвольно приподнявшихся костлявых плеч. — Зачем вообще украла?

— Я не крала.

— Не крала?! Поври мне ещё, Мата Хари задрипанная! — к ним тут же начали поворачиваться соседи, и Денис сбавил тон. — Не крала она. Будешь упираться, завтра же сюда прилетят менты и увезут из солнечного Наама бей в еще более солнечный Магадан. Или всерьез полагаешь, что в платке и очках тебя не опознали?

Угловая сжалась.

— Я не крала, — едва слышно повторила она. — Мне их Олег Евгеньевич сам отдал.

— На мертвого-то не надо!.. Что ты сказала?

— Сам. Накануне того, как… заболел. Да он мне часто передавал то одно, то другое. Когда надо протоколы подчистить, изменения подготовить или там платежки. У самого-то времени не хватало.

— Положим, — Денис озадаченно потеребил подбородок. — Но когда искать-то начали… При тебе же сейф перерывали.

— Боялась Олега Евгеньевича подвести. Думала, раз сам не сказал, значит, не хотел. Под неверящим взглядом она усмехнулась: — Знаю, что дура. Вот и он меня за дуру держал. Только — я ведь любила его. Понимала, что шансов нет. Он такой красивый, грозный. Куда мне? Потому и — чудила. По вечерам поджидала с какой-то чепухой. Видела, что — раздражается, что презирает. А — все равно. Хоть так! — она мотнула шеей, отгоняя донимающие мысли. — А на другой день, когда стало известно, что он погиб, Осипян эта оглашенная по банку носилась, начальства уйма набежала. Все насчет уголовного дела закричали. Испугалась я. Думала даже подбросить. — А теперь, выходит, бояться перестала, — без прежнего напора констатировал Денис.

— Нет, конечно. Но нас ведь, оказывается, на сокращение готовят. Раньше-то надеялась, что Олег Евгеньич, может, к премии представит. А теперь — какая там премия? А мне деньги очень нужны. — О как! — Денис заново зашелся злобой. — Вот это по-нашему. Деньги нужны и — с методами не посчитаемся! И плевать нам на весь мир!

— Я думала, что как только документы вернутся, и с вас обвинение снимут. — Оно и видно, как ты обо мне думала. Ничего. Отсидишь реально, может, божьи заповеди наконец усвоишь!

— Мама! — разнесся по веранде звонкий детский голос. — Что ж ты пропала? Через несколько столов от них виднелась кудрявая девичья головка с недовольно поджатыми губками.

— Иду, доча! — откликнулась поспешно Угловая. — Я тут дядю знакомого встретила. Но сейчас вернусь. Через самую рассекундочку!..

Она уныло повернулась к собеседнику:

— Так как со мной? Если арестовывать станут, надо, чтоб с дочей кто-то остался. Я бы сестре заранее позвонила. Она в Великих Луках. Может, возьмет пока. Хотя…кому она, кроме меня, нужна?

— Документы где?

— А! Это-то. Они у соседки. Я ей в свертке оставила. Записку напишу — отдаст. Или — надо прямо с вами ехать?…Ну что ж ты не дождалась-то, солнышко? — другим, щемяще-нежным голосом произнесла она.

Денис повернулся и — сглотнул ком. В проход, раскручивая колеса инвалидной коляски, выехала десятилетняя девочка. Тонюсенькие прутики ног с вывернутыми в сторону ступнями бессильно покачивались. — Здравствуйте, — личико ее, тронутое первым загаром, приветливо улыбалось незнакомцу. — Пойдемте лучше к нам, а то мне скучно.

Угловая подкатила дочь к себе, придвинула тарелку с тремя лежащими грушами. Девочка ухватила ближайшую. — Доча! — укоризненно произнесла мать.

Девочка отдернула руку, со вздохом подвинула тарелку к Лобанову:

— Угощайтесь, дядя.

Дядя запросто мог слопать все груши в один присест. Потому, заметив, что мать отвлеклась, девочка быстро пригнулась к Лобанову.

— Только одну оставь, ладно? — заговорщически прошептала она.

— Само собой, — Денис повернулся к Угловой. — Деньги — на нее?

— Сказали, операцию можно. Как-то они там раздвигают, — Угловая всхлипнула и тут же закрутила рукой, показывая, что всё будет в порядке. В самом деле, она оправилась.

— Вот что! — объявил Денис. — Давай записку. После чего отдыхайте и ни о чем не думайте.

— А как же?…

— И вообще об этом разговоре знать будем только мы вдвоем. Договорились? Но если подъедут от Онлиевского, — при этих словах Угловая вздрогнула, — во всем признавайся и смело вали на меня. В смысле, что отдала мне. Понятно? Тогда не тронут. Смысла не будет. Он положил перед ней бумажную салфетку, подманил официанта, вытащил из его наружного кармашка авторучку и — протянул смущенной Угловой. Потом забрал исписанную салфетку, поднялся, подмигнул перепачканной грушевым соком девчушке.

— Отдыхайте.

Когда Денис вернулся к рецепшн, гид при виде его вскочил, замахал руками:

— Куда ж делся-то? Я все выяснил. Можем пройти к ней в номер! А потом на индивидуальную экскурсию. Уже договорился. Даже ждать не придется. И катер персональный. Еле уговорил хозяина. Но уж для такого гостя! Съездишь, а к вечеру улетишь.

— Срочно возвращаемся в аэропорт, — Денис, не останавливаясь, прошел к микроавтобусу. — А как же госпожа Угловая? Вы ведь к ней прилетели? — Передумал.

Обескураженный гид лишь головой мотнул: положительно, это не просто русский миллионер. Это — сумасшедший русский миллионер.

Автобус уже готовился тронуться, когда к окошку, у которого сидел Денис, подбежал, запыхавшись, всё тот же продавец.

— Чьерт с тобой, — решительно объявил он. — Давай два долларс.

Засмеявшись, Денис вытащил деньги, забрал статуэтку, повертел.

— Кто этот мэн? — на всякий случай уточнил он. — Фараон? Мыслитель?

— Ноу. Это есть Нефертити.

Под хохот Дениса автобус тронулся к аэропорту.

Похоже, для гида отпустить туриста, не раскрутив хотя бы на одну экскурсию, значило потерю самоуважения. Отбился от его назойливых уговоров Денис лишь самым экстремальным способом. Насупив брови и доверительно подманив египтянина к себе, он шепнул, что в страну вот-вот прибудут русские мафиози, с целью совершения взрыва в развлекательном центре. И теперь ему необходимо как можно быстрее вернуться в Россию, чтобы предупредить об этом власти.

Это ли подействовало или сто дополнительных долларов, но в аэропорту гид забрал у Дениса паспорт и, оставив ждать посреди зала, сноровисто бросился к стойке, возле которой заканчивалась регистрация рейса на Москву.

Аэропорт Sharm el Sheikh, пустынный ранним утром, теперь гудел от человеческого многоголосья.

Слева от Дениса послышалась бодрая матерщина. К выходу с чемоданами и пакетами, полными зимней одежды, устремилась новая партия отдыхающих из России.

— Ба! Какая нечаянная встреча! — послышался знакомый голос, от которого у Лобанова свело скулы.

Он неспешно повернулся, надеясь, что ошибся. Увы! В компании двух крутоплечих парней на него, прищурившись, смотрел Вячеслав Подлесный. В отличие от прочих туристов, и Подлесный, и его спутники были в костюмах и — совершенно без вещей.

— Так какими судьбами? Тоже отдыхать?

— Наотдыхался. Возвращаюсь в Москву.

Подлесный с сомнением оглядел бледную физиономию отъезжающего:

— Что так быстро?

— Климат не подошел, — Денис небрежно провел по впалым щекам. — Говорят, солнечная радиация как-то не так действует.

— Да. Запаршивел ты, — с удовольствием подтвердил Подлесный, что-то про себя прикидывая. — Как там наше «Возрождение» возрождается?

При упоминании «Возрождения» спутники Подлесного «сделали стойку».

— Не по адресу вопрос, — огрызнулся Денис. — Будто не знаешь, что меня оттуда вышибли.

— Да, да, да. Что-то связанное с кражей документов, — особым, задумчивым голосом произнес Подлесный. Задумчивость его Денису решительно не понравилась: так ведь и догадается.

— Мы, кстати, в отель, — Подлесный сверился с запиской, — Seti sharm. Не из него, часом? — Это как будто где-то за Наомо бей, — безразлично отреагировал Денис. — В общем, счастливо отдохнуть, а мне еще в сортир надо успеть. Что-то пробило с местной жратвы. Так что вы там не усугубляйте. И одежонки, какой полегче, прикупите. А то вид у вас больно не туристский. Да и сопреете. Он нагнулся поднять пакет с зимней одеждой.

— Одежды-то, как погляжу, и у тебя не густо…Стоять! — другим, отрывистым голосом хлестанул Подлесный. — С нами поедешь.

— Это с какой еще такой радости?

— Так за компанию. Да и задержка небольшая. Мы сами быстренько управимся и назад. Вместе и вернемся. А мне спокойней будет. — С чего бы такая трепетная нежность?

— Да есть у меня подозрение, что ты, мил человек, дорожку нам перебежал. А дорожка наша лежит к госпоже Угловой….Понимаешь, как вижу, о чем речь. В общем пока мы все вопросы не порешаем, можешь считать себя военнопленным.

— У меня другие планы. Да и билет на утреннюю лошадь. Так что предлагаю разбежаться по добру — по здорову…А то это ведь не Москва. Живо схомутают, — Денис рыскнул по аэропорту взглядом, выискивая полицейских.

Подлесный сделал движение бровью, и Денис почувствовал, как что-то кольнуло под ребро.

— Это «выкидушка», — задушевно пояснил Подлесный. — Паша, что тебе ее приставил, — большой мастер владения пером. Дернешься — он тебя чуть кольнет. Посадим на скамеечку и — уйдем. А ты улетишь уже в цинковом гробу.

— Точно, — тот, кого представили Пашей, интимно склонился над ухом Дениса. — А то вы ведь, возрожденческие, непонятливые. Один такой борзой аж под колеса бросился. И где он теперь?

Денис почувствовал, как кровь прилила к голове.

— Пасть-то отодвинь. Я тебе не девочка, чтоб тереться. Да и воняет! — он откровенно напрашивался на драку, надеясь привлечь внимание окружающих.

Но шум не входил в планы Подлесного.

— Обыщи! — бросил он второму подручному. — Паспорт, билет, деньги, блокноты, письма, все остальное.

Он перехватил обеспокоенный взгляд Лобанова. По-своему расшифровал его:

— А ты как думал? Пока не улетим, у меня побудут. Сохранней.

Денис собрался выкрикнуть ругательство, но кольнувший вторично нож недвусмысленно дал понять, что все происходящее — не шутка.

— Локотки раздвинь незаметно, будто играемся, — предложил подошедший к Денису «пиджак».

— Идиоты вы все-таки, — бессильно выругался Денис. — Да подожди лезть. Не видишь, что ли, сопли текут? Перемазаться хочешь?

Он вытащил из нагрудного кармашка бумажную салфетку, с чувством высморкался и, гадливо скомкав, сунул назад.

Обыск закончился удивительным результатом. При Лобанове и в его вещах не оказалось ни паспорта, ни билета, ни бумаг. Лишь мобильный телефон да десять стодолларовых купюр.

— А это? — крутоплечий потряс пакетик, что Денис держал в руке, вытащил из него мельхиоровую голову. — Чего за мужик-то?

— Нефертити, — Лобанов отобрал сувенир, сунул назад в пакетик. — Нету у меня ни паспорта, ни билета, — пояснил он удивленному Подлесному. — Забыл в отеле. Почему и околачиваюсь здесь, как три тополя на Плющихе. Жду. Обещали подвезти. А нет, придется такси брать и самому в отель сгонять за ними. Так что не могу я с вами…Да и с чего базар? Если так меня боишься, оставь со мной одного из своих шкафов. Куда я без паспорта и билета?

Подлесный поколебался.

— Нет, — решил он, — рисковать не стану. Поехали! Заодно и в твой отель заскочим. Ну!

Денис почувствовал третий, на сей раз весьма ощутимый укол.

— Тогда сначала в сортир! — потребовал он. — Пока не опорожнюсь, не двинусь. С утра пробило. Льет со всех щелей.

Он шмыгнул для убедительности носом.

— Или хотите такси завонять? Так всех выкинут.

— Да пусть сходит, босс. Вони меньше, — поддержал тот, что обыскивал Дениса. — Куда он в самом деле без документов, без мобилы? Да и видно, что обдристался мужик по полной программе.

Он гоготнул.

— Ладно, — Подлесный пренебрежительно кивнул. — Давай, Паш, отведи этого засранца, туда и обратно. Пять минут на все. Но — смотри, Лобанов, если чего задумаешь выкинуть, так Паше доля секунды нужна.

— Да помню, помню.

Помахивая подзабытым пакетиком, Денис, придерживаемый за локоть шагавшим следом Пашей, отправился в сторону туалета.

Краем глаза он заметил, как от регистрационной стойки с паспортом и посадочным талоном в руке отходит гид.

Пашина рука железным обручем обхватила Лобановский бицепс, нож в другой руке напоминающе покалывал печень. Да даже и без ножа сейчас, после полосной операции, когда ныли еще швы, противостоять амбалу один на один ослабевший Денис был не способен.

Потому, войдя в пустынный туалет, он, не задерживаясь и не сбиваясь с шага, дернулся в сторону и тут же, с развороту, от души, махнул мельхиоровой болванкой — «Помогай, мужеподобная египетская царица!».

Удар, как и целил, пришелся точно по голове.

С вскриком боли и изумления Паша, заливаясь кровью, осел на пол.

«Всё, что могу, Андрюша».

Денис воровато выглянул в щелку двери. Подлесный и сопровождающий как раз отвернулись, увлеченные своим разговором.

Денис выскочил незамеченным и, прячась за снующими людьми, пробрался к озирающемуся у стойки гиду.

— Где ты есть? — запричитал тот. — Уже посадка закончена. Я еле уговорил подождать. Если через минуту не успеешь, то все. А где вещи?

— Оставил на память. Проводи, — Денис выхватил из его руки документы, приобнял за талию и, укрываясь им, словно щитом, повлек к зоне погранконтроля.

Внезапно Денис усмехнулся, — расставаться с Подлесным просто так душа не лежала.

— Слушай меня, — он интимно пригнулся к уху египтянина. — Ты об Онлиевском слыхал?

— О! Русский олигарх.

— У нас это вроде как мафиози. Только что в аэропорту я встретил трех русских бандитов, его сподручных. Подозреваю, что приехали с целью подготовки теракта. Тротил и прочее переправлен раньше и спрятан где-то в Наама-бей. Они в тот же отель, что и я, прилетели. Может, там всё и спрятано. Понимаешь?

— Да, — выдохнул египтянин.

— Сейчас я тебе их покажу. Только осторожно поворачивайся. Во-он в углу зала двое. Беспокойные такие, одеты не как все. Видишь? Третий отошел.

Египтянин, широко раскрыв глаза, закивал.

— Так что я сейчас прохожу на посадку, а ты — сразу в полицию. Проверьте, они даже без вещей. С собой ножи провезли. Это — бандиты, я тебе говорю! Они у меня тысячу долларов только что отобрали и мобильник. Видел у меня телефон?…То-то, значит, опознаешь. Только имей в виду, обо мне, пока не улечу, чтоб ни звука. Иначе мне, сам понимаешь! — Денис полоснул себя ногтем по горлу.

Египтянин завороженно сглотнул.

— Борьба с терроризмом — святое дело, — Денис приобнял нетерпеливо подрагивающего провожатого, встряхнул. — Действуй!

Он стремглав устремился к освободившейся стойке погранконтроля.

Через двадцать минут самолет взлетел на Москву.

Много ли мало, но несколько дней полицейских разборок господину Подлесному теперь обеспечены.

7

О драматической истории поиска учредительных документов компании «Магнезит» в банке стало известно со слов Бориса Гуревича — уже после того как сами документы упокоились в президентском сейфе. Правда, история эта оказалась несколько, будем мягко говорить, изменена. Вместо Угловой, о которой не упоминалось вовсе, фигурировал некий таинственный похититель-одиночка, за которым вели охоту служба безопасности Онлиевского и — параллельно — по своей инициативе — Денис Лобанов, о чем знал только сам Гуревич.

Именно Гуревичу вместе с Лобановым удалось «вычислить» вора, который в этот момент отдыхал в Египте. А поскольку на него параллельно вышла служба безопасности Онлиевского, Денис тут же вылетел в Sharm el Sheikh и, пригрозив судебной расправой, заставил вора вернуть документы.

Столкновение же в египетском аэропорту с Подлесным вошедший во вкус Борис и вовсе подал как авантюрный триллер, в котором Лобанов, рискуя жизнью, не только спас изъятые документы, но и ухитрился засадить самого Подлесного и его подручных за решетку, из-за которой их не могут вызволить до сих пор.

Потому в кабинете председателя наблюдательного совета банка Дениса Лобанова встречали как триумфатора. Когда он вошел, присуствующие: Рублев, Кичуй и Осипян, — дружно поднялись навстречу и зааплодировали. Кичуй и вовсе, подскочив, схватил Лобанова в охапку. — Осторожно! — Денис отстранился, болезненно поморщившись. — Меня сейчас лучше не кантовать. Но уже спешил к нему с распростертыми объятиями Иван Васильевич Рублев.

— Где он, наш герой! Дайте его мне, — Рублев заставил отступить Игоря. Повернулся к Манане. — Ишь как вымотался, для нас трудясь. А я-то его в изменники записал. Большое, великое дело ты, дружище, для банка сделал. И огромное тебе от всех нас спасибо.

Он прочувствованно обхватил Дениса за плечи. Но наткнулся на знакомую усмешку, доказывающую, — Лобанов ничего не забыл.

— Большое спасибо — это слишком много, — опускаясь осторожно на стул, процедил Денис. — Достаточно хорошо заплатить.

Глаза в глаза жестко встретил разочарованный взгляд Рублева, периферийным зрением заметил вытянувшееся лицо Кичуя:

— А вы как думали? На халяву, как обычно, отхватить? Нет уж, у меня за это время здоровьишка поубавилось. Гуревич меня заверил, что всё будет компенсировано. Так что попрошу рассчитаться в соответствии с предъявленным товарным видом.

— Что ж, — Рублев сухо кивнул Кичую. — Расплатитесь сполна с этим господином.

Лобанов ернически поклонился.

— Сколько ты хочешь? — поинтересовался Игорь.

— Сто тысяч долларов, — отчеканил Денис.

— Сколько?! — не веря, переспросил Игорь. — А тебе не схудится?

— Может, и схудится, — не стал спорить Денис. — Но только сумма эта тебе в кабинете, на теплом диване большой кажется. А ножа под ребро — не доводилось такого удовольствия испробовать? Он хмуро огляделся.

— Но все равно! — Кичуй воздел руки. — Заплатить — заплатим. Но не столько же. Тем более вдова Жуковича вступает в права наследства, и мы так и так получим «Магнезит». Если даже не вернулись бы эти документы, через неделю-другую получили бы копии.

— Да? Так отдайте их Онлиевскому и поглядите, что получится. Может, хотите пари на сто тысяч? Или что? Кидалово надумали?

— Надо заплатить, — раздался каркающий голос Осипян. — Если вы не заплатите, я сама найду.

— Заплатим, — уверил ее Рублев. Тяжелым взглядом остудил зятя. — Изыскать и выплатить в течение двух дней! Чем бы ни руководствовался этот господин, он заслужил благодарность. А благодарность стоит денег.

Лобанов медленно поднялся: — Так что будем считать — договорились.

Изобразив общий поклонец, он вышел.

— Чудит природа. Вот ведь талантливый и бесстрашный мужик, — с горечью произнес вслед Рублев. — Одно жаль — негодяй.

Покачав головой, Манана выбежала из кабинета.

Осипян догнала Лобанова возле лифта.

— Подожди, слушай! — она обхватила его за локоть. Невзирая на легкое сопротивление, повернула к себе, всмотрелась снизу вверх. — Ох, и сдал ты. Обидели тебя, да?

— Да полно! Это не так просто, как вам кажется, — Лобанов высвободил руку.

— Обидели, вижу, — не поверила Манана. — И я, дура чумовая, первой. А на Ивана Васильевича ты давай без зла. Ему сейчас особенно трудно. Со дня на день с банком решится. Вот глаз и замылен. Видит только то, что ему показывают.

— К чему теперь об этом?

— Ко мне пойдешь? Финансовым директором на фабрику пойдешь? — Манана Юзефовна заново цепко ухватила Дениса за руку. — Подлечись и — выходи. Одолжение сделаешь. Предвижу, что скоро все непросто станет. И мне такой очень нужен. Чтоб и разумом остр, и, случись что, — до конца. Так что?

Денис нахмурился.

— Ты пока не отвечай, — опередила Осипян. — Ничего не надо делать быстро. Ты подумай немного и — позвони. А я место под тебя держать буду. Лады?

Примирительно потрепав Лобанова за локоть, Осипян вернулась в «президентский отсек».

8

Полномочный представитель АБРОбанка, а также Дойче— и Дрезднербанка Рональд Кляйверс с любопытством вглядывался в появившуюся из-за жилых домов тонированную многоэтажку компании «АИСТ».

Приглашение в гости к Онлиевскому он получил вчера поздним вечером, едва выйдя из вип-зоны Шереметьево — 2. Хотя о точной дате своего прилета он не сообщил даже руководству «Возрождения». Рональду хотелось появиться в банке внезапно, дабы увидеть не приготовленную картинку, а ощутить, так сказать, запах стружки, — понять истинное положение дел, прежде чем от имени банковского триумвирата подписать договор о конвертации долга банка «Возрождение» в пакет его акций.

Тем поразительней выглядела информированность таинственного российского олигарха, с которым прежде пересекаться не доводилось. Да и неясна цель приглашения: к банку «Возрождение», насколько было известно Рональду, Онлиевский прямого отношения не имел.

БМВ подъехал к проходной компании. И тут же из дверцы проходной выбежал охранник.

— Вы привезли мистера Кляйверса?! — обратился он к водителю. Будто только сейчас заметил пассажира и, сняв фуражку, изобразил приветливый жест.

— Да, — подтвердил водитель. — Куда можно припарковать машину?

Вся площадка возле проходной была забита автомобилями.

— Что значит — «припарковать»? Для вип-гостей у нас проезд прямо к подъезду.

Охранник отступил, сделав широкий жест. Створки ворот дружелюбно раздвинулись.

Рональд Кляйверс с притворно скучающим видом кивнул, — на самом деле жест особого внимания оказался приятен.

Машина проехала через внутренний двор по заснеженной, не тронутой автомобильными шинами дорожке, обогнула запорошенную клумбу размером с небольшую городскую площадь и остановилась перед высоким парадным крыльцом, с которого уже сбегал субтильный юноша.

Едва ли не на находу он ловко распахнул заднюю дверцу.

— Господин Кляйверс! Позвольте приветствовать вас в нашем «Аисте». Я референт компании, — на хорошем английском выпалил он.

Рональд вышел из машины — рослый, в длинном, до штиблет пальто, в лайковых перчатках. По взглядам, бросаемым на него проходящими мимо сотрудниками, и главное, сотрудницами, он с удовлетворением определил, что, во-первых, с внешним видом все в порядке, а во-вторых, — подъезд посторонней машины к крыльцу есть особая, диковинная редкость.

— Господин Онлиевский ждет? — заходя в вестибюль, поинтересовался по-русски Рональд — более для хорошенькой девушки, подошедшей принять у гостя пальто.

— О! Вы так хорошо говорите по-русски, — громко изумился референт. Лицо его сделалось огорченным. — К сожалению, господин Онлиевский …Прошу сюда, направо, тут персональный лифт… с утра приглашен в Кремль. Просил извиниться. Увы, есть приглашения, от которых, как говорят, нельзя отказаться, — он намекающе возвел очи горе.… — Третий этаж, живо! — бросил он золотящемуся от свежих галунов лифтеру . — Но — позвонил, уже едет. Просто-таки летит! Просил пока занять, показать вам наш офис. Прошу! Они вышли из зеркального лифта и подошли к золоченым перилам. Открылся вид на нижний этаж, заполненный бутиками. — Здесь у нас собственная торговая галерея для сотрудников. Всё, начиная с носовых платков, и до… — референт провел вдоль тела. — Притом самого высшего качества. Само собой, со скидками. — И много на этом зарабатываете? — заинтересовался Кляйверс.

— О, что вы! Господин Онлиевский на мелочах не выгадывает, — в голосе референта Рональду послышалась снисходительность. — Просто пытаемся максимально эффективно организовать досуг. По пятницам специально пропускаем членов семей. По подсчетам наших экономистов, акция очень рентабельная. Ну, и пиар, сами понимаете.

Он указал на камеру, возле которой суетилось несколько человек.

— Телевизионщики. Вечерний сюжет для НТВ. А сейчас — пожалте в эту застекленную галерею и отсюда — в нашу гордость, — Зимний сад!

Рональд шел по переходу за беспрестанно тарахтящим референтом, вежливо кивал, с любопытством и даже скрытой завистью разглядывал диковинную оранжерею, какой, по правде говоря, не видел ни в одном из офисов Европы, но в мыслях его царила сумятица.

Москва не была для Рональда Кляйверса незнакомым городом. Пять лет назад, тогда еще амбициозным двадцатисемилетним менеджером, он открывал здесь представительство АБРОбанка. Период получился непростым. Чего стоил рискованный кредит, данный им полумошеннической строительной фирме «Грин Хаус», руководитель которой попросту пытался его «кинуть». По счастью, с помощью банка «Возрождение» кредит тогда удалось вернуть. В благодарность Рональд пролоббировал предоставление «Возрождению» крупного синдицированного кредита от АБРО-, Дрезднер— и Дойчебанков. Полгода спустя Рональда отозвали в Амстердам с повышением. Карьера развивалась успешно. Куда бы ни направлялся Кляйверс, удача бежала подле него и даже сама тянула за собой, будто пес на поводке. Начали приоткрываться оглушительные перспективы. Даже пошли разговоры о введении молодого банкира — невиданное дело — в состав правления.

И тут в окаянной, непредсказуемой России случился дефолт. Зашатались и посыпались костяшками домино системообразующие банки. И в их числе «Возрождение». Возникла угроза невозврата синдицированного кредита. Кляйверсу тотчас припомнили, по чьей инициативе АБРОбанк ввязался в историю с российским займом. Так что вместо назначения топ-менеджером в Нью-Йорскский офис ему приказали выехать в Россию и любыми путями обеспечить возврат вложенных средств.

Москва дала толчок бурной карьере Рональда Кляйверса. Теперь она же могла погубить её. Спустя пять лет он с тяжелым чувством возвратился сюда, ощущая себя преуспевающим тыловиком, высланным на передовую.

Референт в очередной раз потянул к уху мобильник и — почтительно переменился:

— Да! Сию минуту…

— Марк Игоревич подъезжает. С вашего разрешения, встречу, а вы пока…

Он нажал на кнопку, и вышедшая откуда-то из-за кактусов длинноногая девушка в белой блузке приветливо протянула отманикюренную ручку, приглашая Рональда в комнату для переговоров, в которой кремовой кожи диваны, составленные в карэ вкруг журнального столика, стояли, окруженные кадками с экзотическими деревьями, с некоторых из которых свисали диковинные плоды. — Прошу обратить внимание на нашу гордость, — девушка указала на патлатое деревце с густыми и длинными, устремленными к полу ветвями, закрывающими тоненький, чахлый ствол. — Так называемый «Черный мальчик». Марк Игоревич лично привез из Австралии. В год вырастает ровно на сантиметр. Из них пять уже наших.

Кляйверс вежливо кивал.

Референт меж тем, пробежав по переходам, выскочил на административный этаж, точнехонько к приемной президента компании. Миновав предбанник, в котором размещались сразу три секретарши, проскочил в кабинет, где в одиночестве пребывал никуда на самом деле не уезжавший Марк Игоревич Онлиевский.

— Ну? — зарывшийся в бумаги Онлиевский выжидательно посмотрел.

— Все очень хорошо. В полной растерянности и даже — ошеломлен.

— Насчет Кремля как отреагировал?

— Промолчал. Но — по виду — оценил. Может, его сюда?

— Ни в коем случае!

Онлиевский сорвался с места и в обычной стремительной своей манере устремился к зимнему саду.

— Господин Кляйверс! — в нетерпении, еще от двери, поприветствовал он поднявшегося иностранного гостя. — Тысяча извинений. Но — президент страны — это президент. Даже если он пока — и.о.

— Понимаю, — Рональд поспешил поймать ладонь, узкой лодочкой летящую ему прямехонько в живот.

— Тем более когда он еще свеженький, необуркавшийся. И то подсказать, и этим помочь. Не чужие, чай!

Онлиевский мелко засмеялся:

— У людей нашего с вами масштаба есть приоритеты, которые нельзя оценить в скучных денежных знаках. Ничего, что я на русском?

— Я понимаю русский.

— Знаю, знаю, вы человек многопрофильный. Ван Неескенс предупредил.

— А вы разве знакомы с господином ван Неескенсом? — невольно вырвалось у Кляйверса.

— Само собой! В свое время в Лондоне, на симпозиуме, сошлись. Приятный человек. Недавно по его совету прикупил недвижимость под Амстердамом. Уговаривает стать клиентом вашего банка. Может, и надумаю.

Кляйверс подобрался и слегка наклонил голову. Человек, водящий дружбу с всесильным главой АБРОбанка, заслуживал внимания чрезвычайного.

— Оставьте эти церемонии, — подметил Онлиевский. — То, что я знаком с господином ван Неескенсом, — это полдела. Важно, что он вас знает. Кстати, это он мне сказал о вашем прилете. И в разговоре, между прочим, дал высокую оценку.

Рональд против воли зарделся.

— С этим, говорит, Марик, держи ухо востро. Внешне молодой да тихий. А на самом деле не переговорщик — бультерьер! Чуть недооценишь и — загрызет, — Онлиевский подмигнул. — К слову, что мы все: господин да господин? Не такая уж большая разница в возрасте. Может, на ты? Я — Марик!

— Рональд, — застеснялся Кляйверс.

— Вот и чудненько. Кстати, насколько понял, насчет тебя есть планы на серьезное повышение. Если, конечно, нынешний свой проект вытянешь.

— Если! О! Это будет непросто.

— Одному непросто. А вместе, глядишь, вытянем.

— Но разве перед вами у «Возрождения» тоже есть долги?

— Увы! Влип, можно сказать, как бобик на помойке. — Какой бобик?

— По уши, словом, — Онлиевский со значением выкатил глаза. — Я начал скупать банковские долги. Само собой, дисконтированные.

— Но?..

— Спрашиваешь, для чего? А для того, что не упускаю случая хорошо заработать. Банк скоро будет объявлен несостоятельным, и тогда кредиторы с помощью конкурсного управляющего начнут делить его имущество.

Рональд слегка отодвинулся.

— Но я совсем недавно виделся с господином Рублевым. И, по его словам, «Возрождению» в ближайшее время будет возвращена лицензия. Поэтому синдикат банков-кредиторов, которые я имею честь представлять, согласился конвертировать долг в пакет акций. Ваши власти так долго уговаривали Европу инвестироваться в Россию, что мы решились на это. Я имею соответственную доверенность, — гордо добавил Рональд.

— Стало быть, не зря я тебя в аэропорту перехватил, — удовлетворенно констатировал Онлиевский. — Рублев у нас известный сказитель!

Заметил сузившиеся глаза Кляйверса.

— Да нет, он не врет. Он, как бы это помягче? Несколько оторвался от реалий. Выдает желаемое за действительное. На самом деле вопрос о банкротстве банка решен. Максимум через месяц это станет достоянием гласности. В общем, считай, первую пользу от нашей дружбы ты уже получил! Здорово бы ты вляпался, если б и впрямь подписал соглашение о конвертации долга в акции банкрота! На всю Европу бы прогремел. Ишь ты, пакет акций! Да вы, ребята, совсем от нашей жизни далеки. Чисто дети!

Самолюбивый Кляйверс насупился:

— Хочу заметить, что мы не столь наивны, и подобные решения есть всегда результат глубокого мониторинга. Свежий отчет международной аудиторской компании подтвердил, что банк, хотя и утратил прежнюю ликвидность, но она все еще может быть восстановлена. Кроме того, во время последней встречи господин Кичуй подтвердил мне, что политическая линия нового российского президента как раз направлена …

— Т-сс, — Онлиевский отечески накрыл его руку. — Не стоит человеку, который только что вышел от президента, пересказывать фантазии людишек, к власти недопущенных. Но Кляйверс был полон сомнения, и Онлиевский шумно рассердился:

— Знаешь, Рональд, я ведь всего этого мог тебе и не говорить. Дождался бы, пока вы свои восемьсот миллионов долларов зароете в акции банкрота, лишившись таким образом всех прав на взыскание. А после дал бы отмашку обанкротить «Возрождение», оставшись самым крупным из кредиторов, и разрулил бы ситуацию уже без вашего согласия, по своему усмотрению. Если у тебя остаются сомнения, я тебя завтра же сведу с председателем арбитражного суда, ведущим этот процесс. И тебе подтвердят, когда и как банк будет объявлен банкротом. Разумеется, всё это антр ну. — У нас это называется «коррупция», — через силу пробормотал Кляйверс.

— А у нас, Рони, это называется «всё схвачено».

— Но если все так, тогда зачем вам нужны мы?

Онлиевский одобрительно закивал:

— Вот это речь не мальчика, но мужа. Во-первых, не желаю портить отношения с моим другом ван Неескенсом и с другими неслабыми западными людьми. А главное, с вами нет резона ссориться нашей новой политической власти. Ну, какой смысл начинать отношения с Западом с того, что «кинуть» их крупнейших инвесторов? Россия не заинтересована ронять свой страновой рейтинг.

— Вы говорите это по поручению вашего президента? — Кляйверс подался вперед.

— Услышавший да услышит. Скажи, Рональд, много ли вам вернули за эти полтора года?

— Пока…

— Ни шиша.

— Зато за это время банк практически рассчитался с вкладчиками.

— Во-во! Вкладчики-фигатчики. Потом пойдет очередь, обеспеченная залогом. С другими кредиторами тоже соразмерно делиться придется.

— Но — это закон.

— Как же, как же! А какой карт-бланш у тебя? В смысле, сколько ты должен вернуть, чтоб твою деятельность здесь Амстердам признал успешной?

Кляйверс нахмурился, давая понять неуместность вопроса.

— Ну, сколько? Треть? Половину? Что — неужто две трети?

Рональд прикрыл глаза.

— Во дают! — Онлиевский хлопнул себя по ляжкам. — У нас это опять же называется «хотеть не вредно». На самом деле, если следовать законным, — тут Онлиевский подпустил ядовитости, — путем, так четвертушку едва вернете. И то, если просидишь в Москве лет пяток.

Кляйверс помертвел.

— Что вы можете предложить?

— Союз! До сих пор вы всячески тормозили распродажу имущества.

— Да! Мы рассчитывали, что оно останется в банке, после того как…

— Надеюсь, я вас убедил, что рассчитывать на это нечего. Потому настала пора менять стратегию. Ты, Рональд, как полномочный представитель крупнейшего кредитора требуешь немедленно начать процедуру банкротства. Ты и я становимся сопредседателями комитета кредиторов. И начинаем интенсивную распродажу имущества. Конкурсный управляющий, само собой, наш человек, так что препятствий не вижу.

Поскольку ледок в глазах гостя не таял, Онлиевский ухватил его за руку. В выпученных глазах его образовалась гипнотизирующая цепкость.

— Все, что будем распродавать, делим в пропорции — сорок на сорок. Двадцать оставшихся будем кидать остальным. Да и то много.

Кляйверс осторожно высвободил ладонь.

— Но позвольте, Марк. В реестре кредиторов общих долгов свыше двух миллиардов. Там сотни предприятий. Придется делить пропорционально. Иначе это уголовное преступление.

— Да пошли они! У нас не собес. И нет на самом деле никакой уголовщины. А есть грамотный менеджмент. Существуют железные опробированные схемы, через которые все это делается вполне законно. Главное — чтобы это утверждалось комитетом кредиторов, что мы с тобой и обеспечим. И вообще всю эту технологию я замкну на себя. Так что ты, в случае чего, всегда в стороне. И при этом получаешь свою половину. Чем плохо?

Кляйверс колебался: — Но решение принято нашим правлением и поддержано другими членами синдиката! — Так разубеди — с учетом информации, полученной на месте! Пойми же! При этом варианте мы за какие-то год-полтора отобьем ваш синдицированный кредит — к бабке не ходи! — Куда не ходи?

— На все сто процентов. Год-полтора и — сто процентов возврата! Представь, на каком коне ты въедешь в Амстердам? Неужто вместо этого лучше полный облом и репутация хронического неудачника?

Подсел поближе:

— И не только долги вернешь. О себе тоже помнить стоит.

— Ну, это лишнее! — смутился Кляйверс. — Но даже если бы я согласился, я должен иметь возможность контролировать все сделки.

— О чем речь! Ни одна сделка не пройдет, пока ты не утвердишь, — Онлиевский, интенсивно разжигавший в душе собеседника костер, с удовлетворением подметил блеснувшие в глазах огоньки. — Так что, сговорились и — побежали?.. Или все-таки что-то смущает? Тогда что именно: живот или совесть?

— Да тут… — Кляйверс поколебался.

— Смелее, — подбодрил Онлиевский, придвигаясь теснее.

— Видите ли, я перед отлетом имел встречу с руководством фирмы «Марсле». Они заинтересованы в приобретении фабрики «Юный коммунар». — Я их понимаю, — хмыкнул Онлиевский.

— К сожалению, там сильное противодействие. Я, конечно, ничего не обещал категорически. Но предполагал посодействовать, — признался Рональд. — Однако, по моей информации, документы компании, на которую оформлены акции «Юного коммунара», э… хранятся у вас. Так ли это? Онлиевский лишь тонко улыбнулся. И в улыбке этой Кляйверс прочитал подтверждение.

— Даже не знаю, как мне теперь объясниться с господами из «Марсле», — Рональд сделал стеснительную паузу.

— Хорошо! — быстро сориентировавшийся Онлиевский решительно хлопнул по ручке кресла. — Пусть это будет жестом доброй воли: беру на себя обеспечить — кондитерка твоя!

В подтверждение сказанного он протянул руку, которую раскрасневшийся Рональд Кляйверс с чувством пожал.

О том, что на самом деле права на акции «Юного коммунара» переоформлены на президента банка «Возрождение», говорить упертому голландцу Марк Игоревич, разумеется, не стал.

Он уже придумал, что именно следует срочно предпринять.

8

Игорь Кичуй подбросил поленце в камин, поправил повязку на шее, приподнял рюмку коньяка и ностальгически чокнулся с рамкой Андрюшиной фотографии, стоящей на столе. Прислушался к ровному гулу: метрах в трехстах от тестевого коттеджа шумело оживленное Пригородное шоссе.

Сам тесть, Иван Васильевич Рублев, на время решительных событий перебрался в Москву к новой пассии. При воспоминании о Манане Осипян Кичуй нахмурился.

На время своего отсутствия Рублев предоставил коттедж в распоряжение молодых. Инна вместе с малюсенькой дочкой и няней ушли спать, а Игорь все сидел, не в силах избавиться от давящих мыслей. Вот уж третий день он не появлялся в банке, переложив текучку на других. Где-то подхватил ангину и лечился то коньяком, то кипяченым молоком вперемешку с медом.

Хотя, если быть перед собой откровенным, — а Игорь гордился умением взглянуть на самого себя объективно-критически, — ангина его даже обрадовала, потому что появился легальный повод увильнуть от работы. Работы, которая еще недавно захватывала его всего, а теперь вызывала неприятие и досаду. Внешне Игорь старался выглядеть таким, каким был полтора года назад, когда все начиналось: умненьким, слегка инфантильным, вышколенно вежливым вундеркиндом. И таким привычно воспринимали его окружающие: будто свет угасшей звезды. Но — звезда-то угасла. Лишь самые близкие ощущали происшедшие перемены. Может, потому так тяжело ему в последнее время общаться с той же Инной.

События в банке неслись все быстрее, и давно уже не по его воле.

Он напоминал себе самонадеянного старателя, решившего застолбить золотоносный участок, пробившись по бурной реке. И не сумевшего совладать со стихией. Стремнина подхватила лодку и неотвратимо волокла ее к водопаду, нарастающий грохот которого становился всё явственней.

Происходящее напоминало наваждение: ведомые неутомимым Рублевым, они двигались от надежды к надежде. Но ни одна из них не обернулась результатом. Они готовили реестры, выбивали долги, добросовестно рассчитывались с вкладчиками, а главная цель: возврат лицензии и возрождение банковского бизнеса, — не приближалась. И — все меньше оставалось веры, что это случится.

А, потеряв веру, Игорь утратил энергию, сам себе все больше напоминая воздушный шарик, из которого потихоньку выходит живительный воздух.

Последним, потрясшим ударом стал внезапный отказ западных кредиторов от вхождения в банковский капитал. Это оказалось полной засадой!

Впрочем, одного результата все-таки добились. После того как вдова Жуковича вступила в права наследства, «Магнезит» и, соответственно, акции «Юного коммунара» были, по указанию Рублева, официально переоформлены на президента банка, то есть на него. Хотя и это становилось отныне неважным: компания вместе с банком вот-вот перейдет в чужие руки. Полугодовой срок действия временной администрации центробанка истекал. И если «Возрождению» не возвращалась лицензия, оно тем самым обрекалось на банкротство. А после предательства «западников» надежда на возврат лицензии рухнула.

И не осознавать этого мог только Рублев. Упертый чудак даже в эти последние недели не думал о том, чтобы спасти хотя бы часть собственных денег. Будто трактор по бездорожью, он упрямо пер к своей, ему одному ведомой цели.

Через закрытые ворота брызнул свет фар. Очевидно, подъехал кто-то из банковских, чтобы подписать документы. Игорь в накинутой дубленке вышел на крыльцо. Купив участок, тесть не стал вырубать старые деревья. И огромные сосны постанывали под тяжестью навалившегося снега.

Кичуй нажал на пульт и поспешно вернулся в дом. Оставаться долго на февральском ветру было рискованно, — можно схлопотать воспаление легких.

Очень скоро он понял, что допустил оплошность: впустил в дом чужого. Приезжий затоптался в прихожей, не зная, в какую из дверей войти. Игорь поднял на всякий случай лежащую у камина кочергу, и в этот момент в комнату шагнул не кто иной, как Вячеслав Иванович Подлесный. По привычке Подлесный порыскал взглядом по комнате, задержался на длиннющей, изогнувшейся настороженно фигуре с кочергой в руке: — Очень грозно. Но — бесшабашно. Опять, похоже, охрану отпустил. Учишь вас, учишь. Ничего, что поздно?

— Чем обязан? — сухо произнес Кичуй.

— По делу я.

— У нас с вами отныне ни дел, ни общения быть не может. Так что извольте покинуть этот дом.

— Да уйду, конечно, — незлобливо согласился Подлесный. — Только сначала дело. Я ведь не по своей воле. Тебе привет от Рональда Кляйверса.

Он стащил кожаную, опушенную овчиной куртку, швырнул прямо на обувной ящик. — Не куксись, Игорь. Что было, то было, — непривычно мягко произнес Подлесный. — Банк ваш, он сегодня есть, но вот-вот и не станет. А жизнь-то дальше побежит. О ней думать надо. И о себе. Меня же вот едва не с неделю в египетской бутырке продержали из-за вашего остряка Лобанова. Еще и выволочку от шефа получил. И ничего, без злобы. Бывает, — переиграли. Что уж тут?

— Еще бы у тебя на нас злоба была! Хотя, говорят, у предателей особая логика. Если Кичуй стремился вывести Подлесного из себя, то своего добился, — кожа на скулах у того натянулась. Впрочем Подлесный тут же взял себя в руки: — Пустой это разговор, Игорь. А вот то, что просил передать Кляйверс, для тебя важно. Он сегодня с шефом встречался. В смысле — с Онлиевским. В общем, мне поручили с тобой переговорить. Потому я собственно здесь, хоть знал, что не обрадуешься… Арбитражный суд вновь принял заявление о банкротстве вашего банка. На этот раз от западных кредиторов. И решение об объявлении банка банкротом будет принято без проволочек — в ближайшие дни.

Давая время Кичую придти в себя, Подлесный приподнял стоящую на углу стола бутылку коньяка, не спрашивая разрешения, скрутил коньячную пробку, сдвинул вплотную рюмки и, словно поливая из лейки, ловко наполнил обе разом:

— Так что, помянем «Возрождение»?

Не дождавшись реакции от квелого хозяина, выпил залпом:

— А ты разве ждал другого?! Шеф разложил Кляйверсу всю ситуёвину. И — как умный человек, тот предпочел синицу в руках. В чем убедил и остальных. Как говорится, протрезвели— прослезились.

— М-да. Быдло, оно и на западе быдло! — рафинированный Игорь сквозь зубы матернулся. Потянулся к мобильнику.

— Тестю звонить собрался? — угадал Подлесный. — Погоди! Успеешь от молодухи оторвать. Я ж не для этого из Москвы по пурге гнал. Сначала не мешало бы тебе самому помараковать. Ты знаешь, что «АИСТ» ведет интенсивную скупку ваших долгов? Игорь пожал худым плечом: кто ж этого не знал?

— То-то. А шеф зря денег не бросает. Стало быть, уверен, что расходы окупятся.

— Смешно слышать — расходы, — со злостью прошипел Игорь. — За пять-десять процентов от суммы.

— А это тоже симптом. Раз люди отдают долг за бесценок, значит, изуверились в реальности возврата. Не один, не два, — десятками уступают долги. Считай, веяние. Все, стало быть, понимают, что банк скоро Онлиевскому перейдет. Вот и торопятся хоть что-то поиметь. Не уступил ему твой упертый тестюха целиком, так он теперь по кускам рвать станет.

— Ну, западники ему вряд ли хозяйничать позволят.

— Договорятся! — как о решенном бросил Подлесный. — Да и тебе-то что за дело, как они там меж собой тушу делить станут. Главное, что без тебя!

— К чему ты все это?

— К тому, что пора о себе подумать, — Подлесный придвинулся. — Давай без пионерских лозунгов. Много ты за эти полтора года от банка поимел?

— Я бы попросил, — тонкие ноздри Игоря затрепетали.

— Зажал, небось, тайком от тестя миллиончик-другой. Так?

— Да что ты себе позволяешь! — Кичуй от негодования побелел.

— Что? И того нет?! Ну, брат, ты лох. На таком деле и не разбогатеть. Ты ж Гуревичу больше передал.

— Разговор считаю неуместным. Благодарю, как говорится, за информацию… — Игорь сделал намекающее движение.

На Подлесный прощаться не собирался:

— Но теперь-то ты с чем остаешься? Не Рублев, а ты? Иван Васильевич — плохого не скажу, — но ведь совок! Из тех, кому на миру и смерть красна. Пусть не победит. Зато слава какая. Что до конца, один против всех стоял! После этого где хошь будет востребован. Да и легко ему в принципиальность играть, — за десяток лет с Второвым на пару наскирдовали «бабок» с избытком. Наверняка попрятал по кубышкам. А ты лично с чем?

— К чему этот странный разговор? — Игорь увел в сторону сузившиеся глаза. Подлесный бил без промаха.

— К тому, что пора подумать о себе! У тебя с Кляйверсом разговор по поводу кондитерского холдинга прошлой зимой был?…Отвечай. Я ведь от его имени действую!

— Если от его, то должен знать. Я отказался обсуждать. Там главным образом заинтересована «Марсле», чтобы захватить наш рынок. Просто выдавливают конкурента и на его же площадях гонят свой ширпотреб, а Россия лишается собственной кондитерки.

— А тебе не все едино?

Игорь негодующе вскочил.

— Ну-ну! — осадил его Подлесный. — Наслушались от господина Рублева о национальной идее, о возрождении промышленности. И что имеете? Я сам в свое время в КГБ за идею эту людские судьбы пополам рвал. И чем кончилось? Понадобилось — раздербанили страну. И меня не спросили. Продай кондитерку. — Что-с? — Игорь подобрался зло. — «Марсле» за нее сотню миллионов баксов дает. — Не схудится им? «Юный коммунар» в четыре раза дороже стоит.

— В теперешних условиях да еще чтоб деньги быстро отслюнявить, сотня — даже круто. Главное, что усвой: не продашь подобру, завтра «Юный коммунар» все равно достанется вместе с банком тому же Онлиевскому, и — уже он вместе с Кляйверсом толкнет. А ты останешься сидеть с голым задом. Зато весь из себя в патриотизме.

— «Коммунар» на мне! — сухо напомнил Игорь.

— Это формально. А фактически — куплен на банковские деньги. И все это знают. Или попробуешь увести? Как думаешь, долго после этого проживешь? А если продашь «Марсле», то и Онлиевский, и Кляйверс закроют глаза. Даже наоборот — прикроют. Им-то тоже выгода, чтоб кондитерку до начала банкротства продать. Иначе другие кредиторы вони на всю страну поднимут, делиться придется. Всем выгодно, Игорь. А уж тебе-то! За здорово живешь такие «бабки» срубишь! — Хорошо, — уныло кивнул Игорь. — Я попробую еше раз убедить Ивана Васильевича.

— И в очередной раз получишь дулю. Хотя бы потому, что холдингом этим командует его подружка с луженой глоткой. А уж она ложиться под «Марсле» не расположена. Хозяйкой-то вольготней воровать.

Подлесный искушающе придвинулся: — Да тут и размышлять нечего. Ситуация проста до примитива. Если ты не заработаешь на них, то кто? Просто подумай, кто?! Рублев? Хрена лысого! Сам потеряет и другим не даст. Хочешь с ним делиться по-родственному? Делись! Только сначала обеспечь, чем делиться. Глядишь, тот же Рублев, когда очухается, еще и ноги тебе целовать станет, что деньги ему сберег!

— Вот уж не станет! — Игорь представил тяжелый взгляд тестя и — поежился.

— А не станет, значит, тем более правильно сделаешь. Стало быть, бесполезно убеждать было. Ну, Игореха, такой шанец раз в жизни выпадает. Потом до пердячего возраста крутиться будешь, и десятой доли от этого не заработаешь.

Подлесный подлил себе коньяку, хлебнул жадно, придвинул рюмку Кичую. — Да не выйдет ничего! — в раздражении выкрикнул Игорь. — Как только Иван Васильевич узнает, он всю затею похерит. Такой кипеш на весь мир поднимет, что ни один «Марсле» себя запачкать не пожелает.

— Да с чего ему узнать-то раньше времени? — вроде как удивился Подлесный. — Компания на тебе. Болеешь и — болей. Тем временем и переоформим тишком. Никто и знать не будет. Когда на «Юном коммунаре» годовое собрание? Через неделю? За это время вы с «Марсле» и сделочку упакуете. К тому времени и банк банкротом объявят. И все срастется, — одним глотком Подлесный махнул очередную порцию и впечатал рюмку о стол, будто и впрямь скреплял сказанное печатью. — Ну, и мне за хлопоты пять… три хотя бы процента отдашь. Тоже пригожусь. Все-таки надо будет обеспечить силовую поддержку. Может, охрану. Так что?

— Тебе?! — Игорь скосился на Дерясинский портрет. Насупился. — Тоже, гляжу, образовался. В компаньоны набиваешься! И то верно — на подставных убийствах-то столько не заработаешь! Да ладно бы — на подставных! Короче! Не о чем мне с тобой, Подлесный, больше говорить. Как говорится, вот Бог, а вот порог. — Да не убивал я Андрея! — поняв, о чем подумал Кичуй, выкрикнул Подлесный. — Знаю, что Холина растрезвонила. Но не было меня там. Обозналась! Перекреститься могу! А если по существу, так не с чего тебе перед ним виновным себя чувствовать. Он Инку твою, считай, до последних дней дрючил — это как, по-товарищески?!

Выкрикнув это, Подлесный помертвел и расширенными глазами уставился в пространство.

Игорь обернулся. В проеме в домашнем халате стояла жена.

— Раскричались! — сквозь зубы проговорила Инна. — Дочь разбудите, кому потом ночью с ней сидеть?

Она уничижительно оглядела подрагивающее лицо ночного визитера. Коротко кивнула мужу:

— Пошли! Поможешь перепеленать.

Она вышла. Кичуй шагнул следом, захлопнул за собой дверь, с силой развернул жену: — Так это правда?!

— Правда, — ровным голосом подтвердила она. Предупреждающе подняла палец, пресекая всплеск эмоций. — Но сейчас это не важно. Так что ты надумал? Она показала на дверь, за которой остался Подлесный.

— А что я могу надумать? — поняв, что жена слышала весь разговор, Игорь возмутился. — Не пойду ж я против Ивана Васильевича.

Как-никак тесть!

— Да? А мы тебе кто?

— Не понял, — растерялся Игорь.

— Вот отныне твоя семья, — Инна кивнула на второй этаж, где спала малышка. — И о ней ты должен думать.

— Но ты-то знаешь, акции фактически принадлежат твоему отцу.

— А юридически — тебе! И кто сказал, что у нас на них меньше прав?

— Это ты так шутишь? — Игорь вгляделся в жену. — Или — решила проверить меня на вшивость?

— Отец сам свой путь выбрал. И семью тоже, — непримиримо объявила Инна. — Я по его милости свою порцию нищеты в юности хлебнула, пока он тут роскошествовал. А мама моя, после того как он ее променял на какую-то студенточку, до сих пор в Ростове копейки считает. Дочери своей такого не пожелаю. И теперь опять здрасте-пожалуйста, заново воспылал. Молодожен! — процедила она. — А с милой, как говорится, рай и в шалаше. Вот пусть там и милуются!

— Да не могу я! — в отчаянии выкрикнул Игорь. Спохватившись, глянул наверх и зашептал. — Ты понимаешь, что про нас говорить станут, если мы против собственного?…

— Остановишься на полпути, заклюют. И правильно сделают. Добьешься цели — расступятся с поклонами и — зауважают. Подлесный, хоть и подонок, но в этом прав: выигрывает тот, кто идет до конца. Ступай!

— С Подлесным-то под ручку? С убийцей. Как вспомню, что он Андрюшку!.. — Ты ж слышал — не убивал. Так что успокойся. Да и в нем ли дело? — Так он еще и проценты хочет, — Игорь показал на дверь.

— Побещай, пока сделку не оформишь. А там посмотрим, — Инна прищурилась. И стало ясно — не обломится пронырливому комитетчику отхватить влегкую денег из их семейного кошта.

Выпроводив Подлесного, Игорь Кичуй постоял на крыльце, жадно втягивая в себя колющий ветер. Как ребенок, боящийся идти в школу, желая заболеть, большими кусками глотает мороженое.

9

Внезапный отказ западных кредиторов войти в уставный капитал «Возрождения» и известие о том, что арбитражный суд вновь возбудил дело о банкротстве, Ивана Васильевича Рублева не то, чтобы не расстроило. Но — не потрясло. Настолько за эти месяцы привык он продираться через бесконечные завалы внезапных, сменяющих одна другую, преград.

К тому же на дворе стоял март двухтысячного года, и Россия жила предверием президентских выборов. В страну приходила новая власть, с которой у Рублева были связаны главные надежды на перемены.

Ивану Васильевичу уже довелось познакомиться с главой предвыборного штаба и.о. президента Бобровниковым. И тот заверил его в полной поддержке предложенных мер по реформированию российской экономики. Бобровников даже попросил подготовить тезисную записку относительно перспектив использования банка «Возрождение». После чего главные положения ее будут включены в предвыборную программу, которую исполняющий обязанности президента огласит в телевыступлении перед избирателями.

Записку эту Рублев шлифовал со всей тщательностью.

Заявив о взятии под государственный контроль крупнейшего банка, ставшего для многих в стране чем-то вроде последнего островка предпринимательской свободы, будущий президент, не оценивая критически политику своего предшественника, объективно заявляет новый курс — на поддержку «реального» бизнеса.

Это же стало бы и косвенным подтверждением готовности очистить экономику от засилия ненавистных населению олигархов. Что само по себе добавило бы в избирательную копилку уйму голосов.

В плане же долгосрочной перспективы все еще могучий инновационный банк способен стать пружиной, раскрутив которую можно начать структурные реформы в экономике.

Записку эту Рублев передал в администрацию через старого дружка и единомышленника — заместителя председателя Госдумы Ивана Серденко, у которого как раз намечалась встреча с Бобровниковым.

Серденко текст прочитал, одобрительно хмыкнул. Но сам больше надежд на успех связывал с изменениями в составе Госдумы. Предстояла обычная перед выборами торговля по поводу принятия неотложных законов и перераспределения комитетов. Потому поддержка фракций, интересы которых представлял Серденко, Кремлю была крайне важна.

— Продавим, — убирая в объемистый портфель рублевскую папочку, заверил он.

— Может, мне сразу с тобой поехать? — предложил Иван Васильевич. — Что-то уточнить на месте, подредактировать.

— Пожалуй, не стоит. У меня ведь другая тема с Бобровниковым, а уже в ходе торговли я ему выложу твою записку. Тогда и тебя высвистаю. Так что как поеду, предупрежу и — будь наготове. Товарищ, верь! — Серденко вздернул кулак. — Во что?

— Взойдет она, звезда пленительного счастья! — восторженно продолжил Рублев.

— Не, проще. Мы их уделаем!

Спустя неделю в лучшем своем костюме Иван Васильевич стоял перед Мананой Осипян, которая с одежной щеткой в руке в очередной раз придирчиво осматривала его. Непривычный к жесткому воротничку свежей рубахи Рублев то и дело нервно поводил шеей и, помимо воли, косился на часы.

В администрацию Ивана Васильевича должен был бы сопровождать президент банка. Однако Игорь Кичуй, к сожалению, вот уж десяток дней как свалился с тяжелой формой пневмонии.

— Прекрати же нервничать! — прикрикнула Манана. — И не верти головой, как жирафик . — Колет!

— Новости — колет ему. Привык в джемперах. Все под юношу косишь. Уже и костюм носить разучился. Во время беседы тоже собираешься дергаться? Кстати, не вздумай там по своей мальчишеской привычке нос теребить. Узнаю — оторву.

Она перехватила очередной его взгляд на часы. Свела вместе густые брови:

— Успокойся же, Ванечка. Он всего час как выехал. Пока свое обговорят! Давай-ка я тебе еще валерьянки капну.

На самом деле Манана мандражировала не менее его. И пыталась скрыть волнение за бесконечными поглаживаниями да одергиваниями.

Иван Васильевич, продолжая мерить шагами комнату, выглянул во двор и поморщился. Внизу, возле банковской машины, с мобильником у уха расхаживал Денис Лобанов, очевидно, вызванный Мананой. Мнение свое о Лобанове Рублев изменил лишь частично. Да, он оказался неправ, подозревая того в предательстве. Но нахрапистость, с какой Лобанов вытянул из банка за оказанную услугу сто тысяч долларов, так необходимые на иные нужды, подтвердила, что в главном он не ошибся. Деньги — вот единственный символ веры этого человека. Потому решение Осипян взять Лобанова на фабрику Иван Васильевич не одобрил.

Впрочем, это уже была не его епархия.

Рублеву послышался звонок, и он быстро отошел от окна. Нет, опять показалось!

Денис раздраженно отодвинул мобильник от уха.

— Послушайте! — с трудом вклинился он в беспорядочный словесный поток. — Довольно наконец тараторить. Я единственно понял, что вы Угловая. Но дальше что вы хотите? Кто, что и у кого украл? И почему вы с этим звоните мне? — Я хотела господину Рублеву, но как-то неловко. Может, я просто ошибаюсь. А Осипян — я не знаю телефона. Да и — страшно.

— Хорошо. Тогда попробуйте еще раз — членораздельно.

— Да, так вот говорю, — Угловая выдохнула, пытаясь обуздать волнение. — Господин Кичуй поручил мне подготовить необходимые документы на продажу компании «Магнезит». Предупредил, что сделка приватная и огласке не подлежит.

— И в чем проблема? Наверняка так и есть. В связи с возможным банкротством руководство банка решило подстраховаться и технически переоформить акции. И вам как доверенному сотруднику…Вы ж понимаете, что есть конфиденциальные вещи.

— Да, да, господин Кичуй то же самое сказал. Премию посулил. Хотя какая еще может быть премия? Банк и так для меня столько сделал. Простили. И даже аж сто тысяч на дочу передали. — Вы что, кому-нибудь сказали, что я привозил вам деньги?! — взбеленился Денис.

— Да нет, что Вы? Я ж понимаю, что из секретного фонда. Поэтому, как вы велели, — никому! Я так благодарна! — Ладно, ладно, — Денис успокоился. Нетерпеливо поглядел на часы, — обещал Манане не опаздывать. — Так в чем все-таки дело?

— Понимаете, я все сделала, как господин Кичуй велел. Но я все думаю-думаю… — Угловая смешалась. — Боюсь, чтобы не произошло ущерба. Покупатель, на которого переоформили, — компания «Марсле». Я-то слышала по-другому. Что Иван Васильевич им продавать не хочет. Наверное, конечно, просто передумал. И я зря паникую. Не станет же Игорь Сергеевич без него…

— Вы сказали — «Марсле»?! — до сознания Лобанова наконец дошло ключевое слово. — Кичуй продал кондитерку «Марсле»?! Я правильно понял?

— Да, я сама все и регистрировала. И передаточное распоряжение отвезла. А потом вот подумала, а что если… Заснуть не могу. Ведь я банку так обязана!

— Спасибо! Будьте на связи, — разъединился Денис, и тут же принялся бешено выдавливать на клавишах Кичуевский номер.

— Пожалуй, пора все-таки тебе еще валерьянки выпить, — решила Манана, открывая аптечный ящичек.

— Ты морганцовку достала, — заметил Рублев.

Манана нервно засмеялась:

— А что ты хочешь? У меня ведь тоже все на кон поставлено. На днях «Марсле» вновь нарисовался на горизонте. Вице-президент вторую неделю в Москве торчит, — кружат стервятники!

Она тихо выругалась и ушла в спальню, откуда донеслось невнятное бормотание, — слева от трюмо висела православная иконка.

Мобильный телефон Рублева застрекотал и принялся мелко подпрыгивать на столе.

Волнуясь, он схватил его обеими руками, будто юркую рыбешку. В дверях появилась кошкой подскочившая Манана.

— Да! Привет, Ванюш. Я при параде и готов выезжать!..Да?!!..Да?!.. Да… Это окончательно?… Но как же? Ведь я же с ним лично… Меня заверили… Да, конечно, жизнь не заканчивается. Хотя для чего тогда всё?

Позабыв попрощаться, Рублев отключился, на ощупь опустился в кресло. Рванул галстук.

— Отказались? — выговорила Манана.

Рублев удрученно мотнул головой:

— Говорит, не сумел убедить. Бобровников ответил, что новая власть не может начинать с того, чтобы вмешиваться в рыночные отношения. Но ведь сам же заверял, что пути назад не будет. Руку вот эту жал… Значит, опять переиграли. Ничего не пойму. Ведь беспроигрышный для всех вариант! Как же не принять? За просто так подношу государству готовую финансовую структуру, еще и от частных долгов очищенную. И — не взять! Они ж сами курс на реформы провозгласили.

Он заскулил.

— Провозгласили! — презрительно, наполняясь раздражением, повторила Манана. — А то мало чего провозглашали! Ишь ты — курс! Да он для таких наивных дурачков, как ты, объявлен. Они что, из небытия возникли? Те же Онлиевские к власти и привели. И ты хотел, чтоб они меж собой из-за твоих мечтаний прекраснодушных перессорились?!

Она глядела на беспомощного Рублева, подавленно откинувшегося в кресле. Но волна отчаяния застила ее, не оставляя места для жалости.

— Тебя ж предупреждали! Но ты весь мир переупрямить хотел. Доигрался — банк-то тю-тю. Чужим дядям уйдет… И моя кондитерка тоже, — вдруг дошло до нее.

Подскочив к Рублеву, она с силой тряхнула его:

— Ваня! Немедленно! Слышишь, немедленно, пока не появился конкурсный управляющий, переоформляй «Магнезит» с Кичуя на офшор, как когда-то Лобанов предлагал…Чего эта сволочь, кстати, опаздывает, когда нужен?.. Туда не доберутся.

— Но, Манана, сделать такое сейчас — это уголовное преступление, — вяло откликнулся Рублев.

— Кондитерку российскую из-за собственного упрямства потерять, — вот где преступление! И даже не смей возражать. А насчет уголовки отмажем твоего Игорька. Подключим юристов, адвокатов наймем лучших, так запутаем, что ни один суд не разберется. Наконец на год-другой за границу отправим. Ну же, Иван! Ты мне клялся!

— Хорошо, — покорно согласился Рублев.

В дверь позвонили. На пороге стоял Лобанов. Удрученное выражение его лица сказало Рублеву всё без слов.

— Что? Тоже прослышал?

— Да. У меня корешок в кремлевских сферах имеется информированный. Только что позвонил.

— Вот ведь как, — произнес Рублев. — Даже у Серденки ничего не вышло.

— Отчего же не вышло? — глаза Лобанова сделались колючими. — По моим сведениям, у него как раз все получилось. Отступившись от вас, выторговал себе еще пару профильных комитетов. Как говорится, цена вопроса.

Рублев вскинул было голову, но лишь махнул рукой с видом человека, уставшего разочаровываться.

Денис куснул губу:

— Я вообще-то с другим зашел.

Колеблясь, обернулся на Манану.

— Да что за глазелки затеяли? — заметил Рублев. — Выкладывайте, чего там еще? Все равно больше меня напугать, похоже, нечем.

— Не уверен, — процедил Денис. — В общем, получил сведения из очень надежного источника: закрытое акционерное общество «Магнезит» сменило собственника. — Что?! — почти синхронно выкрикнули Рублев и Осипян.

— Подписан договор купли-продажи, — надбавил в голосе Лобанов, — в соответствии с которым господин Кичуй уступил права собственности на «Магнезит» компании…

— Не-ет! — выдохнула Манана.

— … «Марсле», — договорил Денис и, чувствуя себя палачом, закончил. — В депозитарий поступило соответствующее передаточное распоряжение. Цена сделки — сто миллионов долларов. Получается, «Юный коммунар» продан.

Рублев умоляюще переводил взгляд с Лобанова на оторопелую Манану:

— Но как же? Он же — муж моей дочери… Денис! Это вы так пошутили, да?

— Информацию перепроверил. Я, как узнал, сразу отзвонил Кичую. Застал врасплох. Он подтвердил.

И, упреждая прочитанный в глазах Рублева вопрос, буркнул:

— Ваша дочь тоже в курсе. Они вместе всё это замутили.

Рублев обвис на подлокотниках. Неуступчивый, энергичный боец за несколько минут превратился в страдающего старика.

Хриплый, отчаянный крик Мананы наполнил квартиру:

— У меня же на носу годовое собрание. И кто голосовать станет, скажите на милость?! «Марсле» поганый?! Все порушат! Жизнь порушат!.. Не отдам!

Она рухнула на диван и принялась остервенело колотить кулачками по стеклянной поверхности журнального столика, рискуя порезать руки.

Взвизг ее испугал Рублева и вывел из состояния прострации. Тяжело поднявшись, он подошел к дивану, положил ладонь на убранные в кичу волосы.

— Мананочка! Ты успокойся как-то. Я понимаю, но — ничего. Что-нибудь придумаем. Ведь отныне нас двое. Все-таки не по одиночке. Как-нибудь сдюжим, — не веря больше себе и сбиваясь, бормотал он.

Она подняла голову, и Рублева отшатнуло — столько злобы полыхало в черных глазищах:

— Да ты! На кого поставила, дура! На кого оперлась! Думала — мужик, а ты — Манилов! Трепач ты. Пустышка!

Она вцепилась в собственные волосы и, выкрикивая что-то невнятное, лбом с силой боднула стекло, тотчас пошедшее трещинами.

Наконец истерика чуть отпустила. Она подняла расеченную голову. Рублева в квартире уже не было. Лишь Лобанов у окна напряженно вглядывался вниз.

— Почему ждешь?! — Манана подскочила, выглянула. — Машину не взял, да, нет? Денис, мальчик дорогой! Пожалуйста! Очень пожалуйста! Догони! Как друга прошу. Вот еще возьми! У него ж стенокардия, — с жутким акцентом выкрикивала она. Беспорядочно хватая и впихивая в руки Лобанова то шапку, то дубленку, то пузырек валокордина, она теснила его из квартиры. — Он же осел упрямый. Умрет еще назло!

— Ох, и дура ты! — Денис, не дожидаясь лифта, побежал вниз по лестнице.

— Шапку! Шапку, чтоб надел! — крикнула вслед Осипян и — нервно зарыдала.

Иван Васильевич Рублев в одном костюме как-то боком, покачиваясь, вышел из подъезда, проскочил мимо поджидающего «Вольво» с дремлющим за рулем водителем и через арку выбрался на Пятницкую.

В этот утренний час Пятницкая лишь оживала. Готовились к открытию рестораны. Сонно подремывали без покупателей цветочники у метро «Новокузнецкая».

Рублев, не разбирая дороги, шел вперед, вытянув голову, будто бегун, накатывающий на финишную ленточку.

Редкие пешеходы при виде раздетого пожилого мужчины с полуприкрытыми глазами поспешно расступались, ловя обрывки бессвязных фраз:

— Благодушный! Все к черту! Всех! Всех, кто верил, кого зазвал… Кидала ты, кидала последний! Два года! Зачем? Кому? «На кой хрен ты нужен без денег», — как запомнил, воспроизвел Рублев слова Осипян, и спазм подступил к горлу.

Он взбежал на ближайшее крыльцо и прислонился к дубовой двери, над которой было выведено «Ресторан «Хаш Беш».

— Размечтался о кренделях. Манилов, да? Что Манилов? Старик похотливый. Любви он взалкал! А акции у тебя для этого имеются?! Деньги, чтоб дети любили, есть?

Он даже не заметил, как подошедший сзади Лобанов накинул на трясущиеся плечи дубленку. «Вольво», из которого он выскочил, остановился, прижавшись к обочине.

— Полно, Иван Васильевич! Что ты как ребенок! — Незаметно перейдя на «ты», Денис сощурился, чтобы не выдать подступившую жалость. — Чего в жизни не бывает? А то не знал, с кем связываешься! Шапку вот давай нахлобучим. Манана всунула. Баба, чего хочешь? Сперва взбрыкнула. А потом меня же звездюлями погнала, чтоб с тобой чего не случилось. А то хошь в больницу сгоняем! Кардиограмму сделаем.

— В больницу, Денис, в больницу! — Рублев поднял влажное лицо. — В самую что ни есть необходимую, — психиатрическую.

Он ухватил Лобанова за пуговицу:

— Всех таких в больницы сдавать надо. Чтоб окружающих дурью своей не заражали! Кто доверился, тех и подставил. Понимаешь? Другие-то, поухватистей, они свое урвали. Да хоть ты! На все своя такса. Добыл бумажку — изволь положить сто тысяч. И — выходит, что так и надо! А кто попорядочней, поскромней, те лохи! Детишки-то мои тоже половчей оказались!

Рублев с пугающим, заговорщическим видом замахал руками, подманивая Лобанова поближе.

— Главное, чего себе не прощу, — забормотал он. — Это что «Юный коммунар» своими руками, считай, на слом сдал. Сам, выходит, в упаковочке подарочной преподнес. Вот где дурость великая. Ну, чувства — это не в счет. То перемужествуем. Но по жизни-то, выходит, профукал. Не удержал. А я ведь слово мужское давал! Понимаешь ли ты!..

Он как-то всхрюкнул, пытаясь удержать подступившее рыдание. Но почувствовал, что не сдержится. Закрыв рот, метнулся в припаркованную машину, на переднее сидение, и — захлопнул дверь.

Денис, обойдя машину, выманил наружу шофера: не следует смотреть на плачущего мужчину.

— Господи, как же мне его жалко, — водитель, отслуживший у Рублева почти десять лет, замотал головой. — Никогда таким не видел. — Нехилого мужика ломанули, — думая о своем, согласился Денис. — Просто — конец эпохи!

Озабоченно скосился на стекло, за которым проглядывала потряхивающаяся конвульсивно фигура. — Вот что, браток, погуляй-ка пока на воздухе, — предложил водителю Денис. — Попробуем твоего шефа реанимировать. Он забрался на водительское место, с силой тряхнул Рублева за плечо:

— Довольно ныть!

Иван Васильевич открыл глаза. Увидел Лобанова.

— Это зачем? Почему это?! Откуда? — непонимающе встрепенулся он.

— М-да, неслабо тебе по башке стукнуло. Ты говорить-то можешь, Иван Васильевич?

Стремясь привлечь внимание Рублева, он энергично пощелкал перед ним пальцами.

— Могу. — Сомневаюсь. Но давай попробуем. Ты «Юный коммунар» действительно спасти хочешь?

— Всё бы отдал, — прохрипел Рублев. — Лишь бы честь спасти!

— Ну, по поводу чести — это не будем. Наслышаны, — грубо перебил Лобанов. — Давай-ка лучше поработаем. Сосредоточься и отвечай на мои вопросы. Готов, нет?

Рублев едва заметно кивнул.

— Поскольку все бумаги подписаны, будем пока исходить из того, что «Магнезит» продан и назад пути нет.

Рублев простонал. Лобанов озабоченно покачал головой. — Потому попробуем зайти с другого боку. Послезавтра на «Коммунаре» годовое собрание. Повестки дня с собой, случаем, нет? Рублев заторможенно открыл «бардачок» и передал буклет из числа тех, что рассылают акционерам.

Денис погрузился в его изучение.

«Угу, угу», — филином ухал он. Наконец отложил буклет в сторону.

— На кого оформлена доверенность от «Магнезита», чтоб голосовать на «коммунарском» годовом собрании?

— На меня, само собой. Я ж у них там председатель Совета директоров.

— Когда «отсекли» реестр акционеров?

— Как и положено, за месяц.

— Стало быть, «Марсле» от своего имени участвовать на собрании не сможет!

— И что с того?! — рассердился Рублев. — Возьмут у зятька моего доверенность на голосование от имени «Магнезита», а мою аннулируют!

— Но ведь пока-то не аннулировали! Вот в чем фишка. Там как будто в повестке дня вопрос о дополнительной эмиссии!

Денис хитро улыбнулся, словно гроссмейстер, стоящий на грани поражения и вдруг обнаруживший тончайший, единственный ход, что переворачивает всю партию. И — заразительно захохотал. Рублев обнадеженно вскинул голову. — Нашел что-то?

Хохот Лобанова оборвался и перешел в надсадный, сотрясающий кашель. На глазах проступили слезы.

— Вот погань, не отстает, — сконфуженно пробормотал он. Будто отмахиваясь от несущественного, объявил. — Ладно, есть один нестандартный ход. Стремный, правда! Но только взвесь сперва — оно тебе надо?

Он испытующе глянул на Рублева.

— Не томи! — попросил встрепенувшийся Иван Васильевич.

Лобанов урезонивающе покачал головой:

— А ты бы не торопился. Сейчас — худо-бедно — сто «лимонов» оседает в вашей семейке. В той ли, иной пропорции, но меж собой договоритесь и деньги попилите. А если на мой вариант согласишься, ни денег не увидишь, ни акций, — одно пусто-пусто. Так стоит ли в запале горячку пороть?

Рублев с неожиданной силой ухватил Дениса за запястье:

— На всё пойду!

10

Весть о продаже компании «Магнезит», владеющей контрольным пакетом акций крупнейшего в стране кондитерского холдинга, распространилась мгновенно.

Потому пишущая и электронная пресса начала наполнять ДК фабрики «Юный коммунар» задолго до начала годового собрания, — момент смены хозяев хотелось запечатлеть всем. К тому же новый владелец «Магнезита» — компания «Марсле» — приобрел его вопреки воле директора фабрики Мананы Осипян, многажды заверявшей, что не подпустит «Марсле» не только что в уставной капитал, но даже и к проходной. Не подлежало сомнения, что уже сегодня и сама Осипян, и ее команда будут отстранены от занимаемых должностей.

Зная кавказский темперамент несдержанной Осипян, ждали скандала. Единственно спорили, на каком вопросе повестки дня он разразится.

Но все разрешилось совершенно неожиданно и намного раньше, чем собрание началось. Так что разбежавшиеся по буфетам журналисты, позже, узнав, что пропустили сенсацию, еще долго гонялись за своими более прозорливыми коллегами, дабы выведать у них хоть какие-то подробности происшедшего. Впрочем, счастливчиков оказалось немного. А если точнее, всего один — обозреватель «Коммерсанта» Ирина Холина.

Откуда именно следует ждать сенсации, Ирина догадалась, увидев человека, руководившего регистрационной группой. К ее изумлению, им оказался Денис Лобанов.

В ответ на ироничный его поклон Холина неприязненно кивнула, но с этой минуты старалась держаться неподалеку. И — оказалась прозорлива.

В девять часов тридцать минут к регистрационному столику подошли двое респектабельных мужчин, один из которых предъявил доверенность на голосование пакетом акций компании «Магнезит».

Стоящий тут же Лобанов принял доверенность, внимательно с нею ознакомился, после чего протянул обратно:

— Сожалею, но вы не можете быть зарегистрированы.

— Что-о?! — с жутким акцентом переспросил пораженный поверенный и повернулся к напарнику, который тотчас выдвинулся вперед.

— Молодой человек, советую не шутить! — напористо произнес он. — Я адвокат. Вам предъявлен надлежаще оформленный документ. И, если вы немедленно не зарегистрируете нас, как то предписывает закон, то уверяю вас, мы немедленно обжалуем в суде это собрание. Кроме того, вас ждет оглушительный скандал! Господин, на которого выписана доверенность, — вице— президент крупнейшей мировой компании «Марсле».

Эмоциональный этот пассаж Лобанов воспринял даже с некоторым сочувствием, отчего энергичный адвокат несколько сбился.

— Документ, что и говорить, надлежащий, — подтвердил Денис. — Но дело в том, что голосование акциями, принадлежащими «Магнезиту», уже произведено.

— То есть!?…Это как же? Фальсификация?!

— Да что вы, как можно, — укорил горячего адвоката Денис. — Акциями этими по доверенности «Магнезита» проголосовал господин Рублев.

— Но доверенность господина Рублева аннулирована! — торжествующе глядя вокруг, выкрикнул адвокат.

— Да, нам это известно, — подтвердил Денис. — Но все дело в том, что господин Рублев проголосовал еще до того, как доверенность была аннулирована.

Он увидел, что глаза адвоката расширяются от ужасной догадки. — Правильно, правильно. Господин Рублев выслал бюллетень заблаговременно, по почте, что законом, как вы знаете, не возбраняется. Не зачесть его у нас нет ни малейших оснований. Таким образом, господа, и рад бы…

Он сокрушенно развел руки.

Пораженные визитеры молча переглядывались меж собой. Сцена затянулась.

— Вас, должно быть, интересует, как проголосовал «Магнезит», — иезуитским голосом подсказал им Денис.

Вице-президент «Марсле» заторможенно кивнул, продемонстрировав, что владеет русским языком.

— «Магнезит» проголосовал за проведение дополнительной эмиссии и одновременно отказался от выкупа своей части. Тем самым доля акций «Магнезита» в уставном капитале фабрики «Юный коммунар» уменьшена до … Лобанов прищурился, прикидывая. — Осталось что-то совсем немного. Впрочем, точные результаты мы вам вышлем после тщательного пересчета.

— Мы будем обжаловать в суде, — выдавил из себя адвокат. Без прежнего, впрочем, напора.

— Это ваше право, — с неизменной вежливостью признал Денис. — Будем рады видеть вас на последующих собраниях, как и всех прочих владельцев миноритарных пакетов. А сейчас прошу извинить — работа!

Он еще постоял, провожая непрошенных гостей взглядом. Над ухом послышались скупые хлопки Холиной.

— Браво! — держась поблизости, она все слышала и по достоинству оценила проведенную комбинацию. — В чем вам не откажешь, мистер, — голова работает. Засим позвольте удалиться, — хочу успеть написать репортаж. — Зря торопишься. На самом собрании тоже много интересного будет.

— Увы! Надо успеть собраться. Завтра с новым другом отбываю на Багамы. — она изобразила книксен.

— Счастливо отдохнуть, — Денис холодно кивнул, собираясь повернуться. Внезапно глаза его закатились, и он осел на пол.

11.

Совершенно изможденная Ирина Холина сидела в пустой ординаторской и бесконечно сжимала и разжимала перетруженные ладони. Всю дорогу до больницы они с врачом скорой помощи, навалившись на неподвижного Дениса, массировали ему грудь, ноги, руки, наотмашь колотили по щекам. Взопревшая Холина при этом отчаянно крыла водителя по матери — за медлительность. Из приемного покоя Лобанова на каталке увезли туда, откуда он сбежал, — в первое хирургическое отделение. Следом, наплевав на протесты дежурного врача, продралась Холина. Прошло полтора часа, как каталку закатили в процедурную. Наконец заглянула какая-то девчушка из медперсонала.

— Слушай, — бросилась к ней Ирина. — Сходи узнай, что там ваш бугай-врач столько копается? Заперся с двумя медсестричками. Может, они ему минет делают, а я тут — изнывай в неведении.

— У нас порядочная клиника, и минет во время дневного дежурства никто себе не позволяет, — невозмутимо отреагировала девушка, вглядываясь в лицо темпераментной посетительницы. — А вообще повезут в палату — услышите.

— А если не в палату? — Ирину перетряхнуло.

— В морг увозят не из процедурной, а исключительно из операционной. Так что не заводите себя и окружающих. Коротко поклонившись, юная остроумица исчезла.

Холина отошла к окну и, припав лбом к стеклу, бессильно зарычала. Наконец открылась дверь напротив, послышались приглушенные голоса, скрип колесиков.

Ирина выскочила в коридор.

Две медсестры провезли мимо каталку, — Денис лежал с закрытыми глазами. Она облегченно перевела дух, — все-таки боялась, что голова окажется закрытой простыней.

Следом вышел молодой врач в голубых шапочке, куртке и шароварах — крупный и красиво утомленный. — Хотите поговорить поподробней? — он жестом предложил Холиной вернуться в ординаторскую, зашел сам.

Попросил разрешения закурить. Пригляделся.

— Да я это, я! — нетерпеливо подтвердила Ирина. — Что?

— Произошел болевой шок, который в свою очередь спровоцировал приступ. Хорошо, что, пока везли, массаж ему делали. Может, это и спасло. Сложно все, — он выпустил в потолок струю дыма. — Будем его на новую операцию готовить. И еще не факт, чем все закончится… Вы кем ему? — спохватился он.

— Мы… В общем, считай, никто. Друг моих друзей. Так что говорите напрямую, — в обморок падать мне не с чего.

— Это хорошо, что не с чего, — повторил врач, против воли поглядывая на Холину мужским взглядом. — Хватит на меня пялиться! — рявкнула Ирина. — Вы скажете наконец толком, что с ним?

Врач нахмурился, сконфуженный. Принял официальный вид:

— Думал, вы знаете, раз сами привезли. В прошлый раз поступил с сильными болями в животе. При обследовании обнаружили, что увеличены лимфатические узлы. Сам Денис считает, что это следствие аварии. Мол, повреждены оказались внутренние органы. А поскольку сразу не заметили и не лечили… Но я сомневаюсь. Впрочем, наверняка утверждать нельзя.

— На сегодня что?! — слушать спокойно Ирина не могла.

— Почти закончили повторное комплексное обследование. И тут он сбежал. Предварительно — похоже, внутри образовалась опухоль, — он внимательно оглядел ее, как бы прикидывая, до какой степени может быть откровенен.

— Что? Злокачественная? — опередила его Холина. — Да не мнитесь. Я ему не мать.

— Чтоб точно выяснить, придется еще раз… — врач сделал рассекающее движение вдоль собственного живота. — Вы мне по-другому скажите — шансы есть? — Это смотря на что. Если подтвердится онкология, то даже при полной локализации очага, надо понимать, что его ждет: придется проходить бесконечные химиотерапии. — Облучение?

— Да. Длительные, очень болезненные, выматывающие. После которых клоками лезут волосы. В любом случае таким, каким он пришел, — врач напряг бицепсы, надул щеки, — ему уже не быть. Вот такая невеселая у вашего знакомого перспектива. Но вообще — молодчина! Другой — и боль-то всего-ничего, заурядная грыжа, а ходит скукоженный, жалости ищет. А этот! По нескольку раз на дню обезболивающее, а всё хохмит. И ведь вижу — догадывается! Может, потому и решил смыться, чтоб не в больнице… — слово «помереть» он все-таки не договорил. — Родным бы сообщить, — врач потушил сигарету. — Не гоже, когда человек в таком состоянии и — совсем один. Я уж и так, и эдак настаивал, мол, давай сам позвоню. Отшучивается. Но я-то мужчина. Вижу, что тоскует. Просто обузой стать не хочет. Не знаете, жена у него есть? К удивлению врача, посетительница хлопнула себя ладонью по лбу. — Ну, не дура ли? — выкрикнула она. — Конечно, — обузой. В этом-то все дело. Именно — обузой!.. А жена как раз есть. Та еще стерва!

— Да? Хорошо бы все-таки пригласить. Я б поговорил. Хотя, с другой стороны, раз до сих пор не появилась… Хотелось бы ошибиться, но вряд ли захочет с инвалидом возиться.

— Ничего, захочет, — уверила его Ирина. — Она теперь часто здесь будет появляться. Уж я обеспечу! Вы ведь меня знаете?

— Конечно. Вы — Холина.

— Так вот, дорогой доктор, вы на самом деле меня еще не знаете. Если нужны лекарства, консультации на любом уровне, — обращайтесь, не стесняясь, — черта добуду. Но если хоть что-то не так… Уверяю, мало здесь никому не покажется.

Она поднялась:

— Я к нему в палату.

— Сейчас нельзя. В тихий час пропускаем только к тяжелым и только близких родственников.

— Мне — можно! Потому что я и есть эта самая стерва, — объявила, выскакивая в коридор, Холина.

И тем ввергла врача в сильнейшее изумление.

Эпилог

1

Второго апреля двухтысячного года Московский арбитражный суд объявил банк «Возрождение» банкротом и открыл конкурсное производство. По рекомендации Комитета кредиторов, который отныне возглавлял Марк Онлиевский, был назначен новый конкурсный управляющий, — бывший вице-президент компании «АИСТ». Прежняя администрация, равно как и Наблюдательный Совет, всяких властных полномочий с этого дня оказались лишены.

Но еще в марте разразился скандал в связи с несостоявшейся продажей контрольного пакета фабрики «Юный коммунар». Сразу после акционерного собрания платеж в адрес Кичуя был приостановлен. Представитель «Марсле» потребовал разъяснений от посредника — господина Кляйверса. Тот, в свою очередь, бросился за помощью к гаранту сделки — Онлиевскому.

Подивившийся чужой наглости Онлиевский пообещал, что недоразумение будет устранено в кратчайшие сроки. Рублев пойдет под суд за мошенничество, а арбитраж отменит эмиссию как сделку, совершенную вопреки интересам крупнейшего акционера.

Прокуратура действительно возбудила уголовное дело. Однако велось оно как-то вяло и в конце концов было прекращено за отсутствием в действиях гражданина Рублева И.В. состава преступления, поскольку, как выяснилось, в его поступке не просматривалось корыстного мотива. Стало, например, доподлинно известно, что генеральный директор "Юного коммунара" Манана Юзефовна Осипян пыталась переоформить на Рублева двадцать пять процентов акций. Однако от предложенного дара Рублев отказался. Более того, сразу после этих событий он полностью отошел от публичной жизни, уединившись от родных и прежних знакомых на загородной даче. В Москву он выбирался только, чтобы читать лекции в академии. Сплетники утверждали, что сама Осипян сняла дом по соседству с Рублевским коттеджем, и теперь каждый вечер прогуливается возле его ворот, терпеливо дожидаясь, когда негостеприимный хозяин соблаговолит впустить настырную гостью в дом. Впрочем, амурные дела двух стариков не слишком занимали общественное мнение. Куда более бизнес-истеблишмент оказался поражен результатами гражданского судопроизводства. Вопреки ожиданиям арбитраж после годичных апелляций и кассаций отказал в удовлетворении иска, сославшись на то, что волеизъявление господином Рублевым осуществлено в полном соответствии с доверенностью, и вообще голосование на акционерном собрании под понятие сделки не подпадает.

Таким образом, надежды компании «Марсле» вернуть под свой контроль кондитерский холдинг рухнули окончательно. А поскольку все знали, что за спиной «Марсле» стоял Онлиевский, поражение это сильно ударило по его репутации. Потому что в России никто и никогда не вслушивается в судебные аргументы. Их воспринимают лишь как попытку оправдать вынесенное решение. Само же решение — это всегда выполнение полученного судом заказа. Посему главный вывод оказался в том, что всесильный Онлиевский более не всесилен. Пытаясь разобраться в подоплеке происходящего, уязвленный олигарх настаивал на встрече с Бобровниковым, но каждый раз что-то этому мешало.

В свою очередь сопредседатель комитета кредиторов «Возрождения» Рональд Кляйверс не мог дозвониться до Онлиевского. Все звонки упирались в очередного референта, с неизменной вежливостью уверяющего раздраженного голландца, что Марк Игоревич именно сейчас находится на очередной судьбоносной консультации в Кремле.

Кляйверс выглядел разъяренным и подавленым одновременно. Кондитерский холдинг, на продаже которого Рональд рассчитывал составить себе состояние, ушел из-под носа. Дожидавшийся результата вице-президент компании «Марсле» на последней встрече едва ли не открытым текстом назвал его трепачом и из Москвы отбыл.

И это оказалось еще не самым худшим. Как-то само собой вышла из-под контроля распродажа банковского имущества. То есть Рональду показывали подготовленные документы, и вроде бы все выглядело понятно и цивильно. Но всякий раз выяснялось, что схема сделки в последний момент изменена и совершена через какие-то иные структуры, якобы предложившие лучшие условия. А главное, сумма, подлежащая возврату западным кредиторам, оказывалась в разы меньше той, о которой они договаривались с Онлиевским.

А распродажу владелец «АИСТа», надо сказать, организовал лихую. За год, по грубым подсчетам, распродали имущества, числящегося в балансе на сумму девятьсот миллионов долларов. Денег же от его реализации поступило чуть более ста. И даже из этих крох на счета западных банков оказалось перечислено всего тридцать пять миллионов долларов.

Тридцать пять за год! Тридцать пять из восьмисотмиллионного долга. Это был провал! Катастрофа. Рональд наконец понял то, о чем старался не думать в надежде хорошо заработать на продаже «кондитерки», — его попросту «кинули», словно начинающего клерка. Речь больше не шла о дальнейшем карьерном росте, о возврате всей суммы долга и триумфальном вводе в члены Правления АБРОбанка. Какое там! Хоть половину бы «отбить». Для этого, пока не поздно, реализацию оставшегося имущества следовало вернуть под контроль западных инвесторов. Но возможности самого Кляйверса иссякли, — он сам, своими руками отдал все рычаги, доверившись негодяю и мошеннику, готовому облапошить собственную мать!

Поскрежетав бессильно молодыми акульими зубами, Кляйверс решился и — с повинной вылетел в Амстердам.

Через месяц усилиями нескольких министерств Германии и Нидерландов министр экономики России принял представителей западных банков — кредиторов. Во встрече пожелал участвовать вновь назначенный Глава администрации президента Семен Анатольевич Бобровников.

После того, как участники встречи расселись, Бобровников жестом осадил приготовившегося к вступительному слову министра.

— Я присутствую здесь по указанию президента, — произнес он. — До него доведена ваша записка.

Бобровников положил ладонь на красную папку. Гости приподнялись и обозначили поклон.

— Как вам известно, последовательная позиция нашего государства — создание свободного рынка. То, о чем пишете вы, господа, — это по сути спор хозяйствующих субъектов. Скажите, разве в ваших странах хозяйственные споры решаются государством?

Он пытливо оглядел поскучневших визитеров.

— Но, — продолжил Бобровников, — мы, конечно, заинтересованы иметь среди крупных западных бизнесменов репутацию страны, в которой интересы инвесторов надежно защищены. Именно поэтому президент дал поручение тщательно изучить ситуацию. Гости вновь привстали.

— Насколько я понял, суть ваших претензий в том, что председатель комитета кредиторов обманным путем получает согласие на продажу того или иного имущества по заниженной цене. По этой, демпинговой цене имущество продается одной из его собственных компаний, а потом та уже от себя перепродает его во много раз дороже. В результате чего причиняется ущерб интересам других кредиторов. Это так?

— Совершенно так, — с неизменным поклоном подтвердил руководитель делегации. — Более того, чтобы не быть голословными, мы провели собственное расследование и — вот список таких компаний с адресами и фамилиями. А это — перечисление наиболее вопиющих случаев. Да вот хотя бы…

Бобровников нетерпеливо пошевелил пальцами, и обе справки легли ему в руку. Он глянул вскользь.

— Да, но все документы, как я вижу, подписаны не председателем комитета кредиторов, а конкурсным управляющим. Почему же у вас претензии не к нему, а к господину Онлиевскому?

— Но ведь именно господин Онлиевский дает ему соответствующие указания.

— Это пока предположения, — жестко перебил Бобровников. — Возможно, впрочем, не беспочвенные. Но если все обстоит именно так, то как получилось, что вы, господа, имея все преимущества, сами по сути вручили неограниченную власть э…другим людям?

Визитеры как один требовательно повернулись к самому молодому члену делегации. Рональд Кляйверс смешался.

— Это была ошибка, — пробормотал он. — Мы рассчитывали на честное партнерство.

Под испытующим взглядом Главы Администрации он густо покраснел.

— Так сколько еще в банке осталось нераспроданного имущества? — полюбопытствовал Бобровников.

— Около двух миллиардов долларов, — впервые напомнил о себе министр экономики.

— В самом деле? — Бобровников поднял бровь, взвешивая услышанную цифру. — Ну что ж, если и впрямь налицо факты мошенничества… Он неспешно убрал переданные бумаги в золоченую папку. Поднялся, подняв тем остальных. — Никому не дано право дискредитировать идею честного предпринимательства и попирать субъектов рынка, — внушительно произнес Глава администрации. — Тем более — столь уважаемых. Думаю, мы сумеем выполнить вашу просьбу и настоять на замене арбитражной команды. Я даже, пожалуй, возьму это дело под собственный контроль. Так что, если в дальнейшем возникнут проблемы, не стесняйтесь — обращайтесь лично. Кто будет представлять интересы консорциума в Москве?

— Вот он, — руководитель делегации ткнул в Кляйверса. — Это его задача — довести дело до конца. До последнего цента! — в сердцах добавил он, обрекая тем Рональда на бессрочную Московскую ссылку.

2. Бобровников и Онлиевский. Встреча последняя

— Замуровался за Кремлевскими стенами. Забурел. До тебя теперь не добраться, — Марк Игоревич Онлиевский ворвался семенящей своей походкой. — Да, просторы! Не кабинет — савана! Я еще прежнему всегда говорил, в этом кабинете работать надо в кроссовках, чтоб из конца в конец трусцой! — он хохотнул. — А сработала-таки наша с тобой задумка. Не зря я тебя тогда подсадил. Все-таки свой человечек в высшей власти. Дай хоть обниму, сынку. Он широко развел руки для объятий, шагнув к рабочему столу Главы администрации. Но приподнявшийся Бобровников остановил порыв, указав рукой в сторону стола для совещаний, вдоль которого Онлиевский как раз пробегал. — Садитесь, Марк Игоревич.

— Если только присесть. Сесть мы всегда успеем, — несколько обескураженный Онлиевский опустился на ближайший стул. Оглядел объемистую стопку документов на рассмотрение — справа и жиденькую, рассмотренных, — слева. — Вижу, дел — гора. Копать — не перекопать. Потому, должно быть, и не могу к тебе пробиться.

— Да, дел хватает, — подтвердил Бобровников. — А вы, похоже, отдыхали? Загар не наш.

— В Австралию ездил. В деловую поездку.

— И — как там?

— Климат хороший. Да что ж ты мне выкаешь-то? Вроде, на «ты» перешли.

— То давно было. Думаю, на «вы» все-таки удобней. Так в связи с чем вы настаивали на встрече?

— Ну-ну. Если так, то так, — Онлиевский нахмурился. Но тут же лицо его вновь осветила дружеская улыбка. — Проблема собственно не велика. На мою «Сигманефть» наехали налоговики. Накопали какой-то хреновины. Ты дай отмашку, чтоб отвяли.

— Да не совсем налоговики. Проверку у вас производила Счетная палата. С вашего, кстати, согласия. Она и обнаружила недоплату налогов почти на миллиард долларов. Это серьезно, Марк Игоревич. Очень серьезно.

— А то ты сам подоплеку не понимаешь. Счетная палата! Да он мне до конца жизни мстить будет, что я его тогда с премьерства скинул. А не скинул бы, глядишь, другой президент в стране был. И ты бы в этом кабинете сейчас не сидел! Забыл? Или — решился забыть?!

Бобровников в ответ на скрытую угрозу слегка свел брови. Выдержал паузу.

— Я всегда и все помню, — веско произнес он. — Есть, конечно, личные отношения. Именно они заставили меня вмешаться в это дело, чтобы помочь вам.

— Ну, слава тебе Господи. А то уж решил, что ты не Семен, а Иван, родства не помнящий.

Бобровников озадаченно поморщился:

— Да, хочется помочь. Но недоплата налогов аж на миллиард — это все-таки очень и очень неприятно. И, главное, президенту успели доложить, лизоблюды.

— Так передоложи! Нет никакой недоплаты. Нетути! — Онлиевский подался вперед. — Есть обычная минимизация налогов через офшорные зоны. Обычная! То есть повсеместно распространенная! Которой из года в год пользуются все кому не лень.

— Да, метастазы и впрямь проникли глубоко. Будем удалять.

— Так удаляйте. Для начала поменяйте законодательство, чтоб схема стала противозаконной. И тогда проблема сама собой отпадет.

— Именно такое поручение президент дал недавно правовому управлению.

— Но я-то тут причем? Я как раз действовал в рамках закона. Пока никем не отмененного. Это понятно?!

— Марк Игоревич, — Бобровников урезонивающе покачал головой. — Будет вам. То, что нормы об офшорах приняты с вашей подачи, хорошо известно.

— С моей! Но не мной. Как говорится, почувствуйте разницу. Повторяю, я минимизировал налоги в рамках закона!

— Оценку этому может дать только суд.

— Что?! — прошипел Онлиевский. — Вот даже куда тебя? Не много ли на себя берешь?! Я хочу встретиться с президентом.

— На ближайшие месяцы график президента сверстан, — с прежней ровностью отреагировал Бобровников. — Но я имел с ним беседу относительно вашей проблемы. Так вот президент дал понять…

— Да черт тебя! Ты можешь говорить нормальным языком?!

— Президент дал понять, — повторил Бобровников, — что деятельность компании «АИСТ» не способствует оздоровлению экономического климата в стране. Он выразил также мнение…

Онлиевский скрежетнул зубами. Вскочил:

— Я тебя понял. Думаешь, вознесся над всеми? Так вот, такие, как ты, приходят и уходят. А я — это мировой бренд. И моя «Сигманефть» — вторая по объему в стране. Ее весь мир знает. Предлагаешь на разрыв? Ну-ну, не с такими зубрами тягался. Бывай, родства не помнящий! Я с тобой еще поговорю. Уж как поговорю!

Он отшвырнул стул.

— Не стоит откладывать, — остановил его Бобровников. — Тем более другой случай может больше не представиться. Материалы той же счетной комиссии о грубых нарушениях, допущенных компанией «Аист» при приватизации «Сигманефти», переданы в прокуратуру. У меня поручение президента разобраться — в соответствии с действующими нормами. Если факты будут подтверждены, не обессудьте, но это основание расторгнуть приватизационную сделку как недействительную. Со всеми вытекающими последствиями. Да вы садитесь!

Онлиевский осел:

— Какого черта? Крайнего ищешь? Или у других иное?

— С каждым будем решать индивидуально. С учетом степени вины и ее осознания. А равно — готовности загладить ущерб. Таков наш правовой принцип.

— Что вы хотите?

— Прежде всего вы срочно возвращаете бюджету недоплаченные налоги.

— Миллиард?!

— Найдете. И еще. Очень нехорошо выглядит ваша роль в истории с банкротством «Возрождения». Ныне, когда задним числом появилась возможность проанализировать ситуацию, становится очевидным, что по вашему настоянию Россия лишилась мощного системообразующего банка, который мог бы стать серьезным подспорьем в возрождении промышленности.

— А раньше вы этого не знали?

— Кроме того, к президенту обратились представители крупных западных банков — кредиторов, которых ваша компания, извините за сленг, попросту «кинула». Подставные фирмы, «левые» договора! Из-за вас у мирового сообщества может сложиться впечатление, что в России не существует условий для честного бизнеса. Полагаю, будет правильным передать ваши права на банкротство «Возрождения» какой-либо компании с государственным участием.

— Выдавливаете, суки!

— Если мы договорились, я вас больше не задерживаю.

— А если нет, то, как говорится, вызовут? — Онлиевский потеребил озадаченно вислый нос. — М-да, образовался, как погляжу, ты, Сёма. Все вы образовались. А кстати, — в лице его появилась пытливость. — Кому интересно я должен передать банк?

— Вам укажут, — Бобровников поднялся, прерывая аудиенцию.

— Так говорите, австралийский климат понравился? — припомнил он, задержав Онлиевского в дверях. — В самом деле, там условия для жизни человека, отошедшего от дел, наслышан, просто изумительные. Завидую!

Поежившись, Онлиевский вышел.

Оставшись один, Бобровников сладко, до зевоты, потянулся.

С несходящей улыбкой надавил на телефонную кнопку. Дождался звонков.

— Президент компании «Госкор» Палий слушает, — раздалось по громкой связи.

— Не оторвал? — Бобровников снял трубку.

— Семен Анатольевич! Для тебя всегда, — голос тут же сделался до приторности свойским.

— Чем занимаешься?

— Так заканчиваем переоформление химкомбината, что ты нам подбросил. По цифрам вполне аппетитно получается, — на этих площадях целый элитный квартал поднимем. Как раз хотел попросить о встрече, отчитаться.

— Подъезжай. Только не с этой мелочевкой. Будешь банкротить банк «Возрождение». — Но это как будто вотчина Онлиевского, — напомнил осторожный собеседник. — Больше нет! — азартно рубанул Бобровников. — Президент считает, что хватит с тех, кто нажировал в девяностых. Пришла пора переделить. Большая, миллиардная страда начинается!

Конец

Примечания

1

Все возможные совпадения названий являются случайными

Content

Семен Данилюк
Арбитражный десант

Пролог. Сначала было слово

Часть первая. По праву сильного

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть вторая. Таблица вычитания

1. Бобровников и Онлиевский. Встреча первая

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть третья. Государева охота

1. Онлиевский и Бобровников. Встреча вторая

2

3

4

5

6

6

7

8

8

9

10

11.

Эпилог

1

2. Бобровников и Онлиевский. Встреча последняя

Примечания